Король-паук

КНИГА ПЕРВАЯ

Глава 1

Между двумя неторопливыми реками Лурон и Йевр, протекавшими по плодородной равнине в самом сердце Франции, возвышается холм, на котором ещё со времён римских завоевателей находится хорошо укреплённый город Бурж. Когда-то здесь стояли лагерем легионеры Великой империи, обратившие внимание на удобное расположение этого места. Первое, что они сделали, — окружили высоту плотным кольцом сторожевых башен, чтобы контролировать окружающую местность. Впоследствии башни соединены крепостными стенами.

Однако римские легионеры задолго до 1423 года покинули эти места, оставив свой след лишь в преданиях. 1423 год — такое летосчисление было бы не понятно римлянам. Услышав его, они сочли бы, что это, вероятно, из области летосчисления в какой-нибудь далёкой северной провинции на окраине Великой империи. Не поняли бы легионеры и французский язык, на котором говорили в Бурже, хотя он и произошёл от латыни, которую вытеснял в течение многих столетий, отделив этот мир от мира древних римлян. Здания города также были построены в более поздние времена. Пологие и практичные римские арки приобрели невероятную остроту, взметнувшись к самому небу великолепным собором — легионеру не было бы понятно и христианское слово «собор», — который в самой высокой точке города возводила целая армия каменщиков, чтобы прославить святого Стефана. Даже само имя этого святого ничего бы им не сказало, хотя о его казни (мученика забросали камнями) было им известно.

Да и день недели звучал бы совершенно непривычно для их слуха. Это была суббота, слово чём-то напоминающее восточное «шабаш», но уж никак не похожее на римское «Satumi dies» — «день Сатурна».

Суббота. Суббота из совершенно незнакомой недели, года 1423-го, из совершенно незнакомого им календаря. Но прежде чем покинуть сильно изменившиеся земли Франции, где царили хаос и неразбериха, они бы с некоторым удовлетворением заметили, что эта новая и не признающая никаких законов порода людей всё ещё чтит великое имя Юлия, первого из Цезарей. Дело происходило 3 июля.

Не рабочий день, но не потому, что это была суббота, а из-за того, что в замке невыносимо медленно происходило чрезвычайно мучительное событие. Крестьяне, приехавшие в город с близлежащих ферм со своими продуктами, увидели, что рынок совершенно безлюден. Каменщикам, забравшимся на недостроенную башню собора, чтобы приступить к своей обычной работе, было приказано положить мастерки и не шуметь. Из суеверия они положили их так, чтобы острые концы не были направлены на королевский дворец, и на цыпочках спустились вниз, в битком набитый народом собор.

Герцог-архиепископ Реймский читал мессу о королеве Франции. Он молился о благополучном окончании затянувшихся схваток, об окончании её страданий и о скорейшем появлении на свет ещё одной души для служения Господу. Будучи одним из знатнейших людей королевства, он молился о том, чтобы царственный младенец был мужеского пола, достаточно сильный, чтобы вернуть блеск потускневшей короне, и достаточно мудрый, чтобы принести мир раздираемому на части королевству, ожесточённому восьмьюдесятью годами опустошительной войны. Он призвал помянуть души других младенцев, которых молодая королева производила на свет несколько лет подряд и которые умирали вскоре после рождения. С глубоким чувством произнося прекрасные слова «спите с миром», он сердцем священника желал им покоя в лучшем из миров, а сердцем опытного царедворца искренне желал, чтобы все они жили в этом рождающемся веке — если принцем, то для борьбы, если принцессой — то для того, чтобы вступить в брак на благо Франции. Да, возможно, смерть была благом для них. Он сделал усилие, чтобы не отвлекаться, дабы его мысли не покидали пределы алтаря и, уж тем более, не подвергали сомнению непостижимую мудрость Господа. Но почему же всё-таки королевские дети были так не похожи на обычных детей? Почему они умирали так рано?

На улице на самом солнцепёке монах с умным серьёзным лицом медленно вышагивал взад-вперёд, держа руки за спиной. Его оставили там, чтобы он слушал, когда выстрелит пушка с королевского двора, сообщая о благополучном разрешении, или же если пушка вдруг даст осечку, поскольку порох был ещё новым и не вполне надёжным изобретением, то он должен смотреть, когда на крыше дворца будет поднят королевский штандарт, что будет означать то же самое.

Он вздрогнул, услышав позади себя стук деревянных башмаков какого-то простолюдина и испуганный голос:

— Брат Жан, брат Жан, расцепите руки!

Человек бегом поднимался по ступеням собора, его рабочая куртка развевалась на нём от быстрого движения, — он торопился выполнить то, что считал своим долгом.

Монах узнал его — это был расторопный рабочий с юга, непьющий и толковый, специалист по укладыванию плит. Он остановился возле большой связки этих плит, которые были рассортированы и связаны по размеру, уже подготовленные для укладывания пола в соборе, и поспешно развязал верёвки.

— Я не хочу, чтобы бедная королева мучилась из-за меня, — сказал он. — Сегодня нельзя ничего завязывать, запирать или зажимать. — Затем, заметив, что руки монаха всё ещё сцеплены за спиной, обратился к нему: — Вы не благословите меня, брат Жан?

— Ты крепок сердцем, — сказал тот строго, но достаточно добродушно. — Благослови тебя Господь, и пусть Он даст тебе менее суеверную голову.

— Благодарю вас, ваше преподобие, — сказал тот, расплываясь в довольной, чуть хитроватой улыбке.

Монах тоже улыбнулся, с лёгкой укоризной глядя, как человек в куртке исчезает в темноте собора, сливаясь с коленопреклонёнными прихожанами.

— Этот хитрец провёл меня, хоть и из лучших побуждений!

Чтобы осенить его крестом, брату Жану пришлось расцепить руки.

Когда весь город молился за молодую королеву, несчастная женщина мучилась во дворце в королевской спальне. Она была очень хрупкой и худенькой, роды были тяжёлыми. Врачи, собравшиеся во дворце, не сомневались, что она умрёт. Разумеется, они не были обязаны ей помогать. Они стояли с мрачным видом в своих длинных чёрных академических одеяниях, переговариваясь на латыни, возле пылающего камина, в который время от времени один из учеников бросал пригоршни засушенных трав, чтобы немного очистить застоявшийся воздух. Все окна, как всегда во время родов, были плотно закрыты. Врачи боялись, что и без того слабые силы королевы вот-вот иссякнут совсем. Они основывали свои заключения на регулярных донесениях повитухи, державшей их в курсе относительно состояния королевы; она уже больше не закусывает губы, чтобы не кричать, она больше не плачет, лицо её синеет.

Было бы совершенно неприлично — да и несчастная страдалица никогда бы им не позволила — раздвинуть полог кровати, за которым задыхалась роженица, и осмотреть её. Роды — это женское дело, повитуха была очень опытная и хорошо знала свою работу. Задача присутствующих врачей — размышлять, давать советы, поздравить короля, если всё пройдёт благополучно, или же вызвать священника, если дело примет трагический оборот. Врачи выполнили то, что потребовала от них критическая ситуация. Король Карл охотился, и они послали гонца в собор. Запыхавшийся паж, еле переводя дух, чувствуя огромную ответственность, возложенную на него, преклонил в ризнице колена перед герцогом-архиепископом.

— Сейчас же приду, — сказал прелат. Проклятие, которое, казалось, нависло над королевским домом, опечалило его. Всё-таки этому дню суждено стать печальным днём для Франции.

Вскоре он появился у дверей королевской спальни, где врачи, которым уже нечего было делать у постели несчастной, смешались с толпой придворных, ожидающих радостного или печального известия о принце или принцессе.

Как только из комнаты удалились учёные мужи, группа женщин, хранивших до этого почтительное молчание, занялась королевой. Повитуха, простая женщина, одежда которой пропиталась здоровыми запахами кухни и лука, сбросила с себя кружевное покрывало — обычный убор придворных дам, — который она надела по столь серьёзному случаю. Вокруг головы она обернула обычный крестьянский платок, стараясь избежать узлов. Она закатала рукава и громким голосом приказала отворить окна.

— Самые здоровые телята рождаются в поле, — сказала она. — Воздуха! Принесите мне из кухни ведро горячей воды. И ещё ведро ледяной из винного погреба. И ещё принесите бутылку коньяка, самого крепкого, лучше всего коньяка из Арманьяка. И ради всех святых загасите этот вонючий огонь!

Женщины поспешно бросились выполнять её приказания. Жаркий огонь залили водой и затопили. Окна распахнули настежь. Открыли также все шкафы, шкафчики, выдвинули все ящики комодов. Были даже вынуты стеклянные пробки из флаконов с каким-то мятным снадобьем, которым врачи велели смачивать лоб страдалицы. Сегодня ничего нельзя завязывать, запирать или зажимать.

В комнату ворвался свежий воздух, и королева снова смогла дышать.

— Так, а теперь займёмся делом, — уверенно сказала повитуха, кладя под подушки два маленьких круглых камешка — чтобы младенец не оказался девочкой — и поднося коньяк к полуоткрытым губам королевы. — Выпейте это, — ласково проговорила она, — моя милая, моя хорошая, королевушка моя. Это придаст нам силы. Мне придётся сделать вам очень-очень больно.

Глава 2

В тот критический момент, когда младенец находился между чернотой материнского чрева и могильной тьмой, ещё до того, как его глаза могли хоть что-то увидеть, а уши — услышать, никакой жизненный опыт не подсказывал ему, что звуки, наполнявшие комнату, были голосами его предков, приблизившихся к ложу, чтобы принести ему свои дары-пожелания, которые так причудливо и ужасно смешиваются в его крови.

Сначала это были неясные тени, невежественные варвары, говорящие на тевтонском языке и одетые в меха для защиты от суровых северных зим. Всё же один из них стоял с благородным мечом предводителя в руках среди толпы копьеносцев и лучников. Он храбро выступил вперёд и произнёс, подойдя к кровати:

— Я — Видикинд Саксонский. Многие королевские дома стремились породниться со мной. Я захватил пограничные земли и изгнал оттуда франкских священнослужителей. Но в конце концов я был побеждён, и мне пришлось принять христианство. В тебе мало моей крови, а то я бы более подробно объяснил тебе суть моего дара — умения быстро отступать и резко менять свои убеждения.

Затем к кровати приблизилась огромная и внушительная фигура Карла Великого со скипетром и державой в руках:

— Моя империя простиралась от Пиренеев до Вислы, от Бретани — до Белграда. Мне принадлежали острова в Средиземном море, а в Италии даже государства. Церкви искали у меня защиты. Никогда со времени Римской империи не были объединены под одним монархом такие огромные территории и такое огромное количество людей. Маленький принц, в котором есть 336-я часть моей крови, я наделю тебя даром признавать надёжные естественные границы и стремиться к территориальной целостности. И я обещаю, что когда-нибудь тебя станут именовать «ваше величество» — титулом, которым во всей Франции обладал я один.

Затем пошло целое представление театра теней в исполнении сыновей Карла Великого, ссорящихся и дерущихся между собой из-за короны, которая в конце концов разлетелась на мелкие части, символизируя распад империи.

Затем выступил вперёд Роберт Сильный.

— Я женился на дочери одного из этих мелких царьков и вырвал корону у законного наследника Карла Великого, но я был слишком хитёр, чтобы самому носить её. Её надели мои сыновья. Я дарю тебе мужество и отвагу в бою, дарю способность предпочесть истинную власть над её видимыми атрибутами и, кроме того, умение выгодно жениться.

Среди его великих предков были не только мужчины. Здесь также присутствовала Бланка Кастильская, великолепная женщина, бывшая регентом Франции до того времени, пока не подрос её знаменитый сын.

— Я приношу тебе в дар умение терпеньем побеждать своих врагов, которые будут интриговать против тебя, как мои враги интриговали против меня.

К кровати подошёл сын Бланки Кастильской. От его облика исходил чистый свет, над головой сиял золотистый нимб.

— Я даю тебе своё имя, — сказал он просто, — и ещё любовь Бога. — Это был святой Людовик, выстроивший в Париже прекрасный храм, в котором хранится Тернистый Венец.

Затем прошла внушительная череда других королей, чья кровь текла в жилах маленького принца, принося в дар множество своих основных качеств — как хороших, так и дурных. Одних эти качества делали великими, других — слабыми и ничтожными, всё это сливалось в единое, довольно сложное и не всегда гармоничное целое. И всё же под властью потомков святого Людовика Франция развивалась и процветала.

Затем комнату заволокло тенью, и её пересёк призрак, которого ещё никогда и никто не видел живым — это была «Чёрная Смерть».

— Вы, короли, — прошипел призрак, и его дыхание наполнило комнату кладбищенским смрадом, — я дарю этому принцу то, что вам и не снилось. За несколько лет я уничтожил больше рыцарей и дворян, чем было убито во время всех крестовых походов. С их смертью умер и старый порядок, рыцарский дух, феодализм, послушание и покорность перед господином. Власть знати перестала быть неограниченной. Народ — крестьяне и ремесленники, ваши слуги, которых вы считали своими рабами, стали думать, стали мечтать о том, чтобы самим управлять своей жизнью. И этот день настанет, хотя ещё и не скоро. Мой дар — анархия в изменяющемся мире.

Как только призрак произнёс эти слова, как разразился гром и вспыхнула молния. Запах смерти исчез, теперь пахло дымом и порохом, и сквозь дым послышался жуткий вопль англичанина Роджера Бэкона:

— О Боже, зачем я вывел эту дьявольскую формулу, пусть даже и в виде анаграммы. Откуда мне было знать, что её расшифруют и используют таким образом. Мне ведь так нравилось заниматься естественными науками!

Затем поднялся смуглый низколобый призрак Филиппа IV.

— Я дарю тебе, — сказал он своему потомку, который как раз в эту секунду стал открывать глаза, — суеверность. Когда я был королём, один колдун, желающий занять мой трон, слепил из воска фигуру моего сына и поставил её на солнце. Если бы я не убрал её до того, как она растаяла, мой сын бы умер, и королём стал тот колдун, потому что он был женат на моей сестре. Я пригласил его к себе во дворец, когда он меньше всего ожидал, велел его схватить и убить. Иногда убийства оправданны, не принимай всех принципов Людовика Святого. Будь практичным. Должен добавить, — предупредил Филипп IV, — что из-за этого убийства у меня было немало неприятностей. Оказалось, что этот колдун был дружен с Эдуардом Английским, даже состоял с ним в каких-то родственных отношениях — ведь почти все королевские семьи связаны между собой родственными узами. У нас с Англией случилась размолвка. Остерегайся Эдуардов Английских. И я вручаю тебе ещё один дар: Столетнюю войну. Она тянется уже восемьдесят лет, демонстрируя невероятную жизнеспособность. Когда придёт твой черёд вести её, обрати особое внимание на это новое изобретение — порох. Жаль, что у меня его не было.

Поспешно, поскольку дитя уже открывало глазки, подошёл король Иоанн Добрый, прозванный так потому, что он был добрее, хотя и не намного, своего отца, а затем король Карл V, величаемый так, поскольку он был наделён дипломатическим талантом, переданным им младенцу.

И, наконец, самым последним подошёл маленький, жалкий старик с бессмысленными слезящимися глазами и всклокоченной седой бородой — это был Карл VI, дед новорождённого.

— Я награждаю тебя, — невнятно произнёс он, с трудом касаясь дрожащим указательным пальцем головки ребёнка, — безумием.

Наследный принц Людовик завопил, тени исчезли, и довольная повитуха опустилась на стул под радостные крики находившихся в комнате женщин.

— Ну и головища у него, — сказала она не без гордости. — Вытащить такую, не повредив младенца и не убив матери — это истинное искусство. А теперь живо принесите сюда для королевы жаровню с углями, и самую большую.

Прибежал паж, держа в руках раскалённую жаровню, но, прежде чем ему позволили войти в спальню, Бернар д’Арманьяк, один из советников короля, остановил его у дверей и, заставив открыть крышку, начал ворошить угли своим кинжалом. Видя, что герцог-архиепископ, пришедший сюда, чтобы совершить печальный обряд, с удивлением смотрит на него, Арманьяк объяснил:

— Ваше преосвященство, я знаю, что иногда такие жаровни могут быть использованы самым неожиданным образом.

— Но ведь королева только что родила! — воскликнул паж. — Это мальчик, наследник!

— Слава Господу, — прошептал герцог-архиепископ. Он был счастлив, что предстоят крестины, а не похороны. — Благодарю тебя, Всевышний, от имени Франции.

Как было бы хорошо, думала королева, если бы король Карл пренебрёг своей охотой и находился бы сейчас рядом с ней, с ней и их сыном, который кричал так громко и энергично. Этот ребёнок будет жить.

Глава 3

Королевский отпрыск будет жить, в чём не сомневались его предки со своим более широким восприятием времени и пространства, иначе они не вернулись бы на землю, чтобы принести свои дары, хотя не все подношения были столь желанны. Но среди ухаживающих за ним живых с их ограниченным жизненным опытом такой уверенности не было. Первые громкие крики сменились тревожным забытьём. Молодая кормилица, расшнуровавшая свой корсет, поддерживающий большие, белые налитые молоком груди, вызвавшие шёпот восхищения у мужской части придворных, собравшихся в спальне, расплакалась от досады, когда младенец отказался сосать. Его многообещающая активность в первые минуты жизни сменилась непонятной вялостью и сонливостью. Это человеческое существо нуждалось в питании, — только головка у него была крупной, пожалуй, даже чересчур крупной. Остальные части тела были маленькими и слабыми, особенно кривые тоненькие ножки. Однако он молча отворачивался от груди, ни за что не желая сосать.

— Этот мужчина ничего не понимает, — сказал граф Жан д’Арманьяк, — это юноша холодный и бесстрастный. — Граф Жан был главой великого дома Арманьяков. Он обращался к своему дядюшке, тому самому, который с такой подозрительностью ковырял кинжалом в углях жаровни: — Я бы показал юному принцу, как это делается.

— Да уж, не сомневаюсь, — неприязненно произнёс Бернар. Эти двое весьма друг друга недолюбливали.

Позвали другую кормилицу, но результат был тот же, и когда через несколько часов, уже ближе к утру, младенец всё ещё пребывал в этом полулетаргическом состоянии, стали опасаться, что ребёнок умрёт от слабости. Тогда герцог-архиепископ решил его немедленно крестить.

— Думаю, не будет большим грехом немного подогреть воду для крещения, — сказал он брату Жану. — Поставьте воду на огонь и снимите её, когда она станет такой же, как температура тела. Таков уж мой удел — крестить младенцев в подобном состоянии.

Брат Жан немного разбирался в медицине.

— Ваше преосвященство опасается судорог или того, что он подавится языком? Это случается при падучей болезни.

— Кто его знает, — ответил прелат. — Когда они так малы и слабы, трудно что-либо сказать. Но в любом случае, кому понравится, когда на темечко неожиданно плеснут холодной водой?

— Упаси Господи! — с ужасом ответил тот. Темечко у брата Жана было выбрито и блестело как у младенца. Холодная ванна вызвала у бедняги дрожь и отвращение, но он смиренно считал это своей жертвой Господу за тех грешников, которым, к их счастью, можно было ванны и не принимать. Ему было бы больно видеть, как на пульсирующее темечко малыша поливают холодной водой.

Принца окрестили Людовиком. И неизвестно, то ли этот священный обряд вызвал столь резкую перемену — в чём был убеждён брат Жан, то ли прошло какое-то время, необходимое для адаптации ребёнка к этому миру, а может быть, как считала повитуха, всему причиной соль, попавшая во время церемонии ему на язычок и вызвавшая у него жажду, но ребёнок снова громко закричал и, открыв свой розовый ротик, жадно впился в круглую белую грудь, упираясь в неё кулачками, и начал жадно сосать. Довольная кормилица зацокала языком и улыбнулась — её репутация была спасена, будущее обеспечено. Теперь на неё будет спрос у знатных молодых мамаш до тех пор, пока её муж-крестьянин, мужчина отменного здоровья, будет продолжать выполнять свои супружеские обязанности.

Теперь герцог-архиепископ обратил своё внимание на королеву Марию. Она уже немного порозовела, волосы её убрали, и она отдыхала под покрывалом, вышитым золотыми лилиями.

— Ваше высочество, должно быть, счастливы, — сказал он. — И его высочество, король, который вскоре будет здесь, тоже. К нему уже послали гонца, чтобы сообщить о счастливом событии. Посланный — очень быстрый и надёжный юноша, он способен совершить даже невозможное.

— Ему понадобится это качество, чтобы найти короля. Мой бедный супруг всегда сбивается с пути, когда охотится, и ему никогда не удаётся хоть что-нибудь подстрелить.

— Его спутники проследят за тем, чтобы королевские стрелы попали в цель.

Над королём вечно смеялись, когда он возвращался с охоты с благородным оленем или целой тележкой жирных фазанов, хотя стрелком он был никудышным и всегда мазал. В истории за ним сохранилось прозвище «Карл, которого хорошо обслуживают».

Граф Жан д’Арманьяк вышел из комнаты ещё раньше, последовав за первой кормилицей, хоть и отосланной, но весьма соблазнительной. Герцог-архиепископ повернулся к Бернару, зная, что теперь он будет говорить свободно.

— Насколько я знаю своего племянника, — нахмурившись, произнёс старший Арманьяк, — сегодня вечером он сделает то, о чём говорил. Жан всегда вызывает у меня такое чувство, как будто я съел сдохшую рыбу, да ещё к тому же долго пролежавшую на солнце. Предлагаю пойти ко мне и Заказать бутылочку лучшего «Иппокраса» из королевских подвалов. Ваше преосвященство не желает присоединиться ко мне?

— Я немного устал, — ответил священник. — Лёгкое вино меня взбодрит. — Он не стал распространяться на ту тему, что Жан д’Арманьяк вызывает точно такие же эмоции и у него. Но сейчас ему ужасно хотелось узнать, почему Бернар, человек открытый и доверчивый, с таким усердием изучал содержимое жаровни.

За бутылкой вина он задал ему этот вопрос. Но Бернар, вспыхнув до корней волос, сказал:

— Герцогу я этого не скажу!

Будучи дипломатом, которому доверялись очень ответственные поручения, а также находясь в близких отношениях со многими высокопоставленными персонами, герцог-архиепископ считал своим долгом знать все тайные пружины, приводящие в действие французскую знать. И, будучи хорошим приятелем Бернара, он понимал, что лишь чувство глубочайшего стыда могло вызвать румянец на щеках Бернара д’Арманьяка.

Сидя в небольшой комнате в личных покоях Арманьяка, он сказал:

— Но вы можете сказать об этом другу, Бернар.

— Нет, ни герцогу, ни другу. Это позорная история.

Хитрость опытного дипломата и гордыня высокопоставленного священнослужителя, занимающего архиепископский трон, сменилась естественной добротой обычного священника. Он не мог спокойно сидеть и смотреть, как мучается угрызениями совести хороший человек.

— А могли бы вы сказать об этом священнику?

— Если вы сохраните тайну исповеди.

— Разумеется, раз вы этого хотите. — Он отодвинул бокал с вином и накинул на плечи смятую епитрахиль, которую он всегда носил с собой.

— Теперь можете говорить.

Сначала Бернар говорил неуверенно, как будто что-то в себе преодолевая. Затем речь полилась свободно, как будто он испытывал облегчение от того, что может кому-то открыть свою тайну.

— Вы знаете молодого Анри, того юношу, который отправился разыскивать короля?

— Красивый мальчик, — ответил герцог-архиепископ. — Он недавно принят на службу к графу Коменжу. Хорошо воспитан, учтив, о нём очень хорошо отзываются, думаю, в скором времени дамы обратят на него внимание.

— Уже обращают.

— Я не вижу в нём ничего необыкновенного, может быть, только то, что он разговаривает с братом Жаном на латыни. И это меня удивляет.

— Он — мой... — Бернар замолк.

— Если случайно этот юноша является вашим родным сыном, — сказал герцог-архиепископ, — я не стану судить вас строго. Таким людям удаётся добиться многого. В Европе их полно.

— Как я хотел бы этого!

— Незаконнорождённый ребёнок не является бесчестьем для отца.

— Но является таковым для матери, — с горечью сказал Бернар.

— К сожалению, это так. Но в конце концов, среди простых людей... — не зная, что сказать, он пожал плечами. — Возможно, из-за того, что они живут рядом с животными. Раньше мне часто приходилось отпускать грехи крестьянским девушкам. Ведь нельзя сказать, что они нехороши собой или не могут вызвать страсть у мужчин. И я понимаю, как тяжёл их крестьянский труд, как безрадостна и тосклива их жизнь и почему они с такой готовностью открывают свои объятия молодому хозяину, а иногда и не очень молодому.

— У меня есть племянница, ваше преосвященство. Мать Анри — не деревенская красотка.

Герцог-архиепископ бросил на него испуганный взгляд, полный сочувствия, с болью понимая, чего стоит этому гордому человеку сделать столь невероятное признание.

— Я очень опечален и удивлён. Мадам Изабель! Даже не могу себе представить, как могло произойти такое! Вы — не отец этого юноши. Но дядя и племянница! Это же кровосмесительство!

— Когда я сказал, что мне хотелось бы иметь Анри своим сыном, я имел в виду не это. Не надо представлять дело хуже, чем оно есть на самом деле. Я не в этом хотел вам признаться. Я уже давно исповедался священнику относительно той роли, которую сыграл во всём этом деле.

— Вы исповедовались? — герцог-архиепископ нервно перебирал епитрахиль.

— Мне было стыдно. Я знал, что тайна исповеди будет соблюдена.

— Доверьтесь другу и французскому дворянину, — сухо произнёс герцог-архиепископ, — или лучше прекратим этот разговор. — Он снял епитрахиль и сунул её за пояс. Затем снова потянулся к бокалу.

У Арманьяка, который уже выболтал самое страшное, впутав в свою историю племянницу, не было другого выбора, кроме как продолжить свой рассказ.

— Тогда я расскажу вам, как своему другу и как дворянину, который не сделает ничего, что могло бы пойти во вред королевской семье.

— Я никогда ничего не делаю кому-либо во вред.

— И ещё как смелому человеку, который бы не хотел, чтобы мой необузданный племянник убил юного Анри.

— Я не думаю, чтобы он так возненавидел этого юношу. Мне кажется, он не очень-то и смотрел на него, когда тот принёс жаровню. У меня создалось впечатление, что всё его внимание было отдано кормилице наследника.

— Кормилица, о которой вы говорите, — сказал Арманьяк, — как то и требуется и что все, кроме вас, заметили, является обладательницей необыкновенно больших и белых грудей. Жан тут же загорелся и от охватившей его страсти весь содрогнулся, и притом его взгляд упал на Анри. Лицо его потемнело, он судорожно вздохнул. Я уверен, что в ту секунду, хоть он и был охвачен страстью, но всё же успел уловить сходство между ним и моей горячо любимой сестрой.

— Сёстры не могут быть уж слишком горячо любимыми, друг мой.

— Нет? Разве нет?

Глава 4

— Возможно, от внимания вашего преосвященства, соблюдавшего обет безбрачия, ускользнул тот факт, что лет десять назад женская мода, особенно пышные юбки могли легко скрыть состояние женщины, — не без лёгкого ехидства произнёс Бернар д’Арманьяк.

— Не злитесь, Бернар, не нужно тыкать меня носом в мой обет безбрачия. Возможно, от вашего внимания и ускользнуло, что священник всю свою жизнь обречён сидеть и слушать признания в самых различных человеческих слабостях. И я не могу сказать, что не имею никакого представления об изменениях в женской фигуре при беременности, а также о женских ухищрениях, направленных на то, чтобы их скрыть.

— Анри не должен был родиться.

— Но Господь рассудил иначе.

— К моему стыду и стыду дома Арманьяков.

— Юный Анри скорее делает честь вашему дому, а не позорит его. Хотя я могу себе представить, в насколько сомнительное положение ставит его существование мадам Изабель.

— Она даже не подозревает о его существовании.

— Вы хотите сказать, что мать не знает собственного сына?

— Да, это так. Изабель не знает, что у неё есть сын.

— Возможно, такие вещи и случаются, хотя я за свою жизнь никогда о подобном не слышал. — Глаза его сузились. — Я знаю, почему вы это сделали. Расскажите мне, как это случилось. Жаровня?

И Бернар д’Арманьяк начал свой рассказ.

В хаосе междоусобиц, калечивших и дробивших Францию, соседствующие провинции Арманьяк и Фуа постоянно враждовали. Часто между ними вспыхивали войны. В более благополучном и стабильном королевстве это посчитали бы гражданской войной, и междоусобицы были бы моментально прекращены как нарушение порядка в стране. Однако слабость короля, которому они оба присягали в верности, приводила к тому, что граф Гастон де Фуа и граф Жан д’Арманьяк могли воевать друг с другом, разоряя соседние города, без какого-либо вмешательства со стороны центральной власти. Центральной власти попросту не существовало. Но время от времени возникала угроза того, что английским завоевателям, хозяйничающим в соседних областях уже в течение четырёх поколений, своих территорий покажется мало и они станут расширять их, постепенно поглощая всю Францию. Эта угроза заставляла враждующих заключать перемирие. В любой части Франции при возникновении непосредственной угрозы эти самые задиристые и непокорные из европейских дворян на какое-то время объединялись, чтобы спасти свои шкуры.

В один из таких опасных периодов англичане из Гиени, граничившей как с Фуа, так и с Арманьяком, начали похищать молодых француженок-крестьянок и силой принуждали идти к себе на службу французских крестьян, случайно нарушивших спорную границу. И тогда Гастон де Фуа сел верхом на белого коня, со столь же длинной, как и у него самого, родословной, и появился у стен Лектура, прося разрешения войти в столицу своего «кузена» графа д’Арманьяка. При угрозе со стороны англичан Арманьяк вспомнил, что и он, и Фуа являются членами королевского дома Франции, соверенами дома Лилий.

— Но он пришёл со слишком большой свитой, — недовольно сказал Арманьяк. Арманьяк стремился к союзу и был готов к переговорам. Однако он не ожидал столь явной демонстрации дружественной мощи. В узкое окошко, расположенное над самым подъёмным мостом, он видел за решёткой из толстых железных прутьев, преграждающих путь на мост, стройные ряды рыцарей и воинов человека, чьей дружбы он хотел, но чьего грозного вида теперь испугался. — Какие слова вы мне приписали, когда послали ему письмо, любезный дядюшка Бернар?

Старшему Арманьяку казалось унизительным подчиняться приказам своего племянника, но судьба распорядилась так, что по рождению именно Жан стал во главе дома Арманьяков, а не его дядя. Бернар на коленях вместе с другими вассалами поклялся в верности своему племяннику и господину.

— Я написал то, что ты просил меня, Жан. Если бы ты не поленился выучиться грамоте, то смог написать это письмо сам или хотя бы прочесть его.

— Я просил тебя написать ему, что он негодяй, но, поскольку у нашего порога стоят английские войска, я готов забыть наши разногласия на какое-то время. Ты так и написал?

— Немного в других выражениях, но примерно это.

— Так зачем он привёл сюда своё войско?

— Я думаю, что он демонстрирует невероятное благоразумие, — засмеялась Изабель. Никто, кроме Изабель, не смел смеяться в присутствии графа Арманьяка. На кухне дворца шептались, что граф ничего не ест, если его сестра не присутствует за столом, и что он всегда мрачен и зол, если она выезжает на прогулку за стены замка, оставляя его в одиночестве.

— Не сомневаюсь, ты тоже считаешь, что он совершенно неотразим на своём арабском скакуне. Я вижу, что ты не можешь глаз отвести от его стройных ног и этого камзола с подложными плечами, делающими его настоящим великаном! Я знаю, о чём ты думаешь, сестричка, дорогая. От меня ничего не скроешь. — Лицо у него покраснело и, казалось, даже раздулось от злости.

Изабель в смущении опустила взгляд, не понимая, чем вызвана эта вспышка.

— Я ничего такого не думаю, мой брат и повелитель.

Тут вмешался Бернар.

— Твоя сестра ещё слишком молода, чтобы ей приходили в голову подобные мысли.

— Почему бы нет? Почему? Почему? — задыхаясь от ярости, закричал он. — Многие женщины её возраста, даже моложе, становятся матерями, ведут хозяйство.

— Ты же запретил мне выходить замуж.

— А почему бы мне не запретить тебе этого? Чтобы какой-нибудь первый попавшийся мужлан...

— Не забывайся, Жан, — перебил его дядя.

— И я ей ничего не запрещал. Я просто предложил, — сказал он, поводя головой из стороны в сторону, — чтобы она подождала, пока немного не повзрослеет, тогда она к этому вопросу подойдёт разумно и заключит выгодный брак.

Момент был не очень подходящий, чтобы объяснять властному брату, что она уже достаточно взрослая и что у камзола Гастона де Фуа, всё ещё стоящего со своими людьми у ворот замка, плечи не подложные.

— Если не хочешь, чтобы принц повернулся и отправился домой со всеми своими людьми, чьи услуги могут оказаться тебе необходимы, то прикажи немедленно спустить мост. И если можно сказать, что воины его сдержаны и дисциплинированы, то, боюсь, на него самого это не распространяется. Если глаза мне не изменяют, то я вижу, как он кусает губы от нетерпения.

— Я ни за что не позволю такому количеству вооружённых людей войти в Лектур.

— Тогда накорми их и отправь обратно. Но я полагаю, что это внушительное войско — всего лишь охрана, поскольку в наше время путешествовать опасно. Разве ты отправился бы в Фуа из Лектура без соответствующей охраны, зная об угрозе со стороны англичан.

Такие вещи были понятны Жану д’Арманьяку. Настроение у него резко переменилось. Он схватил сестру за руку и сказал:

— Дорогая, наш дядюшка Бернар совершенно прав. Ты должна быть очень любезна с графом де Фуа.

— Надеюсь, у тебя никогда не будет повода упрекать меня за то, что я не умею себя вести.

— Но на этот раз ты должна быть особенно обворожительной.

Она пообещала. Бернар, незаметно взглянув на неё, заметил лёгкую улыбку в её глазах, он снова перевёл взгляд на графа де Фуа. Жан ничего этого не заметил, полностью поглощённый мыслями о том, каким образом отделаться от свиты графа.

— Не забудь обратиться к нему «мой принц». Не забывай, что лишь один из всех знатных людей Франции обладает титулом «Принц милостью Божией». Никогда не мог понять, — с довольным видом продолжал он, — почему святой отец сделал исключение для их дома.

— Это относится ещё к временам крестовых походов, — напомнил ему Бернар. — Графы де Фуа совершили немало чудесных подвигов на Святой земле.

— Арманьяки тоже. И не их вина, что им не повезло в сражениях и что многие попали в руки неверных. Просто никто не знает об их подвигах.

— Я тоже старался утешиться подобными мыслями.

— Не забывай, Изабель, что он единственный из дворян Франции, кроме короля, кто имеет право чеканить собственные монеты.

— Не сомневайся, брат, я отдам дань уважения всем его качествам.

Бернар бросил на неё быстрый взгляд.

— И надень своё самое красивое платье — мне всегда нравилось то из светло-зелёного бархата, оно очень подходит твоим глазам, — посоветовал Жан.

Изабель сделала реверанс и лукаво улыбнулась, как бы говоря ему, что все его поспешные советы излишни.

— А надо будет подавать к столу итальянские вилки?

— Да, да, за ужином обязательно будем пользоваться вилками.

— Ты считаешь, мы с ними управимся?

— Она же учила тебя пользоваться ими, — напомнил Бернар.

— Правда? Да, да. Ужасно дурацкий обычай. Но я слышал, что Фуа пользуются вилками каждый день. Я просто немного опасаюсь, чтобы какое-либо мелкое недоразумение не испортило настроение нашему гостю.

— Если ты не поспешишь отдать приказ о том, чтобы спустили мост, — сказала Изабель, — то никакого гостя у нас вообще не будет.

Жан отдал приказ. Два здоровенных воина в толстых кожаных куртках из буйволиной кожи, от которой отскакивают стрелы, столкнули ногами деревянные ступени и сами отскочили в сторону. Толстая чугунная цепь, поддерживающая мост, зазмеилась, высекая искры из камня, когда её звенья проходили сквозь отверстие крепостной стены, как сквозь клюз на корабле. Тяжёлый мост с грохотом опустился, поднимая клубы пыли прямо в лицо гостю. Жан д’Арманьяк таким образом проявлял своё гостеприимство. Втайне он был настолько раздосадован, что конь принца не пошевелился при этом грохоте, да и сам всадник не вздрогнул и даже не поморщился.

— Господи, Боже мой, но почему ты не воспользовался лебёдкой? — спросил Бернар. — Лишь минуту назад ты просил Изабель быть как можно любезнее. Разве так надо встречать принца, родственника короля?

— Я лишь хотел доставить удовольствие Изабель. Она велела мне поторопиться. Вот я и поторопился. И к тому же, думаю, будет неплохо, если Фуа заметит, что город мой хорошо укреплён, а мосты могут выдержать и не такое.

Бернар лишь покачал головой, выражая своё неодобрение его оскорбительными поступками. Не говоря уж о том, что сам по себе этот жест говорил о дурном воспитании, кроме того, он мог повредить конструкцию моста.

Изабель сказала:

— И ты бы лучше приказал поднять решётку, брат. Гостю и так пришлось слишком долго созерцать воду в наших рвах, так что ему вряд ли понравится, что ты всё ещё преграждаешь ему путь этими железными прутьями.

Но Жан не хотел поднимать решётку.

— Его люди не должны сюда входить.

— Но почему бы тебе не пойти и не встретить его?

— Мне выйти за решётку? Чтобы я оказался в его власти?! Ну уж нет!

— Тогда пойду я, — сказала Изабель.

— Ты этого не сделаешь, сестра. Скорее я брошу тебя в подземелье.

Бернар прекрасно знал, что его племянник вполне способен осуществить свою угрозу.

— Пойду я, — желчно произнёс он. — Не очень-то приветливо ты встречаешь нашего соседа де Фуа.

— Я собирался поговорить с ним через решётку, — сказал Жан.

— Через решётку с ним может поговорить и Изабель, но мужчине это не пристало. Постараюсь хоть как-то исправить эту неприятную ситуацию.

— Умоляю тебя, Изабель, не подвергай себя ненужной опасности! — взмолился Жан. — Я останусь здесь и буду следить, чтобы лучники прикрывали тебя.

Ему действительно ужасно не хотелось покидать толстые стены своего замка. Но когда он увидел, что она стоит возле решётки, и мысленно представил себе, как её нежное тело пронзают тысячи стрел и кровь струится из множества ран, нанесённых острыми шпагами, его бросило в холодный пот. Задыхаясь, он ринулся вниз по ступеням крепостной башни и встал прямо перед ней, чтобы прикрыть её своим телом. Его неожиданный порыв лишь позволил спрятать её от взгляда графа де Фуа, равно как и заслонить его от её глаз. Ничего опаснее взглядов в тот момент в воздухе не носилось.

— Всё в порядке, Изабель?

— Господи, как ты напугал меня Жан! Разумеется, всё в порядке. У тебя такой вид, как будто ты увидел привидение. Что с тобой?

Жан стёр со лба холодную испарину.

— Я не могу вынести даже и мысли о том, что тебе может угрожать опасность. Я представил тебя израненной и окровавленной.

— Жан, дорогой! Тебе пора жениться и беспокоиться о своей жене. Принц де Фуа не убивает женщин. — Она засмеялась и сказала, что пойдёт к себе переодеться к ужину.

Качества, которые впоследствии превратят графа Арманьяка и настоящее чудовище, ещё недостаточно развились в нём. Коган Изабель ушла, образ его окровавленной и страдающей сестры тут же померк. Её место занял образ здоровой и крепкой девки, месившей тесто на кухне замка. Она стоит возле печки, в которой поднимаются и набухают ароматные золотистые хлебы. Её круглые обнажённые плечи блестят от пота, и в воздухе носится этот восхитительный запах — горячего хлеба и горячего женского тела.

Тем временем решётку быстро подняли и тут же опустили снова, как только Бернар вышел, чтобы приветствовать графа де Фуа.

Как дипломатично объяснил гостю Бернар, столь нелюбезный приём был лишь суровой необходимостью, вызван исключительно суровыми временами и носил чисто внешний характер. И то, что его светлость граф де Фуа прибыл сюда не в рыцарских доспехах, а одетый во вполне мирный камзол и панталоны, произвело на графа д’Арманьяка самое благоприятное впечатление, поскольку говорило о самых дружественных намерениях гостя. Бернар сказал, что весь город всегда сможет оказать честь принять у себя своего союзника в борьбе против англичан, благородного Гастона, принца Божией милостью, графа де Фуа. Но та огромная свита, целое войско союзников! Граф Жан был несколько огорчён прибытием такого количества людей, он выражает сомнение, хватит ли в его Лектуре средств, чтобы оказать достойный приём всем этим людям.

— Моя свита! — добродушно воскликнул Фуа. — Просто мне без конца говорили, что кругом полно англичан, и мне хотелось проучить их. Однако за два дня, что мы были в пути, мы не видели ни малейших следов этих негодяев.

Бернар подумал, что Жан будет невероятно рад услышать это, однако вслух сказал:

— Слухи о вылазках противника, хотя, возможно, и несколько преувеличенные, скорее всего имеют под собой какое-то основание. Здесь в Арманьяке ваша милость будет в полной безопасности. Не благоразумнее ли отослать ваших людей обратно в Фуа?

Лицо принца потемнело, и Бернар тут же повернул дело по-другому. В разговоре с графом де Фуа было бессмысленно взывать к его чувству собственной безопасности.

— Я просто опасаюсь, что во время вашего отсутствия города ваши могут подвергнуться набегам противника.

Успокоившись, Фуа произнёс:

— Возможно, вы и правы. Хорошо, я отошлю их домой.

Стоя в тени зубцов крепостной стены неподалёку от своих покоев, Жан наблюдал за переговорами, почёсывая голову. Он был страшно счастлив, когда увидел, что вся свита де Фуа, кроме небольшой группки воинов, развернулась и двинулась прочь от ворот замка. Он услышал, как сначала заскрипела, поднимаясь, решётка, чтобы пропустить гостя, и опустилась снова, затем раздался грохот цепи, поднимающей мост. И опять железные прутья и ров, наполненные водой, отрезали замок от прочего мира.

— Здесь, в Арманьяке, вы очень осторожны, — заметил Фуа.

— Мы беспокоимся о вашей безопасности, мой принц.

Фуа только пожал плечами, но ничего не ответил.

— Мне показалось, что сквозь решётку я видел даму.

— Это мадам Изабель, моя племянница и сестра графа Жана. Как и мы все, она с нетерпением ожидает встречи с вашей светлостью за ужином.

Фуа подумал, что Изабель, возможно, несколько оживит эту мрачноватую и скучную трапезу, поскольку вид двора, заваленного всевозможными отбросами, среди которых возились вонючие свиньи, не показался ему уж очень гостеприимным.

Тем временем голова Жана продолжала чесаться, и его мажордом, старый доверенный слуга, заметив ожесточённую работу пальцев хозяина, осмелился предложить:

— Я слышал, что ванна для всего тела помогает избавиться от этих насекомых. Вот так мадам Изабель удалось...

Лицо Арманьяка побагровело от ярости.

— Грязный, мерзкий старый шпион, откуда тебе знать, что моя сестра каждый день принимает ванну?

Он стал оглядывать комнату в поисках предмета, которым можно было бы запустить в старика. Мажордом съёжился и задрожал.

— Мой господин, но об этом все знают, я не шпионил и не подглядывал. Об этом говорили служанки — я слышал их разговоры на кухне, — ведь это такая необычная привычка. Не бейте пожилого человека, отца и деда... — Он замолк, прикусив язык. Арманьяк воспринимал как оскорбление любое замечание, в котором, как ему казалось, содержится намёк на его бездетность и безбрачие, столь же полное, как и священнослужителей.

— Пришли сюда эту девку, пекущую хлеб. Она их вычешет. А ванну пусть принимают женщины и младенцы.

Старик поспешил вон из покоев, удивлённый, что дело обошлось без побоев. Кроме того, это странное требование порадовало его. Граф Жан не желал принимать ванну, а когда его одолевал зуд, как и всех остальных, требовал прислать ему кухонную девку. Значит, для него ещё не всё потеряно.

Глава 5

За время после заключения союза Изабель и Фуа виделись довольно часто, однако ни разу без свидетелей. Изабель вообще никогда ещё не бывала наедине ни с одним мужчиной, кроме брата, а Жан д’Арманьяк с первого взгляда понял, что графа де Фуа не следует оставлять наедине с молоденькой и неопытной девушкой.

Однако произошло событие, несколько изменившее ситуацию. Шпион Арманьяк, посланный, чтобы проследить за действиями солдат принца, вернулся с сообщением, что те не вернулись к себе в Фуа, а разбились на отряды и расположились в соседних городах. Они не делали никакого секрета из того, что намерены ждать, пока их хозяин не покинет — или, как они выражались, «его не отпустят» — мрачные стены Лектура.

— Говорят, — откомментировал это сообщение Бернар, — что они тебе не доверяют и подозревают, что ты вытребуешь выкупа за своего гостя, что явится возмутительным нарушением правил гостеприимства.

— Ну а почему бы мне этого не сделать? — спросил Жан.

— Не забывай об англичанах.

— Я сам поеду и посмотрю, кто представляет для меня большую угрозу — англичане или отряды Фуа.

— Думаю, что принц может неправильно истолковать тот факт, что ты поедешь шпионить за его людьми.

— А кто им скажет, куда я поехал? Ты?

— Нет, Жан, конечно, нет. Я не изменю нашему дому.

Но Жан прекрасно понимал, что принца не так-то легко провести. Пока хозяин замка будет в отъезде изучать силы и возможности своих как вероятных, так и старых врагов, принца необходимо развлечь, причём чтобы он забыл о своих опасениях и предосторожностях. Жан д’Арманьяк подозревал, что за видной внешностью, умным лицом, открытым взглядом и губами, с которых без конца сыплются любезности, скрывается страстная и чувственная натура. Лучшей приманкой здесь станет Изабель.

— Не уверен, что твоя затея мне по душе, — сказал Бернар, когда его племянник рассказал ему о своём замысле. — Как раз здесь-то сейчас и нужна твоя особая забота и внимание. Ты уверен, что поступаешь правильно, оставляя их одних?

Лицо Жана скривилось в презрительной усмешке:

— Ты мне будешь говорить о том, что сомневаешься в добродетельности моей сестры? Ты думаешь, она проявит слабость по отношению к этому надутому щёголю?

— Я бы не стал называть его надутым щёголем.

— Или думаешь, что она проявит неуважение ко мне?

— Я просто хочу сказать, что Изабель вела очень уединённую жизнь, а принц — мужчина видный.

— Изабель привыкла к обществу видных мужчин, — произнёс Жан с такой убеждённостью, что старший Арманьяк улыбнулся.

— Брат — это совсем другое, Жан.

В тот вечер, когда после ужина была убрана посуда, когда итальянские вилки унесли на кухню, где прислуга их будет мыть, поражаясь причудливому изобретению, и уж наверняка попробует поработать ими сама, и когда Изабель уже собралась уйти к себе, как обычно, оставив мужчин за кувшином вина, Жан сделал ей знак остаться.

— Нет, сестра, посиди ещё немного с нами. Выпей с нами немного вина. У меня сегодня хорошее настроение. Посиди, укрась наше общество своим чудесным пением, своей красотой. Принц, вам не кажется, что когда Изабель покидает комнату, то даже свечи горят не так ярко, даже огонь в камине становится бледным? — Он сделал знак мажордому, и тот поставил перед Изабель кубок и неохотно наполнил его вином, всем своим видом выражая крайнее неодобрение.

Но Фуа просиял.

— Когда брат выражается, как любовник, — сказал он, — то любовнику просто нечего сказать, кроме того, что ему оказывается огромная честь, и остаётся только пытаться пуститься в безнадёжное для него соревнование.

Это были обычные для того времени комплименты, но Бернару почему-то стало не по себе от этих любезностей. Изабель тоже знала, что такое любезности и комплименты, однако прежде они никогда не относились к ней так прямо. Это было новым для неё, слова бросились ей в голову так же, как и сладкое крепкое вино. Она прекрасно знала обязательный ответ на это: хотя она и девственница и ничего не знает о любви, но может отличить преданность брата от страсти любовника, и, хотя любовник слишком поспешно и слишком дерзко себя таковым признал, всё же его претензии, возможно, когда-либо и оправдаются.

Вместо этого она прошептала слова, слишком чистосердечные, на которые просто нельзя было отреагировать обычной светской любезностью.

— Мой принц, когда любишь, то не говоришь о любви, если любишь по-настоящему.

Пока она мямлила свой ответ, мажордом, обладающий довольно острым слухом, неодобрительно поджав губы, нарочно громко стукнул краем кувшина о кубок Жана, доливая ему вина.

— Да будь ты проклят, неуклюжий болван! Ты чуть меня не облил. Что ты сказала, Изабель? Наш гость упрекнул меня в том, что видит во мне соперника. Ха! И что ты ему ответила? — И продолжал, обращаясь к Фуа: — Моя сестрёнка ещё теряется, когда ей приходится отвечать на комплименты. Так что она сказала?

Фуа небрежно ответил:

— Она предупредила меня, чтобы я не очень распускал язык, как я и ожидал.

Однако Бернару не понравился огонь, горевший в его взгляде. Пора поменять тему разговора да и завтрашние планы тоже.

— Граф, мой племянник, — сказал Бернар, — вбил себе в голову, что здесь поблизости шныряют англичане, и собирается завтра угром повесить пару-другую этих негодяев на самых высоких деревьях, чтобы другим неповадно было сюда соваться. Жан, может быть, для этого достаточно просто послать отряд наших солдат? Думаю, невежливо оставлять нашего гостя одного.

— А меня не приглашают на охоту? — спросил Фуа.

Арманьяк вспыхнул.

— Мой дядюшка нарочно неточно выражается, чтобы позлить меня. Я не говорил, что кругом шныряют англичане. Я просто сказал, что ходили разговоры. Я собираюсь поехать и посмотреть сам. Это не карательная экспедиция — просто небольшая разведка.

— Тогда я поеду с вами, — тоном, не допускающим никаких возражений, произнёс Фуа.

— Дело в том, — продолжал Жан, сердито сверкнув глазами в сторону дядюшки, — что гость может мне быть только помехой. Я собираюсь взять лишь несколько опытных разведчиков — трёх или четырёх. Мы попытаемся как можно осторожнее проскользнуть по лесу, тихо, как змеи, — было странно видеть, как его пухлая рука грациозно извивается, изображая манеру их предполагаемого движения. — И вы, безусловно, согласитесь, что при подобной экспедиции чем меньше народу, тем лучше.

Фуа призадумался, не спуская глаз с Изабель.

Граф Жан продолжил:

— Моя сестра обожает ездить верхом в окрестностях замка и может даже поохотиться на фазанов или куропаток. В последнее время мы редко покидали стены замка, и мне даже стало казаться, что розы на её щеках чуть поблекли. Земли к востоку от замка вполне безопасны. Но, безопасны они или нет, если она завтра соберётся на охоту — а я не буду возражать, если она этого захочет, — то мне будет спокойнее, если её будет сопровождать и защищать в случае необходимости сам принц де Фуа, новый друг и союзник Арманьяка.

Фуа ответил:

— Почту за честь. Вы поедете завтра на охоту, Изабель? Вы не боитесь?

— Я не боюсь.

Боялся Бернар.

Глава 6

— И, следовательно, — сказал герцог-архиепископ, внимательно слушавший этот рассказ, — они поехали охотиться на восток, в то время как граф Жан отправился на запад, чтобы шпионить за отрядами своего гостя? И они, наверное, очутились на чудесной лесной поляне? И принц де Фуа овладел телом Изабель Арманьяк, которая просила так мало, а получила столь много — этого милого молодого пажа Анри! Так всегда происходит.

— Ваше преосвященство выражается высокопарно, однако достаточно прямо, — проговорил Бернар. — Возможно, это была и лесная поляна.

— Когда они вернулись, было темно, — продолжал свой рассказ Бернар. — Если не считать, что темнота нарушалась полной луной. Граф Жан был зол и проклинал луну на чём свет стоит. Он не нашёл следов ни англичан, ни отрядов Фуа. Он вытащил из кровати мажордома и послал его на кухню, чтобы тот осмотрел подстреленных Изабель фазанов; мажордом клялся и божился, что фазаны были ещё тёплыми и только что убитыми и, следовательно, они не могли быть купленными у какого-нибудь крестьянина, так что, несомненно, они с принцем всё это время лишь охотились. Арманьяк сильно пнул его ногой и послал в погреб за вином и в пекарню за девкой, но вскоре луна скрылась за горизонтом, наступило утро, вино не опьянило его, а девка не доставила удовольствия. Хотя Фуа весь день пытался с ним заговорить, он всё время ходил мрачный, избегая гостя, смотрел, как потрошат кур для обеда, затем с большим интересом наблюдал за тем, как режут свинью. Он несказанно удивил всех работавших на кухне тем, что собственноручно побросал в ров всех фазанов, и лишь только когда несколько воронов слетелись, чтобы наброситься на мёртвых птиц, настроение его немного улучшилось.

Изабель не вышла к ужину, сославшись на головную боль, и осталась у себя.

— Конечно, у неё болит голова, — сказал граф Жан, избегая взгляда Фуа. — Когда я доверил вам свою сестру, я не рассчитывал на то, что ваше покровительство продлится всю ночь.

Фуа слегка пожал плечами, момент для мелкой ссоры был неподходящий. Они с Изабель действительно вернулись намного позже, чем приличествовало, однако что значит один час по сравнению с целой жизнью?

— Я люблю вашу сестру, Жан. И, если вы дадите согласие, я хотел бы взять её в жёны.

Бернар ещё ни разу не видел, чтобы тот говорил столь откровенно и прямо. Лицо у него прямо-таки светилось — было видно, что предложение это идёт от самого сердца.

С точки зрения политики, это был превосходный шаг. Союз Фуа и Арманьяка, скреплённый браком, мог стать основой нового королевства на юге Франции. Это был не просто временный союз против Англии, он мог явиться началом нового объединения, большего, чем Арагона и Наварры, большего, чем вся Франция. Бернару, внимательно наблюдавшему за своим племянником, казалось совершенно невероятным, что тот колеблется.

Фуа, смущённый и растерянный, удалился. Бернар тоже пошёл к себе, боясь, что не сможет сдержаться и поссорится со своим извращённым племянником. Он не мог всё же удержаться, чтобы не сказать уходя:

— Подумай хорошенько, прежде чем отказать, Жан. Я знаю одного короля, который за такое предложение отдал бы целую провинцию.

Жан кивнул. Голова его опускалась на грудь всё ниже и ниже. Он тоже знал этого короля: король Иоанн Арагонский и Наваррский уже два года пытался выдать свою дочь Леонору за принца де Фуа, в качестве приданого предлагая корону.

Где-то в глубине души Жан всегда понимал, хотя не желал и думать об этом, что ему рано или поздно придётся расстаться с Изабель, выдав её замуж. Точно так же он знал, что рано или поздно умрёт.

Он поднял руку, чтобы ему налили коньяка, но мажордом уже стоял рядом, готовый услужить, и глядел на него с сочувствием, как смотрел бы на больного пса, страдающего от какой-нибудь непонятной и мучительной болезни.

— Ты — старый мошенник, — пробормотал Жан, уставившись в кубок с коньяком.

Он осушил его одним глотком не переводя дыхания, но вкуса не почувствовал, он не чувствовал даже и лёгкого жженья в горле, как не почувствовал бы укола стрелы в уже отсечённую мечом руку. Потерять Изабель означало для него то же самое, что потерять часть самого себя.

Коньяк, казалось, бросился ему в мозг, который начал лихорадочно работать, как часы со сломанным балансиром. Всё сразу как бы прояснилось, стало ясным, как божий день. Почему же эта мысль не пришла ему в голову раньше? Если короли желают союза с Фуа, а Фуа хочет союза с Арманьяком, значит, здесь дело не в каком-либо предпочтении, простая логика подсказывала, что короли, короли вскоре станут предлагать союз Арманьякам! Поэтому нечего отдавать Изабель первому попавшемуся принцу, сделавшему ей предложение. Он убедил себя, что будет ещё целая толпа, гораздо более блестящих и знатных, чем этот, и все станут просить руки его сестры. А тем временем она будет жить с ним, и пусть всё идет по-прежнему.

Однако на его сестру, к его величайшему возмущению, абсолютно не подействовали его доводы, так восхитившие его самого своей железной логикой. Против всех его настоянных на коньяке несокрушимых доводов Изабель могла противопоставить лишь три глупых, нелогичных слова: «Я его люблю».

Тогда ему пришлось прибегнуть к угрозам, и Изабель, испугавшись того, как может её брат поступить по отношению к принцу де Фуа, находящемуся в полной его власти за стенами замка, почувствовала страшное подозрение, что её брат действительно обожает смотреть, как потрошат кур и режут свиней. Это было тяжёлое подозрение и требовало определённой фантазии, которую она пыталась подавить. Но факт оставался фактом — по крайней мере в настоящий момент её брата терзала безумная ревность, и он был способен на самые чудовищные поступки. Кроме того, она испытывала определённую робость, не зная, что именно известно Жану, не зная, что именно он подозревает. И всем, кто более или менее понимал, что происходит, было ясно: чем скорее принц де Фуа покинет пределы замка, тем лучше это будет и для неё, и для принца, который с такой страстностью и с такой поспешностью стал её любовником.

— Ты сама должна отказать ему, Изабель.

— Я не могу. Неужели тебе доставляет удовольствие мучить меня, Жан?

Жан так и дёрнулся, глаза его горели от глубокого возмущения.

— Сестричка, дорогая! Скорее я позволю бросить себя в яму с гадюками, нет, с хищными зверями, которые растерзали бы меня в клочья, чем доставлю тебе хоть бы малейшую боль. Я не хочу жить, если не буду видеть, что ты счастлива каждый день, каждую минуту.

— Тогда избавь меня от боли и не заставляй меня отказывать ему. Сделай это сам.

— Но, дорогая моя, он же никогда не поверит, что это исходит от меня.

Но он не поверил, что это исходит и от Изабель, по крайней мере, сначала. Во всяком случае, до тех пор, пока она не стала разыгрывать спектакль, чтобы он возненавидел и стал презирать её.

— Я подумал, — сказал Фуа настолько прямо, насколько мог осмелиться в присутствии Жана, — что мадам Изабель дала мне свидетельство того, что я могу надеяться на благоприятный ответ.

— Ах, это, — Изабель сделала попытку рассмеяться. — Это так, пустяки.

— О чём вы говорите? — гневно спросил Жан.

— Я... я позволила ему поцеловать меня.

— И всё? — сверкнул глазами Жан.

— Если вы не верите своей сестре, то как я могу рассчитывать, что вы поверите мне?

— Не смейте и думать, что я не верю сестре! — Затем он добавил более спокойным тоном, поскольку лицо принца вспыхнуло от гнева, а он не хотел раздражать своего союзника. — Возможно, в этом есть и моя вина. Я говорил своей сестре, насколько мы ценим дружбу с Фуа. Я говорил о том, что мы все обязаны выказывать вам своё благорасположение. Изабель очень молода и, возможно, приняла мой совет, как разрешение позволить поцеловать себя. Это все пустяки.

Фуа смотрел на неё, ожидая, что она что-то добавит.

— Да, да, пустяки, — подтвердила она.

Фуа постарался скрыть оскорблённое самолюбие натужной улыбкой.

— Ну что вы, разве это «пустяки»? Мой дорогой граф и моя дорогая Изабель. Можете быть уверены, меня развлекали по-королевски.

На следующее утро он уехал. А через несколько месяцев король Иоанн Арагонский и Наваррский имел счастье выдать замуж свою дочь Леонору за Гастона Четвёртого принца Божией милостью, графа де Фуа.

И примерно в это время Изабель пришла к своему дядюшке, единственному человеку, которому она могла довериться, чтобы рассказать о своей тайне, своём страхе и своём позоре.

Глава 7

— Меня долго не было дома, — сказал Бернар, — в городе Оше, оставшемся в моей личной собственности; но союз с Фуа, несмотря на всё то, что произошло в Лектуре, был прочен. Англичане перестали нарушать границы, и я смог оставаться возле Изабель.

— Однако было необходимо увезти её куда-нибудь, — произнёс герцог-архиепископ, — прежде чем Жан что-либо заподозрит.

Совсем наоборот, заверил Бернар прелата, Жан до самого последнего момента так ни о чём и не догадывался. Женская мода того времени помогла Изабель скрывать своё положение. Казалось, никогда ещё не носили таких широких юбок! Не фигура, а бледное, измученное лицо Изабель в конце концов стали тревожить его. Он беспокоился из-за того, что она была бледна, за столом почти не разговаривала.

Изабель упрашивала его отпустить её с дядей в Ош. Сам Бернар, опасавшийся, что ребёнок может родиться в Лектуаре, стал горячо убеждать племянника, что Ош славится своим чистым и целебным воздухом. Бернар уверял его, что даже краткий визит в Горный Арманьяк принесёт ей пользу.

Однако Жан угрюмо отказал ей.

Необходимо было принимать какие-то меры. В ту ночь Бернар поздно сидел за столом у себя в комнате, сочиняя письмо Фуа.

— Что ты написал принцу? — спросил его на следующее утро Жан, с торжествующим видом держа перед его глазами перехваченное письмо. — Неужели ты думаешь, что мой слуга доставит это письмо, не доложив об этом мне?

Бернар подозревал, что такое может произойти. Гонец хотел получить за свою работу и за то, что будет держать язык за зубами, золотую монету. Однако слуги Жана больше боялись своего хозяина, чем любили золото.

— Прочитай его сам, — ответил Бернар, — или прикажи прочесть его своему капеллану. Не думаю, чтобы ты доверил мне его прочитать.

Капеллан уже прочитал это письмо вслух Жану и под угрозой плети снова его запечатал.

— Прочти его, — приказал Жан.

Бернар сломал печать и прочёл:

«Жан, граф д’Арманьяк поздравляет своего кузена Гастона, принца милостию Божией, графа де Фуа. Мы выражаем свою глубокую радость по поводу Вашего благословенного бракосочетания с Леонорой, принцессой Арагонской и Наваррской. И пусть Божественное Провидение наградит вас счастьем и радостью. А если придётся Вам быть в наших краях, навестите Вашего верного друга и союзника.

Арманьяк

Постскриптум. Англичане сидят тихо».

Жан пробормотал:

— Именно это и прочёл мне мой капеллан.

— Что же ещё он мог прочитать? Здесь всё так и написано.

— Я бы и сам мог догадаться поздравить принца, — сказал Жан. — Я ужасно рад, что он женился.

Бернар ответил:

— Я счёл возможным поздравить его от твоего имени. Событие достаточно важное.

Жан отослал гонца. Письмо показалось ему вполне безобидным. Когда через несколько дней прибыл с ответом гонец Фуа, Жан тут же отдал письмо Бернару, чтобы тот его прочитал ему.

В письме говорилось следующее:

«Божественное Провидение уже наградило меня счастьем, которое временно не может позволить принцессе де Фуа путешествовать со мной, поэтому, если будет такая необходимость, я приеду один.

Постскриптум. Если бы англичане не сидели тихо, то я был бы уже у вас».

— О чём он здесь пишет? — спросил Жан.

Бернар небрежно отбросил письмо в сторону.

— Обычная формальная благодарность. Он может навестить пас, однако без молодой жены.

— Ага, значит, так? Гм-м.

За ужином Жан сидел мрачный и злой.

— Думаю, дядя, что письмо скрывает в себе нечто большее, чем кажется с виду.

— Ну, не знаю. По-моему, вполне нормально, что он собирается навестить при первом же удобном случае своего союзника. Не вижу в этом ничего страшного.

— А я вижу. Он женат меньше года, а уже собирается покинуть свою молодую жену! Разве тебе это ни о чём не говорит? Разве ты не можешь прочитать то, что написано между строчек. Неужели ты не понимаешь, из-за кого он плетёт свои гнусные интриги?

Бернар не ответил, позволяя ему и дальше утверждаться в подозрениях.

Через некоторое время Жан сказал:

— Дядюшка, я передумал. Пожалуй, воздух Оша действительно пойдёт Изабель на пользу. Я хочу, чтобы вы уехали сегодня же.

Чтобы доехать из Лектура до Оша, надо проехать из Нижнего Арманьяка в Верхний Арманьяк по довольно извилистой дороге на юг, пролегающей по довольно каменистой и не очень-то щедрой земле, где быстрые ручьи, берущие своё начало в испанских Пиренеях и питающиеся их снегами, врезаются в плато Жер. Из-за этих снегов Верхний Арманьяк частенько называют также Белым Арманьяком. Расстояние здесь не очень велико — гонец может преодолеть его за один день.

Но путешествие Бернара заняло два дня, к великому удивлению охранников, которых им предоставил Жан. Им было приказано сопровождать Изабель на всём пути следования в Ош. Однако на границе своих владений Бернар приказал им ехать обратно, в Лектур, а поскольку в землях Бернара его слово было законом и весило гораздо больше, чем слово его господина, — ситуация вполне сочетающаяся с его подчинённым положением и вполне понимаемая людьми Жана. Никаких обид быть не должно. Жан решит, что Бернар не хочет иметь в своём городе его солдат, так же, как и он сам в своё время не желал видеть у себя в Лектуре солдат де Фуа. Обычаи, костюмы, диалекты, мера весов, законы — всё изменялось при пересечении даже самых небольших границ. В этом и заключалось бестолковое наследие многих лет войны и «Чёрной Смерти», в этом и было несчастье Франции. Все старались держаться подальше от соседей, доверяя лишь могуществу какого-нибудь местного соверена и надеясь на его защиту во время опасности, которая практически не прекращалась, за стенами его столицы. Подобное устройство длилось уже много лет, и даже самые старые жители не помнили ничего другого, лишь в старинных рукописях, хранящихся в монастырских библиотеках, грамотные монахи с удивлением и восторгом могли прочитать о Франции, некогда простиравшейся от Фландрии до Испании, где царил один король и был один закон для всех, и молились о возвращении Тех благословенных времён. Их надежда на это скорейшее возвращение была лишь актом веры в то, что это всё же когда-нибудь произойдёт. Казалось, что даже Царствие Божие может наступить намного раньше.

Отряд его собственных людей, поджидавший его на границе, восторженными криками приветствовал своего господина, их тут же окружили, образуя почётный эскорт, и выслали вперёд гонца с известием, что их господин вернулся после длительного пребывания в Нижнем, или, как они его с некоторым презрением называли по контрасту с их собственным, — Чёрном Арманьяке.

— Я сделал всё, что мог, — невесело сказал Бернар. — Мы еле тащились по этой дороге со скоростью улитки. Но тогда я побаивался соглядатаев из охраны твоего брата. Теперь ты поедешь в паланкине, что надо было бы сделать с самого начала, если бы я осмелился.

Изабель поняла.

— Это было очень благоразумно с вашей стороны, дядюшка. Я понимаю, что должна была показать, что могу ехать верхом. — Однако путешествие было для неё действительно тяжёлым испытанием, и в конце первого дня она шепнула Бернару, что ей показалось, что бремя, которое она несёт в себе, переместилось немного ниже.

Бернар встревожился: так рано? Однако он похлопал её по плечу, стараясь подбодрить.

— Ничего, у нас ещё много времени, даже после этого. Завтра всё будет полегче.

На ночь они остановились в пограничной гостинице. Перед самым рассветом Изабель постучала в дверь дядюшке. Она сказала, что спала плохо, её тревожили тяжёлые кошмары, и сейчас она испытывала какое-то смутное беспокойство. Может быть, у неё уже начинается?

Бернар тут же вытащил хозяина гостиницы из кровати, и небольшой отряд снова двинулся в путь, причём так поспешно, что некоторым из солдат пришлось заканчивать завтрак уже в пути.

В своих носилках, качающихся между двумя лошадьми, Изабель продремала почти весь день, измученная тяжёлой дорогой и бессонной ночью. Уже ближе к вечеру она открыла глаза и взглянула на дядю.

— У меня какое-то странное ощущение, — сказала она, — только что я почувствовала очень сильную боль, хотя лошади идут очень спокойно.

Бернар вздохнул. Да, в Ош они вовремя не успеют.

Он знал свои земли, как свои пять пальцев. Если съехать с наезженной дороги чуть-чуть на восток, то был виден террасированный холм, на котором и вокруг которого выращивался виноград, из которого изготовлялся самый лучший во Франции коньяк «Л’О де Ви Оль Арманьяк». На самой вершине холма, который местные жители окрестили горой Сен Мишель, виднелось похожее на замок сооружение, оно было невысоким, неплохо укреплённым и имело квадратную форму. Однако на вершине крепостной башни не было видно ни сторожей, ни крепостных орудий. Со стороны монастыря Св. Михаила Перилского раздавался лишь негромкий и мирный звон колоколов. Здесь Изабель будет в полной безопасности.

Он обернулся к племяннице и сказал:

— Нам нет необходимости ехать дальше. О тебе хорошо позаботятся здесь.

Он отослал свою свиту в Ош, приказав капитану привести их в свой дом и дать распоряжения его управляющему хорошенько их накормить и дать любого вина, чтобы компенсировать прерванный завтрак. Они оставили его с Изабель у дверей монастыря и стали с таким энтузиазмом благодарить своего господина, что перепуганный привратник снова захлопнул ворота и побежал к настоятелю с известием, что на них напала толпа диких англичан.

Настоятель появился в воротах с хрустальным ковчегом и мощами в руках.

— Господин Бернар! Хвала Господу, это вы! — С несколько смущённым видом он попытался спрятать ковчег под своей рясой, однако Бернар заметил его.

— Вы приняли меня за дьявола?

— Упаси Господь! — ответил смущённый настоятель. — Я собирался дать отпор захватчикам. Я уже был готов поклясться, что это правая рука архангела Михаила, и обратить их тем самым в бегство. Вы избавили меня от греха лжи — хотя бы и иноземцам — ведь мне бы пришлось сказать им, что у ангелов есть тела.

Бернар невольно рассмеялся:

— Разве это не так? Разве кто-то там не вступил в схватку с ангелом и не вывернул ему бедро?

— О, нет, нет, мой господин. Это было бедро Иакова. — Затем он поднял фонарь и увидел в сгущающихся сумерках паланкин, возле которого никого из слуг не было. — Может быть, у вас есть ко мне какая-нибудь конфиденциальная просьба, в которой я мог бы помочь вам?

— Дама в паланкине должна родить, — сказал Бернар, опуская взгляд. Он просто не мог произнести вслух имя своей племянницы. — Возможно, даже сегодня.

— Понимаю, — сказал настоятель. — Конечно, конечно. Не волнуйтесь, мы сделаем всё, что необходимо. Как это похоже на вас, господин, вы позаботились о ней. Если это женщина из народа, — добавил он благоразумно, — то, думаю, ею сможет заняться брат-аптекарь.

— Это моя племянница, — с несчастным видом произнёс Бернар.

— Нет, нет, упаси Господь.

— Но всё же это правда.

— Правда так правда. В этом случае я не могу допустить, чтобы к госпоже Арманьяк приближался мужчина. Может быть, вы расскажете мне обо всём этом поподробнее. Может быть, имеются какие-нибудь смягчающие обстоятельства?

— Когда я вам обо всём расскажу, — угрюмо говорил Бернар, — вы, по крайней мере, не будете думать о том, о чём думаете сейчас!

— Я и сам не знаю, что я думаю. Возможно, я очень дурной старик. Умоляю вас простить меня за мои нечестивые мысли!

— Простите меня, старина. В данных обстоятельствах, возможно, они вполне объяснимы. Пойдёмте! Надо перенести её в дом.

По приказанию настоятеля уставные часы молитв были отменены, и монахов не стали созывать, к их великому удовольствию, на ночные бдения, поскольку часы, когда Павел и Силас пели в темнице, были самыми нелюбимыми в церковной Службе, тем более летом, когда особенно много приходилось грудиться в поле. Поэтому в общине было тихо, когда вдовая сестра одного из послушников, Марта, женщина с большим сердцем и не менее большим опытом, подошла к одному из флигелей монастыря, зданию, специально отведённому от основного на случай, если в монастыре останавливаются путешествующие дамы.

Она осмотрела девушку и поцокала языком. Это произойдёт сегодня. Через час, два, не позднее.

Бернар снизил голос до шёпота, хотя настоятель не мог его услышать. Когда она взглянула на Бернара, выражение её лица изменилось, на нём появились укор и неодобрение. Но он продолжал говорить, и её выражение смягчилось.

— Это добрый поступок, мой господин. Я всё сделаю, лучше меня это никому не удастся. Будет совсем нетрудно принести жаровню, даже если их здесь и нет. Я смогу достать в другом месте. А что касается другого, то, увы, я и с этим смогу вам помочь. Так много младенцев рождается мёртвыми. Умерший младенец сейчас лежит в одном доме, здесь, неподалёку, в ожидании погребения. За золотой несчастные родители, возможно, и согласятся расстаться с телом на короткое время. Только они наверняка потребуют, чтобы его им вернули.

— Это я обещаю.

— Они, конечно, заподозрят что-нибудь нехорошее: ведь это очень необычная просьба. Могу я рассказать им, зачем всё это?

— Да, можешь, только не называй имён.

— Если они будут знать, зачем всё это, они не станут интересоваться именами. Они будут счастливы, что их младенцу удалось совершить благое дело, хотя он не успел и первого крика испустить.

Пока Марта отсутствовала, чтобы сделать всё, как было условлено, Бернар сидел у постели Изабель и считал удары колокола, отбивающего каждую четверть часа, как ему казалось, через такие длительные интервалы, будто сам дьявол дёргал колокольную верёвку, и всё это время схватки у Изабель повторялись всё чаще и становились всё болезненнее.

Вернулась повитуха. В одной руке она несла большую сумку, в другой — большую медную жаровню.

— Чтобы госпожа ни о чём не догадалась, — прошептала она, — я принесла пузырёк со снадобьем, я его даю как успокоительное. Кроме того, оно немного приглушает все чувства.

— Это не яд?

— Нет, ничего похожего, его, наоборот, частенько пьют для удовольствия. А если его дать побольше, намного больше, чем даю я, то даже преступники могут висеть на дыбе или подвергаться пыткам, улыбаясь и распевая песни, как будто лежат на перине, как бы не старались палачи. Нет, мой господин, это то, что нам необходимо, чтобы ваш план сработал. Это и ещё вот это.

Но Бернар не мог даже взглянуть на то, что находилось в сумке. Он оставил Изабель с повитухой, слышал уже в дверях её слова:

— Выпейте это, дитя моё. Вы так настрадались за эти дни.

Затем он нашёл настоятеля — тот в одиночестве молился в часовне — и, преклонив колена, рассказал ему обо всём.

— Разумеется, то, что вы задумали, является страшным обманом, — сказал настоятель. — Какая кара падёт на отца и мать — это известно лишь одному Господу Богу. Я особенно опасаюсь за Изабель. Мужчине свойственно грешить, женщине же — в значительно меньшей степени. Наш праотец Адам был создан из глины — грубый и неотёсанный, но Ева — это уже создание из плоти, сделанное по образу Вечного. Коньяк, который мы изготовляем, мы перегоняем дважды, и поэтому он — более высокого качества, чем тот, который перегоняется всего один раз.

В его иносказаниях таилась угроза, хотя он и старался, чтобы она прозвучала как можно мягче.

— Будем надеяться, что ваше мрачное предсказание никогда не сбудется, — сказал Бернар и поспешил обратно к Изабель.

Она лежала в полузабытьи, хотя и была в сознании, однако мысли её путались, чувства обманывали её. Она поняла, что младенец родился, поскольку острая боль ножом пронзила всё её тело, несмотря на некоторую туманность сознания, вызванную снадобьем повитухи, но между этим и приходом её дядюшки колокол пробил уже два раза, хотя ей показалось, что эти два события произошли практически одновременно — два глубоких вздоха, и всё кончено.

Для повитухи и Бернара, а также для брата-аптекаря, которого вызвали заняться младенцем, оказавшимся мальчиком, время шло совершенно в другом ритме. Аптекарю сказали, что это подкидыш, найденный на пороге монастыря. Он лишь поразился, насколько необыкновенна жизнь, сколько в ней таится сюрпризов. Только что он крепко спал, освобождённый от ночных молитв, но вдруг — раз! — и его призывают позаботиться о новорождённом.

Марта сделала всё необходимое, и когда брат-аптекарь увидел младенца, тот был вымыт и завернут, как и всякий прочий подкидыш, хоть и нежеланный, однако ухоженный. Ему не оставалось ничего другого, кроме как накормить и положить в самодельную колыбель, приготовленную по этому случаю.

— Ух ты, какой ты жадный молодой человек, — проговорил брат-аптекарь. — Младенец буквально впивался в губку, которую монах макал в миску с козьим молоком и давал ему сосать. — Ты не из тех, кто будет охотно поститься и усмирять свою плоть. Сомневаюсь, что из тебя может получиться священник. А ну-ка, потише, ах ты, обжора этакий!

Отдав мальчика брату-аптекарю, Бернар произнёс:

— Будьте с ним поласковее, брат Жан Майори, — а затем вернулся в комнату, где повитуха прошептала ему:

— Она приходит в себя. Пора ей сказать.

Бернар отошёл в конец комнаты в тёмный угол. Марта опустилась возле кровати на колени и, вытащив что-то крохотное и неподвижное из сумки, положила это в жаровню. Затем она встала и засунула это в кровать, а через минуту стала тормошить женщину.

— Ну вот и всё, мадам, самое страшное уже позади, — сказала она весело. — Ох! Увы, мадам, такое несчастье!

— Что случилось, повитуха? — громко и отчётливо спросил Бернар, чтобы Изабель просто не могла бы его не услышать.

— Я сделала всё, что могла, мой господин. Но он мёртв.

Наступила долгая пауза. Затем Изабель прошептала:

— Это... был... мальчик?

— Девочка, — ответил Бернар. Он и сам не знал, почему сказал неправду.

Изабель говорила очень медленно и невнятно, как будто во сне. Бернару показалось, что она попросила подержать её на минутку. Он покачал головой, но Марта, более опытная в подобных делах, подчинилась и положила младенца рядом с ней.

Неестественный холод смерти возле груди заставил Изабель отпрянуть, содрогнувшись.

— Уберите её!

Слез у неё ещё не было. Только позже, в доме своего дяди она разразилась потоком слёз и пыталась молиться, но единственная молитва, которую она была в состоянии произнести, была: «Молись за нас, грешных, сейчас и в час нашей смерти». В тот момент ей нестерпимо хотелось умереть.

Глава 8

— Вы, несомненно, спасли честь вашего дома, — сказал герцог-архиепископ, — а возможно, и жизнь Изабель тоже. Граф Жан вполне мог её убить. Да, вы были правы, когда сказали, что сестру тоже можно любить чересчур сильно. Однако было бы наиболее разумным сразу же выдать её за кого-нибудь замуж.

— Это было вне моей власти. Изабель вернулась в Лектур. Брат осыпал её множеством всевозможных подарков и прочих милостей. Теперь она целиком заполнила его жизнь, тем более, что стала редко покидать пределы замка, почти не выходила на охоту, и никогда больше Изабель не упоминала имени принца де Фуа или ещё какого-либо мужчины. Мне кажется, она испытывала отвращение ко всем мужчинам.

— Вы, Арманьяки, люди очень упрямые и пристрастные, — проговорил герцог-архиепископ. — Иногда эта черта является положительной, но далеко не всегда. А как молодой Анри?

Глаза Бернара посветлели.

— Господи, что я только не придумывал для этого парня! Я посещал монастырь святого Михаила Перилского так часто, как только мог.

Герцог-архиепископ улыбнулся.

— Разумеется, лишь для того, чтобы лично убедиться, что вашим виноделам правильно преподают науку перегонки коньячного спирта?

Бернар пожал плечами.

— Это единственное, что могло служить предлогом. Мои приезды не вызывали никаких подозрений, и я всегда видел Анри. Брат Жан занимался с ним гораздо больше, чем того требовал его долг, он любит юношу, как родной отец. Думаю, он хотел бы сделать из него священника.

— Это было бы вполне разумным решением.

— Однако Анри предпочитает людей, его больше интересует устройство винного пресса и химические процессы, происходящие в аппарате во время перегонки, которые даже я не очень-то понимаю. После печального поражения в Ажинроке мои доходы возросли, поскольку похоже на то, что люди потребляют больше коньяка, когда воюют, и я смог построить при монастыре школу, так, чтобы Анри рос вместе с другими мальчиками. К сожалению, большинство его школьных товарищей тоже сироты, как и он сам — вернее, как он сам считает.

— Кто знает, чья кровь течёт в этих его школьных товарищах?

— Вы правы, — согласился Бернар, — они ничем не отличаются от всех прочих приличных юношей. Возможно, это влияние брата Жана.

— Я посмотрю на бумаги этого досточтимого монаха. Я не забыл, что сегодня родился наследник и в скором времени ему понадобится наставник.

Бернар рассеянно кивнул, думая лишь об Анри.

— Когда он уже подрос настолько, чтобы покинуть церковные пределы, тем более что брат Жан честно признал, что у юноши нет склонности вести уединённую жизнь, я хотел рекомендовать его на службу герцогу Филиппу Бургундскому, думая, что Анри будет легче сделать карьеру при дворе этого замечательного человека, чем при короле Франции Карле, этом слабовольном сыне сумасшедшего отца, который не в состоянии управлять страной.

— Однако его министры управляют страной вполне умело, — строго заметил герцог-архиепископ, — а герцог Бургундский — предатель. Будьте осторожны, ваш язык может завести вас слишком далеко.

— В то время герцог оставался верен присяге, как ваше преосвященство, вероятно, хорошо помнит.

Увы, благонадёжность глав дома Лилий теперь была уже не безупречна. Они нередко забывали о своих клятвах сюзерену за исключением лишь тех, что сулили им личную выгоду — настолько слаба оказалась корона Франции, настолько дряхл и слаб умирающий институт феодализма.

При этой перемене то, что Франция считала своей самой большой надеждой в противостоянии с Англией, стало самой большой для неё опасностью.

В одной из бургундских провинций в Нидерландах однажды ночью случился страшный шторм, и море прорвало все плотины и дамбы, заливая огромное пространство. Семьдесят два многонаселённых города, и не только расположенных на берегу моря, но и по берегам реки Маас, скрылись под водой огромного озера, образовавшегося за одну ночь.

Англичане немедленно снарядили флот, чтобы спасти тех, кому удалось каким-то чудом спастись, кто ухитрился вцепиться в шпили соборов или верхушки больших деревьев, чтобы не утонуть. В течение недели английские корабли курсировали над полями и городскими улицами. Иногда в ночной тьме спасательные лодки ориентировались только на крики женщин и детей, пытавшихся отбиться от своих собак, которых они вначале пытались спасти и которые теперь, обезумев от голода и жажды, начали кидаться на них самих. Иногда корабли шли на глухие удары колокола, зловеще раздававшиеся из-под воды, колокол раскачивался волнами и звучал до тех пор, пока не обрушились балки. Они опускались на дно только что образовавшегося моря к мёртвым телам девяноста тысяч утонувших бургундцев, тех самых, которые ещё неделю назад под звуки этого колокола шли в храм на молитву.

— Нельзя не оценить помощь англичан бургундцам при наводнении, — продолжал Бернар, — однако совершенно очевидно, что хитрые островитяне заметили, что наводнение создало прекрасную гавань вблизи их побережья, в которой мог разместиться весь их флот и откуда они могли вести как торговлю, так и военные действия. Они выбрали торговлю как менее опасное и более прибыльное дело. Они предложили Бургундии хорошую цену за фламандский лес. Герцог Бургундский постоянно нуждался в средствах, чтобы поддерживать свой великолепный двор, теша своё тщеславие, а лишившись доходов от семидесяти двух городов, он также решил заняться торговлей. Вполне естественно, я не стал отсылать Анри в Бургундию. Невозможно чувствовать себя спокойно и в безопасности, находясь между Англией и Францией.

— Значит, юного Анри оставили в монастыре?

Бернар кивнул.

— Боюсь, что отчасти против его воли. Его чаще можно было видеть на коленях перед аппаратом для перегонки спирта, чем коленопреклонённым в часовне.

— А как к этому относился брат Жан? У меня есть особая причина спрашивать.

Бернар боялся, что тому может грозить какое-нибудь наказание со стороны церкви, и поэтому попытался оправдать монаха.

— Могу заверить вас, ваше преосвященство, что брат Жан — это один из самых ревностных служителей...

— Он поддерживал интересы юноши, ведь так?

— Он просто не был чересчур строг к нему.

— Отлично!

У Бернара отлегло от сердца. Герцог-архиепископ улыбнулся: — В одном псалме говорится: «Камень, отвергнутый строителем, становится краеугольным камнем всего здания!» Господь использует всех нас в различных ипостасях. Никто не рождается священнослужителем. Похоже, что брат Жан это понимает. Этот монах с юга меня заинтересовал... Он приехал сюда на север вместе с Анри?

— Когда у нас в южных провинциях заговорили о том, что королева вскоре должна разрешиться от бремени, то в Бурж направились многие дворяне, верные короне. Коменж — наш сосед, он небогат, но знатен, и, когда мы ехали на север, я предложил ему включить в свою свиту молодого и красивого пажа и монаха-аптекаря. Всё это было не так уж трудно устроить.

«Капеллан, который помогал крестить наследника, также был аптекарем», — подумал герцог-архиепископ. Затем он опять вернулся к теме, волновавшей Бернара, и спросил:

— И на что вы надеялись относительно Анри, когда привезли его сюда, на север?

Бернар вздохнул.

— Думаю, что на чудо, но оно так и не произошло.

— В серьёзных делах на чудеса не рассчитывают. Чудеса не происходят, если их ждать.

— Я надеялся, что Фуа узнает в нём сына.

— А вместо этого Жан д’Арманьяк признал в нём незаконнорождённого ребёнка своей сестры.

— Ничуть в этом не сомневаюсь.

Герцог-архиепископ Реймский мысленно взвешивал все возможные варианты, в данном случае в нём говорил исключительно государственный муж. Да, возможно, Фуа всё же признает сына, люди не менее знатные зачастую признавали своих внебрачных детей. В лице Анри было немало сходства с благородными чертами Фуа, во всяком случае, не меньше, чем с несколько мрачноватой красотой Изабель де Арманьяк. Фуа мог бы официально признать его, это дело благородное, однако не такое уж простое, поскольку жёны, как правило, относятся к таким поступкам достаточно болезненно. Леонора Арагонская и Наваррская, дочь короля и наследница двух корон, может публично высказаться относительно романа своего супруга двенадцатилетней давности, а если она выскажется достаточно резко, то это может повлиять на добрые отношения между Францией, Арагоном и Наваррой. Анри будет не первым незаконнорождённым отпрыском, чьё существование ставит под сомнение союзы и добрососедские отношения двух государств. Что значит одна жизнь по сравнению с опасностью потерять могущественного союзника в то время, когда Франция нуждается в союзниках как никогда? Менее щепетильный государственный деятель решил бы эту проблему достаточно просто — в один прекрасный день тело Анри нашли бы в придорожной канаве, и все бы проблемы отпали.

— Да, положение у вас нелёгкое, — произнёс он.

— Вы же понимаете, что юноше грозит опасность. Жан найдёт способ уничтожить его.

Герцог-архиепископ фыркнул. Бернар д’Арманьяк, должно быть, слишком наивен, или же любовь совершенно его ослепила.

— О Боже праведный! Я бы и сам уничтожил его! Думаю даже, что я должен сделать это. Вам надо было оставить его на юге, и тогда не было бы никаких проблем. К счастью, граф Жан сегодня занят с этой распутной кормилицей, от которой отказался наследник. Вы говорите, что Анри интересуется машинами и механизмами? Отлично! Я знаю одного пушечных дел мастера, он сможет направить этот интерес в нужное русло, на пользу и ему самому, и Франции.

Бернар уже больше не рассчитывал на то, что юноша сможет достичь чего-нибудь при дворе, поскольку придворная карьера Анри, даже при скромном графе де Коменж, будет таить опасность для самого юноши и позор для Арманьяков. Бернара интересовало только одно:

— А мой юный родственник будет в безопасности?

— Безвестные люди всегда в безопасности.

Это было не так, и герцог-архиепископ прекрасно это знал. Девяносто тысяч безвестных бургундцев оказались в опасности, когда море прорвало плотины. Но именно этих слов и ждал от него Бернар д’Арманьяк, а благополучие Франции требовало, чтобы Анри до конца своей жизни пребывал в безвестности.

Глава 9

Герцог-архиепископ поставил своей целью дело, которое должно стать главным в его долгой и незапятнанной ничем карьере — он решил женить Людовика, наследника французской короны, на союзнике Франции и враге Англии. Однако в течение первых двух лет жизни наследника никакой подходящей принцессы он не видел.

Затем у Якова Стюарта, короля Шотландии, родилась дочь Маргарита. Герцог-архиепископ сразу решил, что вот она-то и станет супругой Людовика, когда он взойдёт на престол. Что касается самих Людовика и Маргариты, то, естественно, они ничего по этому поводу сказать не могли. Было бы странным, чтобы жених, который был ещё подростком, мог бы рассуждать столь же здраво, как и умудрённый годами государственный муж. А что касается Маргариты, то её мнения как принцессы вообще никто не спрашивал. При дворе в Эдинбурге понимали, что союз этот чрезвычайно им выгоден. Что же ещё должна была знать принцесса?

Она была очень чувствительным ребёнком, полная радужных романтических идей, хотя частенько дулась и молчала, если что-то ей не нравилось, многие считали, что эту черту она унаследовала от отца, которому частенько приходилось появляться на людях и для которого эти публичные церемонии всегда являлись тяжёлым испытанием. Огромное бесформенное лиловое родимое пятно закрывало почти половину его лица. И если возникала такая возможность, он предпочитал сидеть один в своих покоях и ночь напролёт писать стихи.

Брак, хотя и необыкновенно выгодный, было не так-то просто устроить. Герцог-архиепископ в течение восьми лет пытался уладить этот вопрос, но безрезультатно. За последние десятилетия бесконечной войны, которую народ уже окрестил Столетней войной, неудачи так и преследовали Францию. Осторожный шотландский король не хотел отдавать принцессу неизвестно куда. Англичане стояли у ворот Парижа, затем ворвались в древнюю столицу, захватили и её, и близлежащие территории, а затем стали двигаться всё дальше и дальше на юг, так что под угрозой оказались и южные провинции. Казалось, этот вал уже ничто не сможет остановить. Франция была обречена.

Но это была лишь волна прилива, которая стала постепенно отступать. Так бывает, когда один из участников поединка делает сильный выпад и буквально подавляет своего противника, сам уже чувствуя, как начинают сдавать силы, как ноет сердце. Пока ещё никто ни с той, ни с другой стороны не подозревал о слабости Англии, бывшей в то время на самой вершине своих успехов, кроме одного английского поэта, который достаточно точно, хотя и с опозданием в сто лет определил эту болезнь: «Не предательство, но жажда рабов и наживы! Даже солдаты шепчутся о распрях». И действительно, Англия уже стала жертвой внутренних раздоров и междоусобиц, вылившихся в войну Белой и алой розы, и поэтому поэт с горечью продолжает: «Срезаны лилии в ваших руках. Срезана половина английского герба». И когда прилив начался снова, то было похоже, что на сей раз на гребне оказалась Франция.

Герцог-архиепископ Реймский говорил Бернару д’Арманьяку, желавшему чуда для своего молодого, но не признанного родственника: «Чудеса не происходят, если их ждать». Никто не ждал чудесного появления Жанны д’Арк. Когда она явилась во дворец к королю Карлу, отцу наследника, тот отказался принять её, и, когда она, несмотря на это, всё же вдохновила войска на самоотверженную борьбу и заставила англичан отступить, он просто сидел и смотрел, как она — восемнадцатилетняя девчонка — сражается с врагом. Однажды во время ожесточённой рукопашной схватки её захватили в плен англичане, которым отчаянно нужна была хоть какая-нибудь победа. Они сожгли её на костре, и с этого момента положение стало меняться, напор захватчиков стал ослабевать. Были и другие сражения, и отход врага, как и морской отлив, был достаточно медленным. Но в этой Столетней войне англичанам уже более не удавалось одержать ни одной победы.

Король Яков Шотландский своей интуицией поэта почувствовал грядущие перемены. Если восемнадцатилетняя девушка могла сплотить французов в их борьбе, то насколько же ослабли англичане! Он поспешно снарядил свою дочь во Францию, дав ей с собой компаньонку, группу волынщиков и торопливое отцовское благословение. «Он — француз, дорогая, а французы всегда торопятся. Ничего не бойся. Если же в первый год твоего замужества родится ребёнок, — это именно то, что так необходимо Шотландии для скрепления нашего союза — если только ты уже достаточно созрела, чтобы стать матерью, я, право же, и сам не знаю. Он действительно не знал, поскольку в основном был увлечён своими поэтическими опытами.

— Я не боюсь, — гордо сказала Маргарита. — Я старше многих своих фрейлин. А наследник — красивый?

— Надеюсь, что да, — ответил Яков, привычным жестом машинально касаясь щеки, как бы стараясь прикрыть пятно рукой.

— Он обязательно должен быть красивым, — убеждённо произнесла Маргарита, — ненавижу уродов. — В словах её отражался неразумный идеализм юности, до поры до времени пребывавший в тёплом и уютном коконе, сплетённом придворными менестрелями, которые знали, как отработать свой хлеб.

— Существуют и другие достоинства, — продолжал её отец, так и не отнимая руки от лица. — И у наследника их немало. — Однако у него не было времени объяснить юной принцессе, в чём они заключаются.

И она отправилась во Францию. В качестве приданого она везла с собой не деньги, поскольку это противоречило шотландским обычаям, а то, в чём Франция особо нуждалась — это была десятитысячная армия под командованием Арчибальда, герцога Дугласского, который всем сердцем ненавидел англичан и сражался с ними уже 50 лет, правда, не всегда успешно. Когда на следующий год он погиб в битве при Верне, то получил прозвище, отражающее злой рок, преследовавший его всю жизнь, — Неудачник. Но тогда его с большой помпой и воодушевлением встречали во Франции. Карл сделал его главнокомандующим французской армией и дал ему титул. Дуглас теперь стал герцогом Туринским, хотя для того, чтобы сделать его герцогом, королю, у которого в распоряжении было не так уж много земель и титулов, пришлось отнять этот титул у собственной супруги. До тех пор королева Мария была герцогиней Туринской.

— Если ты останешься герцогиней, а Дуглас станет герцогом, — хохотал сам король Карл над своей плоской шуткой, на которые только и был способен его недалёкий ум, — то все решат, что я лично подсунул ему тебя в постель.

Королева ничего не сказала. Он никогда не отличался изысканными манерами, а с возрастом становился всё грубее и равнодушнее, хотя регулярно наведывался к ней в опочивальню, как похотливое животное, не нашедшее ничего более интересного.

Маргарита показалась королеве довольно избалованной девицей, однако жизнь распорядилась таким образом, что они довольно часто проводили время в обществе друг друга, отчасти из-за того, что придворные, подражая королю, мало считались с королевой, а отчасти из-за несчастного брака Маргариты, поскольку после первой брачной ночи молодой муж полностью отдалился от неё.

Никто не предвидел драмы ясным июньским днём, когда Маргарита со своей свитой и солдатами торжественно вошла в Турин. Это был день их бракосочетания. Дуглас выстроил своих шотландцев по одной стороне улицы, французские солдаты с улыбками глядели на них с другой поверх усыпанной цветами мостовой. И что это были за улыбки! Взрослые мужчины с усами и голыми коленками, робко выглядывающими из-под нелепых коротких юбочек! Вот уж где было разгуляться природному галльскому остроумию! Однако несколько жестоких стычек в местных тавернах быстро научили французов с уважением относиться к шотландскому национальному костюму. И вскоре вместо того, чтобы издеваться над нелепой одеждой иностранцев, им пришлось отчаянно защищать свою собственную.

— Разве это по-мужски, — спрашивали шотландцы, — носить на себе тесные рейтузы от бёдер до пяток? Почему у одних французов ноги в полоску, а у других вышиты цветочками? И уж коли на то пошло, почему у одного человека одна нога розовая, а другая — голубая?

Французы отвечали, что сегодня праздник, что все нарядились в честь наследника и его невесты. Обычно же все французы, кроме дворян, носят кожаные штаны.

— А что, у французов такие нежные ноги, что их необходимо защищать бычьей кожей? — интересовались шотландцы. Как французы вскоре поняли, шотландцы были отчаянными спорщиками.

Рынки и лавки в тот день не работали, и открыты были только таверны. На улицах шло веселье, торговали засахаренными фруктами, жареными дынными семечками и солёными угрями. На площадях танцевали канатоходцы — прямо над разноцветной гудящей толпой, бросающей им свои гроши. Медвежатники водили по улицам своих несчастных, затравленных уличными собаками зверей, в которых кидались камнями оборванные городские нищие. Ведь эти животные были беднее самых бедных, глупее самых невежественных, они были ниже их всех. В толпе было множество калек, пострадавших в этой бесконечной войне и теперь пропадавших в нищете, всеми позабытых и брошенных. Они попрошайничали на улицах, пока старые раны не сводили их в могилу.

В более благополучных королевствах, например в Бургундии, в честь бракосочетаний устраивались турниры. Рыцари на арене скрещивали копья, звенели серебряные фанфары, колыхались шёлковые занавеси, в тени которых сидели знатные дамы. Но во Франции не было денег построить трибуны и сшить костюмы для герольдов, а потребность в кровопролитии и возбуждении удовлетворялась во время петушиных боёв.

Трезвонили колокола соборов Нотр-Дам ла Раш, Св. Сатурнина и базилики Св. Мартина, добавляя свои переливы к торжественному звону, раздающемуся с двойной колокольни собора Св. Гатьена. День был ясным и солнечным, наполненным смехом, музыкой и колокольным звоном.

На стене замка была установлена пушка, около которой дежурил пушкарь. Она должна будет выстрелить на закате, тогда, когда наследник с невестой удалятся в спальню. Грохот выстрела послужит сигналом для всех французов, чтобы выпить за здоровье наследника и пожелать ему и его молодой супруге счастливого результата. Если же пушка даст осечку, то солдат ударит в большой барабан.

Но пушкарь как следует прощупал порох, чтобы проверить, не отсырел ли он, и решил, что он в полном порядке, дождя тоже не ожидалось, значит, ничто не должно помешать произвести залп в честь наследника. Он хотел устроить особый салют, заложив двойную порцию пороха. Его злило, что пушкари ценятся ниже, чем механики, управляющие неповоротливыми устаревшими катапультами. Разумеется, катапульты иногда могут быть достаточно эффективными, когда, например, перебрасывают через крепостную стену камень в 500 фунтов весом. Однако сам пушкарь верил в будущее пушки — благородного, красивого и сравнительно небольшого оружия. Если всё как следует наладить, то пушка может по кусочкам разнести целую крепостную стену, осыпая её градом каменных осколков, разлетающихся с бешеной скоростью, так что стены, предназначенные для защиты, моментально превращаются в орудие уничтожения. Если зарядить пушку кусками металла, она способна уничтожить войско противника, несмотря на их металлические доспехи. Да, наступит день — и пушкарь в этом не сомневался, — когда лёгкие и мобильные пушки сменят тараны и катапульты, используемые в армиях ещё со времён римлян. Людовик и его невеста получат потрясающий салют.

Сам Людовик с гордостью и волнением ожидал сегодняшнего события, не испытывая ни малейших опасений или сомнений, свойственных людям более взрослым и опытным. По поводу невесты с ним никто не советовался, что он счёл вполне естественным, поскольку и сам понимал, что ещё мало смыслит в международной политике. Однако он уже успел увидеть шотландскую принцессу и очень обрадовался, что политики выбрали именно её.

Долг каждого принца — жениться на бесформенных рябых дурочках, и Людовик осуждал тех, кто против этого возражал. Маргарита же была стройна и изящна, у неё был пухлый подвижный ротик, а кожа, судя по виду, должна быть мягкой и нежной, такой, как он и представлял себе кожу молодой девушки в своих мечтах.

Король Яков прислал ему в качестве свадебного подарка шпагу с большим рубином в эфесе. Людовик надел её вечером накануне свадьбы и пришёл к отцу.

— Ха, ха! Жених уже демонстрирует своё острое оружие! Тебе бы лучше распускать хвост перед своей невестой, хвастунишка!

Выражаясь достаточно прозрачно, так, чтобы, как полагал юный принц, смысл достаточно легко дошёл до сознания более взрослого человека, Людовик произнёс:

— Мой король и господин, я хочу поговорить с вами, как мужчина с мужчиной.

Король уже немного выпил и намеревался провести вечер в Альбуа с одной из гостиничных шлюх.

— Так, значит, ты хочешь узнать, как должен вести себя жених? Значит, твои учителя тебя ничему не научили? Хотя конечно. Брат Жан и сам ничего не смыслит, а Бернар д’Арманьяк слишком щепетилен. Так что же ты хочешь от меня? Может быть, показать тебе, как это делается? Чёрт побери, с такой милой малышкой это было бы приятно.

Юноша покраснел до корней волос. Ему было стыдно, что отец может так пошло шутить по поводу своей неверности по отношению к его матери, его также разозлило, что при этом была упомянута и его невеста. Он взял себя в руки и напрягся, выставив вперёд круглую бочкообразную грудь. Грудная клетка и голова у него были несколько непропорциональными, и он гордился своей грудью, а голову скрывал под большой — больше, чем того требовала мода, — шляпой.

— Разумеется, мне не нужны уроки, — ответил принц с большей уверенностью, чем в действительности испытывал. — Мне просто хотелось спросить, считается ли наш союз с Шотландией достаточно надёжным, чтобы допустить раннюю беременность? То есть сразу же, как только принцесса станет моей супругой.

Он приготовился внимательно выслушать ответ, в глубине души испытывая досаду на брата Жана Майори и правителя Верхнего Арманьяка. Почему его наставники не сводили его как-нибудь ночью в таверну и не дали возможности самому всё узнать о таких вещах? Юноши из знатных семей узнавали всё именно там. Это было бы несложно сделать, а если хорошенько укутаться плащом, то никто бы его не узнал и он бы испытал по-настоящему волнующее и захватывающее приключение. Людовик в душе надеялся, что отец ответит ему примерно так: «Международное положение таково, что беременность нежелательна».

— Ведь если наш союз с Шотландией ослабеет, — с тайной надеждой заметил Людовик, — то ребёнок сильно усложнил бы ситуацию.

Король Карл уставился своим тяжёлым взглядом из-под полуопущенных век на принца, задающего вопрос так, как будто король был членом тайного совета. У него чуть не сорвалось с языка: «Откуда мне знать, чёрт возьми? Мои советники мне никогда ничего не говорят». Однако королю не хотелось показывать наследнику полное неведение ситуации, и его ответ звучал довольно издевательски:

— Людовик, мальчик мой, почему бы тебе не пригласить завтра в спальню королевский совет и не обсудить этот вопрос с ними? Они будут рады услужить. И уверяю тебя, некоторые из них с радостью возродили бы старый обычай — позволить наиболее приближённым удостоверить подлинность королевского зачатия. — Карл хлопнул себя по обтянутому рыжей замшей бедру и громко захохотал. — Только представь, как старина Дюнуа Орлеанский любуется на вас с Маргаритой голых в постели! Тебе, возможно, придётся подраться с ним из-за своей девушки, хотя он и старик.

Людовик был рассержен и смущён, он всё же заметил, что на отце был костюм для верховой езды, совершенно, казалось, неуместный в этот час. Глаза юноши блестели, но в основном от слёз сомнения, так как ответа на свой вопрос он так и не получил.

— Вы позволите мне удалиться? — коротко спросил принц.

Он стоял и ждал, поскольку в соответствии с придворным этикетом обязан был получить разрешение короля.

Людовику казалось, что в голове у него стучит молот, а по спине вверх и вниз ходит ледяной ветер, хотя свечи в комнате горели ровным спокойным пламенем. У него так бывало в моменты волнения или напряжения, и подобные смущения нередко являлись признаком того, что назавтра ему может стать плохо. Однако если он на следующий день ел очень мало, то чувствовал себя превосходно. Бернар д’Арманьяк ничего не знал об этой идиосинкразии, а сам Людовик считал её слабостью, не достойной мужчины. Однако он не считал это грехом, поэтому и брат Жан ничего об этом не слышал, даже во время исповеди, иначе подобные приступы обеспокоили бы бывшего аптекаря, который всё ещё не забыл, как во время крестин наследника спрашивал у герцога-архиепископа о падучей болезни.

Карл использовал своё законное право изречь очередную пошлость.

— Удалиться, сын мой? Разумеется, иди и отдохни хорошенько. Завтра ночью тебе понадобятся все твои силы. — Желая показать свою простоту и остроумие, он ткнул сына пальцем в грудь: — Хочу кое-что сказать о твоих кривых ногах. Тебя не может сбросить ни одна лошадь, как бы ни брыкалась. Так что зажми её крепче, если она попробует вырваться.

Людовика передёрнуло. Ему не раз приходило в голову, что женщины могут с отвращением глядеть на его тонкие и сильно искривлённые ноги, которые в обтягивающих по тогдашней моде рейтузах казались просто уродливыми. Это была одна из причин его робости перед женщинами. Когда он сидел верхом, его недостаток был незаметен, именно поэтому он был превосходным наездником. В седле он чувствовал уверенность, подъём, гордость, ноги помогали ему сидеть уверенно и крепко. Он завидовал высоким и стройным мужчинам, которым улыбались женщины, хотя они и не были наследными принцами. Возможность одержать над ними верх и являлась одной из причин того, почему он всегда так яростно бился во время поединков, которые составляли одну из сторон его воспитания. Так что Бернар д’Арманьяк был уверен, что Франции никогда не придётся за него краснеть, а брат Жан как-то произнёс с восхищением:

— Он ухитряется обратить на свою пользу даже свои недостатки.

Он уже давно в душе был готов к тому, что невесте может не понравиться его фигура, и это заставляло его живой ум искать и находить всевозможные уловки и хитрости. Например, он решил, что в спальне он задует свечи и скажет, что таинство супружества должно совершаться под покровом темноты. Затем он обворожит её словами: у него был очень красивый низкий голос — очевидно, результат неестественно развитой грудной клетки и горла. Он старательно учил чувствительные баллады, сочинённые придворными менестрелями, аккомпанируя себе на лютне, так что даже менестрели решили между собой, что принц прекрасно поёт. «Когда поёт принц, дамы начинают томно улыбаться, — шептались они, — и закрывать глаза, как будто мечтают о чём-то. Да, у него есть талант!» Другие же говорили: «Если бы ты был женщиной, разве бы не закрыл глаза, чтобы не смотреть на его высочество наследного принца?»

Однако то, что невеста может вообще отвергнуть его, ему и в голову не приходило до тех пор, пока об этом не заговорил король Карл. Принц, ссутулившись и поникнув тяжёлой головой, смущённый и расстроенный вышел из отцовских покоев. Он не спал почти всю ночь, как и накануне церемонии посвящения его в рыцари, и так же, как и тогда, пытался молиться.

Молиться было непросто. Во всём сонме святых — по крайней мере, насколько он знал от брата Жана — никто специально не опекал уродов. Да, может быть, его всё-таки выслушает святой Лазарь.

— Благословенный святой Лазарь, — повторял он снова и снова, — тот, который четыре дня пролежал в гробнице, мёртвый и тронутый тленом, ведь эти четыре дня ты ведь тоже был не очень красив. Я не прошу тебя, чтобы ты совершил чудо и сделал меня красавцем, это будет слишком очевидно и лишь удивит всех, прошу лишь о небольшой милости, чтобы завтра принцесса не заметила моих ног и головы, — надо бы, пожалуй, включить сюда и грудь, — и грудь тоже, потому что она острая, как у голубя, хотя никто об этом не догадывается из-за покроя камзола, он прикрывает её так же, как перья прикрывают голубиную грудь. Ведь это не так уж трудно сделать, — серьёзно молился он, пытаясь убедить святого, что он не просит невозможного. — Я тоже сделаю так, чтобы в комнате было темно, а сам буду петь баллады, чтобы отвлечь её внимание. — В своё время Бернар д’Арманьяк учил его, что если просишь об одолжении, то надо и самому в ответ что-нибудь сделать. — Благословенный святой Лазарь, если ты сделаешь это для меня, я до конца дней своих буду носить на своей шапке твой золотой образ! — Но тут принц вспомнил, что золота у него нет, да и у его отца, короля Франции, золота совсем немного, и ему даже пришлось занять столовое и постельное бельё для завтрашнего празднества у городской гильдии торговцев мануфактурой. — Если не смогу золотой, то серебряный, — поправился он. — Ну, в крайнем случае, из свинца. А когда я стану королём, то построю приют для прокажённых в твою честь, чтобы помогать больным и увечным.

Когда он поднялся с колен, почувствовал необыкновенную лёгкость во всём теле. Холодные мурашки уже не бегали по спине. Ему было тепло, щёки горели. Нет, сегодня он не заболеет. Святой Лазарь услышал его. Хотелось петь. Он запел. Камердинер, помогавший ему облачаться в серо-голубой бархатный камзол, вышитый золотыми листьями, пристегнул Людовику шпагу с рубином и сделал принцу комплимент по поводу его наружности, заметив, что свежий вид Людовика, по всей вероятности, вызван хорошим сном. Воспользовавшись хорошим настроением принца, слуга не без робости осмелился намекнуть, что предстоящая ночь будет не столь спокойной.

Людовик произнёс своё любимое заклинание «Пронеси Господь!». Это была довольно невинная фраза, сильно отличающаяся от весьма крепких выражений большинства мужчин, но ему импонировала мысль о том, что гнев Господний может миновать его и пронестись мимо. Спать сегодня?

Он даже глаз сегодня не сомкнёт. Он мог быть настоящим мужчиной в поединках, а также с лютней в руках. Неужели он не сможет быть настоящим мужчиной и с женщиной — с помощью Господа и святого Лазаря?

Камердинеру казалось вполне естественным, что принц напевает и с важным видом вышагивает по комнате, думая о своей брачной ночи. Людовик, правда, никогда не рассказывал ему о своих любовных похождениях, хотя камердинер полагал, что мог бы быть поверенным наследника в подобных делах, однако, поскольку тот ничего ему не рассказывал, слуга попросту решил, что принц гораздо более скрытен, чем все о нём думают.

К полудню собор Св. Гатьена был битком набит людьми. Над городом разносился звон колоколов, но в назначенный час этот оглушительный перезвон внезапно умолк, чтобы все могли услышать голос герцога-архиепископа, проводящего венчание. В приделе для женщин королева, одетая в платье из голубого бархата, вышитое мелкими серебряными лилиями, шепнула Маргарите:

— Было бы нехорошо, если бы венчание началось без короля. — А где король?

Королева ответила:

— Его высочество поехал в Амбуа по важному государственному делу. Королевы, моя дорогая, не должны слишком глубоко вникать в подобные вопросы.

— Когда я стану королевой, то я буду!

Королева только вздохнула. Было совершенно ясно, что эта девушка, которая через несколько минут станет женой наследного принца, ждёт не дождётся, когда сможет всем продемонстрировать своё подвенечное платье, намного более нарядное и роскошное, чем у королевы. Во время торжественной церемонии она станет центром всеобщего внимания. На неё будут устремлены тысячи восторженных взоров. И у них будет основание восхищаться. Несмотря на свою молодость, она была выше королевы, её бархатное платье с вставками из золотой ткани обтягивало тонкую талию, ниспадая широкими складками к полу, прикрывая её изящные ножки, обутые в атласные туфельки. В её иссиня-чёрных волосах сверкала золотая диадема, украшенная ляпис-лазурью, прекрасно сочетающейся с её синими, просто невероятно синими глазами. Сочетание чёрных волос и синих глаз было достаточно обычным в Шотландии, где каледонская кровь устраивала неожиданные фокусы, но во Франции это было чрезвычайно редким явлением. Диадема принадлежала самой королеве, она была на ней, когда она выходила замуж за Карла Французского. Вчера, фамильярно ущипнув Маргариту за щёку, Карл сказал:

— Давай-ка дадим этой миленькой принцессе твою старую корону, когда она выйдет замуж за нашего сына. У нас в казне нет ничего более красивого.

Королева не стала возражать. Возможно, их королевской семье как раз и не хватает хорошенькой принцессы, чтобы объединить родственников. Если на следующий год король Карл станет дедом, может быть, его новое положение уменьшит отчуждённость между ним и сыном, а кроме того, положит конец этим ночным отлучкам.

— Когда ты станешь королевой, Маргарита, то будешь делать то, что захочешь. Но это будет ещё не скоро. Король Карл ещё не стар...

— Я совсем не это хотела сказать.

— ...хотя, разумеется, тебе он кажется старым. И дай Бог ему жить и здравствовать ещё много лет.

— Да, конечно, мадам, я тоже молю об этом Господа.

— А пока, дитя моё, постарайся быть ближе моему сыну. Я знаю его лучше всех. Он любит тебя, хотя слишком застенчив, чтобы сказать это. Ты очень красива, Маргарита, любой принц, даже более красивый, чем наследник, будет чувствовать робость в твоём присутствии. Но Людовик талантлив, умён, много думает о благе Франции. У него большое сердце — открой его, чтобы жар этого сердца не сжёг его самого!

Взгляд Маргариты был спокоен и чуть равнодушен.

— Ну, конечно, мадам, я же знаю, в чём заключается мой долг. А вы знаете моего отца?

— Я знаю короля Якова лишь по многочисленным отзывам о его мудрости и отваге.

Она, разумеется, слышала и о его уродстве.

Маргарита сказала:

— Он тоже говорил мне, что у принца много достоинств.

Королева подумала, что особой любви она в словах девушки не слышит.

В ризнице герцог-архиепископ с нетерпением ожидал прибытия короля. Ему было жарко в полном церковном облачении. Он сидел и смотрел на песочные часы, перевёрнутые ровно в полдень. Уровень песка достиг первой чёрточки — прошло четверть часа. Он бросил взгляд на дверь ризницы. Может быть, часы ошибаются, может быть, старый смотритель слишком рано их перевернул, поскольку день сегодня действительно был суматошным. Но часы показывали время точно, поскольку солнце, которое ровно в полдень освещало северный трансепт, уже перебралось к окнам нефа, заливая основное помещение собора светом и красками.

Большинство присутствующих были простолюдинами. Под разными предлогами большинство глав семейства Лилий воздержались от присутствия, среди них были и Гастон де Фуа, и Жан д’Арманьяк. Присутствие на бракосочетании наследного принца требовало гораздо более верноподданнических чувств, чем хотелось демонстрировать крупной знати. Им хотелось, чтобы руки у них оставались развязанными. Большинство из них не сомневались, что Людовик никогда не станет их совереном, поскольку король Генрих Английский, войско которого оккупировало уже столько провинций, был внуком безумного короля Франции Карла VI, так же, как и сам Людовик, и, следовательно, имел все основания претендовать на французский престол. Бросалось в глаза отсутствие герцога Филиппа Доброго Бургундского, хотя его настоятельно приглашали. Он мирно сидел в своём замке Женапп во Фландрии в ожидании, куда подует ветер, и послал великолепные подарки новобрачным, объясняя своё отсутствие недомоганием и преклонным возрастом. Отец Маргариты, хоть находился и далеко оттуда, на своём туманном острове, но всё же имел лучшее представление о том, что происходит в Европе. Он верил во Францию, он поставил на заклад своё королевство, что Франция победит в этой Столетней войне, а залогом этого стала его дочь.

Впереди, на местах для знати, стояли только монсеньор Анжуйский, брат королевы, граф Вендомский, Бернар д’Арманьяк и Пьер де Брезе. Герцог-архиепископ недолюбливал графа де Брезе, однако на этот раз он был счастлив видеть его. Карл — «король, которого хорошо обслуживают», — не умел даже развлекаться без посторонней помощи. Если в соборе находился де Брезе, его постоянный собутыльник и участник всех королевских вылазок к публичным девкам, то, значит, и король должен быть где-нибудь неподалёку.

В это же время в приделе рядом с ризницей вместе со своим камердинером ждал, глядя на песочные часы, и наследный принц. Уровень песка достиг уже второй отметки — прошло полчаса. Людовик нервничал. Однако он сегодня не чувствовал смущения: длинная мантия закрывала его почти до щиколоток.

Простолюдины в соборе, где не было скамеек и где они всё равно не могли бы сесть, поскольку там присутствовала знать, начали понемногу шуметь — переговариваться, переминаться с ноги на ногу. Прошло уже больше часа с тех пор, как им удалось перекусить. А поскольку голод был и без того их постоянным спутником, то настроение у них падало с каждой минутой. Временами некоторые вытаскивали из потаённых мест своих курток краюхи хлеба и начинали их жевать, хотя этот хлеб выглядел не очень-то аппетитно — тёмный и слипшийся от долгого пребывания в тесных грязных караганах, хотя, видит Бог, даже и свежеиспечённым он выглядел не намного лучше. Эти люди, более запасливые, а может быть, более циничные, чем остальные, не делились своим хлебом ни с кем, кроме жён и родных. Хлеб был дорог.

Праздничное настроение постепенно исчезало. Они видели сегодня накрытые столы на рыночной площади и слышали обещания, что после венчания все смогут поесть и выпить за королевский счёт. Однако чувство голода напомнило, как часто им приходилось голодать в прошлом, как часто король нарушал свои обещания и о том, что жизнь их полна непредвиденных опасностей. Каждый старался держаться подальше от соседа, думая только о себе и никому не доверяя. Может быть, Шотландия отказалась от этого брака. Может быть, уже договорились о новом союзе, с другим государством. Может быть, теперь Шотландия уже стала нашим противником. Простому человеку будет нелегко, если эта десятитысячная армия иноземцев, проникшая в самое сердце Франции, вдруг неожиданно превратится в банду оккупантов. Измена, предательство, случаи, когда целые армии перебегали от союзников к врагам, а потом обратно к союзникам, были настолько обыденными, что французы, особенно те, кто проживал в городах, принимали это как должное. Они, конечно, не знали, отчего это происходит, но они так часто были свидетелями подобных событий, что уже и не удивлялись и не возмущались. Хотя эти люди были невежественными и неграмотными, однако не могли не чувствовать опасности бесконечных изменений и измен. Боялись они этого и теперь.

Незадолго до того, как уровень песка достиг третьей полосы, раздался цокот копыт и звук фанфар. В женском приделе королева вздрогнула и, покраснев, бросила взгляд на Маргариту. Но фанфары в Шотландии звучали по-другому, и Маргарита выглядела вполне счастливой и довольной тем, что государственные дела не задержали короля в Амбуа ещё дольше.

— Интересная мелодия, — сказала она. — Его высочество прибыл на венчание?

— Его высочество прибыл на венчание, — ответила королева, сжав губы и стараясь выглядеть как можно спокойнее.

Фанфары исполнили фрагмент мелодии из известной охотничьей песенки «Наша птичка попалась в сети», так как Карл, пользуясь своим правом делать глупости, велел трубачу исполнить эту мелодию в честь сына, как бы достаточно прозрачно намекая на брачную ночь. Это было вульгарно и пошло, однако народу это понравилось, они засунули за пазуху свой недоеденный хлеб и, забыв все свои мрачные предчувствия, приветствовали короля Карла понимающими ухмылками. Он прошёл в собор, пожал руку Дугласу Дугласскому и махнул своим кнутом в сторону алтаря. После пяти миль пыльной дороги ему хотелось пить. Пусть скорее начинают венчание, чтобы можно было побыстрее сесть за праздничный стол. По крайней мере, здесь желания короля и его народа полностью совпадали.

Таинство венчания, которое обычно протекает спокойно и торжественно, прошло неприлично быстро, поскольку король стоял, похлопывая себя кнутом по бёдрам, как бы подгоняя церемонию. Людовик и Маргарита преклонили колена, обменялись клятвами и стали мужем и женой за гораздо более короткое время, чем потребовалось королю, чтобы добраться из Амбуа. Затем собор моментально опустел, как будто присутствующие боялись, что на их головы рухнет крыша, и проголодавшийся, но уже повеселевший народ ринулся к столам, ожидавшим их на рыночной площади, чтобы бесплатно поесть и выпить за короля Карла, за красоту Маргариты, выражая сожаление, что не каждому дано родиться наследным принцем. В разных концах площади звучала песенка «Наша птичка попалась в сети».

Если бы свадебный пир устраивался в одном из обеденных залов парижского дворца, сразу бы бросилось в глаза малое количество прислуги, бедная сервировка, немногочисленное окружение короля. Весь двор не заполнил бы и одного зала. Однако здесь, в Туре, в этом небольшом шато всё проходило гораздо менее формально, поскольку обстановка более соответствовала событию. Маргарита покраснела, когда король потрепал её по подбородку. Она заставила себя мило улыбнуться, когда он, потянувшись к большому блюду, отрезал своим охотничьим ножом огромный кусок дымящейся говядины и бросил его на тарелку принца, громким голосом призывая его как следует подкрепиться перед грядущей «битвой любви» во имя Франции.

Случилось так, что после вчерашнего лёгкого недомогания принц был невероятно голоден. Обычно он ел настолько мало, что королева была даже несколько обеспокоена состоянием его Желудка. Принц приписывал свой отменный аппетит, прекрасное самочувствие и необычайную и необъяснимую бодрость после бессонной ночи вмешательству в его судьбу святого Лазаря, откликнувшегося на его молитвы. Он буквально пожирал всё, что стояло перед ним, и не отставал от отца в поглощении вина.

Все за столом делали то же самое, беря пример с короля и его наследника, и Маргарита вспомнила слова своего отца: «Французы, моя дорогая, всегда торопятся». Она решила, что сможет привыкнуть к такому поведению за столом. В конце концов эти люди были не намного грубее тех, что остались в Эдинбурге, они также с презрением относились к этим новомодным итальянским вилкам. Однако она обратила внимание, что королева вилкой пользуется. И французская кухня, безусловно, была лучше шотландской. Вот только жаль, что красавчик слуга, стоявший за спиной у принца, сам не был принцем, и наоборот.

Она мысленно поменяла их местами. Слуга сразу стал меньше ростом, его каштановые волосы приобрели тусклый сероватый оттенок, ливрея стала висеть, как на вешалке, а глаза, всячески избегающие её взгляда, устремились на неё и смотрели не отрываясь. До этого момента она не замечала неестественно большой головы принца, но сейчас, когда она устроила это воображаемое превращение и их головы оказались на одной линии, то она увидела, что голова принца чуть ли не вдвое больше.

Принц пристально посмотрел на неё.

— Что-то не так, дорогая?

Маргарита не осмелилась ответить, но шёпотом спросила у королевы:

— А слуги всегда стоят так близко?

Маргарита тогда впервые поняла, что у её мужа невероятно острый слух. Он сказал:

— Эта традиция осталась с прежних времён, когда слуги прикрывали принцев со спины.

— М-м-м? — спросил король с полным ртом.

— Слуги, сир. Я объяснил, что они стоят так близко, потому что со спины на принца всегда могли напасть.

— И сейчас могут, — сказал король. — Вот подожди, станешь королём, сам увидишь.

— Да нет, сейчас они уже не охраняют, они просто отодвигают или придвигают стулья, подают миски с водой, чтобы можно было ополоснуть пальцы, — возразил Людовик.

Миски эти были настоящими тазами, куда опускали всю руку, поскольку из-за того, что почти никто не пользовался вилками, руки становились жирными.

— Если слуги вас раздражают, то мы изменим эту традицию.

— Нет, это меня не раздражает, мой супруг и повелитель. — Она сказала это очень серьёзно, что всем чрезвычайно понравилось. Она чувствовала себя виноватой за невольное предательство: она мысленно поменяла образ слуги и образ принца. Её супруг всё продолжал смотреть на неё.

— Вы недовольны мной, мой господин?

— Чепуха, — снова фыркнул король. — Людовик всегда так смотрит, если слишком много ест. Всегда. У него не мой желудок.

Принц опустил глаза: это правда, у него не такой железный желудок, как у отца. Но он совсем забыл о той тревоге, которую испытывал, когда накануне вечером почувствовал озноб. Он был абсолютно уверен, что припадка сегодня с ним не случится.

Вскоре после заката пушкарь увидел, как принц и его невеста прогуливаются под руку по крепостному валу. Маргарита уже переоделась, вместо торжественного свадебного наряда и золотой короны на ней было бледно-лиловое платье, и лучи заходящего солнца заставляли искриться её чёрные волосы. Пушкарю ещё никогда не приходилось видеть такое необычное сочетание света и темноты, если не считать проверки пороха, когда яркие вспышки сочетались с чёрным дымом.

На дофине был надет плащ, но не та мантия, в которой он венчался. На его плече висела лютня, украшенная разноцветными лентами — розовыми и голубыми, золотыми и зелёными, они были завязаны двойными бантиками, как у менестреля.

При таком освещении, рядом с такой девушкой дофин выглядел как король, а его невеста — как королева; казалось, они влюблены друг в друга. Пушкарь застенчиво улыбнулся, от всей души желая им счастья, и поджёг медленно горящий фитиль. Пора было дать салют, чтобы по всему городу начали зажигаться праздничные костры.

Однако похоже было, что молодые люди не спешили уединиться. Они продолжали идти прямо в его сторону, смеясь и болтая, пока буквально не налетели на пушку с пушкарём, так что просто не могли не обратить внимание на его присутствие.

— Пронеси Господи! — воскликнул Людовик. — Кто вы?

— Меня зовут Анри, ваше высочество.

— Анри, а дальше как?

— Я... меня иногда зовут Анри Леклерк.

— Так, Анри Леклерк, так что ты тут делаешь со своей машиной у самых моих покоев?

— Это самое удобное место, ваше высочество. Парапет здесь достаточно прочный и выдержит откат, пушка не свалится во двор, она крепко привязана к железным болтам, а таких болтов здесь на расстоянии двадцати шагов больше нет. Обратите также внимание, что пушка нацелена в противоположную от домов сторону, так что, когда раздастся выстрел, окна не разобьются и никто не пострадает...

Маргарита весело рассмеялась:

— Похоже, что вы дали моему супругу и повелителю самый исчерпывающий ответ.

— Всё это чепуха, ты мне скажи, зачем тебя здесь поставили — чтобы ты за мной шпионил?

Абсурдность этого обвинения уязвила пушкаря. Господи, кому же может понадобиться шпионить за принцем? Какие такие секретные сведения можно получить, подглядывая за женихом и невестой!

— Монсеньор дофин, — улыбнулся Анри, — меня поставили сюда по приказанию Жана Бюро, управляющего замком, чтобы я дал салют в вашу честь, когда вы с вашей супругой удалитесь в спальню.

— А что здесь смешного? Почему ты смеёшься, Анри Леклерк?

— Мой возлюбленный господин, этот человек вовсе не смеётся.

— Я не люблю, когда надо мной смеются. Никогда не смейся надо мной, Маргарита.

— Нет, нет, что вы, мой супруг и повелитель. — Маргарите показалось, что у принца резко изменилось настроение.

Он и действительно был сильно расстроен, поскольку только что взглянул со стены вниз и почувствовал сильное головокружение, но сейчас оно прошло.

— И что произойдёт, когда ты выстрелишь из своей пушки, Анри Леклерк?

— Я не понимаю, Ваше Высочество. Порох, конечно, взорвётся со страшным грохотом...

— Нет, нет, я не про это. Это какой-то сигнал? Что он означает?

— Монсеньор, как только я подожгу фитиль и раздастся взрыв, все в Туре станут пить за ваше здоровье и за здоровье, — он поклонился в сторону его невесты, — вашей супруги, которая когда-нибудь станет нашей королевой. Именно это и означает пушечный выстрел.

— Он хорошо говорит, — сказала Маргарита.

Даже слишком хорошо, подумал принц. Должно быть, они дают пушкарям хорошее образование, а возможно, стали привлекать к работе людей более высокого положения. Большинство артиллеристов были людьми грубыми и неотёсанными, такими же, как механики катапульт или сапёры, роющие подземные проходы под крепостными стенами во время осады. Анри был слишком высок ростом, чтобы дофин чувствовал себя уютно в его присутствии, и, кроме того, Маргарита слишком поспешно стала защищать Леклерка.

Однако Людовик не мог не понимать, что только потеряет уважение в глазах Маргариты, если она заметит ревность супруга. Вот стоит ещё один человек с прямыми ногами, рядом с которым принц обязан выглядеть более привлекательным. В данной ситуации он мог вызвать пушкаря на поединок лишь в той области, в которой тот был специалистом.

— Но пушки время от времени взрываются, разве не так, Анри? — теперь его голос звучал дружелюбнее, и к тому же он назвал пушкаря просто по имени.

— Да, довольно часто, монсеньор, но с этой такого не произойдёт.

— Почему ты так уверен?

— Я сам её отлил. — Он сказал это без хвастовства, но в голосе его звучала гордость мастерового, знающего свою работу.

То, что пушка не представляла опасности, удивило дофина.

— Ты, наверное, зарядил её половиной дозы пороха. Поскольку это всего-навсего салют, это правильно, нужно экономить порох.

— Совсем наоборот, монсеньор, я запихнул туда двойной заряд. Я хочу, чтобы салют прозвучал как можно громче.

— А ты раньше когда-нибудь заряжал её двойной дозой?

— Вообще-то нет, но я уверен...

Прежде чем пушкарь успел произнести, что она абсолютно надёжная, Людовик его перебил:

— Я сам хочу выстрелить.

Маргарита отпрянула.

— Не надо, Людовик! Умоляю вас, пусть это сделает пушкарь.

— Да, но если она взорвётся, то может убить Анри. Разве вам его не жаль?

— Пушкарь — это не Людовик Французский, и он не мой супруг.

Анри догадался, к чему вся эта затея, и решил помочь принцу.

— Я абсолютно уверен в этом оружии, мадам, но нельзя не признать, что всегда существует вероятность опасности, и мне бы не хотелось брать на себя ответственность и позволить монсеньору дофину выстрелить из этой пушки.

Маргарите показалось, что он говорит это очень серьёзно, даже мрачно. На самом же деле Анри крепко сжал губы, чтобы не рассмеяться. Если эта штучка и взорвётся, чего, разумеется, не произойдёт, то просто некому будет нести эту ответственность, поскольку никого из них не останется — ни Анри, ни дофина, ни самой Маргариты. Их всех разнесёт в клочья вместе с целым куском стены.

— Дай мне факел, Анри. Если народ хочет выпить за моё здоровье, то нельзя заставлять их ждать.

Анри раздувал тлеющий факел, пока он не загорелся, и протянул его Людовику.

— Будет лучше, если мадам удалится в свои покои, — зловеще сверкая глазами, произнёс пушкарь.

Маргарита не знала, как поступить, но дофин согласился с пожеланием Анри, и она повиновалась.

— Старайтесь держаться сбоку, монсеньор. При взрыве пламя сзади может достичь трёх футов.

Людовик кивнул.

— Я не собираюсь обжигать себе лицо и глаза, я знаю.

— И пожалуйста, встаньте на цыпочки и откройте рот.

— Это ещё зачем?

— Так положено.

— А если я так не сделаю?

— Очень сильная волна, это неприятно.

— У меня будет идиотский вид. А ты так сделаешь?

— Разумеется, монсеньор.

— Тогда давай!

Если Маргарита и смотрит на них — а она наверняка смотрит, то пусть лучше увидит на цыпочках и с раскрытым, как у идиота, ртом Анри Леклерка, а не своего мужа. Брачная ночь — это не то время, когда можно выглядеть смешным. Людовик сунул факел в отверстие пушки. Раздался страшный грохот, пушка откатилась назад настолько, насколько позволили ей верёвки, и изрыгнула длинный красный язык пламени и дыма прямо в небо.

Принц улыбнулся и посмотрел в сторону покоев, где у окна стояла Маргарита.

— Ну и как я справился с твоей пушкой, мастер Анри?

— Как опытный пушкарь, монсеньор! Это было великолепно. Просто сказочно. Мне пришлось потратить на это не один год, чтобы научиться работать. Такая твёрдость руки, такая техника...

— Тс, тс, тс. Она всё равно нас не слышит. Нет, серьёзно, как у меня получилось?

— Очень хорошо. Но вам надо было открыть рот.

— Думаю, ты и сам знаешь, почему я этого не сделал. Спасибо, что помог мне, мастер Анри. Я тебя не забуду. — Он поднял свою лютню, которая лежала у лафета. — Пронеси, Господи! Она треснула! Я прислонил её к колёсам.

— Это я виноват, мой господин, — сказал Анри. — Мне надо было бы заметить. Но я сосредоточился на вашем высочестве...

— Чепуха. Это не твоя вина. Возьми её, на ней ещё можно играть. — Он бросил лютню Анри. — Думаю, что всё же она мне не понадобится.

Он гордой походкой направился к застеклённой створной двери, выходящей на парапет, и вошёл в комнату, где Маргарита на мгновение прижалась головой к его груди.

— О, мой господин, я так за вас испугалась.

Людовик засмеялся:

— А ты видела, какой у пушкаря был глупый вид, когда он разинул рот?

— Я на него не смотрела.

Людовик взглянул на свечи.

— Они здесь так натопили, — смущаясь, сказала Маргарита.

— Я хотел немного спеть тебе, но сломал свою лютню.

— Это не имеет значения.

Со своего места Анри видел, как в комнате дофина одна за другой стали гаснуть свечи. Внизу на улицах стали зажигаться костры, слышались смех и пение. Его работа была закончена. Он подготовил пушку на ночь — прикрыл колпаком, чтобы не проникла роса, заднюю крышку и засунул в дуло затычку, а затем пошёл доложить своему командиру, что поскольку он своё дело сделал, то хотел бы присоединиться к своим товарищам и выпить за здоровье дофина.

Сидя в своей комнате этой ночью, ради которой её привезли во Францию, Маргарита думала о том, что теперь её удел — произведение на свет детей для высокородного, но такого невзрачного супруга. Она вспомнила красавца слугу, стоявшего во время свадебного пира за креслом Людовика. Потом она подумала о пушкаре, с которым они только что разговаривали. Было бы отлично, если бы принц был похож на них. Но в таком случае он бы тогда не был дофином, и её дети тогда бы не стали королями и королевами. Возможно, в королевской крови есть что-то такое, что отличает её от крови простых людей. Она вспомнила нервное движение отца, прикрывающего рукой своё безобразное родимое пятно. Нет, она не сомневается, что научится любить своего мужа. Теперь она понимала, что значит, когда говорят, что замужество принцессы совершенно не похоже на замужество простой девушки. Она вспомнила отца, его колоссальное чувство долга, вспомнила, как он принимает министров из других стран, с каким достоинством ведёт себя.

Поэтому она улыбнулась Людовику, который тоже улыбался и тянулся к последней свече, чтобы загасить её.

Однако она не была готова к тому ужасу, который ожидал её в следующие мгновенья. То, что произошло сейчас, никогда раньше не происходило, поэтому никто не предупредил её, никто, кроме призраков его предков, но они принадлежали уже другому миру.

Людовик что-то сказал насчёт своей сломанной лютни, она ответила — что-то вроде того, что завтра у них будет полно времени, чтобы попеть.

Это ласковое замечание, таящее в себе и тепло, и обещание, очень понравилось Людовику.

Улыбка его стала шире.

Она стала неестественно широкой.

Она превратилась в жуткую гримасу, оскал зубов был похож на оскал черепа. Рука его, тянувшаяся к свече, замерла и безжизненно упала, глаза закатились, были видны только белки. Голова дёрнулась и упала набок, как это бывает у повешенных, и всё тело стала бить крупная дрожь, как будто какое-то невидимое чудовище раздирает его на части. Ей показалось, что он прошептал: «Блаженный святой Лазарь!» и ещё: «Дайте мне упасть!», но она не была уверена, поскольку он произносил эти слова не на выдохе, а на вдохе. Затем весь воздух, наполнявший его огромную грудную клетку, вырвался наружу жутким криком. Такого страшного крика ей, как и большинству людей, никогда не приходилось слышать, и этот несчастный, который так боялся, что над ним будут смеяться, который так не хотел выглядеть смешным в день своей свадьбы, который слишком плотно поел, несмотря на озноб, предупреждающий его об опасности, поскольку убедил себя, что всё будет в порядке, рухнул на пол, дёргаясь и извиваясь всем телом, — казалось, работают все его мускулы одновременно, но в полном разладе друг с другом. Его желудок, кишечник и мочевой пузырь опорожнялись с чудовищной неистовостью, как будто на него давил невероятный груз, выдавливая из него всё содержимое.

Маргарита выбежала вон, испытывая ужас и жалость.

Супруга дофина никому не рассказала о болезни мужа, так как и король, и брат Жан Майори, которые поняли, что произошло, убедили её сохранить тайну.

Брата Жана Майори позвали стражники, услышавшие дикий крик из спальни молодых, но не осмелившиеся туда войти. Ведь брат Жан был духовником принца, кроме того, аптекарем, а теперь уже настоящим лекарем. Он очень умело справился с ситуацией, достаточно откровенно, сочувственно разговаривал с Маргаритой, вселив в неё надежду. Он заверил её, что принц ничего не будет помнить, когда придёт в себя, да и в будущем его состояние не вызывает особого опасения. Он с самого момента рождения принца боялся падучей. Однако подобные тяжёлые симптомы повторяются чрезвычайно редко, и чем больше промежутков между припадками, тем менее вероятность самого припадка. У сотен людей, страдающих от этого недуга, за всю жизнь бывало лишь по одному приступу, а всё остальное время они были вполне здоровыми людьми, умными, смелыми, доживали до глубокой старости. Даже в древние времена у самого Цезаря был подобный припадок.

На следующий день, когда дофин проснулся, он ничего не помнил. Он помнил только, что стал задувать свечу, а потом вдруг оказался в кровати, выспавшийся и посвежевший. Но в кровати он лежал один, а лицо Маргариты никак не было похоже на лицо счастливой невесты.

Королю, разумеется, пришлось обо всём рассказать.

— Людовик вообще какой-то странный, — пожал тот плечами. — Забудь о нём. Если тебе будет скучно, приходи к своему свёкру или найди себе какого-нибудь красивого стража и поезжай с ним на охоту. Только, пожалуйста, никому ни о чём не рассказывай. Я не могу допустить, чтобы твой отец забрал тебя обратно в Шотландию да ещё с десятью тысячами солдат в придачу. И к тому же тогда ты не сможешь стать королевой Франции.

— Это всё, что я должна испытывать, ваше высочество?

Он похлопал её по молодым крепким бёдрам, пользуясь своим положением свёкра.

— Ты — такая серьёзная девочка! В королевских браках есть свои маленькие проблемы, но ты к ним привыкнешь, а что может помешать тебе развлекаться и наслаждаться жизнью — разумеется, чтобы об этом никто не знал?

Она расплакалась.

— Я его боюсь.

— Брат Жан говорит, что у него это пройдёт. Лично я считаю, что он просто переел. У него до такой степени крепкий желудок, как у меня. Веди себя так, как будто ничего не произошло.

— Мне будет чрезвычайно трудно выполнять свои супружеские обязанности.

— Боюсь, что тебе придётся. Я просто убеждён, что королевский совет будет на этом настаивать.

— Пожалуйста, умоляю вас, не рассказывайте им ничего.

— Не буду. Если ты дашь мне слово.

— Я постараюсь. Я действительно постараюсь.

Она действительно старалась. Но вскоре дофин сам отказался от неё. Он чувствовал, что между ним и его невестой произошло что-то ужасное, однако Маргарита была слишком горда и слишком застенчива, чтобы рассказать ему об их первой брачной ночи, а брат Жан был слишком хорошим лекарем, чтобы посвятить принца во все детали. Что же касается самого короля, то он вообще избегал этого разговора, как избегал всего трудного или неприятного, особенно того, что напоминало ему о последних днях его отца Карла VI, когда тот уже впал в безумие; он был даже рад, что Людовик никогда не был с ним близок настолько, чтобы прийти к нему в трудную минуту и попросить совета. Однако всё же в течение нескольких месяцев, уступая настойчивым расспросам дофина, брат Жан кое-что рассказал ему. Живой ум и цепкая память принца помогли отчасти восстановить картину происшедшего: испуганное лицо Маргариты, её попытки скрыть свой страх при его приближении, привели его к выводу, что она относится к нему с равнодушием, если не с отвращением.

Принца стала снедать потребность хоть как-то выделиться, прославиться. И эта потребность горела в нём целых девять лет, не без последствий для Франции, до самой смерти Маргариты.

КНИГА ВТОРАЯ

Глава 10

Людовик бросился в самую гущу войны, но не как его отец, с высокомерием обсуждавший с командирами какие-нибудь общие вопросы в глубоком тылу, — он бросился врукопашную с яростью и неистовством, сравнимой с неистовством любви. Частенько случалось, что противник, видя его тонкие ноги, полагал, что принца будет нетрудно вышибить из седла, но тут же оказывался на земле сам, — дофин оказывался слит с конём в единое целое. Многие опытные воины не могли правильно рассчитать расстояние, с которого принц может нанести удар, и в последние мгновенья жизни видели лишь блеск сабли в сильной и неестественно длинной руке. Да, это непоправимая ошибка — неправильно рассчитать дистанцию, с которой Людовик мог нанести смертельный удар.

Маргарита осталась одна в Туре, не имея никаких других дел, кроме вышивания, никаких других развлечений, кроме слушания странствующих музыкантов, и никакой компании, кроме королевы, которая уже привыкла к одиночеству. Вначале эта разлука переносилась легко, казалось даже, что она решает множество проблем. Но, когда миновал первый год, всё это стало довольно мучительным. «И где, — интересовался в своих письмах из Шотландии король Яков, — мои внуки?» Война против Англии шла чрезвычайно успешно, и он писал, что дочь не должна иметь предубеждений против укрепления союза с Францией. К этому времени даже король Яков знал, что она уже достаточно взрослая.

— Неужели мне суждено так и прожить всю свою жизнь? — спрашивала Маргарита.

Королева ответила:

— Я так и прожила.

— Нет, мадам, — улыбнулась Маргарита. Королева родила королю Карлу дочь и вот-вот должна была родить ещё одного ребёнка. — Ваш супруг иногда всё же появляется дома. Мой же только пишет мне письма.

— Я раньше всегда думала, что хорошо понимаю своего сына. А теперь и сама не знаю. Меня утешает только одно. Он бросил тебя, — слова её прозвучали неожиданно горько, — не из-за какой-нибудь дешёвой потаскушки! Слухи летят быстрее гонцов, дорогая моя, и, если бы дело было в этом, мы бы об этом уже знали. Но все только и говорят о том, что Людовик стал превосходным воином, он сражается, как Карл Великий. — Глаза королевы сияли гордостью.

Однажды ей в голову пришла великолепная мысль. Можно помочь скрасить Маргарите её тоскливое существование, можно развлечь её!

— Я уверена, что моему сыну будет приятно, если ты научишься читать его письма и сама станешь отвечать ему. Я найду тебе учителя.

Тут Маргарита задала очень странный вопрос:

— Мадам, а пушкари умеют читать и писать?

Королева рассмеялась.

— Ну что ты, милая, конечно, нет. По крайней мере, я ещё ни разу о таком не слышала. А почему ты спрашиваешь?

Чтобы не было лишних сплетен, королева нашла ей учителя не столь красивого, чтобы это могло вызвать пересуды, и не столь безобразного, чтобы не вызвать к нему особый интерес. Это был Жан д’Эструвиль, господин Бланвиля и Торе, мягкий и приятный человек, слегка пришептывающий и очень образованный. Под его руководством Маргарита научилась читать.

Вскоре чтение превратилось в настоящую страсть. Она сочувствовала преступной любви Элизы к Абеляру, вместе с прекрасной Одой она падала замертво к ногам Карла Великого при известии, что Роланд убит маврами, её глаза расширялись при тусклом свете свечей от восхищения перед благородством королевы Юга Констанции.

— Я не уверена, что ты читаешь подходящие для тебя вещи, — с некоторой тревогой сказала королева. Однако господин Бланвиля и Торе не разделял её сомнений:

— Мадам королева, супруга дофина невероятно понятлива и умна, а в старых французских поэмах нет ничего непристойного или неподходящего, если не считать того, что они писались в те времена, когда дамы принимали участие и в политических делах, а не просто сидели за стенами замков, что, разумеется, является более естественным для них.

Эти поэмы, как помнила королева из своего прошлого опыта, также навевали романтические мечты. Она намекнула учителю, что была бы рада, если бы тот способствовал тому, чтобы Маргарита сама занялась творчеством.

Вскоре дофин стал получать подробные ответы на свои письма, а король Яков в Шотландии стал читать небольшие трогательные баллады, написанные собственной рукой его дочери. Он похвалил её, не скрывая отцовской гордости. Но, написав письмо, он задумался, по привычке прикрывая щёку рукой. В своём предыдущем письме он не мог скрыть тревоги за неё и предложил ей навестить его в Шотландии. Одного поэта в семье, не без иронии думал он, более чем достаточно.

Однако Маргарита не поехала. Тот же самый гонец привёз и трагическое известие. Король Яков погиб от кинжала герцога Пертского, и теперь на троне Шотландии восседал брат Маргариты Яков II. Брат писал, что настали тяжёлые времена для их страны. Оставайся. Во Франции спокойнее.

Маргарита осталась в Туре, чувствуя себя ещё более одинокой, а тем временем английские войска постепенно уходили из северных провинций, оставляя после себя разоренье, опустошённые земли и чуму.

В это освободившееся пространство и хлынули французские войска, достаточно сильные, чтобы не позволить оккупантам вернуться, но ещё не настолько мощные, чтобы ускорить и развить своё наступление, хотя даже самые незначительные победы оценивались как крупные достижения. Каждый гонец, посланный в Тур, приносил известие об очередной великой победе. Проницательные королевские министры теперь впервые могли представлять своего господина как великого полководца, отца народов, человека, власть которого значительно возросла. Говорили и о Людовике, но исключительно как о почтительном сыне, выполняющем свой долг перед лицом своего короля и господина. Франции больше всего в этот момент было нужно единство, а единство предполагало власть одного человека, даже если министры и знали, что эта власть чисто формальная. Более того, они уже предчувствовали трения между Карлом и Людовиком. Неблагодарное дело — делить славу.

Однако, хотя гонцы всячески преуменьшали заслуги Людовика, ничто не могло помешать простым людям видеть то, что происходило. Крестьяне, наблюдавшие за ходом сражений, спрятавшись в стога и скирды, возчики, подвозившие провизию в войска, а также многочисленные раненые и покалеченные воины, нескончаемым потоком пробиравшиеся в свои города, рассказывали легенды о подвигах дофина, которые казались слушавшим чем-то вроде старинных баллад, повествующих о героях прошлых дней. Однако этот герой был их современником, и его участие в этой жестокой и грязной войне не делало её более благородной и яркой.

Он сражался как одержимый, не прося и не давая никому пощады. Говорили, что однажды он сбил с лошади одного старомодного рыцаря с изображением герба на шлеме, который пытался спасти свою жизнь, закричав: «Выкуп! Выкуп!» Однако Людовик нашёл щель в его доспехах и вонзил в лежащего свою шпагу. Следующий раз, сражаясь с очень сильным воином, Людовик перерезал горло у его коня и, когда его противник беспомощно свалился на землю, прикончил его. Говорили, что дофин вполне может победить и в честном поединке, что он обычно и делал, благодаря своим длинным рукам и необыкновенно устойчивой посадке. Но, если ему не удавалось побеждать в честном бою, он шёл на всё — главным для него была победа.

Некоторые из воинов более старшего возраста осуждали дофина. Он сражался не по правилам. Где же благородные идеалы рыцарства?

Время от времени они получали ответ и от представителя своего класса, погибшего от пули, которую не мог извлечь ни один хирург; кусочек железа, выпущенный стрелком плебейского происхождения, наносил смертельную рану, пробивая самые мощные доспехи, как будто это была яичная скорлупа. О каких идеалах можно говорить с тех пор, как в войне стал использоваться порох?

Простые люди не осуждали принца. Уже много-много лет они не знали, что такое законы и правила. В течение десятилетий озверевшие солдаты — иногда даже их собственные — жгли их дома, уносили имущество, уводили скот, издевались над их жёнами и насиловали их дочерей. Людовик был просто более современным, таким же, как и порох.

Вопиющие злоупотребления достигли такого уровня, что король по совету своих министров решился на отчаянный шаг — он созвал Государственные штаты Франции. Этот почтенный, но редко созываемый представительный орган действовал быстро и решительно, что ускорило конец Столетней войны, однако втянуло Францию в междоусобный конфликт, не менее фатальный, чем война Белой и Алой розы в Англии. Генеральные штаты объявили о принятии указов 1439 года.

В соответствии с реформаторскими указами с этого момента лишь один король являлся главнокомандующим всеми французскими войсками, и для содержания этих войск и выплаты жалования вводился постоянный налог в 1 200 000 ливров. Войска торжественным парадом прошествовали перед дворцом, выказывая свою верность Карлу и свою радость по поводу этого решения. Теперь они больше не зависели от своих феодалов, которые не выполняли своих обязательств, часто забывая даже обеспечить кормом их коней. Результатом указов была резкая смена симпатий, а также концентрация власти в руках соверена. И это ещё не всё. Купцы, ремесленники, священники, городские торговцы и даже крестьяне с этого момента находились под защитой короля и получили право обращаться в королевский суд, если кто-либо из знати поступал с ними несправедливо. С точки зрения знати самым ужасным было то, что теперь ни один крупный феодал не мог взимать налоги на своей собственной территории за исключением тех случаев, когда налог этот взимался с незапамятных времён, так что не осталось о нём никаких записей.

Крупные феодалы увидели в указах 1439 года смертельную угрозу своим привилегиям. В Государственных штатах они со всем красноречием пытались помешать его принятию. Не добившись ничего словами, они покинули собрание, положив руки на эфесы шпаг и бормоча угрозы в адрес духовенства в роскошных митрах и достаточно скромно одетых представителей буржуазии, осмелившихся ограничить их независимость. Они говорили, что это — нарушение всего старого порядка, это — настоящая революция. Они не желают иметь ничего общего с этими коварными и лукавыми прелатами и наглыми простолюдинами. Они будут доверять лишь своим шпагам, как бывало всегда в смутные времена. И они не знали, кто может возглавить их!

Людовик внимательно наблюдал за происходившим. К нему обращались самые известные мужи государства, знатные люди, имеющие значительные привилегии, прекрасную репутацию отважных воинов, обладающие высокими титулами. Двое из них принадлежали к королевской семье — главы дома Лилий — это были Карл, герцог Бурбонский, и Иоанн, герцог Бретанский. У других двоих также в жилах текла королевская кровь: хоть они были и незаконнорождёнными, это были Александр, внебрачный сын герцога Бурбонского, и Дюнуа, внебрачный сын герцога Орлеанского. Их называли незаконнорождёнными прямо в лицо, но они даже гордились таким прозвищем. Ещё двумя были известные генералы Антуан де Шабанн и Жан де ла Рош.

Успешней других привлекал Людовика на свою сторону побочный сын Бурбона. Он знал, каким образом воздействовать на тщеславие молодого человека, до небес восхваляя его ратные подвиги. Он постоянно напоминал ему о том, как умаляли его победы в официальных донесениях. Чувствуя, что молодому человеку недостаёт жизненного опыта, Бурбон привёл ему соблазнительную честолюбивую девицу, которая за несколько ночей кое-чему научила принца. Но затем тот, почувствовав угрызения совести, отослал её прочь и больше не желал не только видеть, но и даже слышать о ней. Именно в это время Маргарита получила от него письма, полные нежности и любви, где он ничего не писал о войне, а лишь о том, что слишком долго не был дома и не виделся с ней.

Предчувствуя изменение в настроении дофина, Бурбон решил прибегнуть к более сильным доводам, касаясь моральных проблем. Разве дофин не знает, что король Карл отказался от своих многочисленных любовных связей, хотя, как у всякого короля, их было немало, и теперь у него довольно прочная связь с женщиной из Фроманто, которой он предложил жить при дворе, нанося тем самым оскорбление королеве, матери дофина? Как сказал Бурбон, ни о чём подобном за всю историю Франции и не слыхивали. Неужели Людовик допустит, чтобы так унижали его мать? Разве не должны самые благородные люди Франции, те, у кого ещё не умерла совесть, прекратить эти выходки короля, тем более, если сын короля их поддерживает? Если принц возглавит их, нашёптывал Александр Бурбон Людовику, не возникнет ни малейших вопросов относительно законности. Если король не захочет подчиниться их требованиям, то королём станет Людовик. Всё будет вполне законно.

Он не забыл ничего, использовал всё честолюбие, гордость, жажду власти, любовь к матери. Александр Бурбон играл на струнах сердца дофина, как на арфе.

Это была достаточно пьянящая смесь для молодого человека, уже немало достигшего на поле брани и стремящегося к власти.

Людовик сказал:

— От Бернара д’Арманьяка я слышал, что нельзя просить о милости, если ничего не предлагаешь взамен. Каковы ваши условия?

Бурбон отмахнулся, как от мухи.

— Нет никаких условий, монсеньор. Правда, вот эти новые указы — мы надеемся, что вы их отмените, вот и всё.

— Указы лично мне кажутся разумными — по крайней мере основная их часть. — Людовик увидел, как скривились физиономии знатных людей. — Разумеется, — пытался он втолковать, — крестьяне и простой народ имеют право рассчитывать на защиту. Я и сам видел, как тяжела порой их жизнь.

Да, конечно, согласились они, у простолюдинов есть это право, но кто может обеспечить им лучшую защиту, чем их собственные господа, которые всегда ближе к их нуждам, чем королевское правосудие, и которые вот уже шестьсот лет улаживают все конфликты своих вассалов? Но ужасный удар, как видит и сам дофин, может следовать и со стороны Англии.

— Самое страшное в этих указах, монсеньор, что они бьют по опоре королевского трона, по старой французской аристократии. К кому обратится король за помощью, если оттолкнёт от себя своих основных союзников?

Людовик всматривался в лица мятежных вассалов своего отца. Ведь все они преклоняли колена перед королём и давали клятву верности и повиновения королю Карлу: «Свидетельствуем тебе своё почтение, отдаём себя в твои руки по доброй воле и с чистым сердцем», — повторяли они слова старинной священной клятвы. И вот стоят они перед ним, эти клятвопреступники, его «естественные друзья». И действительно, неужели к ним должен обращаться король за поддержкой!

— Нам понадобится артиллерия, — сказал он. — Почему среди вас нет Жана Бюро?

— Но Бюро — простолюдин, — проговорили они, — а все пушкари — люди грубые и знают только свои машины.

— Я знаю одного, кто совсем не таков, — пробормотал Людовик. — Его пушка как-то дала отличный залп.

Однако ему было неприятно вспоминать тот вечер, и он постарался отвлечься, чтобы не расстраиваться. Александр заверил его, что отважные сердца значат намного больше, чем все эти технические новшества.

— Я верю тебе, Александр, — произнёс дофин. — Отважные верные сердца! — Никто из них не уловил в его голосе насмешки. Людовик уже научился скрывать за словами свои мысли.

— Ваше высочество, дайте нам надежду! — попросил Александр Бурбон, опускаясь перед ним на оба колена, как перед королём. — Сир!

— Ещё не время, — ответил дофин.

Ещё не время, значит, надо ещё немного подождать. В провинции Бурбонов в Оверне люди закрывали ворота своих городов, опасаясь мятежников, принадлежащих к самым известным родам Европы. Они заявляли, что принадлежат королю. В этой ситуации дофин впервые понял, что значит воля народа.

Из Бургундии герцог Филипп Добрый посылал гонцов с деньгами и выражениями полной поддержки обеим сторонам, затем без особого шума повесил пару десятков наиболее активных бургундцев, пожелавших вступить в армию дофина.

— У этого человека нет ружей, — ворчал герцог. — Вот молодой глупец. — Ему нравился Людовик.

Один за другим все эти мятежные аристократы стали покидать коалицию и, бросаясь к ногам Карла, умоляли о прощении.

Карл поклялся, что всех их повесит и начнёт с дофина. Вмешалась королева, но с ней король не стал и разговаривать. Тогда вмешалась Маргарита и была выслушана с большим вниманием, поскольку ей пришлось прибегнуть к угрозе.

— Если вы повесите моего мужа, я отправлюсь домой со всеми своими десятью тысячами шотландцев.

Но Карл вспомнил, что его армии одерживают одну победу за другой в борьбе с Англией, и ответил:

— Мне больше не нужны твои десять тысяч шотландцев.

Но тут вмешались члены королевского совета, к мнению которых Карл всегда прислушивался. Они стали убеждать его, что невозможно повесить дофина. Будет совершенно ошибочно уничтожить молодого принца, отвагой которого все восхищаются, который выражает дух своего времени и который, кроме всего прочего, сумел объединить, пусть даже на время, в мощную коалицию так много различных фракций и непокорных аристократов. Они напомнили Карлу, что до этого он пять раз прощал герцога Бурбонского за гораздо более худшие проступки и предательства, в те времена, когда французская армия терпела поражения. Неужели он не может простить собственного сына тогда, когда Франция начала громить врага? Такое выражение милосердия продемонстрирует всем, насколько сильна его власть и насколько сильна его отцовская любовь, и это вызовет ещё большую любовь к нему со стороны народа Франции, а ведь именно этот народ и поддержал королевские указы. Каждый французский проповедник будет вещать со своей кафедры историю блудного сына. Карл, которого хорошо обслуживают, согласился.

— Только позвольте мне повесить хоть одного изменника.

И министры отдали ему самого безобидного из них — незадачливого побочного сына Бурбона.

Прощение дофина также было обставлено с большой долей торжественности и театральности. На прекрасной зелёной лужайке на берегу Сены, где играл небольшой оркестрик и устраивался фейерверк для развлечения немалой толпы влиятельных горожан, приглашённых на пир по случаю такого события, король Карл демонстративно обнял сына за широкие плечи, сказав, что рад приветствовать его дома, и напомнив ему о его долге в своей пространной речи, которая заканчивалась выразительным: «Помни!»

Маргарита, как и подобает, стояла возле него, его королева-мать улыбалась сквозь слёзы. Глубоко тронутый, дофин сделал попытку опуститься перед отцом на колени и припасть к его ногам, но король его удержал:

— Подожди, — сказал он ласково. — Я хочу тебе кое-что показать.

Подошёл человек, ведущий на цепи огромную обезьяну, затем ещё один с худой голодной собакой, которую, по всей вероятности, по этому случаю долго не кормили. Затем пришёл ещё один во главе отряда копьеносцев, он привёл на цепочке Александра, побочного сына Бурбона. Цепь была выкрашена в золотой цвет, как бы в насмешку, и на нём был лиловый траурный плащ, как у принца крови. У него было приятное лицо, и черты его поражали непонятным сходством с королевским семейством Валуа. Он шёл, спотыкаясь, глядя прямо перед собой широко раскрытыми невидящими глазами. Кое-кто в толпе начал роптать, что их обманули и что изменника чем-то опоили.

— Думаю, мне лучше уйти, — сказала королева. — Мне никогда не нравились подобные вещи. Маргарита, советую тебе пойти со мной.

Копьеносцы схватили животных и человека и связали их вместе цепями, затем зашили их в огромный мешок и бросили в реку. Музыка замолкла и молчала до тех пор, пока крики и визг, как человеческие, так и звериные, не стали слабеть по мере того, как течение уносило мешок вниз по реке. Затем он пошёл ко дну, и вода милосердно заглушила крики.

— Не сомневайтесь, я буду это помнить, — сказал дофин. Он получил урок в искусстве быть королём. Но ему больше не хотелось припадать к ногам своего отца.

Глава 11

Тщательно выученная и с чувством произнесённая речь короля о прощении ни в коей мере не отражала его истинных чувств. Он где-то в самой глубине души стал немного побаиваться дофина.

— Мне не понравилось выражение лица Людовика, когда я творил свой справедливый суд. Это он должен был быть в мешке. — Отчасти королевский совет тоже чувствовал некоторую тревогу относительно дофина. То, что он стал слишком уж популярен в народе, совершенно не соответствовало их чаяниям о едином правителе Франции, а ведь именно народ был той силой, которая поддержала указы и на которую король мог опереться. Однако наказать принца значило сделать его мучеником и тем самым ещё больше подорвать и без того не очень прочное единство страны.

Камердинер Пьер де Брезе поделился с королём плодами своего недоброго ума. Было три причины, по которым Карл высоко ценил своего камердинера. Во-первых, тот провёл много лет в армии, сражаясь с англичанами, и имел довольно гибкие взгляды на политику. Кроме того, для Пьера не существовало ни подлости, ни недозволенных средств, если дело шло о том, чтобы ублажить короля. Теперь же он нашёл в Библии ответ на то, каким образом избавиться от дофина.

Де Брезе сказал, что в дни царя Давида на пути властителя стоял Урия Хеттеянин. Слышал ли король Карл о царе Давиде? Да, разумеется, отвечал король, но он что-то не может вспомнить ничего об Урии Хеттеянине. Камердинер с набожным видом покачал головой. Урия представлял собой большую угрозу, сказал он, совсем как дофин. Царь Давид решил эту проблему следующим образом: он послал Урию на поле брани, и тот имел несчастье быть убитым.

При разговоре не присутствовал уже сильно состарившийся герцог-архиепископ, а то бы он объяснил королю, что даже дьявол может для своих целей процитировать Священное Писание, или же он мог рассказать Карлу конец этой истории, который был довольно печален: Господь поднялся в гневе своём и предупредил: «Смотри! Я воздвигну на тебя зло дома твоего». Вот эту фразу: «Я воздвигну на тебя зло дома твоего» — герцог-архиепископ особенно бы выделил.

Чтобы король не совершил опрометчивого поступка, Совет решил, что поскольку дофин теперь стал взрослым человеком и хорошо зарекомендовал себя в сражениях, то он может официально возглавить королевскую армию и во главе войска должен быть направлен в южные провинции, где положение становилось всё более угрожающим.

Люди, живущие у моря и хорошо знающие природу приливов и отливов, иногда замечают, что отлив не всегда происходит равномерно, и иногда начинают действовать морские течения и случается так, что какая-то часть берега остаётся под водой, хотя в других местах море уже отступило.

Подобно волнам, английские завоеватели отхлынули от Гиени, но теперь они стали угрожать графу Жану в провинции Чёрный Арманьяк.

Людовик воспринял своё назначение как вызов и поспешил ответить на него со всей горячностью молодости и энергией человека, хотя ещё и молодого, но уже имеющего определённый опыт. Это его первое крупное назначение. Теперь он сможет расширить поле своей деятельности. Он использует и другие способы отличиться перед миром — и своей супругой.

Да, это назначение — очередная разлука. Но к тому времени он уже полностью примирился с ними. После той несчастной брачной ночи Маргарита так и не научилась скрывать свой страх. Стоило ему лишь приблизиться к ней, она холодела от ужаса, хотя всегда была ласковой и покорной женой. Отношения с женой оставались напряжёнными и не позволяли дофину забыть о своём позоре. Он надеялся, что ещё несколько лет сотрут дурные воспоминания из её памяти, однако за семь лет этого не произошло. Он надеялся, что этому поможет ребёнок, но детей так и не было, и Маргарита никогда не говорила о возможности иметь детей.

Она подобрала для себя библиотеку и в небольшой комнате, смежной с их спальней, устроила что-то вроде рабочего кабинета, установив там письменный столик, на котором всегда лежали ручки, бумага и прочие необходимые для письма мелочи, всё это было совершенно необычно для дамы и вызывало немалое удивление при дворе.

Однажды Людовик выразил своё неудовольствие.

— Когда меня нет, ты просишь меня поскорее вернуться, но стоит мне вернуться, как ты сидишь до рассвета за своим столом и пишешь стихи.

— Мой супруг и повелитель, — ответила его жена, опуская глаза, — я выброшу в крепостной ров все книги, если это вам доставит удовольствие.

— Нет, — ответил Людовик, совершенно обескураженный подобной покорностью. — Нет, всё хорошо, — и добродушно заметил: — Я думаю, чтобы состязаться с твоими эпическими поэмами, мне самому надо стать поэтическим героем.

Она не поняла, что он имел в виду, а он не стал объяснять.

Накануне отъезда дофина на юг де Брезе дал пышный приём в честь этого события. Он пренебрежительно отзывался о вторжении англичан, называя его мелкой неприятностью, которая при появлении победоносного принца прекратится.

Де Брезе пользовался большим успехом у дам своего поколения и всё ещё славился своим остроумием. Он носил бороду — это был единственный человек при дворе с бородой, поскольку этот вид мужского украшения недавно вышел из моды. У де Брезе, как доложили бы некоторые увядшие красотки, был сильно срезанный подбородок, почти как у рыбы, но он красил бороду в ярко-рыжий цвет и расчёсывал надвое, что придавало ему довольно необычный, даже сатанинский вид.

Кушанья были превосходны, вина великолепны, гости веселились вовсю. Уже в самом конце празднества де Брезе поднял бокал за дофина, превознося его до небес и называя его непобедимым, неустрашимым, «пэром бесподобным Франции».

«Пэр бесподобный» — и достаточно изысканный комплимент и вполне заслуженный, однако де Брезе, подтверждая свою репутацию острослова, так произнёс эти слова своим лукавым языком, что они прозвучали скорее как «бесстыжий предатель», что вызвало громкий хохот Карла, или даже, что ещё хуже, — «бездетный кастрат», бестактно намекая на бездетность принца.

К счастью, Маргарита ничего не поняла, поскольку для этого ей не хватало знаний языка парижского дна. Людовик сжал зубы, однако ничего не сказал, понимая, что будет выглядеть ещё смешнее, если покажет обиду и злость. Король Карл, когда шутка, наконец, дошла до его неповоротливых мозгов, осушил бокал вина, вытер толстые губы тыльной стороной руки и затрясся от хохота: «Пэр без пары, пэр без папы и особенно пэр без пэрства!»

— Ну что ж, друзья мои, будем надеяться, что дофин возвратится с лучшим снаряжением, чем сейчас!

Людовик посмотрел на эти красные от вина насмешливые физиономии. Они не показались ему уж очень угрожающими — в основном просто глупыми. Он был трезв, а они пьяны. Ему было нелегко вместе со всеми смеяться над собой, однако, рассмеявшись, он как бы смазал остроту насмешки, а кроме того, приобрёл то, что ему было нужно в его экспедиции. Впервые в жизни он понял, каким образом уличные комедианты, фокусники и жонглёры, чьё кривляние вызывало у него глубокое отвращение, ставят себя прилюдно в глупое положение: чем больше смеётся публика, тем ощутимее доходы уличных артистов. Эти выпады заставляли его всё больше и больше учиться превращать свои слабости в силу.

Он улыбнулся как можно простодушнее.

— Господа, — сказал он, — я тут пытался как следует ознакомиться со своим снаряжением...

Они все загоготали, стуча кулаками по столу.

— ...которое, как вы знаете, досталось мне от отца, и, разумеется, оно самое лучшее, поскольку другого он мне не предложил...

— Молодец, — пробормотал Бернар д’Арманьяк. — Так ему и надо.

Теперь все смотрели на короля. Король недоумевающе взглянул на де Брезе.

— Что тут смешного?

— Ничего особенного, — поспешил его заверить де Брезе. Пора было выводить эту пикировку из зоны абстрактных полунамёков. — Похоже, что у его высочества имеются жалобы на оснащение его войска.

— Но ты же сказал, что оно прекрасно вооружено.

— Да, так оно и есть, ваше высочество.

— Так почему же он жалуется?

— У меня прекрасные солдаты, — сказал Людовик, зная, что его слова будут повторять, — смелые и отважные.

Король спросил:

— Так что же ты ещё хочешь?

— Мне нужны пушки. — Дофин кивнул в сторону Жана Бюро, сидящего в дальнем конце стола. — А также механик, который в них разбирается. У нас во всём войске нет ни одной пушки.

— Бюро нужен здесь, — сказал король. Де Брезе говорил ему, что артиллерия не нужна в борьбе с несколькими бандами английских мародёров-лучников, которые убегут при одном появлении дофина. Он пытался убедить его, что использование пороха противоречит законам рыцарства. Однако он не собирается в полный голос требовать отказа от пушек. Он повернулся к Бернару. — Господин д’Арманьяк, вы с юга. Ваши города хорошо защищены от горстки англичан?

— Город Ош хорошо укреплён, — с уверенностью ответил он. Однако, вспомнив о непредсказуемом характере своего племянника, он добавил: — Однако было бы разумно предоставить несколько пушек в город моего родственника, поскольку он находится ближе к границе, чем мои земли.

Ему было не очень удобно докладывать, что англичане уже открыто появляются поблизости от Лектура. Столь глубокое проникновение в земли Чёрного Арманьяка говорило либо о полной бездеятельности со стороны Жана д’Арманьяка, либо о чём-то ещё хуже — например, о сговоре между его племянником и англичанами. Жан д’Арманьяк был бы не первый, кто пытается заигрывать с ними. Однако Бернар был верен своему дому и ни с кем об этом не говорил. Ещё будет время изучить тёмные потоки сознания племянника, когда войска доберутся до южных земель.

— Если я буду давать пушки всем, кто у меня их попросит, — сказал король, — у меня их не останется, чтобы защищать Париж. Тем не менее мы найдём немного пушек, да, де Брезе?

— Разумеется, сир, — ответил де Брезе. Он знал, какую именно пушку он отдаст.

— А как насчёт Жана Бюро? — продолжал настаивать Людовик.

Король покачал головой.

— Я не могу его отдать. А как насчёт молодого Анри Леклерка? Людовик был доволен:

— Он прекрасно подойдёт.

— Нет, нет, — покачал головой Бернар, с гораздо большей горячностью, чем того требовали обстоятельства.

— Почему нет? — с подозрением полюбопытствовал де Брезе.

— Анри Леклерк — очень хороший механик, — раздался с дальнего конца голос Жана Бюро. — Он великолепный наводчик, прекрасно разбирается в стратегии, а кроме того, говорит на латыни и с большим искусством играет на лютне. — Бюро гордился своими людьми. Ведь мало кто из солдат мог сравниться с дворянами в области образованности, и он был счастлив, что мог назвать одного из тех, кто мог.

Дофин улыбнулся.

— Я знаю про лютню. Но не думаю, что в нашей экспедиции будут женщины.

Маргарита опустила взгляд.

— Да, ты от многого отказываешься, — засмеялся король.

Брат Жан Майори и Бернар д’Арманьяк обменялись взглядами. Эти два бывших наставника дофина, ныне включённые в его свиту, хорошо понимали и уважали друг друга. Жан говорил Бернару, что он сам загнал себя в тупик и что ему необходимо оттуда выбраться. Де Брезе пристально смотрел на них, его раздвоенная борода напряглась, как усики у насекомого. Он чувствовал, что здесь кроется какая-то тайна.

Когда-то однажды Бернар д’Арманьяк вмешался в жизнь Анри Леклерка, желая ему счастья, но не дав ему возможности быть признанным своим отцом и снова бросив его в безвестность. Теперь ему предстояло сделать то же самое. Встреча Анри с Жаном лицом к лицу — а это неминуемо произойдёт, если Анри будет включён в экспедицию — в его представлении могла иметь такие непредсказуемые, такие ужасные последствия, что допускать этого никак было нельзя.

Пока на пиру царила довольно непринуждённая и весёлая обстановка, поэтому он решил держать шутливый тон:

— Наверняка у Жана Бюро найдётся не менее умелый пушкарь, по крайней мере в военном деле. Дофин только что сказал, что для него важнее, чтобы пушкарь сражался с врагом своей пушкой, чем с дамами своей лютней.

Король Карл тут же поднял бокал за дам:

— Пусть эти очаровательные создания никогда не станут нашими врагами.

— Если вы подберёте мне хорошего пушкаря, — сказал Людовик, — то мне всё равно, кто он. — Он был доволен, что издевательский тон разговора сменился на более серьёзный и важный для него, а кроме того, он был рад, что смог добыть для своего небольшого войска хоть какую-то артиллерию.

Бернар д’Арманьяк тоже был доволен. Он сумел оказаться ангелом-хранителем, невидимым и неизвестным для своего дальнего родственника.

Пьер де Брезе никогда и ничем не был доволен. Он был готов выступать перед королём даже в роли сводника, чтобы только приблизиться к нему. Внезапно ему в голову пришла блестящая мысль: Маргарита наверняка скучает во время продолжительных отлучек дофина! У неё был небольшой круг друзей при дворе, её любили и король, и королева. Высокий и красивый артиллерист, умеющий играть на лютне, может как раз и вызвать небольшой скандал, который погубит её, поможет рассорить друзей дофина и запятнает его память в народе, когда придёт известие, а оно обязательно придёт, что дофин разорван на куски пушкой, которую его щедрый отец дал ему для его борьбы с англичанами.

Глава 12

Дофин отправился в июне, когда было тепло и сухо — самое подходящее время для ведения боевых действий. В его обозе — самая большая и красивая пушка во всей Франции. Она была водружена на телегу, дуло у неё оказалось таким огромным, что туда можно было просунуть голову. Она была так отполирована, что сверкала, будто сделанная из чистого золота. Людовик, разумеется, предпочёл бы несколько скорострельных стенобитных пушек меньшего калибра, чем это декоративное латунное чудовище, но ничего другого ему не предложили. Парижане, стоявшие по обеим сторонам улицы, чтобы проводить принца в путь, были потрясены её величиной и внушительным видом. Его собственные солдаты, ошибочно считая, что размеры значительно влияют на эффективность, любовно похлопывали её по бокам и хвастались перед жёнами и подружками, что с таким оружием они недолго будут отсутствовать. Ничего, зато она создаёт нужный настрой, формирует боевой дух, думал с удовлетворением Людовик. Это громоздкое сооружение могло стрелять лишь со скоростью трёх выстрелов в час, но поскольку она вселяла уверенность в его солдат, то уже выполняла важную задачу.

Маргарита стояла на крепостной стене над воротами «Отель де Турнель» в окружении своих фрейлин и придворных дам, все они были одеты в яркие платья и махали воинам вслед цветными шёлковыми платочками, как нередко делали и раньше, провожая дофина на войну. Она неожиданно вспомнила один глупый стишок, из тех, что пишут неизвестные уличные певцы и которые распеваются на улицах. Он был циничным и неуважительным, однако хорошо выражал её чувства в тот момент:

Тебя тогда я обожаю,

Когда в путь дальний провожаю.

Говорят, что эту песенку написал бродячий поэт Франсуа Вийон, она слышала, что он — автор очень многих подобных песенок и стихов. Но никого не волновало, кто их пишет, их просто напевали, вот и всё. Они были не всегда приличными и отражали вкусы самые низкопробные. В тишине своего дворца герцог-архиепископ Реймский писал своим изящным слогом на латыни письма святому отцу с жалобами на непристойные стишки, умоляя обуздать поэтов вроде Франсуа Вийона. В ответ он получил от святого отца письмо, где красивым крупным почерком тот довольно нудно объяснял, что существуют гораздо более важные проблемы: христианство на Востоке медленно, но верно идёт к своему упадку, турки грозят напасть на Европу, и что было бы лучше, если бы его досточтимый брат по вере, принадлежавший галльской церкви, послужил бы человечеству, возглавив объединение Франции против неверных, вместо того чтобы растрачивать свои силы в борьбе против нищего уличного поэта. Далее он с горячностью заявлял, что король Карл, которому он посылал своё достаточно сдержанное благословение, мог бы содействовать объединению, отвергнув чудовищную Прагматику Бурже — обряд, угрожающий внести во французскую церковь такой же хаос, какой царил среди французских аристократов. Эта переписка не принесла никакого результата. Вийон продолжал сочинять свои непристойности, а Маргарита, сидя в одиночестве в своей библиотеке, писала нежные, полные тоски письма дофину. На этот раз он почему-то не отвечал ей.

Де Брезе внимательно за ней наблюдал. Неделя проходила за неделей, а он старался уловить перемены в её настроении. Маргарита никогда не смогла бы настолько замкнуться в себе, как королева. В другой обстановке её чувствительная натура могла бы проявить себя в какой-нибудь значительной деятельности, посвятить себя какому-то идеалу. В монастыре она стала бы святой. Если бы она была простолюдинкой, то из неё могла бы вырасти вторая Жанна д’Арк. Но здесь, где у неё не было никаких дел, не было ни обязанностей, ни детей, когда она проводила в одиночестве почти всё своё время, когда её природная энергия просто не находила выхода, настроение у неё часто менялось и бывало непредсказуемым. Чтение по-прежнему увлекало её, но если у юной девушки, почти ребёнка, чтение вызывало неясные грёзы, то теперь прочитанное рисовало в её воображении вполне земные картины. Её стихи также приобрели совсем другое качество. Однажды королева пришла в ужас, когда прочитала стихотворение, в котором та писала, что возлюбленный вспотел.

— Вспотел! — прошептала королева. — Моя дорогая, какое ужасное слово.

— Но ведь мужчины потеют, — ответила она. — Уж такими их создал Господь.

— Однако он сделал так, чтобы женщина этого не замечала или же просто отёрла его, ничего не говоря.

Переменчивый нрав толкнул Маргариту к другой крайности. Она разорвала стихотворение и выбросила обрывки в окно со слезами на глазах:

— Я — мерзкая, мерзкая, мерзкая!

Королева ласково обняла её.

— Ты очень милая. И самое прекрасное в тебе — это твоё сердце, в котором есть любовь и понимание того, в чём состоит долг королевы, который в шестнадцать миллионов раз тяжелее обязанностей любой обыкновенной женщины. Это население Франции. Это огромное количество твоих подданных, которые смотрят на тебя и любят тебя и ожидают от тебя, что ты будешь действовать во всём не как обычная женщина, а как королева.

— Я никогда не буду королевой.

— Чепуха. Король Карл не вечен. И я, к счастью, тоже.

Когда она в очередной раз пребывала в этом угрюмом настроении, когда жизнь ей казалась пустой и никчёмной, окружая её какой-то стеной и отделяя от всего остального мира, де Брезе подарил ей зеркало. Она в жизни не видела ничего подобного. До тех пор она, как и все знатные дамы, пользовалась красивым, но очень маленьким ручным зеркальцем из полированного металла, которое приходилось каждый день чистить. Подарок же де Брезе представлял собой лист безукоризненной чистоты венецианского стекла. Оно казалось прозрачным, как сам воздух, она робко дотронулась до него, настолько живым было отражение. Она боялась даже, что, дотронувшись до зеркала, она почувствует тепло человеческой плоти.

— Ой, — засмеялась она, как ребёнок, — я думала, мой палец пройдёт внутрь, как в воду! — Но вдруг она вспыхнула. — Но ведь я отражаюсь здесь вся — с ног до головы.

— Но именно такой и видят вас мужчины, — сказал де Брезе. — Было бы неразумно очаровательной женщине прятать от себя то, что видят и чем восхищаются другие.

— Оно такое прекрасное, господин де Брезе.

— Оно прекрасно, когда в нём отражается прекрасное, принцесса. — Тут он оставил её, предоставляя зеркалу творить своё волшебство. Она должна быть не похожа на других женщин, если это удивительное изобретение венецианцев не вызвало у неё ни малейшего тщеславия. Уходя, он как бы между прочим заметил:

— Сегодня днём я хочу пойти в литейную мастерскую, где льют пушки. Вашему высочеству, возможно, будет интересно увидеть, как делаются пушки.

Оставшись одна, она стала рассматривать себя в зеркале. У супруги дофина было две фрейлины, которых, по странному стечению обстоятельств, звали так же — одна была Маргарита де Салиньяк, а другая — Маргарита де Акевиль. Она часто восхищалась волосами Маргариты де Акевиль, не слушая ответного комплимента о том, что волосы Маргариты Шотландской ещё лучше. Она даже выразила свои мысли в шутливом стишке:

Будь я мужчиной, я б стащил

Пушистый локон д’Акевиль

И на груди б его носил.

Мадемуазель де Салиньяк, умевшая прекрасно одеваться, тоже захотела какой-нибудь стишок. Маргарита засмеялась:

— Ваше очарование, друг мой, более сокровенного свойства. Я просто не знаю, как отдать вам должное и выразить своё восхищение достаточно утончённо.

Она написала:

Любой мужчина б уволок

От спальни Салиньяк замок,

Когда она, нагая, юркнет под полог.

— Боже, неужели это так заметно! — возмутилась Маргарита де Салиньяк, притворяясь возмущённой. — Но уж если бы вы были мужчиной, моя госпожа, то моя дверь всегда бы была открыта для вас.

Чистое венецианское зеркало подтверждало справедливость комплимента. У неё были такие роскошные чёрные волосы, как у мадемуазель де Акевиль, однако они смотрелись лучше, поскольку у неё были синие глаза, а у той — обычные карие. Что же касается фигуры мадемуазель де Салиньяк, о которой так много говорили, то зеркало поведало ей, что её собственная ничуть не хуже — только платье более строгого покроя, не столь откровенное. Маргарита всегда одевалась скромно, также как и королева.

И что надевают, когда идут в литейные мастерские? Что-нибудь лёгкое, там же наверняка очень жарко, но и не очень длинное — пол ведь, наверное, усыпан всяким мусором, порохом и кусочками извести. Господи, подумать только — порох у неё на юбке! И как она объяснит это дофину? Но насколько это будет интересный образ, как будто рефрен в одной из баллад Вийона:

О, бойся ты красотки этой,

С глазами синими, распущенным корсетом

И в юбке, полной пороха, одетой!

Она, разумеется, не станет распускать свой корсаж, как это делают цветочницы на улицах, она никогда не пыталась кокетничать. И почему это зеркало навевает на неё столь странные мысли? Ах ты, колдовское стекло! Почему из тебя исходит больше, чем входит? Перед ней стояло её собственное изображение в полный рост, похожее на живого человека, и задавало ей тот же самый вопрос.

Она выбрала платье с короткими рукавами, кружевным лифом и модной шёлковой юбкой. Юбка была не очень длинной и едва прикрывала лодыжки, что для принцессы было слишком смелым, и наверняка кое-кто из людей постарше неодобрительно поднимет брови при её виде, но зато подол не будет волочиться по полу литейной мастерской. Она не знала, надо ли что-нибудь накинуть на зеркало, пока она переодевается. Затем абсурдность этой мысли заставила её улыбнуться. Вы стесняетесь себя, принцесса, в то время как Маргарита де Акевиль вас одевает, а Маргарита де Салиньяк купает вас в ванной, и вы их не стыдитесь? Это же ты сама!

Она смотрела, как на неё надевают платье. В зеркале она была необыкновенно хороша. Она приблизилась к зеркалу и неожиданно для себя самой робко поцеловала своё отражение в губы.

— Это я!

Произошла странная вещь. Отпечаток её губ на некоторое время остался на гладкой поверхности, как бы повиснув в воздухе на мгновенье, затем он исчез. Призрачные поцелуи, сотканные из воздуха и мгновенно исчезающие, пробудили слишком много воспоминаний. Она не поняла, что это значит, и решила, что не значит ничего, но сожалела, что увидела это. Она больше никогда не будет целовать зеркало.

Литейная мастерская Жана Бюро представляла собой приземистое безобразное здание, потемневшее от дыма и лет, оно было построено как укрепление на берегу Сены ещё до того, как Париж стал разрастаться и вобрал в себя близлежащие острова. Теперь оно находилось внутри городских стен, однако его собственные толстые стены ни разу не разбивались и впервые за всю свою историю были отремонтированы и тщательно охранялись. Тяжёлые баржи, которые тащили упряжки мулов вдоль берега, причаливали к небольшой пристани, где бригада одетых в кожаное работников быстро их разгружала. Баржи низко сидели в воде под давлением тяжёлого груза. Иногда можно было разобрать, что там находится, — слитки жёлтой меди и железа, глыбы чёрного угля, которые потные рабочие, ворча и ругаясь, нагружали в тележки и увозили в мастерскую. Некоторый груз был упакован в мешки, которые уносили в другое здание, отдельное от литейной.

— Селитра и сицилийская сера, — произнёс де Брезе с видом знатока. — Это для производства пороха.

Маргарита с понимающим видом кивнула. «Селитра и сера» — звучало серьёзно и воинственно. Сицилия была известна своими бесконечными и кровопролитными революциями, возможно, сицилийская селитра была более взрывчатая, чем остальная.

— А что вон на той барже — с Бахусом на носу? — она не выдержала и засмеялась.

К причалу подходила небольшая баржа, у штурвала которой стоял невероятно толстый человек. Поскольку было жарко, он спросил всю свою одежду, кроме подштанников, державшихся на его обширном животе с помощью тугих тесёмок, которые, казалось, вот-вот лопнут от напряжения. В свою потрёпанную шапку он воткнул какие-то ветки, чтобы защитить глаза от солнца, и в одной руке держал небольшой прутик, очевидно срезанный с прибрежной ивы, чтобы отбиваться от мух, явно чувствующих к нему симпатию. Время от времени он прикладывался к кувшину с вином. Он поднимал его над головой, и вино тонкой изящной струйкой лилось в его жадный рот. Казалось, он даже не глотал его — вино лилось прямо в желудок, не оскорблённое вульгарным глотанием. Баржа была загружена свежеободранными брёвнами.

— Я не знаю, — ответил де Брезе. — Производство пороха строго засекречено. Возможно, мэтр Леклерк сможет вам объяснить.

— Анри Леклерк?

— Вы его знаете? — де Брезе не ожидал, что она знает его по имени.

— Дофин знает одного пушкаря, которого так зовут.

— Такой высокий? И довольно красивый — для незаконнорождённого?

— Я не помню. Я познакомилась с ним в нашу с дофином первую брачную ночь.

Де Брезе спрятал в рыжей, похожей на змеиное жало бороде насмешливую улыбку. Значит, принцесса запомнила ещё кое-кого в свою первую брачную ночь — и это не был её муж! Похоже, всё будет даже легче, чем он предполагал.

— Сейчас Леклерк возглавляет арсенал. Очень толковый и знающий. Я попросил его показать нам мастерские. Никто другой вам не сможет всё так объяснить.

При входе их попытались остановить два охранника. Бородка де Брезе дёрнулась от возмущения.

— Чёрт возьми! Разве вы нас не знаете?

На минуту показалось, что он попытается оттолкнуть их и пройти внутрь, но, когда они скрестили пики и преградили им вход, он передумал. Он взглянул наверх на решётку. Старинная чугунная крепостная решётка была заменена новой стальной с острыми пиками, устремлёнными вниз. Механизм был хорошо смазан. У него появилась мысль, что лёгкое прикосновение к спрятанному где-то рычагу заставит её с грохотом опуститься прямо на них. Из темноты помещения слышался стук молота, грохот и лязг, оттуда волной накатывались тяжёлые горячие запахи разогретого металла и ещё чего-то незнакомого, видны были отсветы пламени.

— Разумеется, мы знаем вас, господин де Брезе, — ответил один из стражников, — и мадам, супругу дофина, тоже.

Они поклонились, не разнимая своих пик, всё ещё преграждающих путь.

— Сейчас сюда подойдёт капитан Леклерк, он вас ждёт. Возможно, он переодевается. У нас тут было небольшое происшествие.

— С капитаном?

— С одним из рабочих в пороховой мастерской. В помещении, где смешивают составные части, произошёл небольшой пожар. Капитан не мог допустить, чтобы тот сгорел, и перемазался, вытаскивая его из пламени. Очень жаль, что это произошло именно сегодня, когда ваше высочество почтило нас своим визитом.

— Мы подождём капитана, — сказала Маргарита. Эти мрачные низкие ворота древнего сооружения с его резкими запахами и языками пламени напомнили ей дантовское описание врат Ада. Де Брезе услышал, как она прошептала: «Оставь надежду, всяк сюда входящий»... Это страшное место!

В это мгновение стражники отступили, разомкнув копья, и вышел капитан. Он опустился на колено и поцеловал протянутую ему руку.

— Совсем наоборот мадам супруга дофина, тот, кто входит сюда, обретает новую надежду для Франции, а не теряет её. Мой наставник учил меня, что Данте также говорил; «Здесь покоятся сила и мудрость».

Маргарита улыбнулась:

— А ваш учитель говорил вам, что идёт дальше, мэтр Анри? «И ещё любовь».

— Что касается любви, мадам, то ничего не могу сказать. Любовь плохо сочетается с пушками.

Де Брезе подумал, что это ещё неизвестно. Он не понял всех этих итальянских фраз, но был рад, что Анри Леклерк и принцесса нашли общий язык.

— Так покажите нам свой ад, капитан Леклерк. И почему это ваши стражники вооружены только пиками там, где производится самое смертоносное оружие в мире? Я думал, что у них мушкеты.

— Ах, это, — ответил Анри.

— Дофин часто говорит о военном складе ума, — сказала Маргарита. — Говорят, вы здесь немного консервативны.

— Зато английские шпионы не смогут похитить наших стражников вместе с их оружием, мадам, чтобы потом изучить их устройство. Поэтому мы даём им пики.

Он провёл их через ворота внутрь помещения, некогда бывшего большим залом старинного замка. С каждой стороны стояли кузнечные горны, возле них здоровенные подручные раздували огромные горны, и пламя взвивалось вверх, прямо к вытяжным отверстиям. Слитки металла, которые полуголые, взмокшие от пота рабочие длинными клещами ворочали на углях, как будто поджаривая мясо, постепенно раскалялись добела. Дюжие кузнецы в кожаных фартуках, защищающих их от раскалённых искр, огромными кувалдами превращали эти слитки на наковальнях невероятных размеров в тонкие прутья. Это были совершенно невиданные наковальни. По мере того как металлические стержни сначала становились толщиной в мужскую руку, потом в палец, специальный рабочий разрезал их на куски, каждый длиной в пушечный ствол.

— Мы раскатываем их в цилиндры и укрепляем кольцами из закалённой стали, — пояснил Анри. Ему приходилось говорить очень громко, чтобы перекричать весь этот шум, и наклониться к ней. Она также склонила к нему свою голову, чтобы было лучше слышно.

— Пушки получаются намного более лёгкими и надёжными, чем литые. Они небольшие и скорострельные.

Весь этот шум, огонь и необычная обстановка возбуждающе подействовали на неё, хотя здесь, казалось, царят хаос и неразбериха; никогда, ни в одном их прочитанных ею романов не попадались такие слова, как «раскатывать в цилиндры», «укреплять стальными кольцами». Но в другом помещении, где все детали собирали вместе, она уже могла различить окончательное изделие. Это были небольшие аккуратные пушечки, достаточно маленькие и лёгкие, чтобы их можно было перевозить на обычной крестьянской повозке. Именно это оружие просил и не поручил дофин. В бою это было поистине смертоносное оружие, приводящее в ужас противника и заставляющее его обращаться в бегство, ни одно оружие не вызывало столько страха с тех древних времён, когда какой-то военный изобретатель смог придумать крепить к ступицам военных колесниц острые и длинные косы. Эти телеги с пушками обладали маневренностью, они врывались в середину вражеского войска, осыпая его дождём железных, всё пробивающих снарядов, провозглашая конец веку рыцарства и рыцарским доспехам. Ещё ни один блестящий рыцарь не пытался бросить перчатку в сторону пушечного дула. Сражения теперь проходили намного шумнее, и ни один рыцарь не мог своим голосом привлечь к себе внимание. Да и простолюдин-пушкарь, подносящий факел к задней части пушки, не станет задерживать выстрел. Новое поколение воинов, гордящихся своим чудесным вооружением, презирающее старинные правила и так же, как и дофин, стремящиеся добиться победы любой ценой, полностью изменили военное искусство. Теперь оно было более безликим, бездушным и очень эффективным.

В следующем помещении делали мушкеты.

— Когда-нибудь, — сказал Анри, — мы будем делать их с двумя стволами. Но пока ещё никому не удалось решить проблему веса. — Он взял у одного из рабочих готовое оружие и дал Маргарите подержать его, чтобы она почувствовала его вес. Она бы не смогла его удержать, если бы Анри не поддерживал его с другой стороны. Оно состояло из трубы сварочного железа, прикреплённого к массивному, как у арбалета, прикладу; чтобы выстрелить из него, надо было, как и в пушке, поднести к заднему отверстию горящий фитиль. Полосам раскалённого докрасна железа придавалась нужная форма, затем края сваривались, и по мере сварки находящаяся внутри трубы форма постепенно вытаскивалась. Хитрость заключалась в том, чтобы вовремя её вытащить, иначе охлаждающееся и сжимающееся железо не выпускало форму, превращая всё устройство просто в железную палку. Если такое произойдёт, то никакого мушкета уже не получится.

— А как была сделана большая латунная пушка, которую предоставили дофину, мэтр Анри?

— Она была отлита, мадам. — Казалось, он что-то скрывал.

— Не сомневайтесь, супруге дофина вы можете доверить любые секреты, — сказал де Брезе.

— Дело не в этом, господин де Брезе. Просто литейная мастерская...

— Не место для дамы? — засмеялся де Брезе, махнув в сторону обнажённых до пояса рабочих, блестящих от пота, копошащихся возле своих горнов и целиком поглощённых своим делом; лишь изредка кто-либо из них бросал любопытный взгляд на существо, пришедшее в их грубый, пропахший потом мир из мира совершенно другого, им неведомого. — Но мадам ничем не показала, что ей неприятен вид этих людей.

— Нет, конечно, — сказала она, глядя на Анри. Затем она поспешно добавила: — Я всегда считаю своими друзьями оружейников, которые вооружают войско моего супруга.

— Я не имел в виду людей, — сказал Анри. — Им приходится работать в таком виде из-за жары. Я просто хотел сказать, что сегодня мы отливаем пушку, а при этом всё может случиться: иногда вырывается раскалённый металл, однажды треснул тигель.

— Но если госпожа вам прикажет, вам придётся подчиниться.

Маргарита не любила, когда ей противоречили, ей также не хотелось лишаться общества этого интересного человека, который, как ей было известно, говорил на латыни и играл на лютне и который только что декламировал итальянские стихи.

— Думаю, со мной ничего не случится. Похоже, что капитан Леклерк всё делает прекрасно.

— Тогда держитесь поближе ко мне и не подходите к большому тиглю.

— Обещаю, монсеньор Леклерк, — улыбнулась она и совершенно неожиданно просунула свою обнажённую руку в изгиб его локтя. — Так пойдёт?

Анри знал, что сажа и копоть покрыли его одежду.

— Боюсь, вы можете испачкаться, мадам.

Испачкаться, испачкаться, радостно крутилось в голове де Брезе. Если бы только он мог сейчас привести сюда короля и королеву, чтобы они увидели их первую встречу. Он думал, что события будут развиваться намного медленнее. Если бы только сюда вошли этот болтун д’Эстувиль или самый зловредный сплетник при дворе Жак де Тилле. Вот уж разговоров-то было бы! Ну и он бы тоже кое-чего добавил. Как быстро бы распространились слухи о том, что эта тщеславная, легкомысленная принцесса, кропающая стишки и всё своё время проводящая у большого зеркала, привезённого за огромные деньги из Венеции, — причём деньги налогоплательщиков, — флиртует с этим простолюдином, нет, просто незаконнорождённым, пока её супруг погибает от треснувшей пушки, отлитой этим самым ублюдком!

— Литьё латуни во многом отличается от чугунного литья, — рассказывал Анри. Он провёл её и де Брезе из одной литейной в другую, где производилось литьё латуни.

— Tiens, tiens! — пробормотала принцесса, опираясь на руку пушкаря и весело ему улыбаясь. Этим коротеньким и совершенно непереводимым словом она как бы укоряла его за слишком большую серьёзность, как бы желая сказать: «Не может быть!» или: «Какое мне дело до всего этого!»

— А это правда, что вы играете на лютне, мэтр Анри? В это трудно поверить.

— Честно говоря, очень редко. — В его тоне появилась какая-то новая нотка, как будто она коснулась какой-то неприятной или болезненной для него темы. Он чувствовал себя более раскованным, когда рассказывал о своих любимых пушках.

Медная литейная была большим помещением с высоким потолком. При входе они попадали в какой-то неестественный поток воздуха, который бывает при входе в пещеры, он закружил возле них, прижимая юбку к её ногам. Здесь не было грохота молотов, лишь постоянный низкий гул от невероятно большого костра. В углу на кирпичной подставке стоял огромный чугунный котёл высотой с человеческий рост. Огонь, горящий под ним, оказался настолько ярок, что на него невозможно было смотреть. На возвышении возле тигля стоял человек с длинным металлическим прутом и помешивал это варево. Его помощник время от времени смачивал в воде губку и обтирал его тело, чтобы предохранить от перегрева, как это делает повар, готовящий жаркое на костре. Когда этот человек вынимал из котла свой прут, чтобы уточнить вязкость, с него капала раскалённая латунь, похожая на светящуюся воду. На поверхности тёмно-красного бока тигля начали появляться яркие мелкие белые вспышки, которые тут же гасли как падающие звёздочки, придавая всей этой картине какой-то завораживающий, волшебный вид.

Несмотря на нестерпимый жар, Маргарите хотелось подойти поближе к этому тёмно-красному завораживающему предмету, как бы притягивающему её к себе, однако Анри крепко прижал её руку, не пуская её.

— Ближе подходить небезопасно.

Искры на поверхности тигля, должно быть, имели какое-то техническое значение. Мастер ударил молотком по длинному куску железа, подвешенному к потолку, раздался звон, очевидно, служивший каким-то сигналом, поскольку все рабочие поспешили разбежаться в стороны. Человек, который помешивал расплавленный металл, отбросил свой прут и спрыгнул вниз, в безопасное место. Все эти мокрые от пота, вымазанные сажей, похожие на гномов люди с ожиданием уставились на Маргариту, но тут она поняла, что они смотрят не на неё. Они смотрели на Анри, как будто сейчас он должен был сделать что-то, что делал всегда. Она почувствовала, как он машинально передал её руку де Брезе. Затем Анри подошёл к основанию тигля, схватил деревянную кувалду и вышиб затычку, торчащую из дна.

Послышался глухой стук, затем тяжёлый всплеск и шипение, когда жидкая оранжево-красная латунь вырвалась из отверстия в тигле и потекла в песочную форму, находящуюся под ним. Казалось, в этой огненной струе нет движения, она как бы замерла в воздухе, и лишь короткие язычки голубоватого пламени окружали её. Все, находящиеся в литейной, неотрывно смотрели за происходящим, все лица были чрезвычайно сосредоточены. Это был очень ответственный момент. Хотя количество сплава тщательно проверялось, иногда его бывало слишком мало, и тогда пушка получалась слишком короткой, поскольку ещё никто не научился лить пушки в два приёма. Иногда, наоборот, его было слишком много, и тогда расплавленный металл переливался через края формы, что представляло угрозу для рабочих, ухудшало качество пушки, поскольку после того, как металл охлаждался, лишнее надо было счищать, и от этого крепость металла ослабевала.

На сей раз всё было рассчитано точно. Маргарита не могла понять, почему все вдруг так повеселели, почему Анри, широко улыбаясь, сложил вместе пальцы в виде шара и показал этот жест мастеру. Затем он повернулся к ней и де Брезе с очень довольным видом.

— Ваше высочество, вы принесли нам удачу!

Металл из тигля заполнил форму как раз до самых краёв. Тоненькая струйка быстро темнеющей стали была похожа на пуповину, всё ещё соединяющую каркас новой пушки с железным котлом, давшим ей жизнь, под которым уже начал загасать огонь.

— Откуда вы знаете, что там снизу всё в порядке, мэтр Анри? Я вижу только часть металла на поверхности песка, остального не видно. Если ваш взгляд проникает сквозь преграды, то дамы не очень-то спокойно чувствуют себя в вашем присутствии.

«Tiens!» — улыбнулся де Брезе. Если Маргарита будет действовать с таким напором, уже сегодня надо будет позаботиться о свидетелях.

Анри сказал:

— Я вижу это по тому, как льётся металл, по отсутствию пузырьков, по тонкой корочке, по ровному звуку. Это будет отличная пушка!

— Можно подумать, что вы в них влюблены.

— Да, возможно, в самые прекрасные из них. К сожалению, не все они получаются такими. Когда форму разбиваешь, то видны и изъяны — трещины, большие и маленькие, едва заметные, и ещё раковины.

— Здесь ужасно жарко, — сказал де Брезе. — Мадам уже видела всё самое интересное, вряд ли её интересуют изъяны.

— Совсем наоборот, — улыбнулась Маргарита, — меня очень интересуют изъяны капитана. Я уже начала думать, что их у него нет. А что вы делаете с вашей бракованной пушкой?

Анри не мог не почувствовать кокетства в её шутливом замечании, завтра он станет предметом многочисленных добродушных замечаний со стороны работников относительно своей победы, поскольку все эти люди были не глухими и не глупыми, как можно было подумать, глядя на их бесстрастные лица — все они прекрасно слышали их разговор. Иногда сюда в литейную наведывались знатные дамы и даже делали достаточно игривые замечания с высоты своего положения. Однако он не ожидал подобного кокетства от принцессы, к которой испытывал глубочайшее почтение.

— Мы выбрасываем их на свалку, — ответил он без особой фантазии, — а потом разбиваем и переплавляем. Пойдёмте, я вам покажу.

— Я уверен, что мадам уже посмотрела достаточно для одного дня, — быстро произнёс де Брезе.

— Я хочу посмотреть всё.

Во дворе было прохладнее. У стены, возле большой ямы находилось несколько бракованных пушек. В некоторых изъяны были очевидны — глубокие раковины, даже дыры, где в металле оказались воздушные пузыри. Некоторые с виду были вполне доброкачественными.

— Но даже самая маленькая трещина, — сказал Анри, — может вызвать катастрофу.

Он внезапно замолчал. Он знал все пушки в этой яме, как свои пять пальцев. Не хватало одной пушки, пушки вроде той, что взял с собой в поход дофин. Чудовищные предположения, зловещие догадки относительно того, куда она могла деться, пронеслись в его голове. Он взглянул на супругу дофина, так бесстыдно кокетничавшую с ним сегодня, затем на де Брезе, подозрительно уставившегося на него, и снова — на груду бесполезного металла.

— Так что вы здесь увидели? — спросил де Брезе.

Поведение Анри совершенно изменилось.

— Мадам, должно быть, получила очень плохое впечатление о королевских пушкарях, господин де Брезе. Столько брака! Я и сам долго не могу смотреть на все эти бесполезные пушки. Пойдёмте! Давайте я вам покажу остальные мастерские.

Он повёл их прочь, и де Брезе вздохнул с облегчением.

Возле пороховой мастерской, однако же, он остановился.

— Не советую вам сегодня туда идти. Сегодня произошёл небольшой пожар возле одной из печей для выжигания угля. Сгорела вся партия. И если там ещё что-то продолжает тлеть, то хотя вероятность взрыва минимальная, но всё же будет лучше вам, мадам, и вам, господин де Брезе, прийти в другой раз. К тому времени у меня будут новые дрова, и вы сможете увидеть весь процесс.

— Если существует хоть малейшая опасность взрыва, — сказал де Брезе, — то, разумеется, принцесса туда не пойдёт.

— Я тут видела очень смешного человека на барже, — сказала Маргарита, — а что там было, на этой барже?

— Это ива и кизиловое дерево, одно — для приготовления быстровоспламеняющегося пороха, другое — для загорающегося медленно. Ему теперь придётся поехать за материалом ещё раз, и я, наверное, поеду вместе с ним. Я люблю сам выбирать деревья.

Маргарите показалось, что капитан Анри Леклерк намеренно игнорирует её и даже пытается отделаться от неё. Но тут заговорил де Брезе, расплываясь в улыбке и дёргая своей рыжей бородкой.

— Мой дорогой друг, вы говорите, что хотите тоже пойти на барже? Какая может получиться интересная экскурсия для супруги дофина! После всей этой жары прогулка немного освежит её. Река так красива, лёгкий ветерок, задумчивые мулы, бредущие вдоль берега! Думаю, что ничего подобного мадам испытывать не приходилось. Мадам, почему бы вам не поехать с капитаном Леклерком?

Ещё час назад она с удовольствием согласилась бы на такое приключение. Но теперь она сомневалась. Её настроение, вызванное общением с зеркалом, постепенно испарилось. День уже клонился к вечеру, она устала — а путешествие на барже по Сене было для дамы её положения не вполне удобно, даже если оно необычно и интересно.

— А вы поедете, господин де Брезе?

— Увы, мадам, мне необходимо сегодня встретиться с королём.

— Путешествие будет недолгим, мадам, — умоляющим тоном вставил Анри. Неожиданно он стал выражать крайнее желание, чтобы она поехала. — Деревья, которые мне нужны, растут как раз рядом с тем местом, где устраивают фейерверки.

— Это там, где казнили этого мерзавца Бурбона, — напомнил ей де Брезе. — Отличный тогда был праздник!

Маргарита почувствовала досаду. Она сказала сухо:

— Думаю, что компания капитана Леклерка меня вполне устроит.

— Я очень надеюсь на это, мадам. Прощайте, мадам, прощайте, мой капитан, счастливого плавания! А теперь я должен поспешить, чтобы не опоздать к королю.

Похожий на Бахуса шкипер, одетый на сей раз не столь экзотично, поскольку дневная жара уже спала, приветствовал их на своём судне. На корме он расстелил для них матрас, сплетённый из ивовых веток, громко выражая сожаление, что из-за высокого борта они не смогут насладиться чудесным видом, правда, намекая при этом, что этот же самый борт с тем же успехом прикроет и их как со стороны берега, так и со стороны носовой части. И, чтобы уже до конца они поняли его намёки, сообщил им, что из-за старой раны он теперь плохо видит и плохо слышит. После чего он громко что-то крикнул погонщикам мулов, и баржа отошла от причала.

Де Брезе послал им воздушный поцелуй и бодро пошёл во дворец, чтобы привести сюда короля и королеву, мысленно продумывая те коварные фразы, которыми он обрисует им то, что произошло, он думал, как бы лучше подготовить их к сцене, которую им предстоит увидеть — он уже сам достаточно живо мог себе её представить: супруга дофина и её возлюбленный в довольно компрометирующей обстановке. Король будет особенно взбешён. Красота и неприступность Маргариты всегда его возбуждали. Он всегда был особенно щепетилен, когда дело касалось её.

Легкомысленно-оживлённое настроение Маргариты полностью испарилось. Ей было страшно плыть по Сене в наступающих сумерках, зная, что у штурвала стоит глухой и подслеповатый рулевой, а рядом с ней находится неотёсанный пушкарь, который неожиданно наклонился к ней и, крепко схватив её за запястья, приблизил свою голову к её щеке так близко, что волосы их почти соприкасались.

— Если вы не выполните одну мою просьбу, это будет чрезвычайно опасно!

Глава 13

Бракованная пушка не могла быть вытащена из кучи лома и предоставлена дофину без согласия людей, занимающих высокие государственные посты, серьёзно объяснил ей Анри. Экспедицию снаряжал Жан Бюро, близкий друг и советник короля Карла. Де Брезе, собутыльник короля, уж очень нервничал, когда Анри показывал Маргарите бракованные пушки, так что он, очевидно, тоже был посвящён. Кто ещё мог что-то замышлять против дофина? Может быть, сам король — здесь Анри мог только догадываться.

— Но совершенно очевидно, мадам, что у дофина множество врагов и завистников. Это из-за его огромной популярности, и они теперь решились пойти на такое коварство — и при этом использовать мою пушку! — гневно добавил он.

Маргарита окаменела — она чувствовала и страх за мужа, и угрызения совести от того, что она здесь развлекается, в то время как ему грозит опасность. «Мой бедный Людовик! У него всегда столько врагов. Он был таким весёлым, когда отправлялся в поход, так был уверен в своей победе. Это было его первое серьёзное задание, он поцеловал меня, когда я сказала, как горжусь им. А теперь он мёртв». Она всхлипнула, и рулевой навострил уши.

— Тише! — предупредил её Анри. — Мой дородный приятель — человек очень сентиментальный и только притворяется, что ничего не видит и не слышит. Сейчас докажу. Пьер! — сказал он, не повышая голоса. Ответа не последовало.

Он продолжал тем же тоном:

— Пьер, ты меня слышишь?

— Да, да, капитан, слышу. Какие будут приказания?

— Нечего тебе слушать, — сказал Анри и повернулся к Маргарите: — Видите?

— Вижу только, что никому нельзя доверять, — сказала она тихо, — может быть, только вам, да и вас я тоже совсем не знаю.

Он мог бы ответить, что восхищен тем, как дофин сражается за Францию, что он восхищается тем, с каким мужеством тот взялся возглавить явно малочисленное войско, чтобы подавить противника, используя пушку, которая, как он и сам знал, служит скорее для устрашения, чем как действенное оружие. Он также мог ответить, что это его пушка дала залп в день бракосочетания дофина, и дофин подарил ему лютню и был ласков с ним, простым пушкарём. Он также мог ответить, что у Маргариты — чудное лицо и ему не хотелось бы видеть его прикрытым траурной вуалью. Однако в этих ответах могло бы послышаться самооправдание и желание выслужиться.

— Из-за одного, — серьёзно ответил он. — Я люблю свои пушки и не желаю, чтобы их использовали не по назначению.

А кроме того, если бы вы, ваше высочество, немного больше разбирались в политике, то вы бы знали, что любой, кто отлил пушку, убившую дофина, будет зашит в мешок, как Александр Бурбон, чтобы успокоить друзей вашего мужа и отвлечь внимание от его недругов. Как говорил мне мой учитель, в древние времена находили козла, которого всячески проклинали, оборачивали его шею красным шарфом, цвета позора, и уводили в чащу леса, чтобы тот погиб, и верили при этом, что вместе с ним погибнет вина множества грешников. Так вот, этим козлом отпущения буду я. Но я не думаю, что экспедиция закончилась неудачно и что дофин погиб. Иначе мы бы об этом уже знали. У меня есть план, но мне нужна помощь.

Он продолжал шептать ей на ухо, не отпуская её руки. Маргарита провела своей рукой по его так, что толстяк рулевой стал задумчиво что-то насвистывать, глядя на луну, только что показавшуюся над зарослями ив, как раз в том месте, где не так давно устраивался грандиозный пир и куда они теперь приближались:

— Ты настоящий, ты самый преданный друг! — обращение на «ты» было принято между любовниками, а уж если принцесса обращалась так к подданному, то это свидетельствовало об особой благосклонности или благодарности за какую-нибудь услугу — на «ты» также обращаются к Богу. — Ещё минуту назад я перепугалась, когда вы говорили, что будет чрезвычайно опасно не выполнить одну вашу просьбу. Какая же я была дурочка. Если у вас есть план, как спасти моего мужа, скажите, чем я могу помочь.

Анри громко сказал рулевому:

— Высади нас у набережной. — Это было недалеко от дворца. — Тебе придётся собирать дрова самому, Пьер.

На это рулевой ответил, что для него это большая честь — оказать любое содействие и любую помощь. Вот, например, то место, где они хотят высадиться, может быть, у капитана Леклерка имеются какие-нибудь соображения относительно того, что он должен говорить, если его спросят, где они. Господин де Брезе что-то говорил о том, что хочет привести короля и королеву. Может быть, дама хочет, чтобы он указал им какое-нибудь более отдалённое место. Он знает чудесное болото.

Глаза Маргариты вспыхнули гневом. Так вот почему де Брезе так настаивал, чтобы она поехала в это маленькое путешествие с пушкарём!

— Если он спросит, где вы нас высадили, — сказала она, — скажите им правду! — и, повернувшись к Анри, шепнула ему: — Правда — это единственное, чему не поверит де Брезе.

— Ну что вы, мадам, — улыбнулся Анри. Но в том, что сказани Маргарита, есть и своя хитрость. Де Брезе, вероятно, потащит их высочества на утомительные поиски по ежевичным кустам и прочим укромным местечкам этого лесистого берега, пока они не придут сюда, к парку возле королевской резиденции. Это даёт им какое-то время, и Анри воспользуется этим временем.

Они шли по мощёной дорожке вдоль поросшей кустами набережной в сторону замка.

— Поскольку никаких слухов о несчастье с дофином, которое с таким нетерпеньем ожидается его врагами, сюда не проникло, — сказал Анри, — то ещё есть время предотвратить его вообще.

— Он почему-то мне не пишет, — произнесла Маргарита, качая головой. — Раньше он всегда писал. — В глазах её стояли слёзы. — Но Людовик — человек умный и находчивый. Возможно, имеется какая-то причина его молчания.

— Единственно, что мне нужно, мадам, это хорошая надёжная лошадь и попутный ветер, чтобы я мог достичь Арманьяка за два дня! Я своими собственными руками разломаю эту пушку!

— Лошадь будет несложно раздобыть.

Анри с досадой ударил кулаком себя в ладонь.

— Ах, если бы, если бы я к тому же смог ещё доставить ему мобильную пушку! Но времени нет. И как бы я смог увезти её из мастерских? Кому можно доверять, если даже Жану Бюро я больше не доверяю? — Он подумал и про короля Карла тоже, однако ничего не сказал.

— Вам, наверное, понадобятся и деньги?

Анри промолчал: да, деньги, конечно, будут нужны, однако он не смел заговорить о них.

— Ну конечно же, нужны. Дофин всегда говорил, что деньги решают очень многое. — Она дала ему кошелёк, чем невероятно его смутила, когда же он пересчитал содержимое, то смутился ещё больше. Но это лишь свидетельствовало о том, насколько она тревожилась за мужа и хотела ему помочь.

Она дала ему охотничьего коня дофина — это было прекрасное животное с мощной грудью. Когда он уже было собрался ехать, она спросила:

— Вас хватятся в мастерских. Могу ли я что-нибудь для вас сделать? Может быть, как-то объяснить ваше отсутствие?

Он пожал плечами:

— Это не имеет значения.

— Может быть, сказать, что вам срочно понадобилось поехать домой, мэтр Анри? К жене? Детям?

— Они все умерли, мадам, во время чумы, которую оставили нам эти поганые англичане, покидая Париж.

Она опустила глаза, не выдержав его неподвижного взгляда. Теперь она поняла его необычную привязанность к своей работе и своим пушкам.

— Желаю счастливого пути, — сказала она, — пусть Господь хранит вас. Прощайте.

Пьер де Брезе, который шнырял по кустам в самых укромных уголках возле берега Сены при свете луны вместе с королём, королевой, Жаком де Тилле и сьером д’Эстувиллем, ничего не обнаружил, кроме устроившихся на ночь бродяг и испуганных кроликов, и, когда после утомительных поисков они нашли толстяка шкипера, который при свете факела рубил ивы и кизил, тот им спокойно ответил:

— Принцесса, ваши светлости? Богом клянусь, я не видел её высочества...

Да, несколько часов тому назад дама, похожая на ту, что мне описали, вышла на набережной и пошла прямо в королевский дворец... Да, да, конечно, было ещё светло. Солнце ещё только садилось. Богом клянусь!

— Думаю, — проговорила королева, — вы поставили себя в идиотское положение, де Брезе.

Стоя в своих покоях перед зеркалом, Маргарита сделала ужасное открытие. Зеркало всё показывало как бы наоборот. Её обручальное кольцо было на правой руке, как у монахини. Она перекрестилась, и её отражение перекрестилось справа налево, так, как крестятся колдуны на своих чёрных мессах.

— Ты — предатель! — воскликнула она. Она чуть было не разбила его, она уже схватила для этого чернильницу со стола, но тут её остановил страх. Вдруг этот проклятый предмет отомстит ей.

Пройдёт ещё немного времени, дофин вернётся от своего духовника брата Жана, и брат Жан объяснит, что отражение зеркала не является чёрной магией. То же самое происходит, когда смотришь в озёра и реки, которые сотворил Господь, такое явление бывает, даже если смотреть в купель со святой водой.

Но до тех пор она не могла смотреться в него, завесила его лиловым траурным покрывалом и часто плакала.

На юге Людовик встал лагерем неподалёку от Лектура. Ворота Лектура были закрыты. Это было первым проявлением непокорности на всём протяжении пути дофина из Парижа по территории, официально находящейся в подчинении французского короля. Во всех остальных местах стоило ему только сообщить, что целью его похода является Лектур, проход для него и его армии был открыт. Задерживаться он нигде не собирался, городские ворота тут же распахивались перед ним, и городские власти торжественно приветствовали его, заверяя в своей верности и преданности. Крестьяне также были лояльны и преданны. Они уже привыкли, что любой военный отряд, проходящий мимо их мест, резал их скот и грабил всё, что можно, но тут они увидели длинные обозы, в которых вьючные мулы тащили на своих спинах весь необходимый провиант как для людей, так и для животных. И они говорили между собой, что вот идёт принц, который снабжает себя сам.

А принц, пользуясь тем, что продвигается достаточно быстро, выступал перед ними с импровизированными речами. Выступать перед толпой — его новое достижение, он совершенно неожиданно открыл в себе этот талант, который помогал ему завоевать симпатии и влияние среди неграмотного населения. Он размышлял: «Как говорит де Брезе, они готовы слушать любого знатного господина, если он выражает мысли достаточно ясно и немного опускается до их уровня. Однако сам де Брезе никогда не опускался до их уровня». Когда крестьяне, снимая свои засаленные шапки, благодарили Людовика за то, что он их не ограбил, он заявлял, что никогда не ограбит ни одного человека, а когда станет королём, — когда Господь призовёт к себе его царственного отца, что, как он, Людовик, надеется и о чём молится, будет не скоро, — также не будет никого грабить. Совсем наоборот, он снизит налоги, будет всячески способствовать благополучию каждого, сделает так, чтобы все чувствовали себя в безопасности на своей земле, и принесёт мир своей стране.

— И Господь поможет мне, — говорил он, поскольку знал, что одному ему со всем этим не справиться. Они горячо приветствовали его и молились, но не за его царственного отца, а за него самого.

В результате такой политики его войску кое-что доставалось. То, чего не требовали силой, давали по своей доброй воле. Крестьяне, которые обычно очень экономно ведут хозяйство, никогда не станут есть свежую птицу, если может пропасть уже попахивающая, буквально заваливали его войско всевозможными деликатесами — накладывали на телеги парную телятину и свиные окорока, праздничных гусей, так туго нафаршированных, что они чуть не лопались.

Теперь, сидя в своём шатре, Людовик раздумывал над тем, как бы, не вступая в сражение, выполнить ту задачу, ради которой он и проехал пол-Франции, как бы заставить этого недоступного Жана д’Арманьяка выполнить свой долг вассала. Потеря Арманьяка может поставить под угрозу все южные провинции, лишить Францию прикрытия со стороны Пиренеев, а также спровоцировать этих неугомонных англичан двинуться из Гиени на Францию, захватив территорию от Атлантики до Швейцарской Конфедерации.

Дофин не мог вступить в вооружённую борьбу. У него явно не хватало сил, чтобы организовать плотный штурм стен Лектура, а оружие, которое по его расчётам должно было привести город в ужас и заставить его сдаться, эта чудовищных размеров пушка оказалась бесполезной.

Изъян в пушке обнаружил не сам Людовик и не Леклерк, находящийся ещё в нескольких часах пути отсюда. Человек, указавший на брак, был какой-то неведомый англичанин, и Людовик пощадил его.

Во время последних дней похода, когда они пересекли границу владений графа Жана — Чёрный Арманьяк — Людовик был встревожен и озадачен многочисленными встречами с какими-то непонятными людьми, одетыми в травянисто-зелёные костюмы. Они держались на определённом расстоянии, наблюдая за колонной, затем мгновенно исчезали в зарослях или позади какой-нибудь крестьянской усадьбы, а когда хозяина усадьбы приводили к дофину, он испуганным голосом уверял, что никого не видел. Один старый крестьянин, во дворе которого обнаружили свежие отпечатки конских копыт, клялся всеми святыми:

— Это следы моего старого мерина, он уже еле ходит, и никакой пользы вам от него не будет.

— У твоего старого мерина неплохой ход, — заметил Людовик, разглядывая опытным глазом расстояния между копытами. — Не бойся, друг мой, мне не нужен твой мерин. Мне нужен человек, сидевший на коне, который оставил эти следы. Где он?

Крестьянин умоляюще сложил руки, всё лицо его выражало сомнение и страх. Его крепко держали два дюжих солдата.

— Богом клянусь, монсеньор, я не знаю. Я его не видел, здесь никого не было. Я никогда никого здесь не вижу.

— Интересное сочетание взаимно исключающих утверждений, — улыбнулся Людовик.

Крестьянин просиял, он не понял смысл слов, однако его успокоила улыбка дофина.

— Вы меня не повесите?

— Я не вешаю французов.

— А он бы повесил.

Людовик не стал спрашивать, кто это «он», поскольку и так »то знал. Этот перепуганный крестьянин был подданным Жана д’Арманьяка.

— И за что бы он тебя повесил?

Тот не поднимал глаза от земли.

— За то, что ты увидел этих зелёных людей?

— Монсеньор, я ничего не скажу. Я не могу говорить с... — Он прикусил губу и замолк.

— Отпустите этого бедолагу, — приказал Людовик.

Стражники не сразу его отпустили.

— Но он же ничего вам не сказал, монсеньор, — возразил один из них.

— Он сказал мне достаточно.

В эту ночь Людовик приказал устроить западни вокруг всего лагеря на небольшом расстоянии друг от друга. Сам лагерь также окружался кольцом телег и повозок, которые в случае неожиданного нападения могли служить прикрытием. В те времена были известны западни двух типов, которыми пользовались все крупные землевладельцы. Одна — конструкция из стали с двумя острыми захватами — использовалась против браконьеров. Если наступить на спрятанный рычажок, то захваты смыкались и два острых шипа вонзались прямо в живот нарушителя. Западня другого типа обычно использовалась против шпионов или тех, кого необходимо схватить живым. Она представляла собой верёвочную петлю, закреплённую на крепком молодом деревце. Когда человек наступал на неё, петля взвивалась вверх, подвешивая наступившего вниз головой, так что он мог вопить до утра и успеть за это время принять решение никогда больше не нарушить законов.

На следующее утро стражники нашли одного такого подвешенного, обрезали верёвку и привели пленника к дофину. Сначала Людовик разговаривал с ним достаточно дружелюбно, однако, когда характерный акцент выдал в пойманном англичанина, а уклончивые ответы навели на тяжёлые подозрения, разговор приобрёл более жестокий характер.

— Этот наглый иностранец, похоже, действительно считает, что имеет право находиться в самом центре французской провинции Чёрный Арманьяк.

— Данное положение было зафиксировано восемьдесят три года тому назад в Бретиньинском договоре, — сказал Людовик, — и, насколько мне известно, с тех пор наши границы не менялись.

— Вы ничего не знаете, — ухмыльнулся англичанин.

— Ну что же, — продолжал Людовик, — возможно, какие-то детали я упустил или забыл. Возможно, между вами и владельцем этих земель было достигнуто какое-то особое безобидное соглашение. Возможно, вы и другие зелёные — или, как мы их здесь прозвали, «лесники» — просто получили разрешение охотиться на землях нашего вассала графа Жана д’Арманьяка.

— Я действительно ничего не могу сказать, — ответил англичанин в том же дружелюбном духе. Затем добавил совершенно другим тоном: — Я много слышал о вас, монсеньор. Почему бы вам не повесить меня и не покончить со всем этим?

В глазах Людовика появился жёсткий блеск, резко противоречащий его добродушному тону:

— Ну, ну, наш храбрец, а ты действительно храбрец! Не волнуйся, я тебя не повешу. Если твоё горло перетянет верёвка, ты мне много не скажешь. Но всё же я думаю, если ты не хочешь, чтобы тебя исповедовал наш священник, будь пообщительней. Почему это вы, англичане, скрываетесь в этих лесах в охотничьих костюмах? Почему вы не вооружены, в луках ваших нет тетивы, как будто вы ничего не боитесь? И, кроме того, почему вы все двигаетесь в одном и том же направлении, хотя и разными, иногда и кружными путями? На какую встречу вы собираетесь и с какой целью?

Люди дофина смотрели на него, как ученики смотрят на своего вождя, который видит вроде бы то же самое, что и остальные, но то, что он видит, имеет для него гораздо большее значение. Им, людям простым, его ум и интуиция казались чем-то пугающе невероятным, близким даже к колдовству.

— Это Жан д’Арманьяк пригласил вас к себе во владения! — гневно воскликнул Людовик. — По двое, по трое, небольшими группами, разве не так? Разве он не обещал вам, что вооружит вас против меня, как только вы благополучно доберётесь до стен его города?

— Если бы я ответил на этот вопрос, то меня бы следовало повесить, — сказал англичанин.

Нежелание дофина вешать распространялось только на французов.

— Вы, островитяне, очень неразговорчивы, — заявил он раздражённо. — Когда Вильгельм Завоеватель высадился на ваших берегах и научил вас нормандскому языку, с вами ещё можно было общаться, но вы снова заговорили на саксонском, или, как вы его называете, английском, и сразу же началась бесконечная война. Я напишу своей супруге, чтобы она сочинила на эту тему очередную поэму. Хотя нет, я не стану ей писать, поскольку здесь нет ничего романтического и, следовательно, интересного для дамы. А пока — вон там находится развёрнутая латунная пасть. Встань напротив неё, и пусть она научит тебя раскрывать свою, пронеси, Господи! Если она заговорит первой, от тебя ничего не останется, чтобы произнести в этом мире хоть слово.

Теперь пленник пытался вырваться из крепких рук стражников.

— Ну! — крикнул им Людовик. — Идите, выполняйте приказ!

— Монсеньор, — тупо спросил один из них, — но мы что-то не очень хорошо поняли ваш приказ.

«Болваны и идиоты!» — промелькнуло в голове у дофина и даже чуть не сорвалось с языка, однако он сдержался. Тупость солдат, выделенных ему министрами его отца, была совершенно невероятной и вызывала подозрения. Людовик подумал, что когда он сядет на трон, то окружит себя людьми умными, мыслящими, такими, чей интеллект был бы выше его собственного, только так и можно оттачивать, как на оселке, и свой ум. Он всегда восхищался работой бритвы. Как нежно она делает своё дело, так легко скользя в мыльной пене по коже, на расстоянии в волос от кровеносных сосудов, находящихся под ней. Как мирно и ровно скользит этот опасный инструмент, если он как следует заточен! А поскольку задачей бритвы является убирать щетину и чистить, то, с Божьей помощью Людовик, когда станет королём, в один прекрасный день тоже вычистит лицо Франции.

— Сейчас не всегда сразу понимают приказы, — это было всё, что он позволил себе сказать непонятливым стражникам. — Привяжите этого англичанина лицом к дулу пушки.

Это они поняли. Люди, которые по праздникам развлекались тем, что с восторгом смотрели, как петухи выклёвывают друг другу глаза, как танцуют несчастные медведи на улицах — а танцуют они только потому, что под платформами, на которых они выступают, горит огонь, с большим рвением отнеслись к данному приказу, предвкушая ещё большее удовольствие. Во время подготовки они обменивались грубыми шутками:

— Интересно, он наложит в штаны от страха до или после? Или и так и так? Когда вешали, то было и так и так.

Одни говорили одно, другие — другое, некоторые даже стали заключать пари. Пушкарь стал заряжать пушку порохом.

— Сойдёт и половина дозы, — сказал Людовик. — Нам понадобится много пороху, чтобы разбить ворота Лектура. И не тратьте железных зарядов, бросьте туда горсть этих грязных камней Арманьяка — они успешно отправят нашего неразговорчивого друга прямо в рай.

Ещё один солдат побежал к костру и зажёг факел, а затем встал рядом, ожидая, когда зарядят пушку и раздастся команда поджечь порох и разнести в мелкие кусочки верхнюю часть человеческого существа. Жалко, конечно, этот превосходный зелёный камзол, но, возможно, большая часть этих прекрасных штанов из английского сукна сохранится, и уж наверняка в полной сохранности будут и отличные английские кожаные туфли. Никто не делает таких превосходных туфель из кожи как англичане. Они вообще не добавляют туда шерсти, даже в подошву. Хотя, конечно, брат Жан Майори может потребовать, чтобы ноги захоронили прямо в них. С этим придётся считаться. У брата Жана вид очень мрачный и недовольный.

— Не торопись, — сказал пушкарю Людовик. — Сначала протяни фитиль вдоль всего ствола так, чтобы англичанин видел, как огонь постепенно приближается к пороховому заряду. Мы дадим ему время передумать. Если он решит заговорить прежде, чем пушка выстрелит, быстро убери фитиль. Англичанин, ты понял? Я предлагаю тебе спасение.

Англичанин понял. Фитиль опустили в ствол пушки и подожгли, он смотрел, как огонь, искрясь и дымясь, медленно ползёт по фитилю. Иногда он вдруг совсем замирал, казалось, он вот-вот погаснет, то вдруг, наоборот, вспыхивал ярким пламенем, как будто бы попадал на отрезок, особенно хорошо пропитанный серой, и тогда огонь продвигался быстрее, как бы желая из милосердия поскорее прекратить страдания привязанного к дулу человека.

— Бестолковый французский фитиль, даже гореть ровно не может! — англичанин старался говорить спокойно, он даже попытался плюнуть, выражая своё отвращение. — Возьмите английский фитиль!

Однако он не мог отвести взгляда от огня, он хотел отвернуться, но был крепко привязан и не мог пошевелиться, крупные капли пота стекали со лба и, оставляя след на мертвенно-бледных щеках, исчезали в бороде, которая вдруг внезапно поседела. Однако изменение её цвета было вызвано пеплом от сгоревшего фитиля, высыпавшегося из дула прямо на бороду.

Вскоре почти весь фитиль сгорел, во всяком случае, та часть, которая лежала в стволе; оставался лишь небольшой кусочек, ведущий от ствола вниз к заднему отверстию. Огонь уже стал подбираться к этой части. Появилась опасность, что спускающийся вниз огонь может своей случайной искрой воспламенить находящийся в зарядной камере порох в любую минуту, ещё до того, как сгорят последние дюймы фитиля.

Брат Жан поцеловал крест, висящий на епитрахили.

— Ты проиграл, Людовик. Он не станет говорить. Теперь он мой.

Людовик указал на тлеющий фитиль и схватил священника за Руку.

— Слишком поздно. Ради Бога, не приближайтесь сейчас к нему!

— Именем Бога я должен сделать это. Даже ради англичанина. Прощай, Людовик. До встречи — где-нибудь. — Он с неожиданной силой отбросил руку дофина, крепко державшую его за предплечье.

Ужас на лице англичанина сменился выражением полного недоумения, когда к нему подошёл священник.

— Нет! Только не вы! Уходите!

— Поторопитесь, человек. Исповедуйся мне. Вспомни свои грехи, если сможешь. В данных обстоятельствах Господь, возможно, не станет требовать от тебя подробностей.

— Я не знаю французских слов...

— Тогда скажи по-английски: «Я каюсь во всех своих грехах», и я отпущу их тебе.

— Да благослови вас Господь! Конечно, я каюсь. А теперь бегите подальше, чтобы не погибнуть! Разве в свите вашего знаменитого дофина нет знающего артиллериста? Или французские артиллеристы не знают, что бывает, когда пушка треснула вдоль всего ствола? Посмотрите и сами увидите! Слава тебе, святая Барбара, за то, что в этой вонючей стране такие пушкари! Я только боюсь, что кто-нибудь обнаружит это, прежде чем она разнесёт на кусочки вашего дофина. Вот это будет победа! А теперь беги!

К счастью, латынь — язык очень краткий, и поэтому отпущение грехов, которое брат Жан добросовестно произнёс, заняло лишь несколько секунд, а возможно, святая Барбара, покровительница артиллеристов, чьё изображение из свинца было прикреплено на шапке англичанина, сделала так, что подул лёгкий ветерок, осыпавший пеплом его бороду, а заодно и отнёсший искры в сторону от пороховой камеры. Во всяком случае, Людовик отнёс это за счёт вмешательства святой, и её образ был первым в ряду многих образков из свинца, которые он носил на себе до самой смерти.

И тут брат Жан, всё ещё с епитрахилью на шее, в которой он только что совершил таинство отпущения грехов, совершил поступок совершенно земной, мужественный и никак не связанный с его духовным званием. Он бросился к казённой части пушки и, обжигая руку, выдернул шипящий остаток фитиля из отверстия.

Англичанин, которого до этого поддерживала мысль о героической смерти, без сил обмяк у дула пушки. Длительное ожидание взрыва, который так и не наступил, подкосило его мужество. Ослабевший и обмякший, он чувствовал, как прекрасная жизнь постепенно возвращается в его тело, и первое, что он сделал, это вознёс молитву святой Барбаре. Как же хорошо жить! Он бы поцеловал её образ, если бы ему не мешали путы. Затем он почувствовал досаду: значит, этот опасный французский принц тоже остался жив!

Людовик бросился к брату Жану, который дул на обожжённую руку.

— Почему ты его спас?

— Потому что он спас вас, он спас нас всех, — совесть Жана была неспокойна и тревожила его не меньше, чем ожог. Да, он действительно действовал инстинктивно, импульсивно, даже не подумав. Но тем не менее он опасался, что своим действием каким-то образом разгласил тайну исповеди. Но, с другой стороны, разве он мог считать, что выполнит свой священный долг, если будет стоять и смотреть, как убивают наследного принца. И помогло бы ли это англичанину, получил бы ли он истинное отпущение грехов? И, кроме того, поскольку брат Жан знал, что взрыв убил бы и его тоже, то разве он бы не быт виновен в одном из самых страшных грехов — грехе самоубийства? Он оглядел живых людей вокруг себя, которые были бы мертвы, если бы не его поступок, и решил, что он сделал правильно, поскольку не мог вспомнить никаких особых запретов на этот счёт, а чрезмерная щепетильность также является грехом.

— Он заговорил? Ну конечно же, заговорил. И что он сказал?

— Спросите лучше у него.

Людовик кивнул.

— Понимаю. — И затем, без улыбки глядя на англичанина, спросил: — Ну, что там?

Англичанин, всё ещё не пришедший в себя от потрясения, не мог ничего сказать, лишь показал пальцем на тоненькую, толщиной в человеческий волос трещину, начинающуюся прямо там, где находилась его связанная рука, и шедшую вдоль всего ствола. Людовик проследил за ней взглядом и всё понял. Но главный смысл происшедшего дошёл до него лишь через секунду.

— Пронеси, Господь! — ахнул он и перекрестился.

Ему в голову сразу же пришли две важные мысли. Одна была достаточно простой — было совершенно ясно, что кто-то его оберегает. Он узнал образ святой Барбары на шапке англичанина — несомненно, это было покровительство.

Другая же мысль была тяжёлой и гораздо более зловещей, хотя и не вполне определённой. Много в ней было неясностей и вопросов. Почему пушка была с трещиной? Мастерские Жана Бюро работали вполне надёжно, мастерство Анри Леклерка тоже. Он знал, что войскам не выдавались треснувшие пушки. Если ата трещина появилась не случайно, то кто составил коварный план его убийства? При производстве такого секретного оружия, как порох и пушки, цепь ответственных лиц вела непосредственно к министрам короля, а возможно, и к самому королю, его отцу.

Наглые вылазки англичан, просочившихся в Арманьяк, позиция самого графа Арманьяка пока неизвестна и, возможно, враждебна, а при дворе интриганы замышляют его убийство, при потворстве самого короля, — лицо дофина исказилось гримасой.

— Успокойся, Людовик! — брат Жан взял его за локоть. — Подумай обо всём хладнокровно! Наш успех будет зависеть от того, как ты будешь держаться. Завтра мы будем у ворот Лектура. И тебе никак нельзя болеть.

— Я всегда чувствую себя превосходно! У меня уже много лет не было припадков. — Однако брат Жан был не только его духовником, но и лекарем, а ветерок святой Барбары, отклонивший искры от пороха, казался более прохладным, чем обычно бывает ветер в такое время года, и лёгкий озноб немного его тревожил.

— Ты всегда, как старая бабка, говоришь мне, чтобы я не волновался. — Но тем не менее он усилием воли подавил тревогу и гнев, лицо его успокоилось, озноб прекратился, и он почувствовал себя увереннее.

Однако он уже не осмеливался казнить англичанина, которого святая Барбара защитила так же, как и его самого. Он также не осмеливался отобрать у того его свинцовый образок, хотя ему очень этого хотелось. Хорошо бы иметь у себя такую надёжную защиту.

— Я даю тебе свободу, если ты мне по доброй воле отдашь образок святой Барбары со своей шапки. Как я понимаю, он сделан из свинца и, следовательно, не очень ценный.

— С радостью, — ответил англичанин, в котором мученический дух испарился вместе с дымом от горящего фитиля.

— Развяжите его!

Людовик прикрепил образок на свой берет. На дешёвой свинцовой пластинке святая Барбара была изображена, как всегда, возле башни, в которую её заточил и подвергал мучениям язычник отец за приверженность новой религии. На пластинке также была хорошо видна змейка молнии, поразившая её отца. И, хотя она жила в самом начале христианской эры, задолго до того, как были изобретены порох и пушки, эти гром и молния напоминали о ней артиллеристам, и они признали её своей покровительницей. То, что она тоже их признала, сегодня стало ясно Людовику после её чудесного вмешательства.

— Ты можешь выбирать — остаться у меня на службе или возвратиться в Гиень, — сказал он. — Но ты не пожалеешь, если согласишься.

— Об этом разговора не было, монсеньор.

— Очень хорошо. Не твоя вина, что ты родился англичанином, и к тому же настолько упрямым. Но я тебя предупреждаю, что если мы увидим тебя в окрестностях Лектура, то получишь стрелу в спину.

— Монсеньор, — ответил тот, вновь частично обретая прежнее нахальство, — присутствие в Лектуре — это честь, которую я с удовольствием уступаю вашему высочеству... если, конечно, главная свинья пустит вас в свой свинарник. Для меня будет счастьем вновь вдохнуть чистый английский воздух Гиени. — И он пошёл прочь, даже не оглянувшись на Лектур.

— Английский воздух Гиени! — пробормотал Людовик. Однако он не мог отрицать, что Гиень, равно как и большая часть Франции, вот уже сто лет как находились под властью англичан.

Брат Жан задумался.

— «Главная свинья» и «свинарник» — слова достаточно выразительные, и за ними что-то кроется.

— Я тоже не очень понял, что он хотел этим сказать. Но я понял выражение его лица. Что-то в Лектуре сильно возмутило его.

Глава 14

Капитан-артиллерист, знавший строго охраняемые секреты производства пороха, так же неплохо разбирался в деревьях и в том, где и как они растут, поскольку из крепких здоровых деревьев получался уголь, составляющий ровно четверть объёма пороха в соответствии с самыми последними достижениями в этой области. Видя в лучах заходящего солнца высокие стены Лектура, Анри Леклерк сам в это время находился в лесу, в котором остановился лагерем Людовик.

Однако что-то в этом лесу его насторожило: деревья росли довольно необычно — очень много молодых и вроде бы крепких деревьев были сильно наклонены к земле. Сначала Анри подумал, что это следствие какой-нибудь сильной бури, однако тут же улыбнулся, догадавшись о ловушках.

— Да, приближаясь к дофину Франции, надо идти осторожнее, — сказал он вслух своему уставшему коню. — Не бойся, красавец мой! Здесь чувствуется рука человека, никому не доверяющего.

Но в оправдание Людовика Анри решил, что иначе и быть не может. Он испытал огромное облегчение от мысли, что дофин ещё жив.

Осторожно он пробирался сквозь ловушки, отмечая про себя, что все они сделаны с завидным умением и хитростью. Вскоре он увидел остриё копья, тёмно-красного в лучах заходящего солнца, как будто оно уже успело обагриться кровью.

— Эй, кто там?

Тут же из зарослей вышел часовой.

— Если не хочешь, чтобы тебя увидели первым, измажь своё остриё в земле, чтобы оно так не блестело, — затем Анри назвал себя и попросил, чтобы его немедленно отвели к принцу.

Тот что-то пробормотал насчёт того, что им приказано держать оружие наготове и острозаточенным, и добавил:

— Только не знаю, можно ли тебя отвести к принцу.

— А почему нет? С дофином что-то случилось? Он ранен? — Он на мгновенье замолчал. — Умер?

— Я ничего не знаю.

— Да, чёрт бы тебя побрал, хоть что-то ты можешь мне сказать!

— Я знаю только, что дофин приказал часовым приводить к нему всякого, кто будет обнаружен возле лагеря, немедленно, но затем из его штаба вышел брат Жан, и сказал, что дофин заснул, отменив приказ и сказав, что завтра будет достаточно времени, чтобы допросить английских шпионов.

— Идиотизм! Так ты принимаешь меня за английского шпиона?

— Нет, капитан, вы говорите не сквозь зубы, как они. — Кроме того, солдат узнал знак, который носили все капитаны артиллерии Жана Бюро, прикреплённый Анри к своему плащу, накинутому им поверх лёгкого стального нагрудника — единственных доспехов, надетых им в дорогу. — И ваше имя хорошо известно. Если вы действительно капитан Анри Леклерк, я советую вам повернуться и возвратиться обратно в Париж как можно скорее. За экю я забуду, что видел вас.

— Никакого экю ты от меня не получишь, господин часовой. Возможно, если ты меня быстро доставишь к дофину, я забуду, что за экю ты был готов забыть о своём долге.

— Это я по доброте душевной, господин. — Часовой быстрой походкой направился в сторону шатра дофина, находящегося на поляне, и хотя он был несколько больше остальных, но выглядел совсем как другие, только вокруг него уже были расставлены охранники с затемнёнными фонарями. — Через стены шатра солдаты слышали, как он с гневом произносил ваше имя. Он говорил с трудом, и солдаты думали, что он пьян. Сегодня чуть не произошло несчастье. — Часовой торопливо рассказал о происшествии с англичанином, о том, как того держали привязанным к дулу пушки. — Всё шло отлично, пока он не сказал на трещину. Возможно, вы завтра тоже сможете её увидеть в такой же ситуации. Только не говорите, что я вас не предупредил.

— Я благодарен тебе. Но поверь мне, я приехал сюда именно из-за этой трещины.

— Надеюсь, дофин вам поверит. Он подозревает всех.

У него есть основания, невесело подумал Анри.

— Вы всё ещё настаиваете, чтобы я разбудил дофина? С братом Жаном вам будет приятней разговаривать, и к тому же он не пьян.

— Это не тот брат Жан Майори, который когда-то был аптекарем в Оше?

— Я не знаю, откуда он, но, насколько я знаю, он всегда был духовником и лекарем монсеньора, однако он говорит, как говорят в Арманьяке, и фамилия у него Майори, это точно. Не сомневаюсь, это он и есть.

— Я знал его ещё мальчиком! Отведи меня к нему.

— Разве я не заслужил монету за свой совет? Жалование у солдата крохотное, и нам строго-настрого запрещено брать что-либо у крестьян, даже удовольствие, которое нам предоставляли бы даже с охотой.

Анри засмеялся:

— Дофин держит вас в строгой дисциплине, а? Вот твой экю — за то, что ты свёл меня с братом Жаном, моим старым другом. Прошло так много лет.

R шатре, расположенном рядом с шатром дофина, брат Жан сердечно и без всяких подозрений приветствовал Анри, его мысли и настроение были гораздо более спокойные и миролюбивые, чем у принца.

— Как обрадуется его высочество, когда тебя увидит! Он решил, что весь мир настроен против него — ты, Жан Бюро, де Врезе и даже его собственный отец — все сговорились, чтобы придумать план, как его уничтожить. Ничто не докажет ему, насколько он заблуждается, больше, чем твой приезд. Расскажи мне о себе, Анри. Нам никто не помешает. Я дал принцу микстуру, которая успокоит его нервы. Сначала он стал очень разговорчивым, но это очень хорошо, таким образом люди избавляются от глупых и навязчивых идей. А теперь он спит, как младенец. Насколько мне известно, ты многого достиг. Ведь ты женился? А дети у тебя есть? Я молю Всевышнего, чтобы Он дал мне возможность увидеть потомство моих найдёнышей, а когда я покину свою земную обитель, их будет уже целая толпа. Когда я увижу мужественных мужчин и добрых женщин дома Леклерка, я скажу: «Это потомство парнишки, которому не обязательно было рождаться знатным. Он так хорошо выучил уроки брата Жана, что все зовут его Леклерком Образованным!» А почему у тебя такой печальный вид, Анри?

— Боюсь, что вы даже не догадываетесь, насколько оправданны подозрения дофина. Что касается меня, то я не жалуюсь на жизнь. Когда-то я надеялся чего-то добиться при дворе графа де Коменжа, но почему-то, сам не понимаю почему, вдруг оказался в Инженерном корпусе.

— Я не забыл, с каким увлечением ты смотрел на работу перегонного аппарата. Не могу сказать, что мне нравятся эти новые пушки, но не мне судить, чья убойная сила сильнее — пушек или коньяка. У тебя прекрасная работа, и ты многого достиг, так что не надо смотреть так мрачно.

— Я вспомнил свою молодую жену, брат Жан, и моего маленького сынишку. Они оба умерли от чумы, которую англичане оставили после себя в Париже, покинув город. Так что не будет дома Леклерков.

Брат Жан проговорил на латыни:

— Да будет им вечный покой. Пусть душа их покоится с миром. Утрата, очевидно, недавняя, и рано было намекать Анри, что он ещё совсем молод и, возможно, женится ещё.

— Когда Людовик покончит с англичанами, — сказал Жан с уверенностью, присущей всем французам, как духовным лицам, так и светским, — то думаю, что после этого Франция избавится и от чумы!

Неожиданно они услышали, как кто-то негромко произнёс:

— Так и будет!

Они оба, вздрогнув, обернулись в сторону входа, где стоял, завернувшись в плащ, похожий на призрака дофин. Его туфли промокли от росы, подол плаща потемнел от сырости, как будто он ходил в лесу.

— Я же дал вашему высочеству большую дозу, чтобы вы заснули!

— Моё высочество её выплюнуло. Не думаете же вы, что я полностью могу положиться на часовых? — С точки зрения медицины, на лице дофина не было каких-либо признаков начинающегося нездоровья, обычно вызывающих тревогу брата Жана.

— Я рад, что вам стало лучше, монсеньор, — сказал он, — однако мне лучше было проследить, чтобы вы приняли лекарство. Следующий раз буду повнимательнее. — Он улыбнулся.

— А я не забуду изобразить громкий и убедительный глоток, отец мой. — Было видно, что настроение у дофина улучшилось. — Значит, я стал очень разговорчивым, — по всей вероятности, он подслушал весь их разговор. Он засмеялся и сел. — Возможно, я случайно немного всё же проглотил — я так долго держал это снадобье во рту. Сидите, сидите, господа. Знаете, что говорят люди за моей спиной? А я знаю. Всегда полезно это знать. — Он немного помолчал. — Ты приехал на юг на прекрасном коне, Анри Леклерк.

— Монсеньор, уверяю вас...

— Можешь не объяснять. Я знаю своих лошадей. По крайней мере, Маргарита не плетёт интриг против меня, ну и ты тоже. Некоторые вещи чрезвычайно легко объясняются.

— Я ехал на юг, монсеньор, чтобы предупредить вас, что в вашей пушке есть трещина.

— Я тебе верю, после того, как увидел коня. Но мне уже об этом рассказал англичанин.

— Её втайне от меня вытащили из груды лома во дворе литейной и дали вашему отряду — Бог ведает, как им это удалось.

— Я не знаю, как, но знаю почему.

— В пушках часто бывает какой-нибудь брак, — вздохнул брат Жан. — Я не могу поверить, что был заговор.

Анри с горячностью возразил:

— А я могу — здесь задета моя честь и честь моей мастерской. И я обязательно узнаю, кто её вытащил оттуда!

— Правда, мой друг? — нервно барабаня пальцами по стону, спросил дофин. — Может, не вполне разумно копать так глубоко. Довольно и того, что святая Барбара разрушила этот сговор. — Он прижал ладонь ко лбу, поглаживая пальцами образок на берете. — Я решил отказаться от этой экспедиции и вернуться в свои земли, в Дофине. Владения эти совсем крохотны, и мне будет там тесновато, но зато я буду чувствовать там себя в безопасности. Быстрый отход иногда лучше наступления.

— Монсеньор, вы не должны отступать.

— Не должен, Анри Леклерк? Тебе не кажется, что ты выбрал не очень подходящий тон?

— Совсем не обязательно отступать, монсеньор. Треснувшую пушку можно использовать.

Он быстро обрисовал план, за который тут же ухватился дофин и стал его разрабатывать дальше. Это было именно то, что он любил больше всего, — превращать слабые места в сильные.

Брат Жан, некоторое время слушавший их разговор, сказал смиренным тоном:

— С вашего позволения, монсеньор. Я ужасно устал.

Столько людей, ничего не подозревающих, ни о чём не предупреждённых, не успевших покаяться и получить отпущение грехов, вскоре превратятся в окровавленные исковерканные трупы, в которых трудно будет узнать человеческие существа! В прошлых войнах, когда оружие было не столь страшным, по крайней мере, оставалось хоть что-то, что можно было похоронить.

Людовик рассеянно ответил:

— Конечно, брат Жан, отдыхайте. Это уже не ваша епархия. Спокойной ночи.

Когда священник поднялся, они увидели его перевязанную руку, которую тот прятал под столом. Отвечая на удивлённый взгляд Анри, Людовик проговорил:

— Он отказывается лечить собственную руку, — а затем объяснил, как брат Жан получил свой ожог. — Хотя он всегда бросается на помощь самому простому солдату со своей банкой с мазью. Он лечит даже англичан — разумеется, после французов.

— Ну конечно же, — произнёс Анри.

Затем они стали обсуждать технические детали своего плана с бракованной пушкой.

— Возле неё обязательно должны быть люди, — сказал Людовик. — Тогда всё будет выглядеть гораздо убедительнее.

— Да, но их разнесёт в клочья, монсеньор!

— Я же не говорю о живых людях. Наверняка, прежде чем дело дойдёт до пушки, у нас погибнет несколько человек. Зачем же просто так закапывать трупы, когда их можно использовать.

Анри внимательно посмотрел на принца с другой стороны стола — глаза Людовика ярко блестели, и этот блеск не мог быть вызван тусклым мерцанием свечи. Капитан Леклерк по-новому взглянул на дофина.

— Похоже, что эта деталь мне не пришла в голову, монсеньор.

Глава 15

На следующее утро, хорошенько выспавшись, Людовик сказал: — Сначала я дам ему шанс раскаяться и выполнить свой долг. Брат Жан меня здесь одобрит, кроме того, это будет дешевле.

В это утро они понесли свою первую потерю. Он отправил к закрытым воротам Лектура герольда — красивого молодого человека из знатной семьи, — он не был вооружён и сидел на красиво убранном коне. В руке герольд держал позолоченное копьё концом вниз, так, чтобы остриё смотрело не в сторону противника, а было повёрнуто к нейтральной почве. К древку копья было прикреплено белое знамя, которое развевалось на ветру и было хорошо видно. В последнее время такие знамёна означали приглашение к перемирию.

Так что не понять, что хочет передать дофин, было просто невозможно. Было очевидно стремление к переговорам.

Однако так никто и не узнал, что бы сказал дофин, какие уступки он мог бы сделать, какие обещания дать. Грубая действительность разрушила все их ожидания, — как только ничего не подозревающий герольд приблизился к замку на расстояние стрелы, произошло чудовищное нарушение всех рыцарских законов. Со стен на него посыпался град стрел. Вперемежку с обычными стрелами в этом потоке мелькали и смертельные стрелы арбалетов, они неслись с чудовищной скоростью по более низкой траектории, готовые пронзить даже железные доспехи. Однако на герольде доспехов не было. Лошадь и всадник упали. Кровь человека смешалась с кровью животного в смертельном единении. Белый флаг перемирия упал не сразу — копьё случайно вонзилось в землю, и ещё долго этот флаг развевался над телами. Затем раздался чей-то «удачный» выстрел, — поскольку они продолжали стрелять и по упавшим, — и белый флаг накрыл юношу, но вскоре белый шёлк стал постепенно окрашиваться в красный цвет. Со стен послышались торжествующие вопли людей д’Арманьяка, как будто они совершили необыкновенное геройство.

— Личность герольда неприкосновенна! — вскричал Людовик, белея от ярости. — Арманьяк — идиот!

Брат Жан произнёс печально:

— Возможно, он просто безумец.

Этим же вечером перед самым закатом Людовик направил значительные силы против одной из секций крепости. Жан д’Арманьяк, наблюдавший за сражением с высокой мощной башни своего замка, презрительно фыркнул:

— Говорят, что дофин — умный человек, однако он выбрал самое низкое место крепости, достаточно уязвимое. Неужели он не понимает, что именно здесь сосредоточены основные силы?

Было много раненых и убитых, и брату Жану пришлось всю ночь провести возле умирающих, провожая их в последний путь; проклятия, которые те перед смертью посылали в адрес дофина, говорили о том, что они разделяют мнение Арманьяка о военном искусстве Людовика.

Арманьяк пошёл в комнату кухонной девки, которая уже успела к тому времени нарожать ему нескольких детей, а потом, хорошенько набравшись вина, спустился в подвал, где он держал свою сестру.

— Эй ты, козочка, — с трудом ворочая языком, проговорил он, — хочу рассказать тебе о своей грандиозной победе. Возможно, после этого ты опять станешь ласково, как прежде, разговаривать со мной. Ну, подойди ко мне поближе, Изабель. — Однако она отпрянула.

Она всё ещё была хороша, держалась прямо и с достоинством, была безукоризненно одета и ухожена, однако волосы у неё уже были совсем седыми. Она смотрела куда-то поверх головы брата, как бы вглядываясь в другой, спокойный и далёкий мир, видимый лишь ей одной. Она не разговаривала с тех пор, как почувствовала признаки беременности, замеченные ею вскоре после того, как её брат стал приходить к ней в темницу, куда он посадил её уже больше года назад за то, что она сопротивлялась его приставаниям.

Как только начало светать, так что ещё невозможно было в сумеречном свете разобрать очертания предметов, перепуганный старик мажордом, припадая на ногу, подошёл к двери спальни своего хозяина и постучал в дверь.

— Господин! Вставайте, вам надо подняться! Они снова пошли на штурм!

Из-за двери послышался пьяный храп, затем маленькие босые ноги зашлёпали по полу. Маленький розовый со сна мальчик паж откинул задвижку и со скрипом отворил дверь, удивлённо мигая сонными глазами.

— Уходи, старик.

Губы мажордома сжались в неодобрительной гримасе — он увидел около кровати пустую бутылку и два кубка.

— Иди-ка на кухню, малыш. А то простудишься.

Это был крестьянский мальчик, чьи родители отчаялись научить его даже женской работе — прясть или сбивать масло из-за его умственной отсталости. Они были несказанно рады, когда граф д’Арманьяк выбрал его своим личным пажом.

— Не буди его, мажордом. Он только что заснул. Мне тоже надо поспать, я устал. Если я завтра буду некрасивым, он рассердится.

— Ну-ка, прочь отсюда!

Мальчик скривился и захныкал:

— Вы тоже сердитесь!

— Я не на тебя сержусь, малыш. У нас неприятности. Иди спать в кухню, там ты никому не будешь мешать. И попей немного молока.

Мальчик оглянулся на графа, который всё продолжал спать, и поспешил прочь, страшно довольный, что удалось улизнуть. Мажордом стал трясти хозяина за плечо, не зная, удастся ли его разбудить.

Жан с трудом привёл своё мягкое белое тело в сидячее положение и провёл пальцами, унизанными драгоценными кольцами, по волосам. Он огляделся в поисках пажа, но увидел лишь изборождённое морщинами лицо верного мажордома.

— А, это ты. Убирайся отсюда, чучело. Чего ты меня пугаешь? Завтра я буду весь чёрно-синий.

— Господин граф, они опять пошли на штурм.

— Скажи об этом смотрителю замка. И этим английским наёмникам. Людовик уже сделал всё, что мог. А я очень устал. — Он снова повалился в постель, повернулся и закрыл глаза.

— Английские наёмники уже давно стреляют по нашим врагам с тех самых пор, как можно было хоть что-то увидеть. Но те не умирают. Англичане думают, что здесь какое-то колдовство.

Арманьяк быстро, хотя и не очень ловко поднялся. Он уже достаточно протрезвел, чтобы понять, что если трезвомыслящие англичане что-то считают колдовством, то, значит, действительно происходит что-то из ряда вон выходящее.

Он по винтовой лестнице поднялся на башню над воротами, время от времени останавливаясь, чтобы передохнуть. Эти остановки он делал не оттого, что ещё не протрезвел, а оттого, что боялся увидеть нечто необъяснимое.

Он выглянул в амбразуру. В сером утреннем свете он увидел огромную пушку. Он даже не думал, что есть такие большие! Она смотрела своим дулом прямо в закрытые ворота его крепости. Вокруг пушки были люди; кто-то небрежно облокотился на это чудовище, один готовился произвести выстрел — это был, очевидно, невероятный силач, поскольку на сгибе руки держал ядро в триста фунтов весом, причём держал с такой лёгкостью, как будто это дыня. Несмотря на плотный дождь стрел, они даже не пытались укрыться. Пушкарь, держащий в руке горящий фитиль, медленно им покачивал, силач с ядром в руке кивал головой, как бы насмехаясь над неудачливыми стрелками.

— Уловка! — закричал Арманьяк, проклиная английских наёмников, обзывая их трусами, испугавшимися явной уловки, проклиная так и дофина, чей замысел теперь уже был ясен: основной штурм, который шёл вчера, привлёк внимание защитников к наиболее слабому месту в крепостной стене, а затем, пока бой всё ещё шёл, под прикрытием темноты Людовик незаметно установил здесь свою тяжёлую пушку!

— Прекратите пускать свои дурацкие стрелы! — приказал Арманьяк. — Ну-ка ударьте по ним из арбалетов, только возьмите стрелы с мягкими свинцовыми наконечниками!

Свинцовые стрелы не могут пронзить доспехи, но уже было достаточно светло, чтобы увидеть, что на нападавших доспехов нет, очевидно, они решили, что темнота и осторожность защитят их. Однако свинцовые наконечники арбалетных стрел легко пройдут сквозь кожаные куртки и тела. Часто они пронзали тела насквозь. Свинец при этом немного расширялся, и получалось так, что выходное отверстие раны оказывалось больше входного, этот принцип потом был использован механиками-артиллеристами для дальнейшего использования при изготовлении огневого оружия.

Даже мёртвые не могли устоять против мощи арбалетных стрел, устремившихся в их сторону. Они стали падать, сбитые со своих подставок. Верёвки, с помощью которых заставляли двигаться их застывшие конечности, обрывались, и казалось, что они опять дёргаются в смертельной агонии. Фитиль загас, ядро откатилось.

Из прохода в больших воротах выбежала толпа солдат с арбалетами и кинулась к пушке, поскольку у Жана д’Арманьяка был свой план: он затащит эту пушку к себе и использует её против войск дофина, которые сейчас не могут приблизиться и помешать им, отсечённые тучей стрел.

Солдаты и мастеровые обнаружили, что повозка, на которой была укреплена пушка, наполовину врыта в землю.

— Выкапывайте!

Повинуясь приказу, толпа людей стали пиками и лопатами ковыряться в земле, стараясь освободить тяжёлые колёса, но тут они увидели, что между спицами всунуты камни, в земле запрятаны ножи, на которые они наступали, калеча себе ноги.

Со своего наблюдательного пункта на расстоянии, недоступном для стрел, за всей этой процедурой наблюдали две пары глаз.

— А запал не погас, мэтр Анри? Я полностью рассчитываю на вас. Ведь уже совсем рассвело.

— Я очень тщательно рассчитал длину фитиля, монсеньор.

— Я не об этом спрашиваю.

— Нет, не погас.

Неожиданно со стороны толпы, возящейся с пушкой, послышался жуткий крик: обнаружилось, что обычные стрелы торчат в трупах, как иглы дикобраза.

Ожидая подвоха, люди прекратили работу, стали оглядываться, но ничего не увидели, но тут один из них потянул носом.

— Чёрт побери! Клянусь Богом, фитиль ещё пахнет!

— А ну, быстро выройте эту пушку! — послышался со стены крик Арманьяка. С высоты он не видел стрел и не чувствовал запаха тлеющего фитиля.

Но они так и не успели его услышать. В это мгновение огненный шар, в центре которого была пушка, поглотил всё, что находилось поблизости. Арманьяку показалось, что какой-то невидимый кулак с силой ударил его в лицо, отшвырнув на землю. Затем он услышал невероятной силы грохот, от которого чуть не лопнули уши, и почувствовал новый и жуткий запах войны.

Дофину удалось добыть лишь одну пушку, однако королевские министры не пожалели пороху. Людовик набил свою пушку таким его количеством, что от этого не выдержало бы даже нормальное оружие. А то, что осталось — а осталось много, — Анри закопал в землю возле пушки в надежде, что от сотрясения этот порох тоже взорвётся. При других обстоятельствах дофин счёл бы столь рискованный эксперимент лишь напрасной тратой драгоценного вещества, однако, поскольку после уничтожения пушки порох этот всё равно бы остался без применения и представлял бы собой лишь опасный груз, Людовик согласился.

Так что произошло два почти одновременных взрыва. Земля перед воротами города поднялась к небу, ворота сорвались со своих мощных петель и вылетели прямо на главную улицу, развивая мелкие лавчонки, круша крыши домов. Что же касается самой пушки, то она разлетелась на тысячи острых латунных осколков всевозможных форм и размеров — от крохотных золотистых пылинок, которые осели на листьях находящихся поблизости деревьев, отчего те пожелтели, как от внезапно наступившей осени, — до массивных кусков, которые, пролетев через стену, сбивали трубы домов и падали внутрь, на столы и кровати, в детские колыбели. Люди погибали повсюду: защитники крепости — на стенах, мирные жители — в самых неожиданных местах, застигнутые врасплох, и лица их выражали невероятный ужас.

Толпу солдат, пытавшихся передвинуть пушку, попросту разнесло в пыль. Как и предвидел брат Жан, даже и хоронить было нечего.

И теперь солдаты дофина двойной колонной, обегая огромную воронку, образовавшуюся перед городскими воротами, входили в злосчастную столицу Чёрного Арманьяка.

Глава 16

Внутри города Лектура, особенно в подвалах замка Жана д’Арманьяка, было обнаружено такое, о чём вот уже двадцать поколений историков не могут писать без содрогания. То, что брат Жан увидел в последующие несколько часов, потрясло даже его несокрушимую веру, так от землетрясения может дрогнуть мощный фундамент собора. Почему же на Лектур Господь не излил огонь и горящую серу, как на Содом и Гоморру?

В каком-то смысле, если учитывать запах серы после взрыва пушки дофина, то это как раз и произошло. Брат Жан молился, чтобы Господь дал ему силы спокойно взирать на то, что открылось его взору, чтобы, как говорится у Фомы Аквинского: «И лишь бесконечная милость Господня может обратить зло в добро». И действительно, одному Богу известно, какое добро могло появиться в Лектуре, но, возможно, брат Жан и мог бы найти ответ на этот вопрос. Возможно, следующие поколения, читая описания многих лет правления короля Карла, будут благодарны судьбе, что ничего подобного не происходило в их время, что человечество не изобрело ничего более страшного, чем порох, этого дьявольского подарка. Очевидно, изобретение пороха истощило как человеческую изобретательность, так и воображение дьявола.

Более всего брат Жан опасался за дофина, который слишком быстро постигал науку войны и не очень охотно доверял своим подданным. Война формировала его, он был ещё слишком молод, ещё очень впечатлителен, характер его ещё находился в процессе становления, как и у всякого молодого человека, которому необходимо научиться выживать в тот крохотный период вечности, который называют жизнью. Лектур тоже будет способствовать его формированию, но с какими результатами и как это потом скажется на его будущем правлении, этого брат Жан не знал и мог только предполагать. Он знал, что Людовик бросит ему: «И что ты теперь можешь сказать о достоинстве человека? А Жан д’Арманьяк? И нечего оправдывать его тем, что он безумен. Безумец не станет лихорадочно приводить в порядок свой дом, если он застигнут на месте преступления. Ты видел его окровавленные руки, брат Жан? Я не использую сейчас поэтические образы из арсенала Маргариты. Это была кровь, настоящая человеческая кровь, хуже того, это была кровь священника, которую даже я никогда бы не осмелился пролить. Я всегда думал, что она не такая, как у всех прочих людей, но, похоже, я ошибался.

— Но священник тоже был преступен, к сожалению, и помолимся за то, чтобы его кровь и кровь, пролитая за всех нас, смыла бы грех, в котором столь чистосердечно раскаивался этот несчастный священник перед своей кончиной.

Брат Жан не стал спорить с дофином о безумии, не стал говорить ему о том, что безумные часто бывают исключительно хитрыми, прекрасно разбираются, что хорошо и что плохо, хотя нередко не могут или не хотят применять это к самим себе.

Загнанный в угол, Жан д’Арманьяк пытался навести порядок в своём доме, как пьяница, который слишком долго пьянствовал в одиночестве и не знает, как избавиться от бутылок, поэтому попросту их разбивает. Это был жест отчаяния.

Между тем моментом, как были взорваны городские ворота, и тем, как пал замок, прошло несколько часов, хотя английские наёмники сбежали почти сразу же. Они неожиданно увидели, что все горожане настроены против них. Они сбились в небольшую плотную группу и, отстреливаясь, пробрались к небольшому проходу в стене под градом французских проклятий, французских булыжников и французских гнилых овощей. Людовик на это заметил: «Славные люди Лектура не любят господина, который имеет дело с врагами», — и позволил англичанам уйти. Дофин стремился сохранить свои небольшие военные силы, чтобы захватить замок, поскольку, хотя горожане с радостью набросились на своих заклятых врагов, они всё же не осмеливались поднять руку на своего господина и владыку. Дофин может через день-два уехать, а им оставаться с графом Жаном.

Осмелился один.

Худой дерзкий крестьянин, бывший в толпе, которая изгоняла из города англичан, протолкнулся к нему. Дофину показалось, что у него разбита губа.

— Кто из вас Людовик? — он вопросительно смотрел на Анри, чей знак капитана артиллерии привлёк его внимание. — Вы?

Дофин подошёл к нему, не обращая внимания на поведение крестьянина, забывшего опуститься на колени и даже обратиться надлежащим образом.

— Я — Людовик, — сказал он.

— О, — пробормотал крестьянин. — Я думал, что принц будет похожим на этого.

— На колени, дурак! — прошептал Анри.

Людовик нахмурился:

— Я ни на кого не похож. Если бы это было не так, я бы приказал тебя высечь. Что ты хочешь от своего принца?

Брат Жан приблизился к уху дофина и сказал каким-то странным тоном:

— Будьте снисходительны к нему, монсеньор. Этот несчастный целовал кровь.

— Пронеси, Господи! Я думал, у него просто небольшая рана.

— Нет, раны нет, — сказал лекарь-священник, — если не считать разума и сердца.

Крестьянин заскрежетал зубами, как будто жернова заскрипели на мельнице:

— Я хочу провести ваших людей в замок Жана д’Арманьяка и убить его.

Людовик ободряюще кивнул ему:

— Да, да, добрый человек. Но почему ты хочешь этого?

Всем кругом, кроме брата Жана, казалось, что дофин напрасно тратит время, задавая ненужные вопросы. Было очевидно, что горожане не спешат на выручку к своему господину и не испытывают к нему особой любви. В таких обстоятельствах всегда находился человек, вызывающийся за определённую награду предоставить украденный ключ, или показать тайный проход в замок, или же договориться со своим сообщником в замке. И вот там, где верные люди могут обороняться несколько дней, двери легко открываются для нападающих, и те спокойно проходят внутрь без всяких помех.

— Если ты хочешь награду, ты её получишь. Если ты укажешь, как пройти в замок моим солдатам, не штурмуя его, мы сохраним множество жизней.

Крестьянин ответил, что единственной наградой для себя он сочтёт право своими руками убить Жана д’Арманьяка.

Людовик сказал:

— Несомненно, мы сможем это обещать. Но сначала я хочу знать, чем вызвана такая необычная просьба. Иначе как же я могу доверять тебе? Откуда мне знать, что ты не заведёшь моих людей в западню?

Тот оглядел столпившихся вокруг людей и опустил взгляд, затем заговорил тихим и дрожащим от стыда голосом:

— У меня был сын, он был дурачком, но Господь создал его очень хорошеньким. Граф Жан взял его к себе на службу, чтобы тот прислуживал за столом и пел ему, поскольку у парнишки был чудесный чистый голос, правда, он иногда забывал слова. Сегодня была моя очередь чистить ров — я три раза в неделю работаю на графа Жана.

Это было нарушение закона о трудовой повинности, мысленно отметил про себя Людовик, и тоже может быть использовано против хозяина Чёрного Арманьяка, однако он не стал прерывать крестьянина, который жаловался вовсе не на то, что приходилось слишком много работать. Он просто объяснял, каким образом оказался во рву.

Там есть одно место, прямо под отхожим местом госпожи Изабель, и мне приказано особенно за ним следить. Я должен класть туда цветы, хотя вот уже целый год, как никто там не появляется. Никто там и не бывал, кроме госпожи Изабель. Оно было устроено специально для неё и поэтому должно было благоухать розами.

Людовик и брат Жан не улыбались, поэтому и остальные не улыбались тоже.

— Сегодня в том месте, где труба выходит в ров, я нашёл своего мальчика. Труба была достаточно большой, он бы и так прошёл — совсем не надо было его разрезать на куски. Я побоялся нести его домой. Я... я собрал его и спрятал в кустах. Затем я поцеловал его, чтобы проститься. И тогда заметил, что у него сеть ещё одна рана, давно зажившая.

— Помилуй нас, Господи! — прошептал брат Жан.

Крестьянин несколько раз ударил себя кулаком по лбу.

— Он оскопил моего маленького мальчика, чтобы голос его всегда звучал звонко и чисто, чтобы он никогда не стал мужским. Свинья, свинья! Но зачем было его убивать — я не понимаю!

— Безумие, — сказал брат Жан.

— Страх, — проговорил Людовик. — Я уже стоял у ворот. Ты получишь свою награду.

На закате солдаты дофина начали карабкаться по приставным лестницам, чтобы штурмовать западную стену замка. Лучи заходящего солнца слепили глаза защитников. Несмотря на освещение, которое помогало отряду дофина, защитники, уже познакомившиеся с его тактикой, ожидали очередного подвоха, поскольку именно в этом месте стены были достаточно высокими. Они распределились тонкой цепочкой по периметру всего здания, стараясь быть сразу всюду, перекликаясь и вглядываясь в каждую тень, не зная, с какой стороны начнётся главный штурм. К счастью для Людовика, ожидавшего более тяжёлых потерь, в результате этого его отряду довольно быстро удалось закрепиться наверху, а потом двинуться большими группами по чердакам и верхним помещениям замка.

Основной штурм шёл у главных ворот, за которыми время от времени раздавался какой-то непонятный шум и крики, когда кто-нибудь из защитников погибал от удара в спину.

Крестьянин провёл одну группу вдоль канализационной трубы, и вскоре они оказались в покоях Изабель. Однако покои оказались пусты. Великолепно убранные комнаты были тёмными, всё покрыто пылью и паутиной, на бархатных покрывалах кровати крысы устроили свои гнёзда. Рост Анри и положение Людовика не позволили им участвовать в этой вылазке, но и они позже узнали о запахе застоявшихся духов и свежей крови, которая, как считал крестьянин, принадлежала его сыну (хотя в тот день было совершено не одно убийство), и от чего он просто обезумел. Солдатам пришлось связать его и заткнуть ему рот, чтобы он своими криками не выдал их присутствия. Однако вскоре он пришёл в себя настолько, что мог вывести их из женских покоев и провести вдоль частокола, огораживающего внутренний двор, к главным воротам, затем скрылся.

У ворот солдаты Людовика набросились на часовых и уничтожили их. Прежде чем на помощь стражникам успели броситься люди графа, ворота были распахнуты и основная масса войска дофина ворвалась внутрь и бросилась в разные стороны во все помещения замка, поднимаясь вверх по лестницам, чтобы помочь своим товарищам, сражавшимся наверху, которым приходилось уже трудновато.

Довольно быстро солдаты Жана д’Арманьяка сложили оружие, но самого графа среди них не было; возможно, именно этим и объяснялась бестолковая оборона замка. Человек, официально признавший поражение и сдавший крепость Людовику, был старый мажордом.

— Вы найдёте графа Жана в подвале, — сказал мажордом. Сейчас он успокоился. — Вам понадобятся факелы. Хорошо бы, если бы туда мог спуститься и священник. Прошу вас, монсеньор.

Он говорил очень уверенно, с большим достоинством. Сначала брату Жану показалось, что это достоинство очень старого и поэтому переставшего уже чего-либо бояться верного слуги, хозяин которого потерпел поражение в бессмысленном мятеже. Старому слуге нечего бояться в переменчивых поворотах гражданской войны, равно как и солдатам графа, которые лишь выполняли то, что считали своим долгом перед хозяином, и теперь готовы отдать свою преданность другому. Но затем, когда мажордом заковылял вниз по ступеням, ведущим в подвал, брат Жан своим взглядом опытного лекаря с ужасом заметил в тусклом свете факелов сузившиеся зрачки мажордома, почувствовал в его дыхании запах травы, которую называли «травой забвения», большую, возможно, даже смертельную дозу которой, по всей вероятности, выпил мажордом. Её обычно выпивают согрешившие женщины. И его бесстрашие было бесстрашием человека, знавшего, что умрёт через несколько минут. Видимо, мажордом испытывал страшные муки, но лишь его бледность и выступившая на лбу испарина выдавали это.

— Я вам нужен, друг мой, и как лекарь, и как священник.

— Для меня ещё останется время, отец мой, но после всех остальных.

Подземелье, где вот уже год держал свою сестру граф Жан, некогда использовалось для хранения зерна и поэтому было достаточно сухим и не слишком опасным для жизни. Мажордом на мгновение замер перед кованой дверью, затем снял с пояса тяжёлый ключ, замок щёлкнул, и дверь отворилась.

— Я боялся, что с ней что-нибудь может случиться, — сказал мажордом, — поэтому я её запер, как обычно.

Им показалось, что они вошли в сад, поскольку здесь всюду пыли цветы. И запах цветов смешивался с запахом смерти, рождения и запахом «травы забвения».

Факелы высвечивали одну деталь за другой. Людовик почувствовал, как по спине прошёл озноб, глаза его сузились.

— Святая Матерь Божия! — с трудом проговорил он.

— Ora pro nobis peccatoribus nune et in hora mortis nostrae, — стал молиться брат Жан, поскольку принцу, священнику и лекарю оставалось только молиться.

Она сидела в цветах, на каком-то подобии трона — единственной мебели в этом подземелье, на шее её сверкало бриллиантовое ожерелье, на голове светился крупный рубин, на устах застыла лёгкая улыбка; она слегка наклонила голову, как будто задремала после того, как облачилась в своё роскошное платье для того, чтобы принять знатного Гостя. Её немигающий взгляд, устремлённый на вошедших, нёс в себе знак этого Гостя. У её ног на ложе из цветов лежало мёртвое, необмытое тельце мёртвого и преждевременно родившегося ребёнка. Суровые мужчины, только что без особых эмоций видевшие, как пушка дофина разнесла в клочья десятки солдат, окаменели от ужаса при этом жутком зрелище.

Внезапно Анри подошёл к её креслу и, наклонившись, осторожно закрыл ей глаза.

— Я просто не мог не сделать этого, — извиняющимся тоном произнёс он. — Она смотрела прямо на меня.

Иногда в те моменты, когда озноб пробегал по спине дофина, его чувства странным образом обострялись, ум его, казалось, тоже становился сверхъестественно гибким, самые неожиданные идеи могли приходить ему в голову в таком состоянии. Когда Анри склонился над мёртвой женщиной, ему показалось, что лицо капитана повторяет её черты. Людовик провёл рукой по глазам, опасаясь, что ему сейчас станет плохо. Однако когда он отнял руку, то увидел, что сходство не исчезло, это не было галлюцинацией. Его капитан Анри Леклерк и мёртвая женщина имели поразительное сходство. Когда-нибудь надо будет с этим разобраться.

Дофин заговорил первым:

— Кто эта несчастная?

— Это Изабель д’Арманьяк, сестра графа и, моя госпожа.

— И кто держал её в этом ужасном месте?

— Жан д’Арманьяк.

— А чей это младенец?

— Её и Жана д’Арманьяка.

Наступила тишина.

Брат Жан спросил:

— Кто дал ей это снадобье для выкидыша?

Ответ был тот же:

— Жан д’Арманьяк. Но он не думал, что это убьёт её, да и я тоже. Он хотел скрыть свой позор. Он мне предложил тоже вы пить этого зелья, и я охотно это сделал. Надо было бы мне выпить побольше.

Брат Жан еле держал себя в руках.

— А кто смешал можжевельник с ругой? Разве Жан д’Арманьяк что-нибудь понимает в медицине, чтобы знать пропорции?

— Нет, отец, это сделал капеллан, тот самый, что повенчал их.

Именно в этот момент вера брата Жана и была несколько поколеблена.

— Где этот священник? Скажите мне, где? Я хочу с ним поговорить. Да не стой же ты здесь!

Людовик перебил его:

— Святой отец, если бы вы соединили священным союзом брата и сестру...

— Господи, прости его!

— ...и приготовили небрежно и в спешке зелье, которое убило и сестру, и её ребёнка, где бы вы были в этот момент?

— В муках раскаяния перед святым алтарём!

— Ну что ж, святой отец, пойдите и найдите этот алтарь.

Брат Жан выбежал из подвала с трясущимися руками.

Людовик повернулся к мажордому:

— Так, старик, прежде чем ты умрёшь, скажи нам, где Жан д’Арманьяк?

Мажордом, совершенно обессиленный, откинулся к стене, он едва ворочал языком, казалось, мысли его путаются.

— Ваш священник не найдёт капеллана. Капеллан бежал, когда граф ударил его ножом. Я мог бы перевязать его — любой бы мог, но он убежал, как кролик, чтобы умереть, и я рад этому. Он всегда знал, что люди убьют его за то, что он совершил. Во время венчания граф приказал держать шпагу у его сердца. Граф Жан — в подвале... — он указал на ключи у пояса. — Прибегал отец мальчика, и я запер графа, чтобы тот его не убил.

— Господи, почему же ты не позволил ему этого?

— А, мой принц, вы ещё слишком молоды. Разве нет более мучительной смерти?

В этом страшном вопросе, в этих последних словах умирающего мажордома Людовик почувствовал такую лютую ненависть, что ему стало не по себе.

В углу часовни брат Жан нашёл скорчившееся тело капеллана, умершего от потери крови и так и не осмелившегося приблизиться к алтарю.

Людовик со своими людьми отыскал наконец Жана д’Арманьяка, воющего в запертом подвале. Было очевидно, что мажордом, увидев, как крестьянин избивает графа, подкрался сзади и убил несчастного, а затем запер своего хозяина.

В ту ночь Людовику было плохо, но об этом узнал только брат Жан, кроме того, многим мужественным и крепким солдатам было плохо после Лектура.

Подавив мятеж Арманьяка, Людовик отправился в Париж. В продолжение всего пути он боролся с почти непреодолимым искушением остановить колонну, построить виселицу и повесить Жана д’Арманьяка. Однако дофин чувствовал, что этого делать нельзя. Он с победой возвращался после похода, в котором, как рассчитывали его неизвестные, но высокопоставленные недруги, он должен был погибнуть. Пока его отец всё ещё был королём, он не осмеливался предвосхищать королевский суд. Со временем всё изменится. В мрачном расположении духа он молился о том, чтобы это время наступило как можно раньше.

Глава 17

Подобно умирающему, который в свои последние минуты начинает дышать слабее и реже, Столетняя война, перед тем как окончательно завершиться, вступила в период затишья. Проиграв на севере и обнаружив на юге такого ненадёжного и неудобоваримого даже для лужёных английских желудков, как Жан д’Арманьяк, Англия поспешно подписала перемирие с Францией.

Блистательная победа в Арманьяке и последующее прекращение военных действий сделали дофина популярным среди мирных граждан и вызвали ещё большую неприязнь королевских советников, стремившихся к установлению единовластия во Франции и видевших в лице непобедимого принца прямую угрозу королевской и их собственной власти.

Итак, д’Арманьяк предстал перед парламентом всех сословий королевства, которые мечтали отомстить ему именем короля. Общее негодование возросло, когда были вычищены авгиевы конюшни Лектура, а имя короля Карла прославлялось по всему Парижу. Людовик вдумчиво наблюдал и учился тому, что даже справедливость, когда она вершится публично, может стать орудием политики. Однако как бы он хотел повесить д’Арманьяка собственными руками! Но тогда это было бы преподнесено отцу как узурпация его власти или даже убийство верного вассала! Каким осмотрительным приходится быть.

Парламент не замедлил признать Жана д’Арманьяка виновным в государственной измене, убийстве и инцесте и приговорил его именем короля к смертной казни через повешение. В какой-то момент заседания краснолицый судья встал со своего места, подошёл к изображению Спасителя, висевшему над скамьёй, и прикрыл его руками, дабы скрыть от Его глаз этот позор.

— Когда его повесят, — сказал Людовик Бернару д’Арманьяку, — я почувствую большое облегчение, не только потому, что восторжествует справедливость, но и потому, что вы станете правителем Верхнего и Нижнего Арманьяка, далеко не последней провинции.

Дофин улыбнулся, ожидая изъявления благодарности от Бернара д’Арманьяка, хотя он знал, что смерть Изабель явилась очень тяжёлым ударом для его старого друга и наставника. Выражения благодарности не последовало.

— Быть может, я уже не так тщеславен, как прежде, монсеньор.

Кроме того, в глубине души Бернар осознал, что есть в мире человек, хотя и незаконнорождённый, но имеющий больше кровных прав на короны обеих областей, чем он сам. Он испытал бы огромное облегчение, если бы осмелился сказать: «Монсеньор, сын госпожи Изабель, Анри Леклерк, — настоящий наследник». Но он не решился ещё раз напомнить себе о позоре своём и своего дома и ещё сильнее запятнать имя своей родственницы, которая жила и умерла в бесчестии.

— У меня ещё будет время, чтобы хорошенько обдумать все преимущества моего положения, когда графа Жана и в самом деле повесят. В настоящее время мне неизвестен даже точный день казни.

— Если король не повесит его, клянусь Богом, я сам сделаю это!

— Между тем, монсеньор, капитан Анри Леклерк вполне заслуживает награды за заслуги при подавлении мятежа в Лектуре.

Людовик печально вздохнул, сознавая, что на фоне его недавних рассуждений о необходимости казнить королевского вассала слишком очевидным выглядит теперь полное бессилие помочь какому-то жалкому артиллеристу.

— Капитана Леклерка не слишком жалуют после того, как он самовольно покинул поле боя. Естественно, я подтвердил, что не сомневаюсь в том, что пушку разорвало случайно. Ничего больше для того, чтобы он был с честью восстановлен в звании, я сделать не мог.

— Монсеньор, как вы полагаете, Анри Леклерк — счастливый человек?

— Друг мой, кто может быть счастлив, пока во Франции возможно то, что произошло в Лектуре? Для моих целей он, безусловно, полезный человек. Но, тем не менее, он, быть может, и счастлив. Он ненавидит англичан и обожает свои пушки. Любовь, ненависть и полное отсутствие страха. Это делает жизнь человека цельной. Я бы был счастлив, если бы моя жизнь протекала так же просто и естественно, как жизнь Анри Леклерка.

— Вы возьмёте его с собой в Швейцарию?

— Нет, — твёрдо ответил Людовик, — нам не нужны там быстрые победы, достигнутые при помощи артиллерии. Вы же понимаете, чего я жду от похода в Швейцарию. Анри теперь снова в своей любимой литейной мастерской, в муках создаёт чертёж двадцатифунтового передвижного орудия. Так что пусть он там и остаётся и в ближайшее время не возится ни с чем более опасным, чем порох.

Бернар улыбнулся:

— Так будет безопаснее.

Лишь немногие были посвящены в тайну экспедиции в Швейцарские Альпы. Там предстояло провести кампанию, которая впоследствии вдохновит Макиавелли на написание «Государя», — самого циничного труда о природе власти за всю историю литературы.

Как и Лектур, швейцарская кампания должна была стать ещё одним козырем в руках дофина. Он провёл с женой всего несколько дней и ни одной ночи, помня о приступе, который поразил его недавно. В этом он мало отличался от своих солдат, также проводивших не слишком много времени со своими семьями. Кругом царила неразбериха, всегда сопутствующая военным приготовлениям. В Париже собиралась армия, с каждым днём всё более многочисленная. Она наводила ужас на весь город и в конечном счёте довела бережливых буржуа до того, что они, глядя на свои разорённые лавки и утешая обесчещенных дочерей, стали шёпотом повторять друг другу слова, произнесённые королём Карлом в совете: «Франция больна и нуждается в кровопускании».

После перемирия с Англией Париж наводнили двадцать тысяч озверевших солдат — это отвратительное отродье войны не знало иного ремесла, кроме убийства, не имело иного жилища, кроме лагеря, и не получало денег со дня последнего сражения. Новый поход был для них делом желанным и вполне естественным — в нём они снова нашли бы применение своему искусству, и потому они с восторгом восприняли весть о назначении дофина главнокомандующим.

— Его высочество возвратился с юга с блестящей победой! — выкрикивали герольды перед их потрёпанными шеренгами, глядя в свитки, в которых якобы содержалось обращение короля к солдатам, хотя король лишь высказал мысль о необходимости такого обращения. Слова монарха были, по обыкновению, восприняты советниками как руководство к действию, и вот уже коварные речи воодушевляли невежественных ветеранов.

— ...И теперь долг велит нам освободить богатые земли Швейцарии...

— Богатые снегом, скалами и сыром, — пробормотал Людовик.

— ...где каждый верный своему отечеству француз сможет разбогатеть. Швейцарцы подняли вероломное восстание против своего повелителя Фридриха, императора Священной Римской империи, помазанника Божия...

— Призрачная империя!

— Послужите же теперь дофину так же честно и доблестно, как вы всегда служили мне...

— Всеподданнейше разорив вашу столицу?

— ...и следуйте за Людовиком по пути процветания и славы, ибо он всегда будет в первых рядах, ведя вас за собой!

— Нет, отец, этого не будет, не в первых рядах.

С тяжёлым сердцем брат Жан вынужден был сопровождать дофина, но у врача есть обязательства перед своим подопечным. Он приготовил эликсир из жидкого золота, в силу которого уверовал после оставшегося тайной для всех припадка Людовика под Лектуром. Иногда он молил Господа о даровании человечеству лучшего лекарства от падучей.

Маргарита прощалась с Людовиком, на её щеках играл румянец, напоминавший ему о том, как она тревожится всякий раз, когда он отправляется в поход, грозивший ему гибелью. Она говорила:

— Людовик, дорогой, неужели у тебя никогда больше не будет времени для нас двоих? Одно мгновение могло бы подарить тебе наследника.

Он пощекотал её подбородок:

— Похоже, ты начинаешь любить меня?

— Я всегда любила тебя.

— Когда швейцарцы будут разгромлены, — улыбнулся он, — я, в тишине и уединении, с удовольствием приму участие в этом рискованном предприятии. Мы просто отправимся вместе отдохнуть, только ты и я.

— Fi des sales Suisses! — воскликнула Маргарита. — Почему мы не можем отправиться сейчас же? Тебя и так слишком долго не было рядом.

Но дофин выпил свой отвар из жидкого золота и довольно резко напомнил ей об их общих обязательствах. В ночь, когда отряды выступили из города, Маргарита разразилась напыщенной балладой о роли артиллерии в предстоящей кампании, но так как она не имела представления о технических терминах, уместных в подобном произведении, содержание её сводилось к восхвалению достоинств артиллерийских капитанов.

Людовик стихотворения не прочёл. Да и при войсках, которые он вёл в Швейцарские Альпы, не было артиллерии. Когда хирург пускает кровь, он делает это бесшумно, а это было кровопускание умелое, циничное, тихое и быстрое. Операция прошла удачно.

С французской стороны Альп, в предгорье Юра, раскинулась долина реки Ду, манящая, зелёная и плодородная. К ней и вёл дофин своих буйных и отчаянных ветеранов. Ещё до того, как они пересекли швейцарскую границу, солдаты, весьма гордившиеся своим прозвищем «мясники», начали мародёрствовать и разорять окрестные деревни. Дофин не удерживал их, так как «нал, что этим солдатам уготовано великое будущее, кроме того, он был бессилен в любой труднопредсказуемой ситуации. Он просто вёл войска вперёд, надеясь быстрым продвижением уменьшить мародёрство и сберечь разрушительную силу своих солдат для Швейцарии.

Вскоре широкая долина сменилась лесистой местностью с водопадами и известняковыми расселинами, которых становилось всё больше по мере того, как армия подходила к истоку реки, теперь превратившейся в бурный альпийский поток. В бедных горных селениях этих краёв взять было нечего, а местные крестьяне, проворные и ловкие, как горные козлы, разбегались, едва завидев дофина и его войско. Хотя швейцарцев и не было видно, зато сквозь гул камнепада, который то и дело обрушивался на головы солдат, был отчётливо слышен их издевательский смех.

На склонах горы Террибль уже лежал снег, и колонна повернула в долину Бир. Здесь имелось гораздо больше богатых деревень, так как долина выходила к вольному городу Базелю. И здесь так же, как и в Верхнем Арманьяке, росли виноградники и процветало виноделие. Был конец года (ещё одно обстоятельство, учтённое дофином), и сбор урожая шёл полным ходом. В Швейцарии не нашлось ни золота, ни славы, ни пищи, ни одежды, ни укрытия. Зато в коньяке не было недостатка, и, так как солдатам всё равно умирать, Людовик позволял им пьянствовать и распутничать каждую ночь, перед тем как лечь спать на снегу, не таявшем здесь, как нигде во Франции, восемь месяцев в году.

Три тысячи человек из двадцати дезертировали: некоторые перебежали к швейцарцам, другие отважились с боем пробиваться в Швабию, но большая часть просто отбилась от войска в пути. Остальные, ослабевшие и голодные, ковыляли к Базелю, где, как обещал Людовик, они найдут всё, чего только можно пожелать. Однако, подойдя к стенам Базеля, «мясники» наткнулись на лес швейцарских пик. Ужасное оружие в руках того, кто умеет с ним обращаться, швейцарскую пику можно было нейтрализовать только одним испытанным способом: выпускать тучи стрел из арбалетов, нанося одновременно мощный кавалерийский фланговый удар, — и враг сметён. Но замерзшие руки французов не могли точно целиться, конница вовсе не рвалась в бой, а большую часть лошадей давно убили и съели. Королевских солдат хватило только на то, чтобы очертя голову броситься на частокол копий. Две тысячи швейцарцев положили четыре тысячи французов и сами погибли от рук своих жертв. Дофин, который отнюдь не сражался в первых рядах, удивлённо наблюдал за бойней с холма и видел, как сначала по одному, а затем десятками и сотнями падали швейцарцы. Ни один из них не ушёл с поля боя живым. Ворота не отворились, чтобы впустить уцелевших. Мрачные и неприступные, возвышались стены города над полем брани.

Людовик подсчитал свои потери. Они были невелики. Убитые, раненые и дезертиры составили десять тысяч, то есть половину тех сил, которые браво маршировали через долину реки Ду. Со времён Цезаря ни от одной армии, потерявшей больше 20 процентов своего состава, не требовали продолжать наступление, если здравый смысл подсказывал, что надо отступить, несмываемый вечный позор в этом случае не угрожает полководцу.

— Я достиг вершин искусства бездарного командования, — мрачно сказал Людовик брату Жану, — хоть раз мой царственный отец останется доволен мной.

Мысль о том, что большинство из «мясников» были отпетыми негодяями и на совести каждого из них тяжким грузом лежало не одно убийство, не сильно утешало брата Жана. Они не были рождены убийцами — что-то сделало их такими. Так же, как и Людовика. Жан ничего не ответил дофину, но он ничуть не сомневался, что вся страна, от короля Карла и его совета до последнего попрошайки в парижских трущобах, почувствует себя лучше и безопаснее, если Франция избавится от такого количества грязной и опасной крови.

— Думаю, что сейчас самое время заключить перемирие, — сказал Людовик.

Но ему не пришлось просить мира. В лагерь прискакал швейцарский гонец с белым флагом и опущенным копьём и сообщил, что власти города желают начать переговоры. Людовик тут же изменил свои намерения и потребовал возмещения понесённого ущерба, провизии для остатков своего войска и заложников, которые обеспечат неприкосновенность его воинов на время отступления.

«Чёрт побери! — пробормотал Людовик, когда всё это было обещано. — Я думаю, что мог бы потребовать и ключи от города, но что бы я с ними делал в этой ледяной стране?» Он удивился тому, с какой силой начала пульсировать кровь в висках от этого резкого и холодного воздуха. Каждую ночь он надевал шляпу и всегда обматывал голову тёплым шерстяным шарфом. Никогда раньше мороз не действовал на него так странно. Эта земля с её величественными ущельями, бездонными пропастями и горами, что возвышаются, словно башни, среди снегов, не нравилась ему. Напротив, он чувствовал всё нарастающее раздражение и упадок сил. Да, нет пределов человеческому падению, воистину нет.

До того как французские войска достигли пределов Франции, он узнал, что действительно мог взять Базель. Защитники города погибли под его стенами, все до единого. Город был застигнут врасплох, и его жители, подобно спартанцам при Фермопилах, ответили на вызов и достойно приняли смерть на поле брани.

— Когда-нибудь, если это будет возможно, я найму к себе на службу этих швейцарцев. Они бедны, но умеют храбро умирать.

Когда-нибудь, когда я буду богат — если я буду богат, когда я буду королём — если я буду королём...

— Вы будете королём, Людовик, — промолвил брат Жан.

— Мой друг и духовник, — улыбнулся дофин, — уж не даёте ли вы мне своё благословение?

По мере того как горы и расщелины оставались позади, а равнины Франции приближались, на душе у него становилось легче. И, к удивлению своему, он осознал, что перед его внутренним взором встаёт облик жены, с голубыми глазами и иссиня-чёрными волосами.

Людовик возвратился в Париж триумфатором. Рукоплескания народа были не в новинку, им всегда нравился наследник престола, который одевался так же просто, как они, и никогда не боялся уронить своё достоинство, разговаривая с ними — сколь бы низкого происхождения ни были его собеседники. Но приём, оказанный ему отцом, несколько обескуражил его и даже на какой-то момент обезоружил.

— Людовик, мальчик мой! Не только я, но и весь мой совет: Дюнуа, Шабанн, Кер, Бюро, Ксенкуань, де Брезе — все восхищаются тобой. Добро пожаловать домой!

Видя такое радушие, Людовик решился вскользь напомнить королю о разорвавшейся пушке. Тот недовольно поморщился, но почёл за благо просто сменить тему: ведь произошёл несчастный случай, и виноват в нём, по мнению Карла, был Анри Леклерк, который не сумел предупредить опасность.

— В твоей натуре это — единственная «королевская» черта, Людовик. Ты слишком подозрителен. Да и кому могло понадобиться убивать тебя?

Людовик посмотрел на него, но король тут же заговорил о другом.

— Я слышал, что ты мог взять Базель, — произнёс он с лёгким укором в голосе. — Не то чтобы ты действовал неверно, напротив, ты действовал совершенно правильно. Но «мясников» всё ещё слишком много. Я считаю, тебе надо немедленно выступить в новый поход против швейцарцев.

— От них осталось не более половины. Это избиение французов их собственным дофином зашло слишком далеко. Назначьте им пенсии, выделите небольшие земельные участки, разобщите их, и тем вы их ослабите. Поселите одних в одной провинции, других — в другой. В своё время Цезарь именно так поступил со своими ветеранами.

Карл зевнул, и Людовик понял, что государственная мудрость Цезаря не особенно интересует его царственного отца.

— Нет, — сказал король, — «мясники» слишком опасны. Так полагает мой совет. Всякий, кто опасен для королевства, должен быть безжалостно уничтожен.

— Всякий, кто опасен, сир?

— О, да, клянусь Богом, именно так!

— А вы никогда не подумывали о правлении без вашего совета?

— Слава Богу, нет. Как бы мог?

Действительно, как?

— Отец, я хотел бы немного отдохнуть и побыть с Маргаритой.

— Ах, вот ты о чём. Что ж, это вполне естественно в твоём положении. Она так верна, так преданна тебе, в твоё отсутствие никогда даже не взглянет на кого-нибудь из поклонников. За это я могу поручиться. Как она, должно быть, встретила тебя... я даже представить себе этого не могу.

Зрачки Людовика сузились.

— Отдохнуть, конечно... — продолжал король. — Было бы забавно, если бы у тебя родился сын, не правда ли, — в один год появляются на свет и сын, и брат дофина! Ты ведь знаешь, что твоя мать снова беременна? — В глазах Карла VII блестел лицемерный огонёк.

Людовик слышал об этом. Он также слышал, что юная любовница его отца, юное соблазнительное существо по имени Аньес Сорель, тоже забеременела. Сознавать это было тяжело для сына, который боготворил мать и завидовал самодовольному отцу, которому, казалось, всё достаётся легко и без усилий: мудрые рекомендации способных советников, богатырское здоровье, прекрасный аппетит, отменное пищеварение и дети от всех женщин, с какими ему случалось провести ночь.

— Но в твоём распоряжении лишь короткая передышка. Невозможно представить себе лучшего предводителя для «мясников», чем ты. У тебя выдающиеся способности к убийству. Иди же и возьми для меня Базель. Не теряй времени в постели. Размножение не по твоей части.

— Кровопролитие произошло не по моему желанию, сир, что же касается размножения, если вам угодно так это называть, то здесь всё в руках Господа.

Он наотрез отказался вести «мясников» обратно в Швейцарию, будучи уверен, что из этого похода он не вернётся. Возможно даже, ему не удастся погибнуть смертью воина — на длинной швейцарской пике. Тот, кто мечтал избавиться от него и подстроил этот «несчастный случай» с разорвавшейся пушкой, теперь, после того как стало известно, что королева снова ждёт ребёнка, наверняка приложит ещё больше стараний, чтобы покончить с ним. Родись у монаршей четы мальчик, он сможет при известных обстоятельствах стать дофином и наследником трона. Отец смотрел на Людовика и улыбался. У того возникло неприятное ощущение, что за этой улыбкой таится издевательская гримаса смерти.

Хотя дофин отказался отправиться в Швейцарию, не осмелился он и остаться во Франции. Он позволил себе заметить, что скоро наступит зима и войско попросту погибнет в снегах. «Альпы — самая надёжная граница из всех, проложенных Господом Богом, — говорил он, — и эта неприступная стена служит нам щитом против нападений с юго-востока. Нет никакой необходимости расширять наши владения в этом направлении».

— На совете никто об этом не говорил. Надёжная защита с фланга — это очень хорошо. Посмотрим, что скажут на это члены совета... Иногда мне кажется, что они тебя недооценивают.

— Кто именно?

— Нет-нет, мой мальчик. Я не имел в виду никого конкретно. Но тем не менее вопрос с «мясниками» остаётся открытым. Как бы ты с ними поступил, если отбросить в сторону все эти денежные пенсии, на которые у меня нет денег, и земельные наделы, на которые у меня нет земли?

Людовик внёс новое предложение:

— На севере у нас тоже есть неприступная естественная граница — Рейн, настоящая стена из воды!

— Но Рейн принадлежит немцам.

— А на каких основаниях?..

Карл обратился к советникам. Де Брезе выразил общее мнение, ответив, что они не понимают, отчего Рейн должен оставаться в руках немцев, особенно если дофин желает видеть его французским. А потому, если дофин выражает готовность вести «мясников» в обширные северные провинции Габсбургов, они охотно дадут своё согласие на этот поход, более того, обеспечат войска мощной артиллерией, так как эта кампания будет сопряжена с неменьшим риском, чем швейцарская. Они пригласили Людовика на своё заседание и, похвалив его за решение, заметили, что, если ему удастся взять Кольмар или Страсбург, он этим окажет Франции услугу, важнейшую и полезнейшую со времён Карла Великого. Дофин в свою очередь высказал предположение, что этот замысел вызовет сильнейшее раздражение Филиппа Бургундского, чьи земли окажутся практически окружёнными французами, причём без всяких враждебных действий со стороны самого Филиппа.

Однако, услышав о Кольмаре и Страсбурге, он почуял ловушку.

Его отдых пролетел быстро, но приятно. Уезжая, он полушутливо-полусерьёзно сказал Маргарите:

— Мой отец заметил мне, что я умею только убивать. Посвяти мне одно из твоих прелестных стихотворений, если Господь позволит мне искупить вину хотя бы за одного замученного француза.

Маргарита склонилась к нему и прошептала:

— Мой принц, лучше за двух! — И, обняв его, добавила: — Береги себя под стенами Кольмара и Страсбурга.

Он не рассказал своей бледной маленькой жене, что отнюдь не намерен идти ни на Кольмар ни на Страсбург — она вполне могла бы вставить эти сведения в какую-нибудь балладу, предназначенную для беззаботных щебетуний-камеристок. Он погладил её по щеке:

— И пусть, когда я вернусь, здесь повсюду цветут розы.

— Если ты обещаешь вернуться.

— Я всегда возвращаюсь. Скажи мне, шотландская принцесса, ты можешь подобрать французскую рифму к немецкому городу Страсбургу, — ему хотелось, чтобы она не сомневалась, что он отправляется именно туда.

— Только не к немецкому — Страсбург, — гордо ответила она, — а к французскому — Страссбур. Я знаю прекрасную рифму — l’amour.

Людовик поцеловал её на прощание. Он был очень доволен. Когда-нибудь эта шотландская принцесса станет замечательной королевой Франции.

Глава 18

Через коронные земли, лежащие в долине Марны, «мясники» прошли относительно спокойно, не дав воли своим разнузданным инстинктам. За Марной начиналось герцогство Лотарингия, которое вечно колебалось, словно маятник, между Францией и Бургундией, находясь в феодальной зависимости от обеих и постоянно выжидая, откуда подует ветер, особенно теперь, после того как английская угроза на какое-то время исчезла. В Лотарингии Людовик вздёрнул на виселицу одного «мясника» за кражу цыплёнка. Не следует ссориться с Бургундией из-за цыплёнка, особенно когда на чашу весов брошена судьба всей провинции, когда твой собственный отец готов придраться к чему угодно, лишь бы обвинить тебя в том, что ты подвергаешь опасности относительно прочное международное положение Франции, а то и в том, что ты развязал войну с Бургундией.

«Мясники» роптали. Где же богатые трофеи, обещанные Людовиком, вопрошали они? Людовик сказал, что они впереди, а сам отправил к своему «доброму дядюшке», герцогу Филиппу Бургундскому герольда с извинениями, что он просто пересекает герцогство. Гонец также привёз герцогу в подарок изящный золотой крест, украшенный аметистами. Филипп любил украшения, как, впрочем, и вообще все блестящие и дорогие вещи.

— Очень учтивый молодой принц, — заметил он, — и обладает отменным вкусом.

В то же время его люди в Лотарингии предупреждали наместников о приближении Людовика и его ужасных спутников и убедительно советовали держать ворота замков на запоре.

— Он пишет, что собирается проследовать мимо, но лучше всё же не рисковать, — качал головой герцог. — Страсбург, Кольмар... это слишком далеко, слишком опасно... А Людовик утверждал, что его путь лежит именно к этим городам.

И он не лгал, ибо таково было общее направление его движения.

За Лотарингией начинался Эльзас. Он принадлежал непредсказуемой тевтонской, раздираемой усобицами, немощной, но, тем не менее, вызывавшей суеверный трепет Священной Римской империи, над которой витала гигантская тень Карла Великого и к которой, как к источнику славы и почестей, по-прежнему обращало исполненные благоговейного страха взгляды увядающее рыцарство Европы. Впрочем, всё это ничуть не мешало некоторым местным правителям, а то и просто зажиточным буржуа больших городов время от времени поднимать восстания против своего бессильного императора.

Людовик называл Империю «прозрачной», но он, как и все его современники, верил в призраков. Словно призрак с туманными и неясными очертаниями, она расползлась по Центральной Европе, напрягая все свои иссякавшие год от года силы. Соседние страны росли за счёт этой бесплотной массы. Память о величии Рима постепенно стиралась в сознании людей.

После того как «мясники» пересекли Вогезы в восточной их части и спустились на сухие осенние прирейнские поля, Людовик вдруг почему-то забеспокоился об исходе своего рискованного предприятия. Ни один монарх, даже король Франции, не обладал титулом императорского величества. Так обращались только к императору Священной Римской империи, на чьих землях он ныне находился.

— К счастью, сейчас императора нет, — усмехнулся он.

Если же за титулом не стоял человек, то Людовик его не особенно страшился. За те пять лет, что миновали со смерти последнего императора, папа так и не короновал нового, и эта мысль успокаивала Людовика. Фридрих Габсбургский, скорее всего, рано или поздно получит корону, во всяком случае, он целенаправленно добивается её: благочестивое пожертвование здесь, энергичная кампания там, пара удачно дарованных титулов, которые ничего ему не стоили, но привлекали на его сторону нужных людей. Многому ещё дофину придётся научиться в искусстве борьбы за власть, гораздо большему, чем мог дать его бездарный и властолюбивый отец.

Меж тем из-за разобщённости князей, словно крупицы творога, разваливающиеся и затвердевающие в прокисшем молоке, владения Габсбургов, город за городом, область за областью, распадались, предпочитая полагаться только на свои силы, на свои горы, долины и равнины. Каждая провинция говорила на собственном языке и имела собственного сеньора. В твороге нет ничего плохого, думал Людовик, он лучше, чем кислое молоко. Но он получается в результате брожения, а брожение недопустимо внутри собственной страны, зато его отрадно наблюдать за её пределами.

«Мясников» же ничуть не волновали ни призрачные империи, ни запутанные вопросы национального единства. Здесь, в Эльзасе, не встречая никакого сопротивления, они оправдали своё прозвище новыми бесчинствами. Они грабили, насиловали, жгли и убивали, они уничтожали деревню за деревней. Они предавали огню целые хлева с живой скотиной, чтобы побыстрее приготовить себе ужин, и яростно набрасывались на дымящиеся руины. Они сжигали дома, сеновалы, поля, на которых созрел урожай, просто чтобы осветить себе путь — Людовик наступал обычно ночью. И во время этих нападений многие из них погибли, так как несчастные жители рейнской области, видя, как горят их дома, как вырезают их семьи, видя, что их собственные жизни в опасности, сражались с невиданным ожесточением, чтобы отомстить, хотя бы ценой собственной жизни. В тех местах, где проходили войска дофина, земля окрашивалась в чёрный цвет. Крестьяне и дикие звери в ужасе бежали от них на Рейн: люди — в поисках убежища в рейнские города, звери — в поисках воды к реке. Животные всегда бегут от дыма и огня, природа которых им неведома.

Жители Кольмара и Страсбурга наполняли водой рвы, поднимали разводные мосты, закрывали наглухо ворота, — в общем, с присущим немцам флегматизмом готовились к осаде. Уничтожение урожая явилось для них серьёзным ударом, но они знали, что немецкие пушки ни в чём не уступают французским, а немецкий порох — лучше.

Между тем Людовик свернул с пути и не повёл «мясников» ни к Кольмару, ни к Страсбургу. В мелких стычках ряды их настолько поредели, что даже отец останется доволен, в этом он был уверен. Конечно, Людовик не смог завоевать долину Рейна, но французские знамёна с лилиями взвились над этой долиной впервые за сотни лет; Европа замерла в ожидании: проржавевшее французское оружие приобрело новый грозный блеск. И теперь Людовик мог заняться своими делами: если ему пока нельзя стать королём, то, по крайней мере, можно разбогатеть.

На полпути между Кольмаром и Страсбургом стоял промышленный город Дамбах. Он не был защищён мощными укреплениями и в случае нападения всегда рассчитывал на помощь более сильных соседей, благо до любого из них было не более дня пути. В Дамбахе была процветающая гильдия ткачей, которые производили толстое сукно, прекрасные платья, роскошные расшитые золотом одежды. Были там и золотых дел мастера, которые обеспечивали текстильное производство. Ни один принц никогда не пытался воевать с этими мирными торговцами, и не потому, что это противоречило законам рыцарства того времени, а из-за соседства Кольмара и Страсбурга. Была и ещё одна сложность: ткани — вещь тяжёлая, они затрудняли передвижение войск, а стоило вам привезти их в свои владения, как местные торговцы начинали роптать: оставьте все эти ткани при своём дворе — они останутся без дела, продайте их, что само по себе уже не по-рыцарски, — и предложение превысит спрос. В любом случае вы оставались в проигрыше — нет, ткани были скверным трофеем.

Людовик взвесил все эти трудности. Он тщательно продумал, как избежать их, что вызвало ярость у бургундского посла при королевском дворе Франции: «Внимательно следите за дофином: он ничего не упускает из виду», — сказал он Карлу.

Пока Кольмар и могучий Страсбург готовились к осаде, выжимая, как обычно, все соки из окрестных деревень, Людовик молниеносно обрушился на Дамбах. Город продержался всего один день, а уже ночью в зале совета гильдии дофин предложил мир депутации торговцев, которые кряхтели в своих меховых плащах и бархатных панталонах, нервно теребя в руках шляпы.

Людовик выглядел ужасно: его мучила жестокая физическая боль и душило бешенство, ему не давала покоя мысль, что войска Кольмара и Страсбурга могут застать врасплох и разгромить его, прежде чем он скроется со своей добычей. Физическую боль он испытывал от ранения стрелой в бедро. Уже раненный, он не остановил коня и не позволил перевязать рану, пока сопротивление врага не было сломлено окончательно. Сердился же он на святого Одиля, покровителя Эльзаса. Людовик предусмотрительно приколол к себе на шляпу изображение этого святого и неустанно молил его о помощи, ибо всегда мудрее и полезнее задобрить местное начальство. Но святой Одиль не помог ему. Людовик в гневе растоптал изображение, однако тут же, спохватившись, приколол его обратно, попросив прощения.

Теперь дофин медленно прохаживался возле стола, за которым купцы держали свои по-немецки важные советы и устраивали банкеты, столь же основательные. Он выкрикивал свои требования. От звуков его голоса пламя факелов на стенах колебалось. От боли возбуждения его угрозы делались ещё запальчивее. Немцы уже убедились, на что способны французы. Неужели немцам всё равно, если Дамбах постигнет судьба разорённых деревень? Неужели им наплевать, подвесят их на верёвках, свитых из их собственного бархата, под потолком собственного зала совета, или нет?!

Глава гильдии золотых дел мастеров дрожащим голосом признался, что у них в хранилище осталось некоторое, правда, совсем небольшое количество их драгоценного товара, но, ему искренне жаль, большую его часть буквально несколько дней назад пустили на золотые нити для костюма герцога Бургундского по его приказу. За оставшимся золотом уже послали, заверил он Людовика. Он смеет надеяться также, что, как только оно будет доставлено, его высочество покинет город и позволит мирным жителям Дамбаха ткать свои одежды.

Золото привезли. Маленькие необработанные кусочки от целого слитка. Этого было недостаточно. Четверо дюжих «мясников» распяли главу гильдии на столе. Пикинёр накалил на огне, разведённом в глубине зала, остриё своего оружия.

— Покажи ему, — приказал Людовик, — пусть он хорошенько его рассмотрит.

Солдат поднёс пику так близко к лицу издававшего дикие вопли торговца, что слегка опалил ему бороду.

— Ну что ж, моя милая белочка? Может быть, у тебя есть ещё одна потайная норка, а в этой норке — ещё немного драгоценных орешков, а?

— Есть, есть, — завопил торговец, отшатнувшись от наконечника пики. — Моя жена, пусть приведут мою жену Гертруду.

В зал, едва волоча ноги, медленно вошла женщина на сносях.

— Немецкая свинья, это жалкая уловка, — вскричал дофин.

— Всё бесполезно, — задыхаясь, произнёс торговец, — он всё видит насквозь. Отдай ему...

Беременность исчезла, и мешочки с золотыми самородками посыпались на пол. «Мясники» разразились грубым хохотом.

— Сударыня, — с издёвкой произнёс Людовик, — я рад, что помог вам разрешиться от бремени. Это, видимо, первый случай в истории человечества, когда роды доставили больше мук мужу, чем жене.

Хотя добыча французов уже достигла внушительных размеров, дофин не успокоился. Он заявил, что готов оставить Дамбах только в том случае если торговцы отдадут ему все ткани, что имеются у них на складах, и погрузят свои бесценные сокровища на вьючных животных, которых они сами, разумеется, должны ему предоставить. На всё это он дал им три часа.

Не теряя времени, дофин послал назад, сквозь разорённые земли, гонца с письмом для герцога Филиппа Бургундского, в котором предлагал дорогому дядюшке направить своего эмиссара к нему в Лотарингию, так как он, Людовик, приобрёл здесь по самой выгодной цене золото, ткани и другие товары, которые, по его мнению, могут оказаться полезными герцогу. Из любви и глубокой привязанности к дядюшке он готов продать это всё намного дешевле, чем запросили бы дамбахские купцы.

Герцог Филипп отнюдь не пришёл в восторг от того, что наследник французского престола торгует, словно буржуа, но условия Людовика были слишком уж заманчивы, и в Лотарингии дофина уже ждал бургундский эмиссар с деньгами, многочисленной пёстрой свитой и письмом на пергаменте, составленным в крайне выспренних выражениях. Дядя уверял Людовика в своей неизменной дружбе и в том, что Бургундия всегда рада оказать ему гостеприимство.

Увидев Людовика в паланкине, эмиссар осведомился о здравии ею высочества. Дофин ответил, что чувствует себя как нельзя лучше, и, дабы не давать повода к пересудам, похлопал себя по раненому бедру к вящему удивлению расфуфыренного бургундца.

— И он может скакать верхом с одной ногой? — спросил эмиссар герцога.

Впрочем, на какое-то время это представление пресекло слухи о немощи Людовика.

Эмиссару было велено также передать на словах, что, если дофин пожелает посетить Бургундию, герцог Филипп всегда готов оказать ему подобающие почести. После того бургундец церемонно вручил Людовику два дешёвых свинцовых изображения святого Андрея и Пресвятой Девы для шляпы. То были святые покровители ордена Золотого Руна.

— Герцог Филипп наслышан о великой набожности дофина, — сказал эмиссар, — благочестивой жизни, которая достойна сравнения со святой жизнью нищенствующего монаха. Если бы всё это было неизвестно герцогу, он, конечно, послал бы золотые изображения.

— Передайте моему доброму дяде, что я не монах! — отвечал Людовик из паланкина.

Тем не менее в глубине души он чувствовал, что ему оказали великую честь, и лики святых служили залогом этой чести. У него на шляпе уже имелось изображение Пресвятой Девы, и он вдруг с удивлением подумал, что ему почему-то ни разу не пришло в голову почтить таким же образом святого Андрея, покровителя Шотландии, который должен бы особенно благоволить мужу шотландской принцессы. В результате святой Одиль был с позором изгнан на заднюю сторону шляпы.

Таким образом, воздав должное каждому святому и раздав бургундское золото «мясникам», он предался размышлениям о маленьких секретах буржуазного искусства торговли, которые поюлили ему приберечь немного и для себя (хоть в паланкине и стало после этого крайне неудобно и жёстко сидеть). Ко времени возвращения дофина во Францию нога его распухла, как тыква.

Глава 19

— Рана не смертельна, — сказал ему озадаченный брат Жан, — если ваше высочество не будет ступать на эту ногу и полежит несколько дней в постели, опухоль должна исчезнуть. Во всяком случае, так подсказывает мне опыт.

— Но мне нужно ходить: я должен двигаться, когда я думаю. Почему я такой, брат? Почему? Почему я не такой, как остальные?

— Это известно лишь Господу, монсеньор, а Он знает, как лучше.

— Похоже, что я знаю только как хуже.

И он знал, о чём говорил. Во время болезни дофина старый сплетник Жаме де Тиллей разболтал ему, что Жан д’Арманьяк сбежал из своей так называемой «глубокой и надёжной темницы». Но всего за несколько бургундских золотых Жаме подтвердил ходившие при дворе слухи о том, что на самом деле эта темница состояла из нескольких комфортабельных комнат, а надёжная охрана сводилась к такой несущественной вещи, как честное слово самого графа. Дофин слушал, распаляясь всё больше и больше. Жан д’Арманьяк попросту нарушил своё слово и ушёл из своего благоустроенного узилища с молчаливого согласия короля и совета.

— Он мой смертельный враг, и они позволили ему уйти! А может, именно поэтому его и отпустили?

Он не высказал своих подозрений вслух, но подоплёка дела была ему очевидна. Если разорвавшаяся пушка не смогла его уничтожить, быть может, человек, у которого имеются на то серьёзные основания, сможет. Он стал судорожно соображать, как бы обеспечить надёжную охрану своей спальни. Нет никого, кроме брата Жана и жены, но брат Жан не мог полностью пренебречь своим церковным долгом, а Маргарита была сама прикована к постели. Даже несмотря на то, что он вернулся целым и невредимым, она по-прежнему была смертельно бледна, не прислала ему милого стишка, оповещавшего бы о рождении наследника, и, даже когда он пытался утешить её, печаль не покидала её. Она не была беременна и, наверное, никогда не будет. Над ней тяготело проклятье. Она часто прижималась к нему своей мокрой щекой, и его пепельные волосы переплетались с её иссиня-чёрными локонами.

— Жан Буте говорит, что это из-за яблок, которые я люблю, а отец Пуактевен — что из-за того, что я засиживаюсь со своими стихами допоздна. Как ты думаешь, может это быть?

— Все едят яблоки, и ты никогда не засиживалась допоздна за стихами — во всяком случае, не за стихами, моя милая, да и то, пока я не уехал.

Жан Буте был доверенным аптекарем короля. Роберт Пуактевен — его личным врачом. Карл всегда относился к Маргарите с безмерной симпатией, и его врачи были вне подозрений, во всяком случае, когда речь шла о ней. И Людовика стало терзать опасение, что, может быть, он сам виноват.

Зависть и страх, которые он постоянно испытывал к отцу, переходили почти в ненависть, когда он думал о любимой матери. Болезненная и постаревшая после двенадцати родов, выпавших ей за двадцать пять лет замужества, вынашивавшая теперь тринадцатого ребёнка, при дворе она была в тени, всегда усталая и незаметная. Королева Мария ожидала, что и этот царственный отпрыск умрёт, как все остальные, за исключением Людовика и его трёх сестёр, которым удалось выжить. Она думала, что умрёт и сама, ребёнок в её утробе был вялым и безжизненным, но ей было всё равно. Король Карл иногда находил время, чтобы утешить её.

— Смелее, сударыня! Если не удалось добиться количеством, по крайней мере, она взяла качеством.

Он расправил грудь, показывая, где оно — это качество, и великодушно заметил, что её послужной список был не так уж и плох. Восемь мёртвых и четыре живых — теперь ещё один принц, сударыня, на этот раз настоящий принц, с прямыми ногами и не такой больной головой, которая может вместить столько фантазий. Соотношение будет меньше, чем два к одному в пользу мёртвых, и он оставит её в покое. Мне нужен большой и красивый младенец, сударыня, такой же, как тот...

Королева посмотрела на него с такой грустью, что он, сконфуженный, покинул её комнату, бормоча себе под нос, что у неё такой же скверный характер, как и у Людовика, и понять обоих невозможно.

Большой и красивый младенец, о котором говорил Карл, был с гордостью преподнесён ему Аньес Сорель. Над девчушкой сюсюкали, улыбались, щекотали ей подбородок и ласкали её всем двором. Все в один голос утверждали, что у неё глаза совсем, как у матери, такая же персиковая кожа, и со временем будет такая же восхитительная фигура. На это Карл сказал, что у него в своё время фигура была тоже ничего. Аньес улыбнулась:

— Мне она и сейчас нравится.

— Ну это ни для кого не секрет, — рассмеялся де Брезе. Вообще весь Париж был очень весел этой зимой. Франция чувствовала себя в безопасности: «мясники» истреблены, неотступный ужас, который они внушали, стал теперь достоянием Эльзаса, а угроза английского вторжения исчезла.

Людовик, однако, не чувствовал себя в безопасности и не был весел, а рана его заживала медленно. И всё же его возвращение сопровождалось определённым успехом в обществе. Его неожиданная состоятельность возбудила любопытство касательно происхождения его богатств, хотя, конечно, никому не пришло в голову обшарить его матрас. Дальновидное желание заручиться дружбой наследника престола привлекло тонкий ручеёк придворных и платных осведомителей к одру его болезни, к которому он оставался прикованным довольно долго, прежде чем рана позволила ему вставать и двигаться.

Однажды его навестила сама Аньес Сорель под руку с Пьером де Брезе, чья испанская бородка выглядела ещё более огненной, чем обычно, словно Аньес задавала определённый уровень внешнего блеска, которому старый франт желал соответствовать. Он осведомился о его здоровье и здоровье Маргариты, выразив надежду, что за дофином хорошо ухаживают. Потом она склонилась над ним и заботливой рукой поправила ему подушки, небрежно выставив напоказ свою пышную белую грудь с острыми сосками, от чего у дофина перехватило дыхание. Лицо выдало его, и она лукаво улыбнулась:

— Я вижу, монсеньор чувствует себя лучше...

Де Брезе нахмурился. Людовик расценил это всего лишь как поведение уличной девки, которая распутством пробила себе дорогу к власти и которую нельзя судить слишком строго за то, что она испытывала некоторое головокружение от разреженной атмосферы, в которой теперь вращалась. Реакция де Брезе была более сложной: казалось, он очень хотел увести Аньес, он ревновал, это было очевидно. Дофина осенило, и его рот скривился в ехидной усмешке. Похоже, что между этими двумя было нечто большее, чем догадывались остальные, большее, чем сам де Тиллей — если даже он что-то подозревал — осмелился бы высказать вслух.

— Сударыня, вы очень добры, — сказал Людовик, подчеркнув слово «сударыня», — вы знаете, как сделать постель удобной, спасибо.

Намёк был слишком откровенным, даже Аньес Сорель поняла его, но он не остановился на этом:

— Я слышал, у вас недавно родился ребёнок. Как чувствует себя милый маленький бастард? А счастливый отец — если, конечно, мадемуазель знает, кто из её многочисленных поклонников...

Щёки Аньес Сорель вспыхнули под густым слоем пудры, но тут вмешался де Брезе:

— Сударыня, вы напрасно растрачиваете свою доброту, навещая монсеньора в этой спальне...

— Спальня, спальня, спальня... — пробормотал дофин. — Вы ведь не думаете на самом деле, монсеньор де Брезе, что госпожа Сорель напрасно растрачивает свои добродетели в спальне. Мне кажется, что факты подтверждают обратное.

— Я надеялась, что мы станем друзьями, — сказала она, — но, если вы отвергаете меня, мне больше нечего сказать. Пойдёмте, де Брезе, — её бархатный шлейф волной заструился по каменному полу, когда она выходила из его комнаты, высокая и великолепно хладнокровная.

Людовик встал с кровати и нервно зашагал по комнате в своих мягких меховых туфлях, всё ещё прихрамывая. Он перебирал и уме возможные причины её визита. Вряд ли она приходила, чтобы выяснить, где он хранит свои деньги, — она слишком глупа для этого. Хотя глаза де Брезе обшаривали тёмные углы комнаты в те короткие мгновения, когда он отрывался от глубокого декольте. Едва ли её искренне интересовало здоровье Маргариты, потому что король и так всё знал от своих врачей. Что же до его собственного здоровья, то оно интересовало её ещё меньше, поскольку политика была её уму недоступна. Значит, кто-то послал её, кто-то, кто очень хочет, чтобы он и любовница его отца подружились. Бедная простодушная Аньес Сорель просто выложила, зачем она приходила, и удалилась во всём великолепии оскорблённого женского самолюбия. Ничего удивительного, что его простак отец так восхищался ею.

Этим кем-то не был его отец, потому что вскоре он сам, разумеется, без предупреждения, подобно урагану ворвался в спальню сына. По его тяжёлой поступи, по тому, как громыхали по каменному полу его каблуки, Людовик понял, что Карл очень зол. Он едва успел вскочить в кровать, натянуть одеяло до подбородка и изобразить на своём лице гримасу страдания:

— Ах, сир, вы так добры, что навестили меня. Чувствуешь себя таким одиноким на этом ложе страданий.

— Зачем, чёрт тебя подери, ты обидел госпожу Сорель?

— Госпожу де Сорель? Ах, ну да, госпожа де Сорель. Как неосторожно с моей стороны. Она обиделась? Я думал, что невозможно обидеть такую особу.

— Осторожнее, Людовик. Когда-нибудь твоя наглость заведёт тебя слишком далеко. Я страшен в гневе.

— Клянусь Богом, я никогда не стал бы так сильно сердить ваше высочество, — мягко сказал Людовик и чуть было не добавил, что у госпожи де Сорель это получается куда лучше, но, взглянув на отца, прикусил язык.

— Я предупредил тебя, я предупредил тебя, — снова и снова повторял король. И дофину показалось, что таким образом отец снимает со своей совести то, что ещё не произошло, но, похоже, может произойти.

После этого случая дофина надолго оставили в полном одиночестве. Никто не осмеливался зайти к нему: видимо, стало известно, что на сей раз король прогневался, как никогда прежде. Тем не менее до него доходили обрывки новостей. От брата Жана он узнал, что граф д’Арманьяк снова в Лектуре, пользуется властью и привилегиями как ни в чём не бывало, несмотря на смертный приговор, вынесенный ему парламентом. Маргарита сообщила, что королева ожидает родов со дня на день.

И в одно прекрасное утро его разбудила пальба из пушек, звон городских колоколов и радостный гул толпы. Раздался резкий стук в дверь, и, не дожидаясь разрешения, в комнату ввалился паж. Едва поклонившись, он сообщил дофину о рождении брата.

— А королева, моя мать?

— Кто знает, монсеньор? — злорадно усмехнулся паж, пожав плечами.

— Ты смеешь усмехаться?! — Людовик схватил опешившего парня за воротник его праздничного наряда и наотмашь ударил в ухо.

— Насмехаться над моей матерью? — его длинная рука вытянулась и с силой ударила по другому уху. — Насмехаться над Марией, принцессой Анжуйской и Сицилийской, королевой Франции?! Да как ты смеешь! Кто ты такой, скотина? Как тебя зовут? Скажи мне своё имя, чтобы я не забыл тебя повесить!

Испуганный мальчишка с криками выбежал из комнаты дофина, прижимая ладони к ушам, которые Роберту Пуактевену пришлось обработать сладким маслом, массировать, сомневаясь, вернётся ли к несчастному слух.

Позже Людовику стало жаль мальчика, и он послал ему дамбахский золотой самородок. Паж был не виноват, он всего лишь уловил и усвоил общее мнение двора. По секрету Людовик спросил у брата Жана, действительно ли он причинил вред здоровью мальчика.

— Меньший, чем самому себе, Людовик. Я знаю, что слух к нему полностью вернулся, и он не пропускает звонок к обеду, как и прежде. Но такие руки, как у вас, следует приберегать для врагов Франции.

— А кто враги Франции, отец мой?

— Монсеньор, — грустно улыбнулся брат Жан. — Пилат спросил: «Что есть истина?» — и, насколько я помню Писание, не шал никто, и Господь ему не ответил.

— Вот и врагов Франции не знает никто, а я не могу ждать, пока Господь укажет мне их.

В этом обмене репликами брат Жан услышал новые интонации: его бывший воспитанник говорил властно и угрожающе, чем когда бы то ни было раньше. Амбициозный огонёк, вспыхнувший в нём в день свадьбы, когда он хотел возвысить себя в глазах невесты, сейчас захватил гораздо более обширное пространство, ибо огню свойственно распространяться. И всюду, во всех своих походах, он находил топливо, чтобы подпитывать это пламя. От Верхнего Арманьяка у подножия испанских гор до Дамбаха в долине немецкой реки он не видел ничего, кроме разобщённости, предательства, признаков вырождения и страданий, огромных богатств и жесточайшей бедности. Слабо и неясно в этой тьме начал светить огонёк, манивший его: всё это можно изменить, если сильной рукой повести за собой великую землю Франции, если окоротить своенравную аристократию и вернуть простому люду человеческое достоинство, сблизив таким образом и тех и других. Идея такого государственного устройства бродила в его голове, неясная и не оформившаяся окончательно, ибо противоречила заложенному в него феодальным воспитанием представлению об обществе не как о горизонтальной плоскости, а как о пирамиде.

Неясной она была и из-за его панического страха перед высотой. Он только знал, что боится Альп и любит Турень и что спокойно чувствует себя в кругу буржуа, где никто не возвышается над остальными, подобно башне, как Жан д’Арманьяк, и никто не опускается так низко, как «мясники».

Дело осложнялось ещё и тем, что он не был королём — он был всего лишь принцем, к тому же теперь не единственным, и не мог осуществить реформы, которые, пусть не ясно, но представлял уже в своём воображении. Не был готов он пойти и достаточно далеко но пути этих реформ. Правда, он подчинялся преступным приказам, например, повёл «мясников» на верную смерть, но ещё никогда, насколько знал брат Жан, который обучал его безупречной феодальной этике (теперь считавшейся старомодной), дофин преднамеренно не совершал бессовестного поступка под сомнительным предлогом, что окончательная польза от него оправдает причинённое зло.

Теперь он мог наблюдать, как распространилось это весьма соблазнительное заблуждение, которое слабеющий голос учителя не уставал проклинать и которое расцветшая в Италии эпоха Ренессанса возвела в ранг добродетели, особенно среди принцев. Это заблуждение могло затронуть и Людовика. Оно выглядело таким безобидным, что даже брат Жан поначалу не усмотрел в нём ничего порочного, так же как не мог предугадать, сколь чудовищное растение получится из, казалось бы, такого незначительного семени. Но в постоянно готовом принять новые идеи сознании Людовика семена эти прорастали с огромной скоростью и давали непредвиденно мощные всходы.

В примирении принца с королём была заинтересована его собственная мать. И для достижения этой благой цели она готова была унизиться до того, чтобы привлечь на свою сторону Аньес Сорель или даже совершить нечто похуже.

Людовик пытался навестить свою мать незадолго до рождения брата, но у дверей в королевские покои натолкнулся на скрещённые пики стражников, которые объяснили, что королева нуждается в полном покое. После рождения ребёнка он попытался навестить её снова, но на этот раз караул был удвоен, и ему унизительно кратко сообщили, что королева не желает видеть его, а монсеньор принц, герцог Беррийский — новорождённый инфант — спрятан подальше от любопытных глаз разных незваных чудаков.

— Монсеньор принц, монсеньор граф, — пробормотал Людовик, — как бы им хотелось называть его дофином.

И потом это ничем не вызванное упоминание о незваных чудаках, словно желание взглянуть на собственного брата было неуместной назойливостью или он был тем самым зевакой, который может причинить ребёнку вред! Тому, что любимая матушка не хотела видеть его, Людовика, он не очень-то верил, но на сердце у него стало тяжело при мысли о том, что на неё в её болезненном и жалком состоянии могли оказывать дурное влияние. Это вполне могло оказаться правдой.

Маргарита всё время находилась подле королевы, и ей удалось несколько развеять его опасения, сообщив, что королева спрашивала о нём каждый день. Он всегда полностью доверял Маргарите, но было не исключено, что она рисовала картину в розовом свете, чтобы сделать ему приятное. Ей позволили посмотреть на крошку принца, и, по её словам, герцог Беррийский был круглолиц и вял. Этому Людовик поверил сразу.

А однажды тихой ночью его мать прокралась к нему в спальню и прошептала, что раз он не заходит к ней, она сама вынуждена прийти к нему. Она была одна, без свечи, но даже в свете пуны Людовик разглядел, что её состарившееся лицо напоминало маску смерти. На мгновение он замер на кровати, в ужасе прикрыв рот руками, чтобы не закричать — ему показалось, что это был один из его ночных кошмаров.

Но две знакомые и любимые руки успокоили его. Рука Маргариты легла ему на лоб, а мать взяла его руку в свою. Это было и пью, но что она означала, он не понимал.

— А ваши фрейлины, матушка? Ваш факельщик? В такой жуткий час? Где они?

— Тихо, Людовик. Мне не нужен свет, чтобы открыться моему сыну, который не приходит ко мне.

— Матушка, дорогая, поверьте мне. Я несколько раз пытался зайти навестить вас и моего младшего брата.

— Я же говорила вам, — подтвердила Маргарита.

— Я должна была услышать эти слова от него самого — он никогда не лгал мне. Все остальные лгут, одни из ненависти, другие, как вы, Маргарита, чтобы утешить меня.

Она слабо улыбнулась, это была тень улыбки в холодном голубом свете, делавшем её губы безжизненными.

— Я недавно послала к тебе с визитом ведьму, но ты её не слишком-то любезно принял.

— Так это вы направили сюда эту женщину?

— Это единственный способ примирить тебя с королём. Я боюсь за тебя.

При мысли о том, каких усилий стоило такой гордой женщине направить к нему это посольство, лицо его покраснело.

— Конечно, с твоей стороны было неразумно и невежливо навлекать на себя отцовский гнев, оскорбляя её. Но в глубине души я порадовалась, что ты это сделал. Так мне легче было носить твоего брата. Я всё время повторяла себе: «Этот ребёнок, может быть, тоже будет любить меня, когда вырастет». Но мне стало страшно за тебя ещё больше, когда родился мальчик и твой отец сделал решительный шаг. Ты должен прочесть это, потому что, не увидев собственными глазами, ты не поверишь.

— Я поверю вам на слово, матушка. Не нужно зажигать свет.

Только теперь он заметил в руках матери большой свёрток. Красные печати казались чёрными в темноте, но он мог разглядеть на них символы Франции. Печати были сломаны. Он подумал о том, какую сумму пришлось заплатить, чтобы заполучить этот секретный документ, который явно имел к нему прямое отношение. Он никогда бы не подумал, что его кроткая мать способна на интриги.

— Я объясню тебе всё в двух словах. Это прошение к папе о разрешении передать права наследования твоему брату.

У Людовика перехватило дыхание. Не говоря уже о подкупе, наверняка и кровь была пролита для того, чтобы перехватить столь важное послание к его святейшеству.

Она почувствовала, что его терзают подозрения:

— Никто не пострадал, Людовик. Просто пришлось подороже заплатить. При помощи денег всегда можно избежать кровопролития. Убийство не для меня, особенно если учесть, что всю жизнь я посвятила тому, чтобы дарить жизнь. Впрочем, не знаю, как далеко бы я зашла, если бы мне не удалось решить задачу с помощью денег.

— И что же вы советуете мне теперь делать, отважная моя матушка, хотя я уже знаю.

— Ты должен бежать.

— Я не покину Францию.

— Я знала, что он не согласится, Маргарита, — вздохнула королева. — Я даже говорила вам, что он не согласится.

— В Шотландии мы будем в безопасности, — прошептала Маргарита. — Тебе, конечно, не слишком понравится в горах Шотландии, но долина Твида — это замечательное место, с мягким климатом, и в тамошних заводях полно рыбы...

— Я не хочу, чтобы меня забыли.

— Но, может быть, это ненадолго.

— До тех пор, пока не умрёт герцог Беррийский.

— Людовик, Людовик, Людовик, — пробормотала его мать.

— Они были необычайно бдительны, матушка, чтобы я не убил его!

— Они не знают тебя так, как я, сын мой.

— Маргарита, а что лежит к югу от твоей замечательной шотландской реки Твид?

— Как что — Англия, конечно.

— Англия! — он словно выплюнул это слово.

— Он не поедет. Помоги мне, Маргарита. Мне плохо и тяжело на душе.

— Матушка, эта петиция должна быть отправлена его святейшеству. Вы это понимаете.

— Да, понимаю, — рассеянно ответила она.

— Все следы, трещины — всё должно быть как было. Печати надо тоже как-то восстановить.

— Я знаю. Всё уже подготовлено. Есть копии печатей.

— Но кто мог сделать копии?

— Спокойной ночи, дорогой Людовик.

Она медленно направилась к двери, тяжело опираясь на руку Маргариты.

Людовик нервно ходил из угла в угол. Содержание зловещего послания наконец-то полностью дошло до него, словно раскаты грома эхом отдались в нём, оглушив после ослепительной вспышки безмолвной молнии.

Неожиданно он осознал, что гром был реальный, он слышал отдалённый рокот, который приближался с каждой секундой, становясь всё громче и таинственным образом совпадая с биением его сердца, у него помутнело в глазах и холодная белая луна окрасилась в пурпурный цвет. Его позвоночник пронизывал ледяной ветер, как бывает перед минутой потери сознания. Он боролся, пытался совладать с собственными руками, которые двигались сами по себе. Ему удалось развязать опоясывающий его шарф и плотно завязать им рот, чтобы заглушить крики, которые, он знал, будут вырываться из его горла, когда он упадёт.

Глава 20

Утром следующего дня, в час, как только крестьяне, приезжавшие в город каждый день, чтобы сбыть продукты своего хозяйства, расставили свои повозки и уже продали первую партию свежайших яиц, бедно одетый человек с сияющим лицом шагал в сторону трущоб. Какой же тёплый для апреля выдался денёк! Как ярко светило солнце, отбрасывая на каменную мостовую причудливые тени от его длинных ног. Каким безоблачным показалось ему будущее, когда утром, внимательно обследовав шарф, он не обнаружил на нём ни малейшего следа вчерашней пены. Припадок не мог быть сильным — скорее всего он прекратился с приходом сна, а серьёзным он показался лишь из-за того, что продолжался так мучительно долго.

Совершенно уверившись в этом, он счёл за лучшее ничего не говорить брату Жану, — всё равно тот бы ничего не смог бы сделать, кроме как сварить для него «отвар из золота» и прочесть скучнейшую проповедь о глубокой медицинской необходимости поддерживать ровное и неторопливое течение мыслей. Ровное состояние... воистину ровное состояние! Да и как можно пребывать в другом состоянии в этом лучшем из миров, где всё кристально ясно, где всё так ярко, тепло и безопасно!

Он радостно приветствовал крестьян, проходя мимо их повозок. В ответ они степенно кивали ему, согревая посиневшие от холода пальцы над маленькими кострами. Они принимали его за студента университета, который в подпитии возвращался с какой-нибудь весёлой пирушки, но у которого 'не хватило денег, чтобы нализаться как следует. Возможно, заметив изображения святых на его шляпе, они приняли его за студента-богослова.

Как девственно чист, как ясен был его разум! Как глупо со стороны его матушки воспринимать это напыщенное послание всерьёз! Что за дурацкая мысль! Папа никогда не удовлетворил бы эту просьбу! Ни один папа никогда не передавал права наследования младшим братьям в обход старших. Это повлекло бы за собой назначение регентского совета, все эти советы слыли вольнодумными, а для святого престола не было ничего ненавистнее вольнодумства. Мысли проносились быстро, слишком быстро для того, чтобы он успевал хорошенько всё обдумать. Матушка, должно быть, преувеличивала реальную опасность оттого, что она была больна и взволнована. Но ведь он не болен и не взволнован. Никогда в своей жизни он ещё не чувствовал себя таким счастливым и благодушным.

На улице Сен-Жак он прошёл церковным двориком и обратил внимание на то, как ярко были освещены мягким золотым светом солнца могильные камни. Не мешало бы зайти и послушать мессу, хотя он и не чувствовал в этом потребности. Борова-то оглянувшись, он положил изображение святого Одиля в ящик для пожертвований: наконец-то он придумал безопасный способ избавиться от него. Может быть, под этими камнями спят какие-нибудь эльзасцы, так пусть святой Одиль позаботится о своих «подопечных», раз уж ему нет дела до французских принцев.

Однако, когда Людовик уже стоял в полумраке церкви и прихожане начали обходить с тарелкой для пожертвований, он вспомнил, что в Париже не похоронен ни один эльзасец, и бросил золотую монету в тарелку, на дне которой виднелась горка медяков от простых людей, которые коленопреклонённо молились вокруг. Тарелку унесли.

Дофин вышел из церкви, всё ещё счастливый и к тому же проголодавшийся. Ему пришлось проделать неблизкий путь от дворца, и только теперь он понял, что совершенно забыл про завтрак.

— Интересно, — пробормотал он, оглядывая могильные плиты, — где здесь можно утолить голод?

— О каком именно голоде говорит монсеньор? — поинтересовался сзади чей-то дружелюбный и необыкновенно зычный голос. Людовик обернулся: наверное, он произнёс последние слова громче, чем следовало. На него смотрели острые глазки сборщика пожертвований из церкви, который был так же бледен, как и Маргарита.

— Вы сказали монсеньор, друг мой? Где вы увидели здесь монсеньора? Я... — Людовик посмотрел на церковную дверь, он не хотел лгать под её священными сводами. — Я торговец, — произнёс он, вспомнив о Дамбахе, и, усмехнувшись, подумал, как сейчас, должно быть, злится святой Одиль. Но он не солгал, так что на Страшном суде это не зачтётся ему за грех.

— Как вам угодно. Если у господина торговца найдётся в кармане ещё один золотой, я мог бы показать ему место, где он может утолить и физический, и духовный голод.

«Тяжко же, видимо, приходится церковным сборщикам пожертвований в этом захолустье», — подумал Людовик. К тому же манера его собеседника говорить заинтересовала его.

— У вас забавный слог, друг мой.

— Как и у вас, сударь. Все эти ваши покровительственные, друг мой»...

— Ах, это. Этому я научился у своих благородных покровителей. Впрочем, в такой чудесный день я чувствую себя как король.

— И неудивительно!

— Этот чудесный свет, прозрачный воздух...

— Воздух прозрачен до тех пор, пока ветер не дует со стороны моего жилища.

— Где вы живёте?

Сборщик указал пальцем в сторону кладбища. Там стояла маленькая хижина, наполовину вросшая в землю, ничем не отличающаяся от других временных пристанищ для почивших, ожидающих вечного успокоения в сырой земле.

— Хранитель сего приюта канувших в вечную тьму — человек весьма любезный и услужливый, — продолжал собеседник Людовика, — всего за один су в неделю он позволяет мне обитать здесь, рядом с молчаливыми соседями, которые уже давно не испытывают никакого голода. Кстати, когда вы упомянули о голоде, вы имели в виду пищу?

— Разумеется, чёрт побери! — Мысль о том, что его новый друг, возможно, голодает, поразила дофина. — Если вы знаете поблизости место, где человек может набить пустой желудок, то я буду рад угостить вас. В моём кошельке ещё достаточно золотых.

Человек странно посмотрел на него.

— Достаточно?

— О, да.

— Вы не тот, за кого я вас сначала принял. Он никогда не признался бы, что у него есть с собой золото. Вообще вы слишком беспечны, для торговца во всяком случае. Но кто бы вы ни были, вы мне нравитесь. А мне нравятся очень немногие люди, и очень немногим по душе Франсуа Вийон.

— Так вы Франсуа Вийон?

Его спутник кивнул.

— Франсуа Вийон, Франсуа де Лож, Франсуа де Монкорбье, У меня много имён, особенно среди стражей порядка.

— Вийон — великий поэт! Я не могу поверить! Ведь это вы сочинили:

De trois sergens pendez en deux

Le Monde n’en sera que mieux[1].

— Прекрасная мысль! — рассмеялся Людовик так громко, что несколько прохожих обернулись на него с подозрением.

— Да, мысль хорошая, сударь. Я полностью согласен с вами. Но отрывок ужасный, это не я написал. Мне постоянно приписывают ужасные строки.

— Нет-нет, друг мой. Нет в мире ничего ужасного — есть только смешное.

Людовик всё ещё смеялся. Идея повесить двух из трёх сержантов великого прево привела его в восторг. Эти сонные болваны только и делали, что с гордым видом маршировали по улицам в своих деревянных башмаках и дешёвых камзолах с лилиями, изображая из себя стражей порядка. Иногда они хватали преступников и даже препровождали их в тюрьму, если, конечно, им случайно удавалось на них наткнуться. Жалованье они получали нищенское, и никто их не уважал.

— Может быть, мой состоятельный друг тоже известен им под несколькими именами, — предположил Вийон. Он вдруг решил, что Людовик, вероятно, какой-нибудь богач — любитель поэзии, которому раз-другой случайно удалось накропать пару удачных строк.

— Чёрт побери, Франсуа, у меня десятки разных имён, — Людовика ужасно веселила мысль о том, что он умудрился ещё ни разу не солгать за сегодняшний день. У него действительно были десятки разных имён.

— И вы, конечно, предпочитаете их не раскрывать. Понимаю. Хотя должен вас предупредить, в этом районе города, который вам так нравится, кошелёк лучше спрятать подальше.

— Но кто же его украдёт, Франсуа? Что же до моего имени, то и из этого я не собираюсь делать тайну. Меня зовут Людовик.

— Половину всей Франции зовут Людовиками, мой весёлый друг, или Анри, или Жаками, или Филиппами, или Карлами...

— Нет, только не Карлами. Как угодно, только не Карлами.

Вийон провёл его за сторожку, и они вышли на запущенную, грязную аллею, стараясь держаться подальше от стены, чтобы содержимое ночных горшков добрых граждан не вылилось им на головы.

— Ну как, воздух ещё прозрачен, друг Людовик?

— Ну да, немного грязно, не более того. Клянусь, Вийон, вы самый мрачный человек, какого я когда-либо встречал.

— А вы самый легкомысленный. Какой же я глупец, что принял вас за этого хитрого, мрачного, молчаливого, скрытного...

— Вы описываете какое-то чудовище! Кто это?

— Да Бог с ним. Вы его всё равно не знаете. А вот и наш завтрак. Но если вы сами не желаете спрятать свой кошелёк, то дайте я его понесу.

— Конечно, Франсуа.

Он отстегнул кошелёк от пояса. Это была единственная роскошная деталь его туалета. Людовик хранил множество потёртых камзолов, заштопанных чулок, дырявых башмаков — он был весьма бережлив и никогда не выбрасывал старых вещей. Впрочем, кошелёк он всегда носил добротный, чтобы не растерять деньги.

Вийон быстро осмотрел кошелёк. Он заметил небольшое украшение в виде вышитого крошечного дельфина. Быстрым и незаметным для постороннего глаза движением он спрятал кошелёк в рукав своей накидки — можно было поклясться, что никакого кошелька там вовсе и не было.

— Неплохо, друг мой. Я начинаю уважать вас. Ну и позавтракаем же мы, о... то есть что у нас на завтрак, мой Людовик?

Они стояли в конце переулка, перед дверью мрачного здания, напоминавшего груду разрушающихся камней, словно здание было построено ещё во времена первого крестового похода. Людовик подумал, что это, наверное, какой-нибудь амбар. Узкие окошки были забиты досками, ворота закрыты. Вийон постучал в дверь рукояткой кинжала, который извлёк из своего рукава так же мгновенно, как спрятал туда кошелёк дофина. Стук был явно условным.

— Это сигнал! — весело сказал Людовик.

— Вы необыкновенно проницательны, друг мой, — ответил Вийон с плохо скрываемым сарказмом. — Добро пожаловать к «Полосатому ослу»!

Какая-то неуловимая перемена произошла в лице Людовика.

— Вы обиделись, друг мой? Не надо обращать внимания на мой длинный язык. Естественно, это был сигнал. Это таверна... ну что-то в этом роде.

С дофином что-то произошло. Его весёлое настроение стремительно улетучилось. Разумеется, надо рассказать брату Жану о вчерашнем припадке и спросить, что он мог значить. Ничего подобного раньше с ним не происходило. Он сам себя не узнавал. Не обратить внимание на опасность, которую хранило в себе письмо? В одиночку пойти в этот далеко не безопасный квартал, завязать знакомство с известным, хотя и одарённым, негодяем и, наконец, чёрт побери, отдать ему свой кошелёк! Похоже, он сошёл с ума! Нет, не так, как его дед, а каким-то коварным образом: разум его не затуманился, но утратил способность верно оценивать происходящее. Ему показалось, что погода сегодня не такая уж и тёплая и для весны. Вдобавок эта «таверна», так заботливо скрытая от постороннего глаза, вызывала у него вполне понятные опасения. Но он уже слишком далеко зашёл, чтобы отступать. Дверь отворилась, и Вийон, взяв дофина под руку, провёл его внутрь. Дверь, лязгнув, захлопнулась у них за спиной.

Внутри царил кромешный мрак. Угрюмый голос, от обладателя которого разило прокисшим дешёвым вином, произнёс:

— Добро пожаловать, господин Вийон, но кто это с вами?

— Это друг. Отпетый висельник, так что обслужи его достойным образом.

— По мне, так я бы с удовольствием обслужил его кинжалом.

— Думаю, нам лучше удалиться, Франсуа. Гостеприимство здесь так же невидимо, как и хозяин.

— Боже мой, ещё один поэт! — удивлённо воскликнул голос. — Милости просим, милости просим, но пусть платит.

— Я заплачу, — сказал Вийон.

Людовик понял, что он под надёжной защитой, а также, что Вийон не прочь посорить деньгами из его кошелька, спрятанного в рукаве.

Привыкнув к темноте, он разглядел неясные очертания дверного проёма в дальнем конце комнаты. Туда их и вёл хозяин, очертаниями фигуры напоминавший обезьяну.

— Старайтесь ступать по моим следам, Людовик. Здесь раньше была конюшня. Так что можно легко поскользнуться и сломать ногу.

— Я буду предельно осторожен.

Он решил продолжать играть глупого простачка, за которого принял его Вийон. Размышлять о том, почему сегодня он проснулся словно бы совершенно другим человеком, не оставалось времени.

У двери в гостиную силуэт хозяина свернул за угол и исчез, слившись с другими тенями.

— Он очень стесняется своей внешности, — прошептал Вийон.

— Ветеран войны?

— Ветеран одной из тюрем короля Карла.

— А что он натворил?

— Когда я узнаю вас лучше, возможно, я расскажу вам кое-что интересное об обществе, которое здесь собирается. В темноте вы стали любопытнее, чем при свете дня.

— Я просто так спросил...

— Не стоит этого делать, если вы хотите когда-нибудь вернуться сюда. «Полосатый осёл» — подходящее место для «торговцев» вроде вас. Здесь можно отдохнуть, пообедать, поужинать и даже провести несколько недель в полной безопасности, если вы скрываетесь от сержантов прево. Всё это за соответствующую плату, разумеется.

В комнате находилось несколько мужчин и неопрятного вида женщина. Они оторвали глаза от своих деревянных тарелок и оглядели Людовика. Вийон провёл своего гостя к столу и усадил возле огня, над которым на вертеле жарилась целая туша барана. Поскольку Людовик пришёл с Вийоном, он не вызвал у посетителей особого интереса, и они снова уткнулись в свои тарелки. Все, за исключением одного, были одеты в лохмотья. При этом они не шумели и не веселились. Людовик подумал, что веселье начнётся позже, когда, как следует отдохнув после тяжёлого дня, они предадутся обычным развлечениям. Ножи, которыми эти люди ловко резали мясо, блестели отточенной сталью. Даже среди «мясников» Людовик не встречал таких свирепых лиц. Ему не хотелось садиться на слишком освещённое место, но и забиваться в тёмный угол было бы тактически неправильно. Защитники Лектура тоже поставили сильнейшие заслоны у самых тёмных и низких участков стены, а королевские войска ворвались в город через главные ворота.

Единственный прилично одетый посетитель тоже сидел на почётном месте у огня. Хотя это и не была пятница, но дело происходило в апреле, то есть в середине Великого поста. Тем не менее сосед Людовика, как и все остальные, ел мясо.

— Доброе утро, отец Сермуаз, — сказал Вийон.

— Доброе утро, ваше преподобие, — поздоровался Людовик.

Его уже ничто не удивляло. Рядом с ним сидел тот самый священник, что служил мессу в церкви на улице Сен-Жак.

Он вопросительно уставился на Людовика, явно сильно напуганный: «Кто этот человек?!» В памяти Людовика всплыло кроличье лицо капеллана Жана д’Арманьяка и его жалкий конец.

— Не пугайтесь, отец Сермуаз, — успокоил священника Вийон. — Я тоже сперва ошибся. Это просто счастливый грешник, который заплатит за мой завтрак и за ваш тоже, чтобы искупить свой грех. Вчера вечером он умудрился срезать кошелёк с пояса дофина!

— Я оказался с ним на одной стороне улицы, — улыбнулся Людовик. — Как вы думаете, это грех — украсть кошелёк дофина, отец Сермуаз?

— Да это просто невозможно, сударь.

— Тем не менее он сейчас в рукаве у господина Вийона, для безопасности.

— Вот как? Вы умно поступили, отдав его ему. Я так же поступаю с содержимым тарелки для пожертвований. Иначе эти негодяи крадут друг у друга деньги. Я сам выбираю вора, чтобы он следил за другими ворами, и таким образом сокращаю убытки, хотя, конечно, мне неизвестно, сколько многоуважаемый Вийон оставляет себе.

— На карту поставлена моя честь, — рассмеялся Вийон. — Был сегодня с утра в тарелке золотой?

— Я подумал, что это чудо!

— Это был золотой моего друга, и я не украл его.

— Тогда это точно чудо, — священник набил рот бараниной и поманил пальцем служанку, чтобы она принесла ему ещё вина. — Сударь, — произнёс он, осуждающе глядя на дофина, — вы не едите мяса и тем самым как бы укоряете меня за мою постыдную слабость. Но что я могу поделать. В молодости я голодал. И ещё тогда решил, что больше голодать не буду. Теперь здесь я пренебрегаю постом.

— Отец Сермуаз добровольно стал миссионером в этом замечательном месте, — сухо заметил Вийон, — и многие посетители получают у него отпущение грехов...

— А вы что же думаете, что они в нём не нуждаются? Посмотрите только на этот сброд, — пробурчал священник.

— ...которое он даёт им на самой ужасной латыни с отвратительным итальянским акцентом за определённую плату.

— У меня прекрасное произношение. Я обучался в Риме, к твоему сведению, сентиментальный рифмоплёт. Кроме того, позволю себе напомнить, что мелкие грешки самого священника не идут ни в какое сравнение с пользой, которую приносят его богоугодные деяния.

— Мой добрый наставник Гийом де Вийон полагает, что эту пользу не следует преувеличивать.

— У меня с капелланом Бестурне разные мнения по этому поводу.

Людовик слушал и осматривался, соображая, как бы незаметно улизнуть из этого странного места. При ближайшем рассмотрении лица посетителей показались ему не более зверскими, чем у «мясников», с теми он умел управляться. Хотя ремеслом «мясников» было убийство, иногда они занимались и грабежом. Посетители таверны «Полосатый осёл» занимались тем же самым, только в обратном порядке. Он чувствовал, что ими он тоже смог бы управлять. Они дерзнули бы украсть его кошелёк, если бы этого уже не сделал Вийон, но на жизнь его покушаться не стали бы. Конечно, ему было не но себе, но не более чем в присутствии де Брезе, или своего отца, либо на заседании совета.

Кроме того, было весьма поучительно узнать, что Франсуа Вийон поддерживает весьма близкие отношения со столь противоположными по своим взглядам и образу жизни священнослужителями, как этот циничный и проницательный пастор сомнительного сброда и учёный настоятель церкви Бенуа ле Бестурне, через которую проходило множество секретных дипломатических посланий.

Было также интересно узнать, что блестящий прелат Гийом де Вийон оказывал покровительство Франсуа де Ложу, или де Монкорбье, и что поэт сменил имя на Вийона, дабы выказать своё уважение. И, наконец, полезнее всего было узнать, что патрон не отрёкся от своего подопечного, несмотря на его бесконечные любовные интрижки с женщинами лёгкого поведения и дерзкие стишки, из-за которых он постоянно был не в ладах с властями. Но почему? Почему он не отрёкся от Франсуа? Основой верности бывает либо любовь, либо страх. Если Гийом де Вийон любил Франсуа Вийона, то, возможно, их связывало нечто большее, чем имя, вероятно, тайные узы крови. Если же Гийом де Вийон боялся Франсуа Вийона... некий план, который начал складываться в голове дофина, приобретал реальный шанс на успех.

— Он не только не ест, но даже не разговаривает, — пробор мотал отец Сермуаз.

— Я размышлял, — ответил Людовик, — я размышлял о чуде кошелька дофина.

— Да, это настоящее чудо, — заметил Вийон, взвешивая кошелёк на руке, — удивительно, что он не прорвал насквозь мой потёртый рукав. В студенческие годы, гордясь своим университетским званьем, я не слишком задумывался о стародавних временах, в которые придумали такие широкие рукава, имевшие практический смысл. Студенты нищенствовали и тогда, как им и положено, но, когда Франция была богата и сильна, нищенствовать было выгодно. Студенты набивали рукава колбасой и хлебом так, что рукава едва не лопались, — золотые времена, добрые люди были щедры. С каждым годом рукава становились всё длиннее и шире. А потом пришли англичане, восстала Бургундия, и Франция раскололась на множество частей. Апокалиптические бедствия обрушились на нас; наводнения, чума, война и голод...

— Что-то голода я здесь не замечаю, — проговорил отец Сермуаз с полным ртом мяса.

— Священники едят краденых овец во время Великого поста, а короли бросают им объедки...

Людовик старался сохранять на своём лице непроницаемое выражение.

— ...И наши университетские рукава напоминают обвисшие груди старухи, печальные, плоские. В этих рукавах нынче гуляют лишь ветер да воспоминания.

Служанка наклонилась через его плечо и наполнила его вырезанную из камня чашу дешёвым вином. Она фамильярно погладила Вийона по голове и сказала священнику:

— Вино горячит его по утрам. Что это он опять сочиняет?

— Трактат об университетской мантии, дитя моё, к твоему наряду это отношения не имеет, — ответил священник, любуясь её формами.

— И, похоже, сам опровергает свои тезисы, — лукаво добавил Людовик.

— Вовсе нет, — запротестовал Вийон, обнимая девушку за стройную талию. — Ты тоже когда-нибудь станешь плоской и пустой, моя Изабо.

— Прошлой ночью ты по-другому говорил.

— Мою музу удушили, — рассмеялся Вийон. — Принеси мне мяса. Сегодня я плачу за всех.

Людовику понравился настрой Вийона. Поэт был преданным сыном Франции — идеалистом, честолюбцем, бедняком. Вот в священнике дофин сомневался. Самодовольные и ограниченные люди не склонны пускаться в рискованные предприятия. Но Людовик не был уверен, что несоблюдение Великого поста — достаточно тяжёлая провинность, чтобы заставить священника открыть письмо папы, равно как и в том, что образование, полученное в Риме, и лёгкий итальянский акцент в латинском произношении обеспечат доступ к папской корреспонденции. Франсуа Вийон с его связями и наглостью подходил на эту роль куда больше. Конечно, придётся выдать себя, но дофин взвесил все «за» и «против» и решил, что игра стоит свеч.

Теперь Вийон переключился на служанку, но Людовик не узнал ничего такого, о чём бы уже и сам не догадывался: услужливая шлюха, вдохновляющая иногда на сочинение баллады и исправно требующая платы за услуги.

— Но она верит мне в долг, когда у меня бывают временные денежные затруднения, Людовик.

Отец Сермуаз зевнул и заявил, что ему пора возвращаться в храм: предстоит нечто получше, чем заурядное отпевание, и необходимо сделать кое-какие приготовления.

Когда он ушёл, Людовик, понизив голос до шёпота, сказал Вийону:

— Я тоже доверяю вам, Франсуа Вийон. Полагаясь на вас, я полагаюсь на Господа, вложившего мне в руки оружие, чтобы защитить мою страну от гораздо больших бед, чем те, которые вы мне описали. Миссия ваша будет опасной, но, в случае удачи, выгодной и поможет спасти Францию от гражданской войны.

Вийон уловил повелительный тон, но видно было, что он колеблется.

— И, значит, кошелёк дофина не чудо, и его никто не крал.

— Нельзя же украсть у самого себя. Наследный принц Людовик сам дал кошелёк своему другу, чтобы тот помог ему в державном предприятии, которое наполнит его рукава золотом так же, как наполняло колбасой и булками в былые времена.

— Монсеньор! — воскликнул поэт.

— Именно так.

Он быстро изложил свой план. Вийон признался, что сейчас у него с его патроном, капелланом Сен-Бенуа ле Бестурне, несколько напряжённые отношения, причина которых Изабо. Но Людовик напомнил ему, что при нормальном ходе событий ответа от папы следует ждать не раньше, чем через несколько месяцев, так что времени, чтобы уладить ссору с патроном, достаточно. А пока Людовик будет заботиться о его благосостоянии, Франсуа не придётся жить на су в неделю в покойницкой. Письмо папы не должно быть повреждено, подчеркнул Людовик, его надо лишь перехватить, прочесть и сообщить содержание дофину. Он играл на всех струнах души Вийона, которую он раскусил, как только к нему вернулась способность трезвого суждения: его тщеславии и жадности, его любви к Франции и к Изабо. Он пообещал Вийону свою благосклонность в том случае, если станет королём, и даже сказал, что служанка Изабо вполне достойна стать фрейлиной двора.

— А если папа удовлетворит просьбу короля, монсеньор, вам следует поднять революцию! Вы сильны, уважаемы, вам доверяют, у вас найдутся покровители и последователи.

— Нет, — спокойно сказал Людовик, — в этом случае я должен буду навсегда удалиться в Дофине и делать всё, что в моих силах, на более скромном поприще.

— Ответ папы будет перехвачен, монсеньор! Клянусь Богом, я сделаю это. У меня есть для этого достаточно возможностей. Вероятно, вашему высочеству не по душе все эти бродяги, собравшиеся здесь, но они многое могут. Вас никогда не лишат права на престол!

Поздним утром, незадолго до того, как принца позвали к постели его матери, он встретился во дворце с братом Жаном. Тот был очень встревожен болезнью королевы, но нашёл время выслушать рассказ дофина о ночном припадке и о том, как, оправившись, Людовик предпринял долгую прогулку, чувствуя себя совершенно счастливым.

Брат Жан объяснил, что подобные симптомы характерны для эпилепсии. После приступа больные нередко испытывают неадекватные ощущения. Мир кажется им лучшим, чем он есть на самом деле, словно при лёгком опьянении. Появляется обманчивый оптимизм и ощущение доброжелательности со стороны окружающих, без особых на то причин. Кажется, что болезнь лечит сама себя и при этом проявляет слишком много усердия, столь решительно изгоняя из сознания тьму и страхи, что лишает человека необходимой доли осторожности. К счастью, это состояние почти никогда не длится долго. Лучше всего в таких случаях оставаться в постели и избегать ситуаций, опасность которых он не сможет распознать.

— В следующий раз я буду осторожнее, — пообещал дофин.

— Ваша мать звала вас, — печально сказал брат Жан, — вам лучше поторопиться, сын мой.

Глава 21

Придя в спальню матери, дофин застал королеву в коме, из которой она так и не вышла. Он присутствовал при её кончине.

— Для твоей матери было бы утешением, если бы ты потрудился прийти пораньше, — сказал Карл. — Я искал тебя по всему городу, как только с ней случился удар, разве не так, господа?

Весь совет собрался в комнате покойной. Дофин смотрел на их лица в надежде встретить хоть один сострадательный взгляд, но видел только холодное, державное равнодушие. Лишь в глазах де Брезе мелькнуло живое чувство, но и то было подозрение. Его интересовало, где Людовик пропадал всю ночь и всё утро. Несмотря на свою скорбь, Людовик поражался тому, насколько, оказывается, тайным местом был «Полосатый осёл».

В подтверждение слов короля члены совета мрачно закивали головами. Людовик отвернулся, его совесть была чиста. Бессмысленно было сейчас вспоминать, что его не допускали к королеве все эти дни, и опасно — разгласить тайну о том, что этой самой ночью он имел с ней доверительнейшую и самую нежную беседу.

Похороны королевы Марии были нарочито скромными. Герольды оповестили народ об этом мудром решении короля. Карл считал возможным потратить общественные деньги лишь на самое необходимое, чтобы не пришлось поднимать налоги. В кафедральном соборе Аньес Сорель сидела рядом с королём, в знак скорби время от времени вытирая глаза платком из тончайшего генуэзского кружева. На шее у неё было новое жемчужное ожерелье, тоже, разумеется, чёрное, как подобает в траурные дни.

К середине лета она снова забеременела. Карл, узнав эту приятную новость, объявил, что в дальнейшем трауре по почившей королеве не было необходимости. Маленький герцог Беррийский не стал плакать, когда с его кровати убрали лиловые траурные драпировки; он вообще редко плакал и мало двигался. Но дофин продолжал носить траурную мантию принца крови.

— Я не сниму её до тех пор, пока не минет год, — с вызовом сказал он брату Жану, — хотя я и знаю, что они смеются надо мной у меня за спиной.

Брат Жан не стал говорить ему, что врачебный опыт подсказывает, траур Людовику, возможно, придётся проносить дольше.

В воскресенье, восьмого августа, при выходе из Нотр-Дам, где Людовик молился за упокой души своей матери и за здравие Маргариты, которая немного простудилась, его бесцеремонно дёрнул за рукав какой-то нищий. На ступенях храмов всегда было полно нищих, жалобно молившихся о подаянии. Одни были изувечены войнами, другие — болезнями, третьи просто притворялись, чтобы разжалобить подающих. Но лицо этого человека было ужасающим. На голове у него красовалось некое подобие тюрбана из тряпок. По-видимому, у него были отрезаны уши — края тюрбана не оттопыривались. Нос был рассечён надвое, и заживший шрам, спускаясь к верхней искалеченной губе в диком оскале обнажал здоровые крепкие зубы. Людовик, повидавший во время походов многое, не сразу сообразил, каким образом можно было получить такие ранения в бою. Меч едва ли мог снести сразу оба уха, а кинжалом невозможно нанести такую рану в середине лица, не выбив при этом зубов.

— Чёрт возьми, никакой ты не ветеран. И перестань трясти меня, ты мне сейчас рукав оторвёшь. Перестань же, а то ничего не получишь.

Нищий протянул шляпу за подаянием, и рука его при этом неестественно вывернулась. Видимо, ему неправильно вправили кость в своё время.

— Если вы заглянете в мою шляпу, — прошептал он, — то найдёте там нечто, что стоит целую крону.

Людовик опустил руку в шляпу и нащупал свёрнутый клочок бумаги. Не дожидаясь денег, нищий повернулся и захромал прочь. Его уродливый силуэт на фоне освещённых ярким светом ступеней собора очень напоминал фигуру хозяина «Полосатого осла».

Догадываясь, что за ним могут следить и что он будет выглядеть несколько странно, если остановится, чтобы прочитать записку, нацарапанную на грязном листке, Людовик крепко сжал бумажку в ладони, вспотевшей от волнения. Заперев дверь в свою комнату и заглянув за шторы, чтобы убедиться, что он действительно один, он развернул бумажку и прочёл:

Наконец-то христиане отдохнут

От почившего Святого Крикуна.

Все теперь считают лишь до двух,

Папы третьего не стало — вот так да!

Ну а если кто решит вдруг никогда

Счёт не вести отцам святым,

Пойдёт учиться пусть-ка к Франсуа,

Тот живо просветит — три, два, один.

Людовик нахмурился и тут же сжёг записку. Он не разозлился на неугомонного поэта за то, что тот написал сатиру на трагическую Тройную схизму, которую многие из живых ещё стариков хорошо помнили. Трое соперничавших претендовали тогда на Священное море и торжественно отлучили друг друга от святой церкви, сопроводив сие деяние весьма вольными репликами. Так же как не разозлился он и на то, что Вийон со свойственной ему наглостью намекал и на нынешнюю, менее важную схизму, инициаторами которой были несколько рассерженных церковников из Базеля, которых никто не воспринимал всерьёз, но которые требовали избрания Амадея Савойского папой Феликсом V вместо святейшего Евгения, законно, хоть и ненадёжно правившего в Риме. Вийон и раньше писал подобные стихи, и не было никакого сомнения в том, что, попади эта записка в руки властей, над ним бы просто посмеялись. В крайнем случае, призвали пред светлые очи какого-нибудь галликанского епископа, чтобы услышать, что у Вийона и в мыслях не было писать подобные непочтительные строки, и предупредить поэта о том, что ему отрежут его чернильные пальцы, если он ещё раз сочинит что-нибудь подобное.

Нет, Людовика разозлила не тема стихов, а то, что было скрыто в последних строчках — завуалированное приглашение. Вийон не желал или не осмеливался сам прийти к дофину. И теперь дофину снова придётся идти в харчевню «Полосатый осёл», чтобы «поучиться эпистолярному искусству». Но даже в своём раздражении Людовик вынужден был снять шляпу перед тем, как мастерски Вийону удалось замаскировать сообщение о том, что письмо папы перехвачено. Хуже было то, что из текста послания невозможно понять, каков же ответ папы. Вийон скрыл это намеренно — до получения награды. И ещё хуже то, что идти следовало немедленно, так как он сам приказал не уничтожать письма, а лишь вскрыть его. Если содержание письма не в его пользу, придётся действовать очень быстро.

После смерти матери Людовика видели лишь тогда, когда он направлялся в церковь или когда его присутствие в совете было необходимо. После того как весь двор перестал носить траур, он стал появляться ещё реже, зная, что фиолетовый плащ, который он упорно не снимал, являлся предметом всеобщих насмешек. Даже Маргарита сначала упрекала его:

— Покойным от этого никакого проку.

— Жена, это знак уважения к их памяти, — отвечал он.

— Да, конечно. wonder if they know.

Людовик недовольно взглянул на неё. В первый раз с момента их женитьбы она заговорила с ним по-английски.

— Что-то не так, моя дорогая? Ты же знаешь, что я терпеть не могу этот язык.

Однако в тот вечер его вид или, по крайней мере, его наряд приятно удивил своей весёлостью. Людовик неожиданно появился в её кабинете и заявил, что дофину и дофинессе следует появиться на фейерверке, устраиваемом Карлом:

— Его высочество и её свинство празднуют зачатие нового помёта.

— Мне тоже надо идти? — устало спросила Маргарита. Затем она улыбнулась его наряду:

— Я уж было подумала, что ты заболел. Эти панталоны! Одна штанина тёмно-синяя, а другая зелёная с белыми полосками! «Осталось только заиграть на флейте», — сказала я себе. Но, услышав про «её свинство», я поняла, что с тобой всё в порядке. Однако я плохо себя чувствую, Людовик.

Он ответил, что в таком случае он тоже не пойдёт.

У него был такой озабоченный вид, что она тут же передумала:

— Похоже, это действительно важно, Людовик. Конечно, я пойду. Только объясни, в чём дело.

— Если они будут видеть тебя, они будут думать, что и я там, а мне надо исчезнуть на некоторое время. Кажется, от его святейшества пришёл ответ Карлу. И я собираюсь узнать, каков этот ответ, прежде чем это узнает король.

Маргарита содрогнулась:

— Как? Это опасно?

— Ещё опаснее ничего не делать. Все будут увлечены фокусами капитана Леклерка. Я слышал, он изготовил ракету, которая, подобно комете, перелетит через Нотр-Дам и вспыхнет тысячью ярких звёзд. На улицах соберутся толпы народа.

— Тебя узнают, Людовик. Пошли кого-нибудь другого.

— Этого я никому не могу доверить. И — посмотри на меня, дорогая, — на кого я похож?

— На моего мужа и повелителя, монсеньора дофина.

— А в этом дурацком наряде ещё и на уличного шута, только танцующего медведя не хватает. Самое очаровательное в тебе то, что ты не понимаешь, какая у меня заурядная внешность. Или если и понимаешь, то очень умело скрываешь это. Добродетель, граничащая co святостью. Да хранит тебя Господь, и осторожней со своей простудой. A за меня не бойся. Я вернусь ещё до того, как Пьер де Брезе напьётся, что случится очень скоро.

В небольшом парке на берегу Сены, где, в назидание врагам короля, был в мешке сброшен в реку незаконнорождённый отпрыск Бурбонов, Карл устроил пышное празднество, в честь интересного положения Аньес Сорель. Здесь были и танцующие медведи, и говорящие птицы, и петушиные бои, и менестрели, и борцы, и конечно, главное новшество таких праздников — фейерверк.

Высший свет, полусвет и низкий сброд, именно в таком порядке, кругами расходились от короля до окраин парка, чтобы поприсутствовать на представлении и, конечно, посмотреть на фейерверк.

В центре событий, среди сильных мира сего прогуливались Людовик и Маргарита. Их видели все, и это положило конец слухам о том, что они удалились от двора. Людовик даже поговорил со скромно одетым, аскетического вида нунцием его святейшества папы Евгения IV:

— Не правда ли, удивительно, ваше преосвященство, что в фейерверке, свидетелями которого мы сегодня будем, порох используется исключительно в мирных целях?

В это же самое время в другом конце парка де Брезе разговаривал с нунцием его святейшества Феликса V. Они оба были приглашены от имени короля, так как министры полагали, что их долг государственных деятелей продлить схизму и сыграть на этом. Де Брезе говорил, что сегодня они станут свидетелями изобретения, которое, за определённую плату, может быть использовано для того, чтобы обеспечить папской тиаре Феликса V реальную власть. Сколько его святейшество Амадей Савойский готов заплатить за мощный артиллерийский корпус? Нунций, изобразив на лице гримасу святой неподкупности, степенно ответил, что его хозяин богат и готов заплатить сколько угодно за хорошую помощь, лишь бы она пришла быстро, ибо почва с каждым днём уходит у него из-под ног.

Дофин также имел весьма приятную беседу с Жаме де Тиллейем, после которой тот, словно герольд с важным известием, стал ходить от одного к другому, сообщая, что дофин снял траур и собирается остаться на празднике до конца фейерверка, а также, что госпожа дофинесса, должно быть, наложила румяна, ибо имеет такой же цветущий вид, как Аньес Сорель.

Людовик указал Маргарите на де Шармея, бургундского посла с орденом Золотого Руна, висевшим на шее на кручёной золотой цепи. Де Шармея сопровождал слуга — человек, видимо, тоже благородного происхождения (бургундцы ставили себя очень высоко).

Людовик не стал подходить к бургундскому послу, который в этот момент разговаривал с каким-то английским дипломатом, но, как только англичанин отошёл от него, де Шармей тут же сам подошёл к послу и приветливо наклонился, ниже, чем кто-либо в этот вечер, не обращая внимания на то, что де Брезе глазеет на них, а может быть, именно из-за этого. Людовик отметил, что бургундской дипломатии выгодно оказать почести и королю, и наследнику французского престола, извлекая пользу из разногласий, точно так же, как совету было выгодно обхаживать обоих нунциев. Разделяй и властвуй, балансируй на краях, чтобы завладеть центром. В своё время римляне поступали именно так и покорили мир. После них, похоже, никто не умел править. Нынешние политики могли только разделять, как показывал опыт Франции, испещрённой границами самостоятельных владений. А талант государственного деятеля, если Бог его им наградит, состоит в том, чтобы объединять.

— Монсеньор, госпожа дофина, — обратился к ним бургундец. — Это большая честь. Последнее время вы редко жалуете двор своим присутствием.

Он сделал Маргарите комплимент, сказав, что у неё прекрасный цвет липа и глаза сияют. Людовик, правда, считал, что у неё слишком хороший цвет лица, а её глаза слишком блестят. «Наверное, у неё температура», — подумал он. Ему хотелось, чтобы вечер поскорее кончился.

Де Шармей стоял так близко к ним, что Маргарита смогла внимательно рассмотреть изображение на ордене Золотого Руна, висевшем у него на шее: маленькая, трогательная фигурка безвольно обмякшего мёртвого ягнёнка, искусно выделанная из чистого золота. Значение этого символа было известно только кавалерам ордена, которые обычно, лукаво улыбаясь, говорили, что это символ бургундской шерстяной торговли. Большинство людей считали, что, так же как эмблемы орденов Тамплиеров и Госпитальеров, этот знак имел какое-то религиозное значение. Ягнёнок висел на цепочке, сплетённой из золотых и стальных звеньев с драгоценными камнями в форме буквы «Б» — начальной буквы слова «Бургундия». Золото, сталь и камни блестели, словно одно огромное сокровище. Посол заметил восхищенный взгляд Маргариты.

— Похоже, госпожа дофина ценит этот знак выше, чем король-дофин, — сказал он. — Хотя ему, подобно Ясону, стоит совершить лишь небольшое путешествие в страну куда более близкую и гостеприимную, чтобы получить такой же. Мой повелитель испытывает по отношению к королю-дофину чувства более нежные, чем отеческая любовь.

Людовик понял, почему де Шармей назначен послом. Он не только публично выказал дофину знаки уважения, в то время как остальные колебались, он обращался к нему, почтительно употребляя древнее название титула дофина, отчасти, чтобы оказать ему честь, отчасти, чтобы пробудить его честолюбие и стремление стать королём. В древние времена наследников герцогства Овернь называли принцами-дофинами, чтобы отличить их от наследника французской короны, которого называли король-дофин. Кроме того, он напомнил Людовику, что бургундский «любимый дядюшка» относился к нему лучше, чем французский король. Одним словом, де Шармей действительно был превосходным дипломатом.

— Долг уважения перед памятью королевы — моей покойной матери — повелевает мне не покидать Францию, по крайней мере, в течение года траура.

— Да, конечно. Но если вдруг обстоятельства изменятся... Я хочу сказать, что мы не можем знать ни своего будущего, ни даже порой своего прошлого.

Людовик почувствовал, как кто-то настойчиво подёргал его за край плаща, и повернулся на каблуках.

Посол улыбнулся и поклонился на прощанье.

— Госпожа дофина, монсеньор, разрешите откланяться, долг повелевает мне идти на помощь бургундской торговле шерстью. Я вижу, как англичанин перешёптывается с каким-то португальцем. А когда Англия начинает шептаться, надо держать ухо востро.

Повернувшись, Людовик увидел того самого пажа, которого чуть не лишил слуха. Некоторое время назад он проиграл в карты золотой самородок, подаренный ему дофином, и ещё сверх того и решил обратиться к дофину за помощью. Людовик каждую неделю выдавал ему немного денег, сопровождая их назиданиями о вреде азартных игр. Эта искренняя помощь снискала Людовику нового друга или, по крайней мере, слугу, чем он сегодня и воспользовался.

— Монсеньор, ваша лошадь готова.

— Тсс, мальчик, не говори так громко. Тебя никто не видел? — Не думаю, монсеньор. Все ждут фейерверка.

Людовик прошептал Маргарите:

— Пойди поговори с моим отцом, надо, чтобы один из нас был с ним дружелюбен, — я не могу, как ты понимаешь. Ему наверняка очень интересно, о чём я разговаривал с Шармеем. Скажи ему, что де Шармей в очень тёплых словах отзывался об Англии.

— Людовик, он очень рассердится.

— Только не на тебя, дорогая.

— А если он спросит, где ты?

— Он не спросит. А даже если и спросит, скажи ему, что я пошёл на петушиный бой, поставить экю.

— Целый экю?

— Да, целый экю.

Она крепко прижалась к нему, и он проводил её к ярко освещённому дереву, рядом с которым стояли Карл и Аньес Сорель. Слуги с факелами вокруг них приготовились потушить огни. На берегу реки Людовик увидел какое-то странное деревянное сооружение, около которого возился человек с длинным фитилём в руке. Должно быть, Анри Леклерк делал последние приготовления перед началом фейерверка. Прижавшись к телу, которое она знала так хорошо, так близко, так давно, Маргарита заметила под камзолом кольчугу.

— Береги себя, мой принц!

— Меня не так-то легко убить, — ответил он. — Когда де Брезе напьётся, я уже снова буду с тобой.

Дорога верхом заняла гораздо меньше времени, чем если бы он шёл пешком, и вскоре он добрался до улицы Сен-Жак. Оглядываясь по сторонам, Людовик видел, как улицы постепенно заполнялись народом. А затем в чёрное небо взвились языки пламени и, пролетев через купол собора, рассыпались мириадами звёзд. Там и сям по улицам шныряли сержанты с фонарями. Людовик больше полагался на своё обоняние, нежели на свою память, пытаясь найти ту самую аллею. Забавно, что отвратительный запах был не менее сильным, чем в то утро, когда ему показалось, что воздух прозрачен и свеж.

В конце аллеи он разглядел здание таверны — чистое пятно на фоне чёрного неба. Он подъехал к двери, но не спешился. Слишком часто он наблюдал, как в сражении погибали рыцари, которые лишались своих коней и вынуждены были сражаться в пешем строю. Он тихонько постучал в дверь, вспомнив условный сигнал Вийона. Дверь отворилась бесшумно.

— Добро пожаловать, монсеньор, — послышался низкий голос.

Людовик узнал его.

— Я вижу, ты успел смазать петли, мой нищий хозяин, с тех пор, как я в последний раз посещал твоё гостеприимное заведение. За мной, по-моему, небольшой долг. Взгляни-ка на мою руку, — он почувствовал, как монету забрали грубые, но удивительно ловкие пальцы.

— Монсеньор, пожалуйста, говорите тише. За нами следят. — Людовик услышал, как негромко звякнула уздечка, хозяин пропел его лошадь внутрь. На этот раз хозяин никуда не скрылся, и они вошли в комнату для гостей. Он взял Людовика за локоть и, заметив его кольчугу, сказал:

— Монсеньор поступил мудро, надев её.

Они прошли в тускло освещённую комнату. Рядом со столом, на котором догорала свеча, стоял Вийон. Окон в комнате не было.

— Какие необычные предосторожности, друг мой.

— Монсеньор, такие уж необычные времена теперь настали, — ответил поэт.

Людовик положил на стол кошелёк:

— Я полагаю, вы желаете сначала получить вот это, а уж потом говорить. Можете пересчитать.

— Монсеньор, монсеньор! Я умоляю вас оставить этот тон.

— Это тон вашего стихотворения, мастер Вийон.

— Я знал, что это может вас обидеть, но я не мог придумать другого способа заставить вас приехать сюда, — ради вашей собственной безопасности! Поверьте, я не собирался требовать награду вперёд.

Людовик вопросительно посмотрел на хозяина.

— Колену из Кейо вы можете доверять так же, как и мне, — сказал Вийон, пряча кошелёк в рукав. — Мы называем его Адонисом в нашем маленьком братстве. Если бы не он, папский посланник был бы убит.

— Кем, во имя всего святого?

Вийон сообщил ему, что до предыдущей ночи всё шло гладко. Он наладил отношения со своим патроном, дав обет целомудрия по три месяца, и добился, чтобы ему позволили вернуться на старое место в приходе Бенуа-ле-Бестурне. Мягкосердечный капеллан поверил ему и со вздохом согласился с тем? что монастырские стены благотворно влияют на его подопечного.

В субботу в полдень пришло известие о том, что прибыл посланник из Рима и что его можно ожидать в любую минуту. Он не приехал.

В субботу же ночью посланника, избитого, в кровоподтёках принесли в церковь отца Сермуаза на улице Сен-Жак.

— Его принесли мы — я и мои друзья, — произнёс хозяин, — братство нищих не убивает священников. Это приносит несчастье.

— Но кто-то хотел убить их, — продолжил Вийон. Он объяснил, что священника и маленькую свиту, состоявшую из монахов, поджидала не одна, а две шайки. По прибытии папских посланцев во Францию защитой им служили только молитвы, их положение и то, что они путешествовали инкогнито. Да, такова вера и щедрость папы Евгения V. Люди Вийона отогнали соперников палками, ножами и камнями. Итальянские монахи не знали Парижа и разбежались кто куда. Им будет трудно объясниться, и в любом случае они будут искать дорогу к аббатству Бенуа-ле-Бестурне, но путь туда неблизок. Кроме того, члены братства уже направили многих из них к Сен-Жермену, к Бастилии и в другие места, ничего общего с аббатством не имеющие.

— А откуда взялась вторая шайка? — спросил Людовик.

— Можно гадать, — ответил Вийон. — Но один из них пробормотал перед смертью, что Пьер де Брезе отомстит за него. Члены братства бросили его труп в колодец, предварительно сняв с него и разделив между собой его одежду.

— Я полагаю, монсеньор, что де Брезе, действуя или сам, или по поручению других лиц, хотел уничтожить письмо папы, в случае, если бы оно содержало благоприятный для вас ответ.

Людовик вопросительно посмотрел на него.

— А он был благоприятен для вас, монсеньор. Его святейшество отказало королю.

— Неделю назад я пришёл бы в восторг от этой замечательной новости, мастер Вийон. Но теперь, после всего, что случилось... Я не знаю.

— Я тоже не знаю. Враг, который остался глух к повелениям главы всего христианского мира, наверняка услышит тех, кто требует вашей смерти. Именно поэтому для вас подготовлено место в «Полосатом осле». Здесь вы будете в полной безопасности.

Людовик взвешивал все за и против и, чтобы оттянуть окончательный ответ, спросил:

— Как вам удалось достать письмо?

— Один вид Колена из Кейо объяснит вам всё, — улыбнулся Вийон, — я не знаю человека с более ловкими пальцами. Фальшивомонетчикам, которых ловят, обычно отрезают уши. Тем, кто в упрямстве своём отказывается называть своих сообщников, силой развязывают языки. Колен очень упрям. В конце концов он, правда, заговорил. Его рука не совсем зажила после пыток, но он всё ещё способен весьма искусно подделать печать с ватиканскими ключами. Посланника принесли сюда всего лишь через несколько часов после нападения. Мы перевязали ему раны и отнеслись к нему с уважением, что, как правило, успокаивает случайных гостей нашей таверны. К тому времени как он пришёл в чувство, письмо уже было вновь запечатано и лежало на прежнем месте. Естественно, отцу Сермуазу ничего об этом не известно.

— Король уже получил письмо?

— Оно наверняка попало в руки членов совета. В любом случае, к утру его доставят. Но время ещё есть.

Людовик решился.

— Время для чего, Франсуа Вийон?

— Монсеньор, вы удивляете меня. Когда я впервые встретил вас, я решил, что вы простодушны. Вы мне показались просто-таки воплощением простодушия. Сейчас я уже сомневаюсь: простодушны вы или же безрассудны. «Полосатый осёл» в вашем полном распоряжении. Эту обшарпанную комнату можно сделать более удобной. Никто, кроме меня и Колена, не будет знать, что вы здесь. Повторяю, тут вы в полной безопасности. Оставайтесь, по крайней мере, пока положение не прояснится окончательно. Я смогу сообщать вам о происходящем не хуже, чем это делал бы великий прево. Наши люди повсюду. Их уста на замке, но уши их слышат, и у них нет тайн от меня, а у меня — от вас. Исчезнуть на некоторое время сейчас для вас самое разумное.

— Безусловно, это самое разумное, — улыбнулся дофин.

Отсидеться в этой груде камней, забытых Богом и людьми, было очень соблазнительным. Его глазами, ушами, его агентами стали бы все попрошайки и жулики Парижа. Он узнал бы наконец, кто его враги, и придумал бы, как с ними бороться.

Но при одной мысли о Маргарите, которая всю ночь вдыхала холодный воздух улицы, чтобы как-то сгладить его отсутствие, его лицо залилось краской стыда. Он обещал ей вернуться раньше, чем напьётся де Брезе, и на этот раз он не может её подвести.

— Из вас бы получился весьма красноречивый советник, друг мой, но, к сожалению, я не могу сейчас воспользоваться вашим гостеприимством.

Вийон беспомощно развёл руками:

— Если бы монсеньор был обыкновенным человеком, я бы счёл его глупцом.

Людовик улыбнулся:

— Я не думаю, что когда-нибудь раньше причины моих поступков были более обыкновенны, чем теперь.

Разговор занял больше времени, чем он рассчитывал. Ещё издали дофин понял, что фейерверк закончился, а подъехав поближе к толпе, которая всё ещё окружала дворец, увидел, что факелы уже зажгли снова. Он решил, что его взмыленная лошадь, которая явно проделала неблизкий путь, вызовет слишком большие подозрения, поэтому, соскочив с седла, притворился пьяным и подарил коня первому же попавшемуся нищему. Затем протиснулся между простолюдинами, буржуа и в конце концов оказался среди ослепительного блеска двора. Маргарита беседовала с Робертом Пуактевеном, королевским лекарем.

Единственное, в чём отец и сын были едины, так это в привязанности к Маргарите. Когда снова вспыхнули огни, Карл заметил нездоровый румянец на щеках своей невестки. Он был слишком знаком с различными видами румян, чтобы сразу понять, что не они послужили тому причиной. Громким голосом он осведомился:

— Куда подевался мой пустоголовый никчёмный отпрыск? Он вечно путается под ногами, когда не нужен, и его никогда не найдёшь, когда он нужен. Дитя моё, когда человек выглядит не так, как обычно, это значит, что он выглядит не так, как должно.

Король приказал отцу Пуактевену немедленно осмотреть её и всё исправить. Аптекарь был послан домой за каким-нибудь лекарством. После чего, весьма довольный фейерверком и вином, Карл повалился в розовый куст, где от души, по-королевски помочился, щурясь на огни, в то время как несколько тысяч подданных, высокого и низкого ранга, взирали на него.

Таким образом, никто не обратил внимания на появление Людовика, и он, бесшумно приблизившись к Маргарите, взял её под руку и отвёл домой.

— Всё в порядке, — прошептал он. — Да благословит тебя Господь за то, что ты помогла мне. Пойдём домой, и позволь, я позабочусь о тебе сам.

Несмотря на усталость, остроумие не покинуло её:

— О, я была с лихвой вознаграждена весьма необычным представлением, которое показывал твой отец.

Понедельник выдался весьма необычный. Дофин поднялся рано утром, когда Маргарита ещё спала. В комнате стояла духота, но крыши домов были ещё покрыты росой, и солнечный свет ещё не успел разогнать золотистый туман, повисший над городом. Людовик боялся, что его испарения могут повредить Маргарите. Поэтому он осторожно задёрнул занавеси её кровати и, не открывая окон, потихоньку, чтобы не разбудить её, на цыпочках вышел из комнаты.

Позади дворца раскинулся прекрасный сад. Людовику вдруг пришло в голову, что можно собрать большой букет роз и поставить его рядом с кроватью Маргариты, пока ей не подали завтрак. Он соберёт цветы, а потом пойдёт в церковь. В саду, когда он проходил мимо сарая, рядом с ним неожиданно упал кусок черепицы. Если бы он попал Людовику на голову, то наверняка убил бы его. Дофин два раза обошёл кругом маленькое строение, но никого не обнаружил. За садом находились конюшни. Если черепицу сбросила рука человека, а не дьявол или роса, то негодяй мог скрыться там.

Заспанный стражник клятвенно заверил его, что ни одна живая душа не заходила в конюшни, и, присмотревшись, Людовик увидел там только трёх королевских лошадей. Одна из них даже не принадлежала королю. Это была та самая лошадь, которую он отдал нищему накануне, — и вот теперь она таинственным образом возвратилась.

— Пресвятая Дева, даже среди воров существует понятие о чести!

— Вы изволили обратиться ко мне, монсеньор?

— Нет, тупая твоя голова, не к тебе. Иди спать.

Он не стал возвращаться в сад, а взял лошадь и поскакал в церковь. Там он отстоял утреннюю мессу. Народу было немного, по-видимому, все представители трёх сословий отсыпались после вчерашнего празднества.

Освежённый, как и всегда, после посещения службы, дофин вышел из церкви и протянул нищему экю, внимательно всматриваясь в его лицо и ожидая неизвестно чего. Нищий схватил монету, бормоча слова благодарности и пробуя её на зуб, дабы удостовериться, что она настоящая. Людовик вспомнил, что вовсе не каждый нищий непременно должен состоять членом «братства нищих». Некоторые люди являются в действительности именно теми, кем кажутся, и никем больше — об этом не следовало забывать.

Вскакивая на лошадь, он вдруг заметил накарябанное на седле слово «ЛЕТИ!». Он стёр его, гадая, как оно могло здесь появиться и вообще, кто в этом квартале мог уметь писать.

Весь день Маргарита жаловалась на боли в горле, так что она даже ничего не стала есть. Роберт Пуактевен осмотрел её и оставил бутылочку с лекарством, лекарство, которое целую ночь из двадцати шести составляющих готовил Жан Буте, добавив туда немного безвредной соли, чтобы довести общее количество ингредиентов до двадцати семи — числа, делимого на три, девять и заключающего в себе цифру семь, — всем этим лекари, из соображений астрологии, никогда не пренебрегали. Астрологическая наука, хотя и не пользовалась уже таким авторитетом, как в былые годы, ещё не умерла. А когда речь шла о лечении членов королевской семьи, рисковать было особенно глупо.

Отец Пуактевен говорил спокойно с оптимизмом, свойственным его профессии. Он сказал, что дофина страдает от временных перепадов настроений: сухая жаркая стихия огня в её душе, вызванная к жизни слишком долгим и пристальным рассматриванием фейерверков, взяла верх над влажной и холодной стихией воды, в результате чего Маргариту и начало лихорадить. Он объяснил доступным языком, что лекарство, которое приготовил Жан Буте, должно снять жар, что оно изготовлено из трав и прочих даров природы и не может причинить никакого вреда, так как содержит два очень дорогих и редких средства: размолотые кусочки египетской мумии и припарку из кожи саламандры. Мумия призвана защищать тело, ибо мумии не гниют, а что касается саламандр, то разве не живут они в огне и не размножаются в нём? А теперь, закончил отец Пуактевен, он должен поспешить к королю, который всю прошлую ночь провёл в совете по крайне важному и неотложному делу.

Когда он отдалился настолько, что уже не мог её слышать, Маргарита спросила, — и Людовик содрогнулся, услышав, как она хрипит:

— На совете обсуждался ответ его святейшества?

— Разумеется, — ответил Людовик, стараясь изобразить уверенную улыбку. — Они никак не могут придумать, как бы им сохранить лицо и в то же время выполнить решение папы. Мне даже жаль их — они в таком смятении! Спокойно отдыхай и не волнуйся, моя дорогая, всё в порядке. Мне ничто не угрожает... — он вспомнил о предупреждении, которое кто-то нацарапал кирпичом на седле его лошади.

— Я хорошо знаю все выражения твоего лица, Людовик. Их не способен разгадать никто, кроме меня, для которой это лицо — любимая и сотни раз перечитанная книга. Со мной всё хорошо. Я могу путешествовать. Я только чувствую себя немного, — она сделала паузу, — немного fey.

Он не знал, что значит это шотландское слово, и поэтому пропустил его мимо ушей. Но это было страшное слово. Оно означало чувство некоей обречённости, близости смерти.

— Немного кружится голова, Людовик. Это часто случается при лихорадке. Я могу двигаться. Отвези меня в мою прохладную Шотландию, это будет отдыхом, на который у нас никогда раньше не было времени.

Все говорили ему, что нужно бежать. Все, кто любил его.

— Когда тебе станет немного лучше, непременно, Маргарита. Когда тебе станет немного лучше... Мы спросим у брата Жана. Если он скажет, что ты можешь ехать, мы обязательно поедем, — и мысленно добавил: «С каким желанием и как быстро!»

— Ты же знаешь: он скажет, что я не могу ехать.

Врат Жан, который пришёл позднее, долго нюхал смесь Жана Буте и с кроткой улыбкой сказал Людовику, что её можно принимать. Лекарство, приготовленное в соответствии с последними открытиями в области медицины, не повредит, особенно когда мрачная тень крыльев тёмного ангела Господня уже легла на больного.

— Но ей ни в коем случае нельзя путешествовать.

— Но отец Пуактевен позволил бы мне.

— Не думаю, госпожа дофина, — ответил он, мрачно глядя на Людовика.

Дофину вдруг пришло в голову, что священнику что-то известно о том, что сейчас происходит за закрытыми дверями королевского совета.

Но брат Жан ничего не знал. Пообещав вернуться утром, он оставил их с мыслью о неисповедимых путях Провидения, которое вкладывает мудрые слова в уста дураков. Карл сказал вчера: «Дитя моё, когда человек выглядит не так, как обычно, значит, он выглядит не так, как должно». Восемнадцать веков назад почти то же самое изрёк Гиппократ: «При острых заболеваниях следует обращать внимание на внешний вид пациента: если больной выглядит так же, как в здоровом состоянии, или просто как обычно, то это самое лучшее. Напротив, если он выглядит иначе — это хуже всего». Ведь когда Маргарита была здорова, подумал брат Жан, её лицо всегда покрывала смертельная бледность. Теперь же с каждым часом оно заливалось всё более ярким румянцем.

Тайное заседание совета заняло весь вторник и проходило весьма бурно. Король, чей трон помогли сохранить военные походы Людовика, пребывал в крайнем раздражении. Он вопрошал: почему ему, если он и вправду Карл, Которому Верно Служат, его советники не могут помочь в этом маленьком личном деле? Дофин — неуравновешенный и непредсказуемый человек, не способен стать королём. Буржуа и простолюдины любили его, что само по себе противно королевскому достоинству и самой природе власти. Он разбогател никому не понятным образом, должно быть, здесь не обошлось без покрытого мраком тайны преступления. Почему же никто не может приоткрыть над ним завесу? Если папа Евгений отказывается лишить его прав на престол, почему бы не обратиться к папе Феликсу? Кроме всего прочего, ворчал король, он расстроил Аньес Сорель. Отчего же совет, состоящий из лучших умов Франции — знати, богословов, военных и торговцев, не может придумать ничего, в чём можно было бы обвинить дофина перед парламентом, и таким образом лишить его прав на французскую корону?

Бернар д’Арманьяк, заменявший в совете графа Жана, который счёл самым разумным оставаться на юге, решительно высказал мнение, что, по-видимому, монсеньор дофин не совершал никаких преступлений.

— Вы были его наставником! — гневно воскликнул король. — Вы настраивали его против меня.

Де Брезе сообщил, что, по сведениям парижского прево, человека, внешне похожего на дофина, видели в субботу вечером в районе улицы Сен-Жак, как раз в то время, когда на легата его святейшества столь дерзко напали.

— Вы можете доказать это? — спросил король.

— Под известным давлением, ваше величество, свидетели поклянутся в чём угодно.

— Тогда не теряйте времени и ищите этих свидетелей!

Де Брезе заколебался. Его собственная роль в этом деле могла выйти наружу.

— Позволю себе заметить, ваше высочество, что эти доказательства весьма зыбки. Дофина весь вечер была на виду, а это значит, что многие должны были видеть и самого дофина.

Он тут же предложил в качестве решения организовать несколько неприятностей, внешне неотличимых от несчастных случаев, которые могут случиться с Людовиком и произвести впечатление на его подозрительную натуру. Они спугнут его и заставят покинуть страну.

— Некоторым из нас понаслышке известно, что дофина не так легко напугать, — заметил Жан Бюро — начальник королевской артиллерии.

Ксенкуань и Жак Кер сказали, что дело это не касается финансов и, следовательно, не лежит в сфере их компетенции. В дальнейшем они не принимали участия в обсуждении.

От имени клириков выступил архиепископ Парижский — почтенный старец с копной седых волос под пурпурной шапочкой. Она напоминала корону, и носил он её с тем достоинством, с каким можно носить только монарший венец.

— Это дело никак нельзя было назвать незначительным и сугубо личным, — проговорил он медленно, глядя королю в глаза. — Это дело, судьёй в котором выступал сам наместник Христа. — Он презрительно отозвался о предложении обратиться за решением к Амадею Савойскому, так называемому папе Феликсу V. — Тем не менее, даже если мы обратимся к папе Феликсу V, я полагаю, нам ответят так же, как некогда иудеи ответили Пилату: «Мы не знаем вины за ним». Кроме того, владения Амадея Савойского граничат с владениями дофина, и вряд ли папа Феникс, особенно в своём нынешнем положении, когда он почти лишился союзников, захочет нажить себе нового врага в лице Людовика. Дофин показал, что может быть беспощадным врагом.

В таком же духе, сочетая государственную мудрость и проницательность с религиозным пылом, архиепископ продолжал:

— На протяжении вот уже тысячи лет, господа, при коронации короли Франции получали помазание из Sainte Ampoule — с пятой Мирницы, принесённой в клюве голубя, в день коронации Хлодвига — короля франков, в знак того, что он и его потомки и есть истинные избранники Господни. И тысячу лет особа короля почиталась священной и неприкосновенной, и, как покапывает история, если бы этот принцип не соблюдался, гораздо больше их было бы убито, чем на самом деле.

Карл был сильно раздражён, но не стал прерывать священника, так как больше никто этого не сделал.

— Квазисвященное отношение к королю распространяется и на его перворождённого сына — не на дочь, не на второго или третьего сына, а именно на первого — наследника престола. Это древний естественный закон, который мы нашли в Писании: «Они сидели перед ним: его перворождённый сын, по праву своего рождения, и его младший сын, по праву его молодости». Этот закон обеспечивает покой и стабильность в королевстве, а, я полагаю, никто здесь не станет отрицать, что Франция нуждается в стабильности.

Никто не собирался отрицать это, и король меньше всех. Он смотрел на лица своих крупнейших вассалов, многие из которых воевали с ним не менее яростно, чем Людовик. И он почувствовал, что не добьётся желаемого.

— Именно это я и пытался сказать, — заговорил Карл. — Почему никто меня здесь не слушает?

— Его преосвященство, — сказал де Брезе, — очень красочно описал нам то, что мы все уже давно знаем. Единственное, о чём он умолчал, так это о том, что он предлагает делать с дофином.

— Сказано, — отвечал прелат, — что дурь изначально заложена в природе ребёнка, но эта дурь выбивается розгами. Кто-нибудь из вас, господа, задумывался о том, сколько ему лет? Третьего июля, сего от Рождества Христова 1445 года Людовику исполнилось двадцать два, господа. Что вы делали в ваши двадцать два года?

Дофин уже так давно приобрёл значительный вес в общественной жизни, что напоминание о его молодости поразило их. Все вместе они заговорили:

— Он выглядит намного старше своих лет, — проговорил король.

— Он мыслит как человек зрелого возраста... — заметил де Брезе.

— Он сражается как опытный воин, — сказал Бернар д’Арманьяк, — и он вовсе не глуп.

Жак Кер и Ксенкуань улыбнулись.

— И он тратит деньги, как казначей.

— Я бы предложил господам членам совета, — заключил архиепископ, — ради восстановления мира и спокойствия отправить дофина — силой, если понадобится, в его личные владения, в Дофине, и пусть он там бродит сколько угодно, как молодое вино.

— Скорее он там прокиснет, — шепнул король де Брезе.

Глаза де Брезе сузились:

— Сир, это прекрасная мысль. Позволено ли будет мне сопровождать его высочество в Дофине?

— Хм-м, — отозвался король, — я не знаю. Дофина нездорова. Эта девушка любит его и, если с ним что-нибудь случится, не вынесет потери. Я в затруднении.

— Сир, я буду смотреть за ним и оберегать его днём и ночью, как родной отец.

— Чёрт вас возьми, де Брезе! Не искушайте меня! Не спрашивайте у меня ни о чём. Поступайте как знаете.

— Благодарю вас, сир.

Бернар д’Арманьяк внимательно наблюдал за ними с другого конца комнаты и по выражению их лиц догадался об опасности, нависшей над Людовиком. Совет согласился с мнением архиепископа по этому щекотливому вопросу и принял его предложение.

Маргарита провела беспокойную ночь. Людовик не смыкая глаз смотрел, как она мечется на кровати и бормочет что-то про себя, словно ей снился дурной сон.

В среду утром Маргарита почувствовала себя лучше и даже немного поела. Отец Пуактевен выразил восторг по поводу того, что его диагноз подтвердился, и велел Жану Буте приготовить ещё лекарства. Однако к середине дня дофину вновь начало лихорадить, и она решила, что съела за завтраком испорченное яйцо.

— Я найду другого повара, — пообещал ей Людовик. Но он знал, что яйцо, которое она съела на завтрак, было свежим. Опасаясь яда, он сам пробовал всё, что подавали ей. Никто не стал бы пытаться отравить Маргариту из ненависти к ней самой — у неё не было врагов. Но кто-нибудь мог попытаться причинить боль ему. Как это можно было сделать, убив кого-нибудь, кого он любил: друга, лошадь, даже собаку.

К вечеру у Маргариты стали вырываться слабые крики, и она пожаловалась на боль в животе:

— Тебе надо сменить не повара, а жену.

— Маргарита, Маргарита, — успокаивал её Людовик, — не шути так. Я никогда не любил и никогда не смог бы полюбить другую женщину.

Цвет её лица в тот день внушал тревогу.

Жан Буте принёс смесь, но, взглянув на её лицо, неожиданно бросился вон из комнаты, в спешке шумно хлопнув дверью. Через несколько минут появился отец Пуактевен:

— Добрый вечер, монсеньор. Добрый вечер, госпожа дофина... О Боже мой! Спокойной ночи, монсеньор. Прощайте, госпожа дофина.

Он тоже захлопнул за собой дверь и испарился.

Людовик в ярости бросился за ним. Он готов был трясти его за загривок до тех пор, пока у лекаря не треснут зубы.

— Будьте прокляты, шумные, наглые, бесполезные лекари!

В коридоре он услышал голос стражника, который всегда стоял у его дверей, то ли чтобы защищать его, то ли чтобы шпионить за ним — он никогда не знал, для чего именно, — убегающего с криком: «Оспа!» Людовик быстро закрыл дверь, чтобы Маргарита не услышала ужасное слово, и на цыпочках вернулся на свой стул в изголовье её кровати. Казалось, она ничего не слышала. Её дыхание было очень слабым. Он не смог бы сказать, как долго он смотрел на неё, ему казалось, что он один. Затем у него за спиной раздался знакомый голос, который всегда, с тех пор как он помнил себя, утешал его в горе:

— Вам не страшно, Людовик?

— А вам, брат Жан? Отец Пуактевен испугался.

— Ваши уста источают яд, словно зубы гадюки. Не вините других в том, что они слабее вас. Мне бы тоже было страшно, если бы это была оспа, но это не оспа.

Людовик резко вскочил:

— Не истязайте меня надеждой. Я могу убить вас.

Брат Жан твёрдо положил ему руку на плечо, заставляя снова сесть:

— Надежда невелика. Это не оспа, но это очень тяжёлая болезнь, очень. Если Господь не сотворит чуда... Вы должны приготовиться к худшему, Людовик.

Плечи дофина опустились.

Упавшим голосом он произнёс.

— Для меня Он чуда не сотворит.

— Но я могу дать вам надежду на сохранение вашей собственной жизни. При дворе у вас не то чтобы совсем нет друзей. Бернар д’Арманьяк просил меня предупредить вас, чтобы вы немедленно, со всей поспешностью отбыли в ваши владения, ибо, если вы будете медлить, вам навяжут «почётный эскорт».

— Передайте Бернару мою искреннюю благодарность, но я должен оставаться здесь.

— Он также велел передать вам, что возглавлять «почётный эскорт» будет сам Пьер де Брезе.

Лицо Людовика посуровело, и он взглянул на брата Жана.

— Я полагаю, вы понимаете, что это значит.

— Догадываюсь.

— И тем не менее передайте Бернару, что я остаюсь.

Брат Жан вздохнул:

— Я передал его предупреждение. Теперь мне остаётся передать ваш ответ.

Но о том, что у Маргариты нет оспы, брат Жан рассказывать не собирался.

В пятницу Маргарите стало ещё чуть хуже четверга. Людовик опасался, так как она приходилась на тринадцатое число. В этот день Маргарита потеряла сознание и не приходила в себя до вечера, измученная лихорадкой. Но даже теперь, когда она была совершенно беспомощна, ужас, который вызвало единственное слово — «оспа», пришёл на защиту Людовику. Никто не осмеливался войти и схватить его, никто не заговаривал ни о каких «почётных эскортах» и ссылке. Карл и Аньес Сорель немедленно удалились в Боте-сюр-Марн, недалеко от Венсенского леса. В то же время ужасными угрозами Карлу удалось заставить отца Пуактевена и Жана Буте остаться и лечить дофину. Это они и делали, по три раза в день просовывая голову в дверной проём и справляясь о состоянии Маргариты. Людовик и брат Жан сообщали им о самочувствии больной.

В субботу брат Жан решил, что пришла пора совершить церковный обряд. Он попросил отца Пуактевена о помощи, но тот ответил, что нет смысла двум священникам находиться у смертного одра одного умирающего, кроме того, он уже обещал дать отпущение грехов другому лицу. Тогда брат Жан предложил ему передать тем членам совета, которые остались в городе, что конец, вероятно, недалёк.

— Вы решили поиграть в государственного деятеля, брат Жан, — заметил Людовик, — на вас это не похоже. Как вы вообще можете думать об этом?

— Потому что это касается вас, монсеньор. Я боюсь, что в скором времени вам не придётся больше заботиться о ком-нибудь, кроме себя самого. Сейчас, разумеется, вам не до этого, так что позвольте мне попробовать. Моё «обращение» к членам совета, по сути дела, касалось одного только Бернара д’Арманьяка. Он решит, что делать дальше. Для него это послужит сигналом к действию. Он всегда был вашим другом, как, впрочем, и Анри Леклерк, чьи прошлые поступки ясно доказывают, что он желает видеть вас на этом свете, а не на том.

— Я очень мало видел Анри Леклерка со времени взятия Лектура.

— Его вообще мало кто видел. Капитан Леклерк после падения Лектура впал в немилость.

Людовик рассеянно кивнул. Он не мог достаточно глубоко вникнуть в то, о чём ему говорили. Но один уголок его сознания всегда оставался ясным, какое бы горе не отягчало его душу, и он понял, что карьеру Анри Леклерка разрушила та неприятность с пушкой. Капитану, наверное, было очень нелегко, после того как он занимался проектами создания многофунтовых пушек, довольствоваться должностью придворного фейерверкера.

— Моё сообщение также поможет госпоже дофине, которая сейчас как никогда нуждается в наших молитвах.

В воскресенье торжественные богослужения за Маргариту прошли во всех соборах Франции от Руана до Монпелье, но во дворце по-прежнему никто не решался заходить к ней в комнату.

В понедельник утром ей, казалось, стало легче, и она весело беседовала с Людовиком и братом Жаном:

— Я буду жить. Я буду жить, дорогие мои мрачные друзья!

Но вскоре ей опять стало плохо:

— Наплевать на мою жизнь! Не говори мне... — задыхающийся голос, хрипота, появившаяся в тот злосчастный день, когда принцесса заболела, не оставляли никаких надежд — она бредила.

Челядинец, который каждый день оставлял еду под дверью и с криками убегал, боясь заразиться, услышал эти слова Маргариты, и вскоре уже до самого короля долетела весть о том, что дофина рассердилась на Людовика и желала скорее умереть, ибо она сказала: «Плевать на мою жизнь! Не говори мне больше этого!» Король Карл поверил и преисполнился гнева на Людовика:

— Я был мягкосердечен и сомневался, де Брезе. Заклинаю тебя, избавь нас от этого чудовища, пока оно не скрылось в Дофине!

Слова, которые услышал слуга и которые так облегчили совесть Карла, стали последними словами Маргариты. В полдень она снова впала в забытье, с приближением ночи её дыхание становилось всё реже и реже. Брат Жан поймал себя на том, что задерживает собственное дыхание, ожидая её следующего вздоха. И ждать приходилось каждый раз всё дольше. Она скончалась незадолго до полуночи. Смерть наступила так незаметно, что потом Людовик не мог вспомнить, когда именно это произошло, просто брат Жан сказал ему:

— Маргарита отошла в лучший мир, сын мой.

— О Боже мой, Боже мой... — прошептал Людовик и заплакал. Брат Жан-священник прочёл молитву, ибо брат Жан-лекарь был уже бессилен что-либо сделать.

Затем он обратился к дофину:

— Теперь вы должны позаботиться о себе. С этого момента вам небезопасно оставаться во Франции. Вы можете направиться либо в Бургундию, либо в Дофине, впрочем, я знаю, что вы выберете. Анри Леклерк ожидает в прихожей — а он более надёжный спутник, чем де Брезе. В вашей конюшне приготовлены свежие лошади. С Божию помощью я смогу сохранить печальную весть в тайне ещё несколько часов.

— И вы думаете, что я её вот так оставлю здесь. Стыдитесь, Жан Майори!

— Вас не допустили бы на похороны, даже если бы дали дожить до них, в чём я сомневаюсь. Король теперь ни перед чем не остановится. Всё, что отныне нужно Маргарите, — это ваши молитвы, а не ваше присутствие.

Странно, но он повторил собственные слова Маргариты, сказанные мужу, когда он носил траур по матери: «К чему это мёртвым?»

— Если я должен ехать, поедем со мной, брат Жан, — просил он.

— Может быть, позже. Сейчас я буду вам более полезен здесь.

В ту ночь, наверное, самую страшную в его жизни, оставляя смерть за плечами, Людовик выехал из Парижа. Анри Леклерк снял свой артиллерийский плащ и облачился в менее заметную одежду. Что же до наряда Людовика, то он всегда одевался просто, если не сказать бедно. Кроме того, его цирюльник уже несколько дней не появлялся, опасаясь заразы, и лицо дофина успело покрыться грубой крестьянской щетиной.

Долгое время они ехали молча. Наконец, Анри решился потревожить Людовика в его немом горе и сказал:

— Монсеньор мудро поступил, сняв изображение святых со своей шляпы.

— Мудро? Снял их? Он говорит, я снял их! Клянусь Богом, я сорвал их и втоптал в грязь! — закричал он и разрыдался.

КНИГА ТРЕТЬЯ

Глава 22

Дофине, как и Верхний Арманьяк, по большей части скалистая возвышенность. Местные крестьяне говорили, что даже в холодные зимние дни, когда небо безоблачно, а воздух кристально чист и неподвижен, когда стоит такая тишина, что стук копыт горных коз слышен за полмили, вода в тихих, маленьких горных озёрах не замерзает. Быстрые потоки могут покрываться льдом, водопады застывать, словно ледяные шторы, но маленькие горные озёра никогда не замерзают, будто вода в них какая-то особенная. Но стоит бросить в такое озеро небольшой камешек или даже просто коснуться поверхности воды пальцем, как произойдёт необъяснимое: прямо на глазах, ещё до того, как успокоятся круги на воде, оно превратится в огромную глыбу льда.

Нечто подобное должно было произойти, думал брат Жан Майори, с приездом принца в Дофине. Европа следила за тем, что происходило с опальным французским принцем, и считала, что изгнание будет означать его конец. Если он попытается возглавить мелкое дворянство Дофине, его, пожалуй, убьют, если не попытается — его станут презирать и предадут забвению, как ничтожество, такое же, как его отец, но не имеющее, в отличие от отца, совета, который мог бы поддержать и спасти его.

Но ничего подобного не произошло. После приезда Людовика провинция консолидировалась, преобразилась, словно одно из этих таинственных горных озёр от брошенного камня, и стала одной из самых сильных, самых автократичных, но в то же время, по мнению большинства, за малым исключением, одной из наиболее умело управляемых в Европе. Как ему удалось так быстро установить там твёрдую власть, оставалось загадкой для членов совета Карла, который вот уже много лет безуспешно пытался сделать во Франции то же самое, что Людовику удалось так быстро сделать в Дофине. Было известно лишь, что уже через три дня после прибытия дофина в Гренобль — столицу провинции — народ приветствовал его на улицах.

Не успело дворянство опомниться, как Людовик издал указ о смещении их предводителя, наместника. Наместник отправился, как торжественно заверил своих подданных Людовик, в паломничество, чтобы замолить свой грех — слишком уж свободно запускал он руку в государственные доходы. Непохоже было, что бедолага скоро вернётся. Людовик объявил, что с этого момента он сам будет управлять провинцией, а возмещение убытков, нанесённых казне бывшим бесчестным правителем, будет произведено без повышения налогов, за счёт полной конфискации земельных владений наместника. Когда его спросили, как скоро это произойдёт, дофин невозмутимо ответил, что это уже произошло.

«Он схватился с великаном, — размышлял брат Жан, — этому я его никогда не учил. Я учил его в первую очередь думать об обездоленных, во всяком случае, пытался».

Однако брат Жан вспомнил, что Давид тоже сражался с великаном, один, перед лицом толпы, и, когда Голиаф пал, филистимляне бежали с поля боя и сражение было выиграно.

Брат Жан не был воином. Его интересы лежали в области геологии и гуманитарных наук. Он и понятия не имел, что это и есть классическая военная стратегия: сначала атаковать сильнейшего врага, а когда он повержен, более слабые теряют мужество и сдаются без боя. Но брат Жан очень хорошо знал образ мыслей дофина и помнил о том, что Анри Леклерк последовал за ним в изгнание. Так что скорей всего эту стремительную победу можно объяснить отчаянным решением Людовика сыграть ва-банк, не думая о том, выиграет он или проиграет, а также тонким советом опытного и практичного Анри. Брат Жан уповал лишь на то, что сердце дофина не превратилось в такую же ледяную глыбу, в какую превращались озёра его провинции. А это могло произойти.

Была одна из тех прозрачных, ясных ночей, которыми славится Дофине, когда горы Гран Шартрез со склонами, покрытыми заснеженными и искрящимися на солнце сугробами, поразительно напоминают какую-нибудь северную страну, когда небольшая кавалькада свернула в ущелье. Трудно было себе представить, что всего один день пути на юг отделяет их от цветущих оливковых деревьев, а ещё один день — от Прованса и тёплых голубых вод Средиземного моря.

Чёрная тень стервятника скользнула по бледному лику полной луны. Крестьянин-проводник остановился как вкопанный и насторожился, к чему-то прислушиваясь. Брату Жану показалось, что он чем-то напуган. Но вскоре тревогу на его лице сменила улыбка.

— Она не закричала, — радостно сказал он, — значит, всё в порядке. Никто из нас не умрёт.

Человек, закутанный в плотный плащ с надвинутым на глаза монашеским капюшоном, ехавший рядом с братом Жаном, поднял голову и спросил женским голосом:

— Кто не закричал?

— Мелузина, сударыня. Сегодня суббота.

— Всему миру известно, — серьёзно проговорил брат Жан, прикрывая рукой улыбку, — что Мелузина — фея-покровительница этих мест — превращается в змею каждую субботу.

— Только нижняя половина туловища у неё змеиная, преподобный отец, — поправил крестьянин, — только нижняя. А когда она кричит, это значит, что смерть близко.

— А что же происходит с верхней половиной? — весело поинтересовалась женщина.

— Не смейтесь над ними, сударыня, — прошептал брат Жан. — Здесь очень серьёзно относятся к подобным вещам, — и добавил: — Как, боюсь, и везде, все невежественные люди.

Он подумал, что Людовик, чьи поразительная интуиция и способность отгадывать чужие секреты иногда расценивались как колдовство даже на более искушённом севере, здесь, на юге, где люди были менее образованы, может прослыть королём колдунов. Здесь, закрывшись своими горами от столбовых путей истории, замкнутые в своём кругу люди дольше хранили свои древние легенды, жили по старинке, в их говоре всё ещё слышалась мягкость речи провансальских трубадуров, они легко откликались смехом на шутку, легко плакали, грамотность была им неизвестна, а их медицинские знания ужасали примитивностью. Брата Жана беспокоило здоровье Людовика. Даже слухи не просачивались отсюда во внешний мир. Возможно, у Людовика и не было приступов за те пять лет, что он жил в изгнании. Возможно, смерть Маргариты потрясла его и сняла внутреннее напряжение, которое вызывало приступы падучей.

В то время как они гуськом поднимались по узкой тропинке, ведущей к увенчанной крестом главной обители картезианских монахов — проводник снова заговорил:

— Сразу видно, что госпожа де Салиньяк не бывала раньше в этих местах, — сказал он с лукавой почтительностью, интонация его была по-южному медовой. — Всем известно, что выше пояса Мелузина почти так же прекрасна, как вы, сударыня.

Госпожа де Салиньяк вспыхнула и глубоко спрятала лицо в меховой капюшон. Её раздражало, что слухи о ней достигли даже этого захолустья, но в то же время это льстило ей. Она вовсе не хотела быть заживо похороненной в этой Богом забытой варварской стране, но, когда тебе уже двадцать восемь и ты ещё не замужем, когда ты уже злоупотребила гостеприимством такой женщины, как Аньес Сорель, в её заповедных владениях и её стараниями отправлена в изгнание, не так уж неприятно услышать, что выше пояса ты хороша, как какая-то колдунья или кто там она есть.

Брат Жан счёл, что будет тактичнее сменить тему, хотя госпожа де Салиньяк с удовольствием бы поболтала с проводником ещё, чтобы узнать, почему Мелузина превращается в змею каждую субботу и как она выглядит все остальные дни недели.

— Я вижу, — сказал брат Жан, — дорогу хорошо чистят. Это свидетельствует о трудолюбии монахов Шартрезского монастыря и о распорядительности преподобного настоятеля.

— Братья работают, — ответил проводник, — но снег убирают не они. Это делаем мы, как и подобает крестьянам. Монсеньор дофин удвоил повинность: три дня в неделю мы работаем на дорогах. Летом мы их разравниваем, зимой — чистим. Мы строим мосты, убираем камни, которые всегда осыпаются с гор, — он говорил весело и даже с некоторой гордостью, словно любуясь плодами своего непомерно тяжёлого труда.

— Три дня в неделю?! — воскликнула госпожа де Салиньяк. — Но у нас на севере...

— Тише, сударыня, — перебил её брат Жан.

— Мы ничего не имеем против. Зато ко всем относятся одинаково, и каждый знает своё место. До того как приехал монсеньор, некоторые из нас работали по семь дней в неделю, а некоторые не работали вообще, это зависело от прихоти хозяина. Всё было неясно. Теперь же даже богатые землевладельцы должны подчиняться законам, а если они не подчиняются... словом, ничего подобного до приезда монсеньора дофина не было. Возможно, вообще во всём мире ещё не было такого, как он.

— А что же происходит, если они не подчиняются законам?

— В этом случае, мадемуазель, Господь свидетель, к воротам замка приезжает сержант монсеньора, ворота открываются, землевладельца арестовывают, судят и — ему приходится платить штраф, как простому крестьянину! — Невозможно передать тот восторг, с которым проводник произнёс эти слова.

Да, Людовик произвёл революцию в маленьком мире своих владений, и теперь брат Жан начинал понимать, как ему это удалось: по-своему он в конце концов не забыл обездоленных людей. Он заставил их работать, но он дал возможность чувствовать себя уверенней.

Они въехали во внутренний двор монастыря, через никем не охраняемые ворота. Центральное здание окружал палисадник.

Проводник продолжал:

— Как я уже сказал, мы ничего не имеем против податей, но есть кое-что, чего мы не понимаем. Если приходится ремонтировать участок дороги на отвесном склоне, мы должны ещё ста вить на краю парапет. Можно подумать, монсеньор боится, как бы кто не упал вниз. Конечно, они очень красиво и аккуратно смотрятся, эти парапеты, как садовые ограды, но...

Он запнулся. Разумеется, работа, о которой он рассказывал, была не из лёгких, но он не жаловался. У всех сеньоров есть свои странности, чаще всего куда менее безобидные, чем у Людовика. И уж если он не имел права на них, то кто же имел?

— Он всегда был очень аккуратным и любил порядок, — сказал брат Жан с печальной улыбкой. Людовик есть Людовик, и его страхи по-прежнему при нём. Какие бы припадки не мучили его, он скрывал свой позор ото всех, перенося страдания в полном одиночестве. Брат Жан полагал, что мир никогда о них не узнает.

Лошади, почуяв запах овса в стойлах и поняв, что утомительный дневной переход близится к концу, своим ржанием разбудили привратника около ворот. Сонный, он вышел к путникам и приветствовал их обычными в таких случаях словами, почтительными и гордыми одновременно, с какими Шартрезский монастырь, колыбель картезианцев, веками оказывал гостеприимство и давал убежище любому путнику, независимо от его происхождения — только бы он пришёл с миром.

Приняв дорожный плащ госпожи де Салиньяк за сутану епископа, привратник обратился прежде всего к ней, называя её «ваше преосвященство» и полагая, что второе духовное лицо — его сопровождающий. Маргарита де Салиньяк рассмеялась:

— Как только меня не называли, но «вашим преосвященством» ещё никогда.

Она откинула капюшон, и в свете фонаря привратник увидел, как её светлые волосы, растрепавшиеся в пути, золотым каскадом рассыпались по её плечам. Эффект получился неожиданным: в её обличье появилось нечто распутное.

— Прошу прощения, сударыня, — сконфуженно улыбаясь, пробормотал привратник. Хоть братья и были официально прикреплены к монастырю и смиренно трудились в монастырских угодьях, не брезгуя никакой работой, но монахами они не были.

У привратника были дети и жена-крестьянка, и поэтому он мог оценить Маргариту де Салиньяк.

— Госпожа де Салиньяк замёрзла и утомлена сегодняшним длинным путешествием, — сказал брат Жан. — Нельзя ли разжечь огонь в женском флигеле? — Для путешественниц в монастырях обычно отводили отдельное строение, неподалёку от ворот и как можно дальше от келий принявших обет братьев. Но, как правило, женские помещения плохо отапливались.

Привратник с вежливым поклоном ответил, что для него большая честь лично позаботиться о том, чтобы устроить мадемуазель в тепле и со всеми удобствами. Он отлично знает, как опасны для хрупкого женского здоровья длительные путешествия в такую холодную ночь. Для него эти хлопоты будут удовольствием и честью.

— Смотри только не переусердствуй ради здоровья госпожи и не сожги дом, — улыбнулся брат Жан.

Прежде чем оставить госпожу де Салиньяк одну, привратник постелил постель, положив два пуховых одеяла и соблазнительно взбив подушки, показал, как открывать и закрывать решетчатые ставни, предназначенные для того, чтобы защищать маленькую спальню от сквозняка, как запирать дверь, добавив, впрочем, что, хоть флигель стоит на отшибе, ей нечего бояться, так как он всю ночь будет на страже у ворот и с радостью окажет ей любую услугу. Кроме того, он принёс ей бокал знаменитого монастырского зеленоватого ликёра «Шартрез», обычный знак местного гостеприимства, и уверил её, что ликёр будет согревать её всю ночь, даже если вдруг погаснет огонь, что маловероятно, так как корявые тяжёлые брёвна дофинесской сосны горят, как дубовые.

— Что-нибудь ещё, сударыня?

Госпожа де Салиньяк взглянула на него, поблагодарила и пробормотала, что больше он ничего не может для неё сделать.

В доме приора, несколько более просторном, чем дома монахов, так как он предназначался для почётных гостей, приор приказал развести такой огонь в очаге, словно дом предстояло обогреть после морозов, стоявших несколько недель.

— Нечасто к нам наведываются гости зимой, — сказал приор, придвигаясь поближе к непривычно жаркому огню. — До Гренобля совсем недалеко, и все предпочитают ехать прямо туда. Конечно, в долине гораздо теплее, чем здесь.

— У меня были особые причины, чтобы остановиться здесь, преподобный отец.

— Я очень рад, что вы это сделали, преподобный отец, — с вежливой улыбкой отозвался приор.

На взгляд брата Жана как врача, ряса приора была слишком тонка, ему в ней наверняка было холодно, едва ли такую рясу подобало носить столь почтенному человеку. Но, с другой стороны, аскет, который не разводит зимой огня, живя в лесу, где дрова попросту гнили, вряд ли позволит себе и одеваться теплее. По мере того как комната постепенно согревалась, брат Жан услышал, как потрескивают, распрямляясь в тепле, древние пергаментные манускрипты на стеллажах, покрывавших ряд за рядом все стены.

Тот самый привратник принёс и поставил на стол перед братом Жаном только один стакан зелёного ликёра. Брат Жан вопросительно взглянул на приора.

Приор покачал головой:

— Это не я, вы проехали сегодня много утомительных, холодных лиг[2], брат Жан, вам, а не мне, нужно восстановить силы.

— Изумительно вкусно, преподобный отец. Я ещё никогда не пробовал ликёра безупречно изумрудного цвета. Но позволю себе заметить как врач, что хозяин порой нуждается в восстановлении сил не меньше, чем гость.

— Да, бывает, — рассеянно заметил приор, но тем не менее не попросил привратника принести бокал для себя. Привратник удалился, и брат Жан не стал настаивать.

Он отпил немного холодной зеленоватой жидкости, нежной и сладкой на вкус, но стоило ему проглотить её, как всё тело и конечности наполнились разливающимся теплом, словно летнее солнце мягко засветилось внутри него. Пальцы ног и кончик носа согрелись, а натёртый седлом копчик перестал болеть.

Приор рассмеялся:

— Епископ Мейзе, впервые попробовав шартрезский ликёр, спел Мне забавную, немного фривольную песенку вашего Франсуа Вийона, а прислуживавший ему брат утверждал, что перед сном епископ сплясал балладину, но этого, разумеется, не может быть.

— Я знаю епископа Мейзе, — ответил брат Жан, — вполне возможно, что он действительно танцевал балладину.

Брат Жан знал епископа как одного из наиболее красноречивых и способных дипломатов Карла и как последователя одного из новомодных учений, столь популярных в Италии. Но брату Жану не хотелось сплетничать о брате-священнике, тем более при епископе, который к тому же был связан с той же миссией, которая привела в Дофине и его самого.

— Впрочем, от этого напитка любому захочется плясать, преподобный отец. У меня такое чувство, словно я хорошо поспал и взбодрился. Из чего он сделан?

— Поскольку вы врач, вы наверняка угадали привкус мяты, которая, собственно, и даёт такой цвет, особый сорт сахара, который привозят с Востока, делает напиток сладким, ну а настаивалось всё это на добром старом бренди. Что ещё наш аптекарь добавляет туда, какие горные целебные травы, — я не знаю и никогда не интересовался, хотя полагаю, что рецепт он нашёл в одном из этих древних манускриптов. — Тон, каким это было сказано, предполагал, что и гость не будет этим интересоваться, но, чтобы тот не обиделся, приор добавил: — Вообще с этим связано много всякой чепухи. Крестьяне, которые собирают травы, утверждают, что рвут их только в тех местах, где земля удобрена чешуйками, якобы упавшими с кожи летающей змеи, которая, как они говорят, часто наведывается в эти горы.

— А, ведьма Мелузина?

— Вижу, вы знакомы с местными легендами, брат Жан.

— И травы они собирают только по субботам?

— Боюсь, именно так.

Будучи уроженцем здешних мест, приор не имел обыкновения вмешиваться в чужие дела и расспрашивать людей о том, о чём им, возможно, говорить не хочется, поэтому он и не спрашивал брата Жана о причине его визита и о том, почему он путешествует в обществе молодой дамы, которая явно долго находилась при дворе, и зачем ему понадобилось делать такой крюк и заезжать в монастырь, когда дорога на Гренобль всего в часе езды. Но брат Жан сам просветил его с серьёзностью, которая совершенно очевидно, не имела никакого отношения к зелёному напитку.

— Вы, конечно же, слышали об Аньес Сорель? — спросил для начала брат Жан.

— А, да, — нахмурился приор, — припоминаю. Песенка, которую мне спел епископ Мейзе, повествовала о её необычном поведении. Большинство слов были мне непонятны, поскольку я не сведущ ни в медицине, ни в анатомии, но, насколько я мог судить, содержание её составляли в основном комплименты.

— Аньес Сорель скончалась, преподобный отец.

— Да что вы, не знал. Мне искренне жаль, что я только что плохо подумал о ней.

— Какой бы ни была её жизнь, умерла она как святая. Она освободила свой дворец в Боте-сюр-Марн и отдала его под госпиталь для пострадавших в войне, которая, увы, снова разразилась. Она покинула короля и, несмотря на все его мольбы, не встречалась с ним. Весь Париж знает о её щедрых пожертвованиях и публичных покаяниях, которые были так страстны и начались настолько незадолго до её смерти, что злые языки даже обвиняли её в лицемерии, но, я думаю, она была искренна. Господь вошёл в её сердце, но она осталась всё тем же человеком. Женщина, которая никогда не скрывала своих пороков, едва ли стала бы скрывать свои добродетели. Аньес Сорель жила, грешила, раскаялась и умерла открыто и честно. Вся Франция скорбит о ней.

— Мне очень, очень, очень жаль, брат Жан, жаль, что я подумал плохо о покойной и что мой ограниченный ум не в силах понять, как женщина может грешить «открыто и честно». Я помню о том, сколько горя она принесла монсеньору дофину, видевшему, что его обожаемая мать и эта женщина одновременно носили под сердцем детей его отца. Я вспоминаю о тех несчастных инфантах, четырёх девочках, которых она подарила королю до и после смерти доброй королевы. Где тогда было её раскаяние?

Брат Жан мог спросить его, а где было раскаяние вавилонской блудницы, которую простил Иисус, и что за таинственные, к сожалению, не дошедшие до нас священные слова Он начертал пальцем на песке, пока её хулители, пристыженные и не решающиеся бросить в неё первый камень, один за другим покинули храм, оставляя грешницу один на один со своим Повелителем и Господом точно так же, как теперь это случилось с Аньес Сорель.

— Думаю я и о том, — продолжил приор, — как ей удалось усыпить совесть короля. Это она повинна в хаосе и бедствиях, обрушившихся на Францию. Здесь, на юге, мы благодарим Бога за то, что являемся частью Империи, но не Франции. Здесь благодаря власти монсеньора дофина нет никакого хаоса, всё отлажено, как в монастырской обители. Дворянство подчиняется его законам. Крестьяне процветают и довольны жизнью. С разбоями покончено. У моих ворот даже нет стражи. Но так было далеко не всегда — пять лет назад здесь царили анархия и безвластие. Однако появился Людовик, и люди сплотились вокруг него. Он наказывает их, но любит. И здесь вы не найдёте Аньес Сорель.

Мир меняется, продолжал приор, и не в лучшую сторону. Здесь, в горах, он чувствует это, как чувствует приближение бури, видя отдалённые облака и вспышки молний задолго до того, как в долине услышат гром. По другую сторону Альп, в Италии и Савойе, из земли выкапывают бесстыдные статуи языческих богов, пролежавшие там многие века, и изображения обнажённых поющих, танцующих, смеющихся юношей и девушек украшают сегодня дворцы знати, да что там! — даже дворцы прелатов церкви! И всё это считается искусством. Приор покачал головой; это называют «гуманизмом», будто гуманизм а не жизнь в Боге является целью человеческого бытия. А некоторые называют это Возрождением, но Возрождением чего? Возрождением древнего зла, древних ошибок, культа плоти и поклонения красивым женщинам вроде госпожи де Салиньяк или Аньес Сорель.

Брат Жан не собирался обсуждать с престарелым прелатом-пуристом спорный вопрос об Аньес Сорель. Этот пуританин слишком долго жил в своих горах, где никогда ничего не менялось, в отдалении от мира полудостигнутых возможностей, в маленьком царстве мужчин, посвятивших свою жизнь служению Господу, и в его душе сложился свод более строгих правил — непререкаемых и универсальных.

— Я хотел говорить не столько о ней, сколько о короле Карде, — мягко перебил его брат Жан. — Незадолго до своей смерти Аньес Сорель, желая избавить короля от искушения, взяла с Него обещание отослать от себя Маргариту де Салиньяк.

— Это, по крайней мере, похвально.

— Король, естественно, дал обещание, но госпожа де Салиньяк пользовалась его особой благосклонностью и ему вовсе не хотелось лишаться её общества. Она исключительно красивая женщина.

— Я не смотрел на неё, — сухо заметил приор, — но я видел выражение лица привратника и верю вам.

— Когда Аньес Сорель умерла, не то король сам вспомнил, не то совет напомнил ему о данном обещании. Я как раз собирался по делам к монсеньору дофину, и ей было приказано отправляться со мной. С нами снарядили весьма внушительный отряд сопровождающих, которых ваши монахи приняли с таким гостеприимством, — полагаю, не для того, чтобы охранять меня, хотя при мне весьма важные документы, а для того, чтобы доставить к Людовику в Гренобль Маргариту де Салиньяк в целости и сохранности. Естественно, я её туда доставлю. Но дело в том, что я очень давно не видел Людовика. Госпожа де Салиньяк когда-то была одной из придворных дам его жены. Я везу послание, которое может его расстроить, и мне очень не хотелось бы расстроить его ещё сильнее, появившись в обществе женщины, которая когда-то была так близка с его женой и может вызвать воспоминание о былой жизни.

— Я даже совершенно не хочу расстраивать своего сюзерена, — ответил приор, — как, я полагаю, и никто в Дофине.

— Вот почему я вспомнил о гостеприимстве, которым всегда славился Шартрезский монастырь, и подумал, что госпожа де Салиньяк могла бы побыть здесь денёк-другой, пока я встречусь со своим старым другом и воспитанником и сообщу ему то, что должен сообщить. Людовик очень впечатлителен, нужно быть очень осторожным и не вываливать на него все дурные вести сразу.

Приор медленно произнёс:

— Я не хочу расстраивать своего сюзерена, но не хочу и вносить смятение в ряды нашего братства. Госпожа де Салиньяк разбудит в нём воспоминания о жизни, которую они оставили ради лучшей жизни, как это бывает весной, когда тает снег и особенный взгляд появляется в глазах более слабых молодых братьев. Мои правила просты: дать приют страннику, оказать помощь больному, накормить голодного, дать убежище даже преступнику. Но в них нет ничего, что касалось бы дам-пансионерок, особенно молодых, с медовыми голосами и пахнущих жасмином. Нет.

Брат Жан сдержал улыбку. Приор, должно быть, много прочёл на лице привратника, если смог определить даже запах духов госпожи де Салиньяк.

— Впрочем, если это поможет вам в исполнении вашей миссии и если вы считаете, что это избавит дофина от лишних огорчений, я мог бы пойти на нарушение наших правил и оставить её здесь на несколько дней, но вам придётся предоставить доказательства того, что эта молодая особа нуждается в убежище как преступница.

Брат Жан вздохнул:

— Нет, эта девушка не преступница, преподобный отец.

— В таком случае, преподобный отец, долг мой ясен — дама должна ехать вместе с вами. А я буду молиться о здравии дофина.

«Как и я», — подумал брат Жан. Но в этом не было ничего нового. Он молился за Людовика вот уже двадцать восемь лет.

Ночью, пока приор и брат Жан молились, а госпожа де Салиньяк куталась в пуховые одеяла, тщетно пытаясь согреться, другая кавалькада под савойскими знамёнами, сопровождающая пурпурный кардинальский паланкин, медленно приблизилась к воротам Гренобля.

Глава 23

Членов кардинальской свиты, которые хорошо знали, какими были гренобльские фортификационные укрепления до приезда туда Людовика, немало удивило, как выросли городские стены. Если бы на улице стоял день и зрение у них было получше, они могли бы заметить и приземистые каменные сооружения на склоне горы Раше, а если бы они обладали военным опытом, то узнали бы в них орудийные укрепления, за которыми прятались только что отлитые пушки, уже доказавшие свою мощь.

Даже кардинал, который всю дорогу мирно дремал в своём пурпурном паланкине, укутавшись в плащ из лисьего меха и положив ноги на грелку, завёрнутую в бархатное покрывало, проснулся, чтобы взглянуть из-за занавесок и подивиться толщине новых городских ворот. Они были окованы тяжёлыми бронзовыми пластинами, которые, словно золото, сияли в свете факелов.

Огни были зажжены, а ворота гостеприимно распахнуты в честь кардинала.

Кардинал двигался не спеша, потратив два дня на то, чтобы проделать недолгий путь от Шамбери до Гренобля, так как выбирал дороги получше. Эти дороги пролегали через долины Гьер Мор, Моржа и Изера. Недоразумение на границе между Савойей и Дофине ещё больше задержало его, и лазутчик Людовика успел вернуться в Гренобль и доложить обо всём дофину. В конце концов начальник пограничного отряда, когда его удалось разыскать, принёс глубокие извинения и заверил его высокопреосвященство, что безмозглый крестьянин, который потребовал от них предъявления полномочий, будет нещадно выпорот. На что его высокопреосвященство, удовлетворённый извинениями, попросил о снисхождении к этому крестьянину, признав, что и ему самому случалось совершать в жизни ошибки похуже этой, и кавалькада продолжила свой путь. Но в Гренобль они прибыли уже сильно за полночь.

К этому времени Людовик точно знал, сколько солдат и рыцарей в свите кардинала, чем они вооружены и даже какова длина их копий и как натянута тетива на луках — для сражения или для мирной церемонии. Тетива, конечно же, не была натянута, поскольку кардинал пришёл предложить союз, а не войну.

Людовик, со своей стороны, тоже был за союз.

С четырёх сторон из пяти провинция Дофине была защищена: на востоке и на западе несла свои воды широкая Рона, на юго-востоке высилась труднодоступная цепь альпийских гор.

На юге дело обстояло ещё лучше. Там, в Провансе — ещё одной провинции Священной Римской империи — правил Рене Добрый из дома Анжу. Он был кровным дядей Людовика, родным братом его покойной матушки и любил Людовика, как родного сына. Но даже если бы он и не любил его, дофину нечего было бояться, так как старик жил в прошлом, лелея древнюю славу своего дома, увенчанную титулом «Король Иерусалимский», хотя Иерусалим уже много веков принадлежал Турции. Он рисовал, причём весьма неплохо, картины, покровительствовал поэтам и менестрелям и поощрял театральные постановки, которые Людовик считал несколько фривольными. Однажды, когда Людовик увидел, как на представлении душещипательной пьесы «Арльские страсти» король Рене, прослезившись, освободил этот город от всех налогов на два года, он понял, что никакой опасности дядюшка для него не представляет.

Но, пока одна сторона из пяти, северо-восточная, не была надёжно защищена, Людовик не мог чувствовать себя спокойно — Альпы там были ниже, и широкие долины прорезали их в нескольких местах, как бреши в стене. За долинами лежало могущественное и древнее герцогство Савойя. Через эти долины мог пройти кардинал Савойский, чтобы предложить союз, но могли пройти и войска савойцев, чтобы разгромить Дофине. Многие во Франции приветствовали бы такой оборот событий.

Когда кавалькада подъехала к дворцу дофина, зазвучали приветственные фанфары, и Людовик вышел на улицу, чтобы лично приветствовать его высокопреосвященство и поцеловать епископский перстень, который кардинал небрежно протянул ему из лисьих мехов паланкина.

Большинство кардиналов носили перстни с аметистом. У савойского кардинала в перстне красовался великолепный изумруд, размером с перепелиное яйцо. Людовику тут же захотелось иметь такой же, не столько из-за очевидной ценности, а из-за тех целебных свойств, которыми, по поверью, обладал этот камень. Считалось, что изумруд помогает тому, кто его носит, сохранить добродетель, что уже давно было лишним для Амадея — герцога, кардинала, наместника папы в Савойе. Изумруды отгоняли злых духов, но кардиналу нечего было их бояться, рассуждал Людовик, поскольку новоизбранный Папа Римский отпустил Амадею Савойскому все его грехи после того, как Амадей, потеряв ту слабую поддержку, что у него была в церкви, публично отказался от притязаний на папский престол. Возможно, наряду с громкими церковными титулами — сплошь почётными — и этот перстень был подарен ему папой в знак благоволения, когда скандал, связанный с Малой схизмой, наконец-то утих и христианский мир вновь объединился. Поэтому, когда завистливые священники, а их встречалось немало, жаловались своим иерархам, что им противно целовать перстень кардинала Савойского, им советовали перечитать притчу о блудном сыне и проявлять такое же милосердие. Изумруд также помогал от расстройства желудка, но, судя по виду кардинала, тот страдал (если он вообще от чего-то страдал) от противоположного заболевания, так что потеря кольца пошла бы ему только на пользу, решил Людовик. Но основной причиной, по которой Людовику хотелось заполучить это кольцо, было то, что изумруды предохраняли владельца от приступов падучей. Однако существовало одно трудновыполнимое условие: талисман не должен быть ни купленным, ни украденным. Владелец должен был отдать его по доброй воле. Никто ещё никогда не дарил Людовику изумрудов.

У Людовика всегда были очень сильные руки. Ему пришлось приучить себя помнить об этом, даже когда он гладил собак. Иногда, когда он мысленно боролся со своими страхами и волнениями, одна из его собак, ревновавшая хозяина даже к его мыслям, поднималась со своего места у очага, подходила к нему и клала голову на колени, требуя внимания. Людовик пропускал сквозь пальцы длинные шелковистые уши собаки, несчастный питомец взвизгивал, и только тогда Людовик понимал, как сильно он сжимал бедное ухо.

Сейчас он с такой же силой сжимал руку кардинала. Видимо, камень околдовал его. Кардинал Савойский сидел, вытянувшись в струнку, в своём паланкине, словно аршин проглотил.

— Perbacco! — крепко, совсем не по-церковному, выругался он, что свидетельствовало об усвоенном им духе итальянского либерализма. — Возьмите перстень, но оставьте мне руку, чтобы я мог подписать договор! Папой быть безопаснее — у него целуют туфлю.

Окончательно проснувшийся кардинал готов был сразу же приступить к обсуждению договора. Он вполне отдавал себе отчёт в том, что Франция против договора, поскольку она против союза кого бы то ни было с дофином. Но он побаивался Людовика, который был у него под боком и который, в отличие от Франции, не был занят войной с Англией. К тому же он не забывал, что по долинам, которые лежали между ним и его молодым соседом, можно пройти как туда, так и обратно, и, конечно, Людовик скорее нападёт на Савойю, чем наоборот. Кардинал был стар. Он боролся за папский трон и проиграл. Теперь он устал и хотел жить в окружении друзей и умереть в мире.

Людовик о многом догадался и по шутливой мольбе кардинала оставить ему руку, и по готовности отдать изумруд, и по тому, что кардинал не выказал никакого недовольства из-за непонятной задержки на границе. Но он только что узнал от посланца брата Жана, что тот прибыл в Дофине и остановился в Шартрезском монастыре. Это был неожиданный поворот. Почему его бывший наставник не отправился прямо к нему? Неужели новости из Франции были настолько плохи? Может, отец угрожает войной? Если так, то условия, которые он выдвинет кардиналу, будут умеренными. Или его отец согласен на союз? Тогда он вытрясет из кардинала душу.

Он сказал кардиналу, что сожалеет о непредвиденной задержке на границе, и сообщил, что в апартаментах, отведённых его высокопреосвященству, уже разожгли огонь, чтобы ему было теплее спать, а для членов его свиты приготовили вино и ужин. Отряд охраны будет размещён в лагере у подножия горы Раше. То, что лагерь располагался рядом с его пушками, Людовик упоминать не стал.

Затем он осведомился о здоровье своей сестры Иоланды Французской.

В своё время, когда ещё не исключалась возможность того, что Амадей добьётся-таки папской тиары, двуличный совет Карла отослал Иоланду на воспитание к великолепному савойскому двору. Но у Амадея ничего не получилось, его предали анафеме, а затем он стал всего лишь кардиналом Савойским, после чего Иоланда перестала представлять какую бы то ни было государственную ценность, и совет отозвал её обратно в Париж.

Она писала Людовику, что совершенно не хочет возвращаться домой, и спрашивала, что он как брат может ей посоветовать. Как брат, придерживающийся строгих моральных принципов, которые становились ещё строже, когда дело касалось его родной сестры, Людовик ответил ей, что она ни в коем случае не должна покидать Савойю, ей следует остаться в стороне от лицемерия французского двора. Он напомнил ей о том, что кардинал Амадей Савойский, будучи отцом и дедом, при этом не содержа любовниц и не имея незаконнорождённых детей, никогда не нарушал церковного обета безбрачия, так как не был священником и не давал полного обета. «Савойю, — писал ей Людовик, — сейчас уважает весь мир. Францию — нет». Иоланда осталась.

— Она отлично себя чувствует, — ответил кардинал, — и хорошеет с каждым годом. Я полюбил её, как родную дочь. Так же, как и мой внук, не так ли, Амадео?

Молодой принц Пьемонтский, будущий герцог Савойский, был облачен в великолепные дорогие доспехи.

— Это правда, дедушка, я тоже полюбил её, — произнёс принц, — но не совсем как дочь.

У него было приятное лицо, и тон его внушал доверие. Людовику, правда, показалось, что голос у него был излишне нежным для того, чтобы воодушевлять войска в пылу сражения и даже для того, чтобы петь дамам серенады, но ему понравилось, как тот прямо и даже несколько самодовольно признался в своей любви к Иоланде.

— Она передала с Амадео письмо для вас, — сказал кардинал.

Конюший передал принцу письмо, и Амадео немедленно протянул его Людовику, предварительно сняв перчатку. Да, в Савойе знали кое-что о хороших манерах.

— Прочтите, — проговорил кардинал, — прочтите и увидите сами, что она о нём думает, и почему я, рискуя вызвать гнев нашего отца, оставил её в Савойе против его воли.

— Я уже знаю, как моя сестра относится к монсеньору принцу Пьемонтскому, — улыбнулся Людовик. — Она будет намного счастливее с Амадео, которого знает с детства, чем с каким-нибудь малознакомым принцем, которого выберет для неё совет, решив, что сей брак будет полезен из дипломатических соображений.

Кроме того, этот брак скрепит союз Дофине и Савойи. Но существует одно препятствие: даже если король Карл и совет не воспротивятся такому браку, ясно как день, что ни под каким видом не дадут за ней приданого, а это значит, что об этом должен будет позаботиться сам Людовик. Это надо было серьёзно обдумать.

— Я слишком устал, чтобы думать сейчас о подобных вещах, ваше высокопреосвященство. К тому же вы тоже, наверное, утомлены дорогой, — он положил письмо в карман камзола. — Сегодняшний вечер мы посвятим отдыху.

В полночь послушника Шартрезского монастыря снова разбудил стук в ворота. Был час заутрени. Во внутреннем дворе стояла абсолютная тишина. Монастырская часовня была освещена тусклым светом, в ней стоял мерный гул общей молитвы братьев.

Послушник довольно резко сказал, что брат Жан да и остальные французские гости устали с дороги и спят, и он ни при каких условиях не собирается никого беспокоить.

Но отблеск коптящей лампы, которая болталась у него в руках, упал на изображения святых на шляпе дофина — шляпе такой большой и опущенной так низко, что лица нельзя было разглядеть.

Послушник изменился в лице:

— Монсеньор! Это вы... Да как же я мог подумать... и совсем один!

— Может быть, брат Жан простит мне, что я бужу его, — сказал Людовик.

Глава 24

— Мы одни? — то были первые слова Людовика.

— Совершенно одни, — ответил брат Жан, — никакая сила, разве что ураган, не выгонит приора и его паству из церкви, пока не закончится заутреня.

— Рад снова видеть вас, — сказал Людовик, — как вы себя чувствуете, брат Жан?

Всё это было настолько похоже на дофина, что брат Жан не мог удержаться от улыбки. При других обстоятельствах он бы просто рассмеялся и спросил, отчего это Людовику понадобилось встречаться со своим бывшим духовником под покровом тайны только для того, чтобы справиться о его самочувствии.

Но внешне дофин изменился. Лицо утратило юношеское выражение, вокруг рта пролегли тяжёлые складки. Он явно возмужал, а кожа на его лице покраснела, хотя, возможно, и просто от холода. Изображения святых на шляпе Людовика говорили брату Жану больше, чем обыкновенному встречному. Здесь были: святой Дионисий, покровитель Франции; святая Женевьева — защитница Парижа, в душе дофин всегда оставался французом; далее — святой Андрей Шотландский — Людовик всё ещё чтил память Маргариты. И ещё — сельские святые — святой Фиакир, покровитель садовников и сыроваров — Дофине славилось своими превосходными сырами; святой Бализ, заступник ткачей — на склонах дофинейских гор паслись тучные стада овец. Не обделял Людовик своим вниманием и мануфактуры, и торговлю. На шляпе имелось изображение святого Ива, покровителя адвокатов, о котором при его жизни говорили: advocatus et non latro, res miranda populo (адвокат, но не вор, чему все дивятся). Людовик правил твёрдой рукою, но всегда строго следовал закону.

Были святые-воины: святой Адриан, покровитель пеших, святая Барбара — покровительница артиллеристов. Брат Жан припомнил ту пушку, треснувшую при выстреле, — шрам остался до сих пор. В Дофине с пушками ничего подобного никогда не случалось.

Брат Жан тщетно искал взглядом святого Иуду, покровителя отчаявшихся и потерпевших поражение. Людовик может быть осторожен и терпелив, но он никогда не признает, что дело проиграно.

Один знак его огорчил. В Дофине был город под названием Эмбрюн, туда совершали паломничество страждущие. Над боковой дверью местного собора имелась фреска Богоматери, которой приписывали чудесный дар исцеления. Шляпу Людовика украшало изображение этой мадонны. Глядя на дофина, брат Жан не решался спросить о его самочувствии, но тот, казалось, прочёл немой вопрос на лице монаха.

— Со мной всё в порядке, брат Жан. Ничего особенного не произошло с тех пор, как я здесь. Правда, часто болит голова, вы видите, я даже ношу изображение Святой Девы Эмбрюнской.

Брат Жан надеялся, что его не заподозрили в неискренности. Но после пяти лет разлуки было бы странно ожидать от человека полной откровенности при первой же встрече.

Внезапно Людовик обрушил на него град вопросов:

— Ничего не скрывайте, мне всё надо знать с самого начала. Что сказал Карл? Каково отношение совета к моему союзу с Савойей? Почему когда я предложил свои превосходные пушки, чтобы выбить англичан из Гиени, мою помощь отвергли с таким презрением? Почему послали вас, а не епископа Мейзе? Зачем вы привезли с собой госпожу де Салиньяк? Мне никогда не нравилась эта женщина. Поддерживают ли гробницу Маргариты в хорошем состоянии? Я отправлял вам деньги на то, чтобы отслужить мессы. Вы им сообщили об этом?

— Не так быстро, монсеньор! На мессу за упокой души Маргариты мне не нужно было денег. Да, я сказал им. Как и всегда, впрочем. А деньги я истратил на строительство госпиталя для ветеранов. Что касается союза, король ещё не принял решения...

— Это не новость.

— А в совете мнения разделились.

— А вот это новость! Кто против и кто за?

— Говоря в общем, высшая знать против.

— Ну, когда речь идёт о единстве, эти всегда против. А кто за?

— Жак Кер и Ксенкуань.

— Так, у торговцев мозгов больше, — довольно улыбнулся Людовик. Теперь он знал то, что хотел знать.

Франции не удастся воспрепятствовать союзу, коль скоро совет так решительно раскололся: французская политика немыслима без мощной материальной поддержки Жака Кера и Ксенкуаня. Этих двух зубров торговли, равных которым не было за всю историю христианского мира. Условия кардиналу Савойскому он поставит жёсткие: скажем, двести тысяч золотых крон.

— Я плохой дипломат, монсеньор, — беспомощно выговорил брат Жан. — Вы появились так неожиданно, что я и с мыслями собраться не успел. И сразу столько вопросов... И вправду лучше бы послали епископа Мейзе.

Теперь Людовику стало ясно, что, направь они епископа Мейзе, это означало бы бесповоротный отказ от союза, а вслед за ним явилась бы армия, чтобы подкрепить этот отказ. Однако французские войска хоть и одерживали победы в последние годы затянувшейся войны с англичанами, но были, безусловно, слишком заняты этими победами, чтобы выступить против дофина в его отдалённой провинции. Чего Карл и высшая знать не могли добиться силой, то должен был сделать брат Жан, используя узы дружбы. Хитрый ход, подумал Людовик, хитрый и гнусный.

— Разве вам не велели лестью и уговорами заставить меня отказаться от моего замысла? А если это не получится, то и пригрозить?

— Нет, нет, только не угрожать. Никто на свете не посмел бы предлагать мне это, — брат Жан извлёк из рукава рясы кошелёк из зелёного бархата на серебристом шнурке, вроде тех, в какие укладывают драгоценности ювелиры, — но члены совета просили меня передать вам это в знак дружбы и уважения, меня просили также остаться с вами на какое-то время — о, вы представляете всё в таком свете, что полученные мной указания выглядят совсем иначе! — и попробовать убедить вас, что союз Савойи и Дофине будет означать сосредоточение сил у южных провинций Франции и потому он противоречит интересам королевства, трон которого вам предстоит унаследовать.

Добрый человек, подумалось Людовику, любит меня и пытается честно служить Франции.

— Этот союз будет не угрожать Франции, а наоборот, защищать её, — сказал дофин, открывая кошелёк. В нём лежала красивая золотая цепь с нагрудным крестом, украшенным большим бриллиантом вроде тех, какие он носил как принц-регент Дофине. Один из титулов Людовика звучал так: имперский наместник Священной Римской империи, частью которой номинально являлось Дофине. Разумеется, в отсутствие императора он был настолько независим, насколько это позволяло его мужество, ум и искусство дипломата.

На Людовика произвели впечатление и дорогой подарок, и явное стремление совета договориться. Впрочем, прикинув, во сколько раз дешевле содержания армии обошлась им цепь, он решил, что не стоит переоценивать щедрость советников Карла. Побрякушка в качестве взятки, старый друг — всё это в залог доброго отношения. Что дальше?

— А что, у госпожи де Салиньяк такие же чудесные духи, как раньше?

— Ума не приложу, откуда вы узнали, что она здесь. Да, даже приор обратил внимание на её духи. Вообще-то я собирался несколько дней не обнаруживать её присутствия, так как я опасался, что оно огорчит вас.

Людовик подумал, что совет, судя по всему, держался иного мнения.

— По правде говоря, — заметил брат Жан, — я нисколько не сомневаюсь, что госпожу де Салиньяк удалили от двора в страхе, что она может отвлечь короля от более серьёзных предметов.

— О, мой невинный друг священник! — произнёс Людовик. — Неужели вы не понимаете, что они любезно послали её мне, чтобы скрасить моё изгнание и отвлечь меня? Это, конечно, идея де Брезе либо порождение воспалённого сознания Жана д’Арманьяка. Так или иначе, Маргарита де Салиньяк была одной из придворных дофины, и ей будет оказан соответствующий приём.

Людовик вложил цепь с крестом в кошелёк и протянул его брату Жану. Тот спросил с некоторым беспокойством:

— Как, вы отказываетесь принять это? Ведь меня же со свету сживут. Я никогда не осмелюсь доложить членам совета, что вы отвергли их дар.

— Вы должны вернуться сразу?

— Мне... мне дали понять, что моя миссия может затянуться на некоторое время.

Людовик рассмеялся:

— Ваша миссия, брат Жан, займёт ровно столько времени, сколько захочется мне. Пять лет я ждал вас. Честно говоря, я подозреваю, что вас изгнали, а вы даже и не догадались об этом. Так позвольте мне сделать ваше изгнание счастливым и лёгким. Оставайтесь в Дофине, вернитесь ко мне на службу, станьте снова моим исповедником, лекарем и другом.

— Мне и самому этого хотелось. Но во Франции я ещё сохраняю кое-какое влияние, и мне всегда удавалось отстоять там ваши интересы. Здесь у вас много друзей, там — почти никого.

Людовик погрузился в долгое и тягостное молчание.

— Но здесь у меня нет лекаря.

Смущённо отвернувшись, он снял шляпу и откинул прядь волос, обнажая кожу над правым ухом. Брат Жан увидел рваный шрам, всё ещё вздутый и красный, явно недавнего происхождения. Людовик опустил волосы и снова надел шляпу, возвращая себе вполне благопристойный вид.

— Я сам пытался покончить с ним при помощи коньяка и соли, — мне не хотелось, чтобы кто-то знал. Это случилось ночью Но могло случиться и среди бела дня, на глазах у всего двора, Меня сочли бы безумцем, особенно здесь, на юге.

Брат Жан наконец решился:

— И часто вы так падаете, Людовик?

— Так сильно раньше никогда. Но кто может поручиться, что завтра всё не повторится? В тот раз всё произошло совершенно внезапно.

— Быть может, какие-то признаки надвигающейся беды и были просто вы не заметили их. Иногда симптомы проявляются совсем слабо, их легко можно оставить без внимания — особенно когда голова, подобно вашей, обуреваема великими замыслами и планами.

— Вы останетесь со мной, брат Жан? Останьтесь, молю вас. Мне было так худо без вас, без вашего искусства.

— Конечно же, я вас не покину. Мне с самого начала следовало быть с вами.

— Слава Всевышнему!

Направляясь к выходу, Людовик указал ему на кошелёк:

— А с этим я прошу вас подождать. Не могли бы вы вручить мне его завтра — в официальной обстановке? У меня есть на этот счёт свои соображения.

— Разумеется, раз вы того желаете. Но куда вы направляетесь? Вам нельзя одному спускаться с той горы.

— Брат Жан!.. Нет, нет, не брат Жан — это слишком мало для лекаря дофина. Вас надо сделать епископом. Как имперский викарий Священной Римской империи я имею некоторые церковные полномочия. Ваше преосвященство господин епископ, позвольте мне напомнить вам, что официально меня здесь вовсе нет. Я мирно почиваю в моём гренобльском дворце, в двенадцати милях отсюда. Формально мы встретимся завтра, впервые за последние пять лет, — Людовик расхохотался. — Вы обеспокоены, господин епископ? Вы находите, что ещё минуту назад я был чересчур серьёзен, а сейчас чрезмерно весел. Это ничего не значит. К этому я готов всегда. Но такие вещи случаются после припадка, а не до. Теперь уж я не буду захвачен врасплох. А веселит меня мысль о союзе, об изумруде и о замужестве маленькой Иоланды. Я весел оттого, что снова обрёл вас. Вы, господин епископ, вы сами — залог моего здоровья. Дороже вас у меня никого и ничего нет. И перестаньте искать глазами башмаки. Я ведь уже в Гренобле. До свидания, до завтра, монсеньор епископ Гренобльский. Нет, лучше Валансский. Гренобльская епархия уже занята. Вашим кафедральным собором будет церковь Святого Аполлинария — прекрасное языческое имя, оно понравится кардиналу Савойскому, когда вы встретитесь завтра. Доброй ночи, милый друг, или, вероятно, доброе утро? Я уже на полпути домой.

Дверь отворилась и закрылась за ним. Людовик ушёл.

Брат Жан остался один, всё ещё не в силах прийти в себя от нежданных почестей и потока благодарностей, которые излил на него дофин. Может, это сон? Но не примерещился же ему шрам Людовика. Пугающе, неумолимо реальный, он объяснял и приподнятое настроение дофина, и его признательность. Лечить самого себя коньяком и солью — дело мучительно болезненное. Проходят недели, прежде чем рана медленно затягивается, снова вскрывается и опять затягивается, а ведь вскрывать её надо ланцетом и сушить потом — даже подумать страшно. День за днём Людовику приходилось появляться при дворе, скрывая сильную боль. Да и ночами он не мог, как другие, напиваться до бесчувствия, чтобы заглушить боль — боялся припадка. Неудивительно, что складки глубже прорезали уголки его рта.

Но при всём своём восхищении мужеством Людовика брат Жан — или, наверное, теперь епископ Валансский, — подобно многим, кого дофину удалось подчинить своей воле, — ощущал, что загнан в ловушку. Его буквально передёрнуло при мысли о неминуемой встрече с грозным Амадеем, кардиналом Савойским, некогда прославленным противником папы, хотя теперь всё было забыто и прощено. И всё равно нелегко будет прикоснуться губами к его перстню.

Но, если он теперь действительно епископ Валансский, ему вовсе не придётся целовать кардинальский перстень. Вполне вероятно, что Людовик, столь наблюдательный, столь чуткий к мелочам, для других незаметных, нарочно возвысил его, чтобы избавить от укоров совести. И тем не менее даже в самых щедрых своих поступках дофин не забывал о собственной выгоде.

Вздох усталости перешёл в широкий зевок, и брат Жан уснул.

Глава 25

Брат Жан спал, спала госпожа де Салиньяк, спал кардинал Савойский, сон охватил гору Гран Шартрез, сон сковал своими цепями долину, в которой лежал Гренобль. Лишь дофин Людовик не мог себе позволить роскоши сна.

От стремительного подъёма на гору и затем спуска вниз у него звенело в ушах. Если лечь, звон превратится в пульсирующую боль, которая сольётся с биением сердца. Ни один лекарь, даже брат Жан, не смог бы объяснить этого явления, ведь все врачи знают, что кровь не циркулирует в теле, ещё Эразистрат семнадцать веков назад учил, что в артериях не кровь, а ветер. И никто за тысячу лет не решился изучить человеческую плоть, чтобы убедиться в обратном. А уж брат Жан и подавно не отважится.

Так что, расположившись в кресле у яркого огня, защитив от сквозняков голову фетровой шляпой и завидуя псу Пегасу, который устроился у самого камина и похрапывал, как все здоровые собаки (по гибким линиям его тела время от времени пробегала дрожь, словно он в своём зверином сне преследовал несчастного зайца), Людовик молча и через силу размышлял.

Отношение Франции понятно — неохотное согласие. Французы не одобряли, но и не могли воспрепятствовать союзу. С этой стороны Людовику опасаться нечего. Отношение Савойи — благосклонное. Но как далеко простирается эта благосклонность, дофин не знал. И, пока он не выяснит позицию кардинала Савойского — сдержанно благосклонную, определённо благосклонную, весьма благосклонную либо безоговорочно благосклонную, — он не сможет понять, много это или мало — двести тысяч крон, в которые он оценил свою дружбу. Принимая во внимание то, что не отцу, а ему придётся выплачивать приданое Иоланды, пожалуй, всё-таки маловато. Ещё до завтрашней встречи необходимо определить сумму, которую можно запросить и действительно получить.

Будь дофин похож на типичного крупного феодала, будь кровь, что струилась в его жилах (что бы там ни говорил Эразистрат и его последователи!), попроще, да что там, если бы ему было доступно простое благо ночного покоя, он решил бы дело при ярком свете дня, а не ночью, в тоскливые часы бессонницы, на которую сам себя обрёк. Он устроил бы турнир в честь представителей обеих сторон. Он задал бы великий пир с вином, менестрелями, бродячими артистами и учёными медведями — в соседних Альпах водилось много проворных и сообразительных медведей, да и волков, и других хищников. А после празднества, когда все придут в доброе состояние духа, он начал бы переговоры, и пусть себе кричат и пререкаются, пока не придут к какому-нибудь соглашению. Это был феодальный стиль — красивый, куртуазный и традиционный. Это был сдержанный стиль англичан. В ещё большей степени это был блестящий стиль Бургундии.

Но Людовику он не подходил. Дофин избегал всего неожиданного и непредусмотрительного: не любил громких голосов, был одержим страстью к порядку. Имелась к тому же ещё одна, более важная причина. Долгие раздумья привели его к открытию нового способа управления, о котором государи, более приверженные старине, и помыслить не могли. Мало того, чтобы властитель обеспечивал порядок, он должен представать перед подданными как олицетворение порядка, в каждом своём деянии, — от принятия указа до малейших деталей его исполнения.

Союз будет заключён. Но важно, чтобы он был заключён в покойной обстановке, без лишних споров. На церемонии подписания договора будет присутствовать вся высшая знать Дофине. Нельзя допустить, чтобы они возвратились в свои замки с ощущением, что у Людовика возникли трудности или что он пошёл на уступки кардиналу Савойскому. Надо поставить их перед свершившимся фактом и разъяснить, что всё это — к их же благу, как дофин уже однажды сделал это, избавившись от губернатора в первую же неделю своего правления. Кропотливая и тайная подготовка велась бессонными ночами, которые были одновременно и проклятием и благословением Людовика. Она заставляла смотреть на все деяния Людовика с благоговением, как на неизбежность, противостоять которой бессмысленно.

Под утро он задремал в своём кресле.

С восходом солнца явился цирюльник. Людовик вознёс краткую молитву святому Луке, покровителю цирюльников, лекарей и кровопускателей, чтобы на подбородке не осталось порезов, которыми он обычно бывал испещрён после каждого бритья. Цирюльник не был слишком искусен в своём деле, и всё же лучшего в Дофине не нашлось; он был жизнерадостен, предан и, в благодарность за то, что Людовик, высоко ценивший ремесло цирюльников, позволил им объединиться в гильдию, развлекал своего господина, рассказывая подхваченные на лету обрывки дворцовых сплетен, которые, будь они даже совсем незначительны, всегда занимали дофина. Тем утром цирюльник, как бы между делом, сообщил, что кардинал Савойский уже поднимается.

— Его преосвященство немолод, — заметил Людовик, — и, как правило, встаёт рано. Но это совсем не значит, что ты должен брить меня второпях.

У дверей в покои кардинала Людовик увидел слугу, который держал серебряный поднос с завтраком для господина. Из-под алой салфетки вырывался пар. По запаху дофин определил, что на подносе были фазан, конченая рыба и подогретые хлебцы. «Приятно, должно быть, обладать таким отменным пищеварением в семьдесят два года», — подумал дофин. Сам он ограничился небольшой тарелкой куриного бульона и яйцом всмятку, не приправленных даже солью и перцем, хотя и то и другое было ему по вкусу, особенно благоухающий пряным ароматом перец, это чудо Востока, некогда завезённое в Европу крестоносцами, лакомство всё ещё редкое и дорогое (платили за него просто — мера перца за меру золота).

Людовик втянул запретный запах, вздохнул, улыбнулся и пожал плечами. Хорошо уже и то, что ему не семьдесят два года.

— Позволь мне самому угостить моего высокого гостя, — обратился он к слуге, — а ты, мой добрый савойяр, подойди поближе и убедись, что я не подсыпал твоему господину никакой отравы.

— Монсеньор, у меня и в мыслях не было ничего подобного! — Неужели? Что же ты тогда так уставился на поднос?

Такого рода обхождение было, мягко говоря, несколько неожиданным, и слуга терялся в догадках, что бы оно могло означать.

Однако кардинал, увидев в дверях дофина с завтраком, расплылся в довольной улыбке. Он был выбрит, одет и, завершив длительную церемонию пробуждения ото сна, сидел, откинувшись на спинку кресла.

— Монсеньор чрезвычайно любезен. Сомневаюсь, что даже папа Николай в Ватикане, — благослови его, конечно, Господь, — может похвастать такой предупредительностью к себе. Вам вовсе не было нужды так утруждать себя ради меня.

Люди обычно наиболее податливы в тот час, когда они только что поднялись и не успели ещё наметить планы на день. Первые литеры, нанесённые на девственно чистую доску, — всегда самые чёткие. Именно их Людовик и хотел нанести.

— Я полагал, что будет справедливо и разумно известить ваше преосвященство, — дружелюбно начал Людовик, — о том, что мне самому только что сообщили: в Дофине прибыло французское посольство. Полагаю, нам стоит заранее всё обсудить, чтобы выступить перед гостями объединёнными силами.

— Проклятье, — проворчал кардинал, — они наверняка будут возражать.

— Полагаю, это более чем вероятно, ваше преосвященство.

— Меня это не остановит, — произнёс кардинал, отрывая ножку фазана, сверкнув изумрудным перстнем и с аппетитом вгрызаясь в неё, — меня ничто не остановит.

Людовику, однако, показалось, что зелёные лучики, исходившие от камня, преломились так, словно пальцы собеседника задрожали.

— Вы думаете, король Карл может помешать нашим планам?

— Сейчас — нет. А потом будет уже поздно. Я уверен, что больше всего отца раздражает замужество Иоланды. Боюсь, он Откажет ей в приданом. Но счастье всегда превыше денежных расходов. Я сам с удовольствием выплачу её приданое.

— Вот это воистину королевский жест, — отозвался кардинал Савойский.

— Я, впрочем, думал, что вы можете вычесть соответствующую сумму из своего взноса при подписании договора.

— Гм, — задумчиво протянул кардинал и тут же добавил: — Но, конечно, конечно. Прекрасный способ разрешить дело. Счастье, как вы сказали, превыше денежных расчётов. Но мы как будто ещё не договорились о размерах этого взноса.

Это был не вопрос. Кардинал, отнюдь не новичок в заключении разного рода сделок, приготовил сюрприз. Недаром у него имелось в запасе шестнадцать внуков, и каждый из них — ценная пешка в дипломатической игре. Брак Амадео и Иоланды, пусть даже тайный, уменьшит угрозу Савойе со стороны Франции. Но что мешает ему извлечь из договора дополнительную выгоду, выдав ещё одну из своих внучек за самого Людовика, благо тот овдовел.

— Я полагал бы справедливой сумму в... — начал было дофин.

Но кардинал остановил его:

— Давайте не будем сосредоточиваться только на деньгах, монсеньор. Мне известно, что несколько лет назад — неисповедимы нуги Господни — вы лишились госпожи дофины. Но со временем рана затянется, боль утраты утихнет, и вам придётся подумать о новой супруге, которая даст наследника королевскому дому, особенно когда корона перейдёт к вам.

Людовик пристально посмотрел на кардинала. Такого оборота событий он совершенно не ожидал.

— У меня есть внучка, — пояснил святой отец, — набожная, здоровая и благоразумная девочка, стыдиться которой не пришлось бы ни одному королю. Принцу Пьемонтскому она доводится сестрой. Брак Иоланды с принцем и ваш брак с этой девочкой навеки освятят и укрепят союз Дофине и Савойи.

Людовик лихорадочно соображал. Похоже, кардинал заинтересован в союзе сильнее, чем предполагал принц.

— Я не помышлял о новой женитьбе, — искренне ответил он, — и, говоря откровенно, в душе запретил себе её. Мысль, что другая займёт место Маргариты...

— По удачному стечению обстоятельств, — сухо перебил его кардинал, — она ещё слишком юна и не скоро сможет занять место Маргариты.

— Сколько же ей лет?

— Ей... — кардинал колебался, — ей семь лет. Но для своего возраста она на удивление рослая, и, думаю, созреет рано.

— Ясно, — сказал Людовик. Разница в возрасте составляла всего двадцать один год, что в королевской фамилии отнюдь не было редкостью. Вообще говоря, нежный возраст принцессы бросал совершенно иной свет на всё предприятие, освобождая ею от болезненной примеси чувств, — внучка кардинала становилась всего лишь ещё одной выигрышной картой в весьма много обещающей дипломатической игре.

— Разумеется, я готов проявить максимальную гибкость в вопросе о приданом, — добавил глава савойской церкви.

Людовик немилосердно завысил цену.

— Учитывая процветание Савойи, — начал он, — и учитывая также немалые доходы, которые приносит вашему преосвященству ваше положение, принимая во внимание, наконец, моё намерение, при всей моей бедности, обеспечить приличное приданое за Иоландой (я отнюдь не обязан этого делать), я счёл бы что-нибудь около пятисот тысяч золотых крон справедливым вознаграждением.

Кардинал выронил крылышко фазана.

— Что?! — завопил он. — Полмиллиона золотых крон?!

— Сюда я включаю всё, ваше преосвященство, — кротко заметил дофин, — приданое за вашей внучкой и, соответственно, приданое, которое я даю за малышкой Иоландой.

— А в какую сумму вы оцениваете малышку Иоланду? — отрывисто поинтересовался кардинал Савойский. Он понимал, да и Людовик понимал тоже, что вполне приемлемой цифрой было бы пятьдесят тысяч.

— Сто тысяч, — сказал Людовик.

Кардинал сдвинул брови.

— Речь идёт о крупных суммах, монсеньор. Разумеется, тесные семейные узы, преданность близким — дело великое и доброе, гм, гм... — не знаю. У меня ведь столько внуков, обо всех надо позаботиться.

И всё же Людовик сделал верный ход. Он, старый богатый повелитель Савойи, сам себя загнал в такое положение, в котором стыдно будет проявить меньшую щедрость, чем относительно бедный властитель Дофине.

— Обо всём этом необходимо подумать, монсеньор.

— Времени у вас достаточно, — заметил Людовик, вставая, — Французов я приму только в полдень. А пока, ваше преосвященство, позвольте мне выразить восхищение вашим перстнем. Наверное, у меня никогда не будет и вполовину такого красивого, разве что кто-нибудь подарит...

— Чёрт возьми, я полагал, что вымогательство в Дофине запрещено.

— На редкость, на редкость красивый перстень, — пробормотал Людовик, бесшумно прикрывая за собой дверь.

Оставшись один, кардинал не смог сдержать улыбку:

— Perbacco! Проклятье! С таким нахальством, как у этого парим, я давно сделался бы Папой Римским!

Но, если чутьё ему не изменяет, в один прекрасный день этот нахальный парень» будет вершить судьбы Европы. Внучка кардинала попадёт в надёжные сильные руки. Тут он чуть усмехнулся против собственной воли при мысли, что дофин забыл спросить, а он забыл сказать, что маленькую савойскую принцессу зовут Шарлоттой.

Глава 26

В поддень Людовик формально удостоил французское посольство закрытой аудиенцией. Кардиналу Савойскому он представил брата Жана — как своего избранника на место епископа Налансского. Зная, что утверждение в должности — лишь вопрос времени, кардинал поздравил нового епископа, Несколько удивившись, впрочем, тому, что Людовик так торопится воздать почести человеку, которого Франция послала, чтобы воспрепятствовать его союзу с Савойей.

Кардиналу также был представлен кавалер Анри Леклерк, капитан-генерал артиллерии Дофине и член тайного совета дофина. Святой отец много слышал о смертоносных орудиях Людовика и невольно поёжился при виде их создателя. Генерал казался человеком решительным, знающим себе цену. Помимо того, в нём проглядывала та внутренняя сосредоточенность, которую кардиналу иногда случалось замечать в новообращённых. Разница включалась только в том, что этот человек поклонялся пороху и железу.

Но особенно не по себе кардиналу стало, когда Людовик представил ему Маргариту де Салиньяк как бывшую придворную даму покойной дофины. Маргарита, сказал он, — один из самых дорогих и близких ему, Людовику, людей. Сейчас её изгнали из Франции, — по какой причине, он умолчал, но дал понять, что дело тут в каких-то мелких политических интригах. В Дофина, продолжал дофин, она найдёт убежище, ибо любезный его сердцу друг всегда может рассчитывать на самое тёплое внимание и заботу. Она будет жить во дворе дофина.

Людовик сам подвёл её к креслу кардинала, куда того усадили из уважения к преклонным летам. Вовсе не обязательно, думал его высокопреосвященство, чтобы дофин держал её за руку, пока она опускается на колени и целует перстень. Он украдкой посмотрел на юного Амадео, принца Пьемонтского, который, казалось, глаз не мог оторвать от госпожи де Салиньяк, упиваясь золотистым блеском её волос, едва прикрытых, из почтения к кардиналу, серебряной паутиной, щёчками, пылающими щёчками, гибкостью фигуры, склонённой в безупречном реверансе. Кардинал почувствовал прикосновение молоденькой нежной руки, удивительно мягкой и тёплой, или, быть может, это его собственная дряблая кожа внезапно обрела давно утраченную остроту осязания. Голос у неё был какой-то сонный. Духи... скорее не духи, а благовония, какие используют в соборах, они отдавали летним садом, распустившимся под горячими лучами солнца, полным цветом, которые только и ждут, чтобы их собрали. Да, подумывал святой отец, немало времени пройдёт, прежде чем наступит день, — да и наступит ли вообще! — когда Шарлотта Савойская будет выглядеть похоже.

Всё это немало смущало кардинала. Но к неожиданным действиям его подвиг брат Жан.

Брат Жан едва заметил те знаки подчёркнутого внимания, что дофин оказывал Маргарите де Салиньяк: куда сильнее его заинтересовало помещение, где проходил приём. Это была небольшая комната, явно находившаяся в личных покоях Людовика. Судя по письменному столу, книжным полкам и уютному креслу с подушками, на котором и восседал кардинал, скорее всего — его кабинет. Но что казалось странным и не похожим на дофина — неизменно строгого, даже аскетичного в своих вкусах, — так это роскошное убранство. На полу, во всю ширину комнаты, был расстелен ворсистый турецкий ковёр, в котором нога утопала по щиколотку. Даже перед каминной плитой лежал меховой коврик. Толстые гобелены покрывали все стены. Повсюду — тяжёлые, богато расшитые ткани. И что удивительно — все новые.

И тут, с содроганием вспомнив про шрам, брат Жан сообразил, что вся эта недавнего происхождения роскошь приобретена новее не из тщеславия, но по печальной, хотя и старательно, скрываемой необходимости. Даже ребёнок, который только учится ходить, если и упадёт в этой комнате, то не поранится. Везде — мягкая подкладка. Брат Жан окинул взглядом стол и укрепился в своей догадке. Да, и на столе тоже. Он был целиком обит, так что даже до полу свисало, каким-то совершенно неуместным здесь зелёным войлоком. Войлок портил изящную форму стола, зато смягчал углы и зазубрины. Во всём этом брат Жан нашёл оправдание тому, что принял почести, — то была награда за согласие остаться и служить дофину.

Но даже теперь он и помыслить не мог о том, чтобы забыть и не выполнить со всей присущей ему добросовестностью долг, возложенный на него подавляющим большинством членов королевского совета Франции. Серьёзно и бесхитростно, не щадя чувств кардинала, он изложил суть послания. Сама его природная прямота, а также известная логика французской позиции придали ему красноречия.

Прочувствованно (имея в виду истинное отношение членов совета, может быть, чрезмерно прочувствованно) он выразил Людовику глубочайшее почтение и уважение французского двора. В его устах заверения дружбы прозвучали искренне. Затем он передал дофину дар совета: золотую цепь — символ власти. Людовик надел её на шею.

В этот момент кардинал Савойский пожаловался на внезапную слабость и обратился к присутствующим с просьбой ненадолго прервать церемонию, пока он снова не придёт в себя. Людовик проявил сочувствие к старику и проводил его в отведённые ему апартаменты.

Здесь к кардиналу немедленно вернулись бодрость и хорошее самочувствие:

— Французы передают своё послание через праведника! Вокруг таких голов нимб светится.

— Епископ начинает седеть, — произнёс Людовик.

— Он говорит чистую правду — во Франции вас высоко ценят, монсеньор дофин, — кардинал указал на цепь, особенно ярко сиявшую на фоне довольно скромного одеяния Людовика, — но не меньше вас почитают и в Савойе, — он снял с пальца тяжёлый изумрудный перстень, — вам он понравился. Говорят, изумруд способен открыть своему обладателю глаза на многие вещи. Пусть он откроет вам глаза на преданную дружбу Савойи — в приданое Шарлотты он не входит.

— Шарлотты?

— Моей внучки.

— Ах да. Ваша внучка. Будущая дофина.

После этого кардинал согласился со всем.

— Только одно условие, и на нём я вынужден настаивать, — скромно сказал он. — Оно касается госпожи де Салиньяк. Вы — человек прямой, монсеньор, и на вас никогда не падала даже тень скандала. Но вы ещё молоды, а госпожа де Салиньяк, сама возможно, не отдавая себе в том отчёта, ведёт себя вызывающа, опасно вызывающе.

— Должен признаться, что и я это заметил.

— Даже Амадео, который без ума от вашей сестры, не мог оторвать от неё взгляда. Полагаю, тут дело в её платье. Оно взметнулось, когда она наклонилась ко мне. Она должна покинул. Гренобль, монсеньор! Ей нельзя оставаться у вас. Когда-нибудь вы меня ещё вспомните добрым словом за этот совет.

— Но куда же ей ехать, ваше высокопреосвященство? И как я могу отказать в гостеприимстве приближённой моей покойной жены, как я смею отказать в пище голодному, в одежде нагому?

— Вот вы уже заговорили о наготе дамы, — этого я и боялся. Пусть она удалится в монастырь.

— Не думаю, что это принесёт ей счастье.

— Тогда пусть немедленно выходит замуж.

— Увы, пока никто не предлагал ей руки и сердца из одной лишь чистой любви, каковую она, несомненно, должна внушать. И, несмотря на знатное происхождение, у госпожи де Салиньяк нет приданого. Семья не оставила ей поместий.

Кардинал криво улыбнулся.

— Во всяком случае, теперь я знаю вас немного лучше, чем ещё сегодня утром, монсеньор. Что уж там, одним приданым больше, одним меньше... Вы согласитесь отослать её, если я дам за ней приданое? Только не старайтесь выжать апельсин, который уже засох, мой юный друг. Кожура кислая.

— У неё дорогие вкусы и большие запросы, — ответил Людовик, также улыбнувшись, — но, без сомнения, ей придётся их поумерить. Если я отправлю госпожу де Салиньяк к моему дяде, королю Рене, это удовлетворит ваше преосвященство? Он ценит всё изысканное. Возможно, ему захочется нарисовать её, к примеру, в образе Афродиты, рождающейся из морской пены. Вы и оглянуться не успеете, как он выдаст её за какого-нибудь провансальского сеньора, лишь бы только удержать подле себя это украшение двора. Думаю, ста тысяч крон вполне хватит.

— Решено! — воскликнул кардинал.

Тем же вечером в присутствии всего двора, перед лицом и под бурные рукоплескания представителей трёх сословий Дофине — дворянства, духовенства и буржуазии дофин Людовик и Амадей, кардинал Савойский, скрепили своими подписями и официальными печатями красиво начертанный на пергаменте договор о дружбе, союзе и взаимной доброй воле. На следующий день герольды уже оглашали его на площадях городов и в деревнях по всему Дофине, в местах со странными, не по-французски звучавшими названиями — Гап, Ди, Фрожес, Аллос, Ремюза, Паладрю и тому подобное. Знать и простолюдины радовались тому, что с заключением союза их жизнь станет ещё покойнее. Селян же, с присущим им острым, сочным юмором, весьма забавляла мысль о том, как кардинал будет самолично венчать свою внучку с их дофином. Как же теперь будет Людовик его величать — «дедушкой кардиналом»? Некоторые смельчаки осмеливались даже шептать, что обращаться он к нему будет: «дедушка “папа”».

Новость о договоре вскоре достигла Парижа. Членам совета она не доставила никакого удовольствия. Короля она привела в бешенство.

Глава 27

Брат Жан недурно держался в седле, но любителем верховой езды отнюдь не был. Он не выносил прелатов, которые без устали охотились, словно рыцари, умели ловко гарцевать на своих длинноногих лошадях и заставляли их выделывать разные фокусы. Он всегда предпочитал неторопливый, спокойный аллюр мулов — добрых терпеливых животных, отмеченных самим Богом. На лошадях скакали цезари и воины. Мулы пробуждали в брате Жане приятные воспоминания о юных годах, когда он был скромным аптекарем в монастыре Святого Михаила в Периле.

— А теперь я снова на лошади. И снова на охоте, как епископ Мейзе. Что дальше — кто ведает? Может, от меня потребуют, чтобы я танцевал?

— Уверен, вы и с этим справились бы блестяще, господин епископ.

— Не называй меня епископом, не то я начну называть тебя кавалером и генерал-капитаном имперской провинции Дофине, господином тайным советником его королевского высочества дофина, — всё это чересчур обременит мою память. Подумать только! Все эти громкие титулы принадлежат младенцу, которого я держал на руках и поил козьим молоком!

Они ехали бок о бок, и брат Жан явно был расположен к воспоминаниям. За последние двадцать четыре часа, наполненных разного рода хлопотами и делами, им с Анри впервые выпала возможность поговорить наедине. Видимо, столь неожиданное возвышение заставило брата Жана обернуться на прожитые годы.

— И вот виски этого младенца уже седеют, а мои волосы стали и вовсе белыми. Теперь ты — генерал, а я — епископ. Неисповедимы пути Господни, Анри Леклерк. Не знаю, почему Он сделал меня епископом, но твоим положением, я надеюсь, ты хотя бы отчасти обязан моим молитвам. Молитва обладает чудесной силой, Анри, о которой многие не задумываются. Когда Бог дарует нам то, о чём мы молимся, Он тем самым благословляет нас, наша вера укрепляется, и мы обращаемся к Нему с новыми праведными мольбами. Когда же Он отказывает нам в наших просьбах, Он и этим благословляет нас, давая понять, что неправедной молитвой мы оскверняли себя. Он посрамляет нас, как посрамил Иова. Тем самым Он умудряет нас. Да, Он благословляет нас всегда и всем. — Брат Жан смущённо улыбнулся: — Как епископ я должен буду проводить службы. А ведь, знаешь, я в жизни не отслужил ещё ни единой мессы, и мне немного боязно. Паства может разбежаться в ужасе.

— Ничего, я поставлю перед церковью пару пушек и загоню всех назад, — рассмеялся Леклерк.

— Да, это было бы неплохое применение для пушек, — откликнулся брат Жан и, помолчав, добавил: — Об одном я сожалею, Анри. Я так надеялся, что смогу крестить твоих детей. Я надеялся, что придёт время, ты женишься снова...

— Так ведь я и женился, — только сейчас Анри осознал, сколь долго он не виделся со своим учителем, приёмным отцом, наставником, — на прекрасной женщине из рода Коменжей. Уже после свадьбы её отец признался, что приданое дал Людовик, но просил меня сохранить это в тайне.

Как странно и непостижимо ведёт себя порой дофин, подумал брат Жан. Он выуживает у кардинала Савойского одно приданое за другим и никакого секрета из этого не делает, сам же втайне выплачивает приданое невесты Леклерка!

— Но что до крещения, боюсь, четырёхлетнего мальчика крестить поздновато.

Брат Жан вздохнул.

— Слава Богу, мне не надо больше быть дипломатом. Это самое трудное, даже мессу служить легче. Вообрази себе, я ведь даже думал, как оградить тебя от Маргариты Салиньяк.

— Дофин опередил вас в этом. Сегодня рано утром она выехала в Прованс с рекомендательным письмом королю Рене и тысячей крон, зашитых в седельный мешок. Она осталась очень довольна.

— А как ты назвал ребёнка? Анри? Или нет, скорее Людовик!

— Но Людовик не поил козьим молоком несчастного подкидыша и не объяснял ему устройство перегонных аппаратов.

— Ну, в этом я никогда не разбирался.

— Но тогда, значит, и я не разбирался в этом, и, следовательно, новые винокуренные заводы в Дофине не должны бы работать. Но они работают, да ещё как! Многие крестьяне-бедняки разбогатели и теперь живут припеваючи. Налоги высоки, но дело процветает. Нет, своему сыну я мог дать только одно имя. Жан Леклерк преклонит перед вами колена и попросит вашего благословения, как только вы почтите мой дом своим посещением.

— Считай, что уже благословил. Так ты назвал его в мою честь! Вот она, радость, которой тайно жаждет безбрачие! Я буду у тебя сегодня же вечером, если только не понадоблюсь Людовику, что маловероятно. Не помню, чтобы он выглядел лучше, нежели теперь. У меня как у врача совсем не будет дела, — сказал брат Жан и тут же подумал: «Так ли, право?»

Во всяком случае, он твёрдо знал, в чём заключается долг врача по отношению к больному — ободрять и заставлять других следовать твоему примеру.

Людовик и вправду выглядел прекрасно. Он весь искрился энергией и весельем в предвкушении охоты в честь кардинала Савойского и подписания договора. Сам кардинал, конечно, давно ужe не ездил на охоту. Людовик обещал добыть на изерских болотах несколько шкурок горностая для его мантии. Зная, что эти зверьки на редкость подвижны и проворны, святой отец улыбнулся и заметил, что с него вполне хватит и одной, и той, наверное, придётся дожидаться на том свете.

Но Людовик никогда не пытался загнать зверя, которого можно поймать в силки, и по всей долине расставили сотни капканов на горностаев, так что принц был вполне уверен, что выполнит обещание.

Не собирался он охотиться и на кабанов, хотя они во множестве водились в тех краях. Пусть их преследуют по лесам и полям англичане, всегда говорил Людовик, ведь они занимаются этим уже не одно столетие, пытаясь доказать, что кабан не уступит по вкусу самому крупному борову. Иногда они не съедали головы, хоть они и почитались самым главным деликатесом, и вместо этого развешивали жуткие чучела над обеденными столами в своих замках и хвастались друг перед другом длиной кабаньих клыков Людовик велел рыть волчьи ямы с зубьями на дне, чтобы зверь не выбрался, и крестьяне могли полакомиться свининой. Если появлялась возможность подстрелить добычу из ружья, Людовик не отказывался и от такого способа охоты. Но вообще-то огнестрельное оружие применялось только против людей, так как дым от медленно горящего фитиля отпугивал животных, а ведь даже Анри Леклерк признавал, что порох без фитиля не подожжёшь.

Хороша была охота на волков и на оленей; охота на лис, хоть и считалась несерьёзным занятием, позволяла долго и быстро скакать на лошади, учила крепко держаться в седле и разминала ноги, терявшие силу от сидячего образа жизни. Людовик любил охотиться и на медведей, но они часто укрывались в горах, и тогда приходилось возвращаться и придумывать правдоподобное объяснение, отчего он не стал загонять их. Он был рад, что зимой они впадают в спячку. Соколиная охота — тоже чудесное времяпрепровождение и тоже позволяет долго мчаться верхом. В общем, это даже не была охота в полном смысле слова, но отпустить птицу, затем снова поймать её — в этом что-то было Да и поучительно: снимаешь с сокола колпачок — и твоя добыча становится его добычей. И ещё нужна верная собака, чтобы подобрать эту добычу. Но всё искусство тут только в том, чтобы обучить птицу — на редкость скучное дело. Когда-нибудь руки дойдут и до этого. Но пока у него не было времени, чтобы обучать других сражаться за себя.

На этот раз охотились на серну — очень осторожную и чуткую антилопу. Летом их стайки паслись в отрогах Альп, а зимой спускались в долину в поисках пищи.

Слух у них был острый, глаза зоркие, а резвость вошла в поговорку. Приблизиться к ним было очень трудно. Заслышав малейший шорох, они срывались с места и вихрем уносились прочь. На холмистой местности эти животные обгоняли лошадь и потому, спасаясь, всегда инстинктивно выбирали самые неровные пути: каменистые тропинки, на которых люди и кони спотыкались и падали. Зимой они покрывались толстым слоем серого меха и благодаря ему становились почти незаметны, замирая в тени деревьев и сливаясь с грязным снегом. Уже сами по себе эти повадки подогревали охотничий азарт Людовика и бросали вызов его искусству.

Но была и ещё одна причина, по которой Людовик так любил охоту на серн. Они обладали мягчайшей шкурой. Из неё изготовлялись самые тонкие перчатки, самые роскошные камзолы и чулки во всей Европе. Красивая, бледно-жёлтого цвета от природы, она могла, если её покрасить, приобретать различные оттенки. Всё это сулило Дофине расцвет торговли и производства и в конечном итоге процветание. Перед внутренним взором Людовика вставали целые деревни, поголовно занятые обработкой шкур серны. Он не только разрешил, но и всемерно поощрял охоту на этих ценных зверей, которых, к несчастью, нельзя было приручить и разводить в неволе. Между прочим, из мяса готовили изысканнейшие и отменно вкусные блюда, которые он мог есть безо всякой опаски.

Брат Жан не имел о сернах ни малейшего понятия. Во Франции ему доводилось слышать, что они с рождения и до смерти живут на вершинах гор, где парят орлы и лежат вечные снега. Если Людовик намеревается взобраться так высоко, то ему, конечно, нужен лекарь. Поэтому весьма естественным шутливым гоном он осведомился, нельзя ли и ему присоединиться к охоте.

Несколько удивлённый, но явно обрадованный дофин воскликнул:

— Вы принесёте нам удачу! Все теперь скажут, что французский посол присоединился к нам душой и телом. Пегас, можешь поцеловать перстень епископа.

У брата Жана не было перстня, но умный пёс, видя, как его хозяин благоволит к этому человеку, подошёл и лизнул ему руку. Охотники захохотали и захлопали в ладоши. Анри усмехнулся. Амадео Савойский вытаращил глаза от изумления: казалось, даже собаки в Дофине способны выполнять самые сложные трюки по единому слову дофина. Охота началась весело, и всё обещало её участникам удачу.

На противоположном берегу Изера, прямо напротив Гренобля в излучине, образованной резким поворотом реки к югу, стоял густой лес. Здесь росли дофинесские клёны — осенью они окрашивали здешние края в яркие цвета, лиственницы, о которых дофин проявлял особую заботу, зная, что они ценятся как строительный материал, гибкие прибрежные ивы, в зарослях которых расставляли силки на горностая, и, наконец, в той части, где равнина поначалу плавно и незаметно поднималась, чтобы затем, милях в десяти к северу, резко перейти в горные склоны Гран Шартрез, высились вечнозелёные сосны.

Раньше здесь жили только лесничие и охотники. Они добывали зверя и зарабатывали на жизнь мелкой торговлей в Гренобле. То были обеспеченный и добродушный народ, почти неотличимый от беглецов, которые не выдерживали притеснений местных баронов, и каторжан, спасавшихся от закона. Теперь эти места населяли законопослушные и трудолюбивые люди.

Они отличались трудолюбием, ибо Людовик ненавидел праздность и позаботился о том, чтобы трудолюбие приносило доход Иные охотились на серн, за шкуры и мясо которых хорошо платили; другие жгли уголь на порох для Анри, и каждый теперь обрабатывал собственный небольшой участок, выделенный по указу дофина. Закон, принятый на второй год его правления в Дофине, запрещал охоту на этих участках без позволения хозяина под угрозой штрафа в 10 франков даже для знати, впрочем, конечно, не распространялся на самого Людовика. В Европе тогда о таком и не слыхивали.

А законопослушны эти люди были оттого, что боялись закона. Укрывая преступника, они становились с ним заодно. Если ему отрезали уши, то и им отрезали уши. Если его приговаривали к повешению, то и их тоже. Все без исключения три дня в неделю проводили на строительстве дорог, составляющих предмет зависти соседних провинций, однако же, как рассказал брату Жану проводник, не жаловались, так как со всеми обращались одинаково и каждый знал свои обязанности.

Более того, Людовик смягчил введённые им же жёсткие правила, нередко устраивая внеочередные праздники, вроде сегодняшнего — в честь подписания договора. А за хорошую работу полагалась премия. Проводнику брата Жана дали золотую монету и наняли сопровождать всю охоту, — знак особый, ибо Людовик прекрасно знал местность и в проводнике не нуждался.

Мост через Изер был украшен знамёнами Савойи, Франции, Дофине и Империи, а также геральдическими символами баронов и прочих важных персон, принимавших участие в охоте — лилии, орлы, какие-то диковинные животные азиатского происхождения, — их изображения появились во времена крестоносцев, — на прямоугольных штандартах красовались шлемы, башни, полумесяцы, пояса и кресты любой расцветки и формы; на шестах, подобно корабельным парусам, торжественно развевались флаги. Все эти многочисленные знаки достоинства и чести трепетали и хлопали на ветру, звеня, как крепкий, тугой ветер, который, вея с гор, обещает ясный день.

Из окна своей спальни кардинал Савойский, не снявший ещё ночного колпака, помахал отъезжающим ярко-алым платком и пожелал им удачной охоты. Решётки на башнях по обе стороны реки были высоко подняты, ворота широко распахнуты, мосты разведены. Сети, верёвки, копья, ножи и стрелы — вот оружие охотников. Никто не взял с собой меча и, уж разумеется, огнестрельного оружия. Из дворца донёсся резкий и призывный звук фанфар, и кавалькада двинулась в сторону леса, но затем наступила тишина, ибо это была охота на серн, и даже лошадиные копыта обмотали кожей. Несколько десятков горностаевых капканов, по преимуществу рядом с кроличьими норами, были опустошены. Останки незадачливых зверьков клали в специальные мешки, привязывали к ним камни и бросали в Изер. Это всегда напоминало Людовику о казни Александра де Бурбона, и он предпочитал не смотреть.

— Что ж, это послужит им уроком, не будут вторгаться во владения кроликов; они слишком большие лентяи, чтобы рыть собственные норы.

— Утопление — не самая мучительная смерть, хотя так может показаться, поскольку живые существа сопротивляются. Иногда мне приходится истреблять животных ради их органов, которые нужны для изготовления лекарств. В таких случаях я тоже всегда топлю их.

Брат Жан говорил чистую правду. Иногда его приглашали причастить кого-нибудь, кто едва не утонул, и вдруг выяснялось, что тот уже вполне оправился и с упоением рассказывал, что после первого ощущения ужаса, когда ты ещё задыхаешься, тебя вдруг захлёстывает волна великого покоя. Наверное, животным, лишённым человеческого воображения, этот ужас неведом. К тому же ему хотелось успокоить и ободрить дофина, который, как он заметил, отвернулся, когда топили горностаев.

Людовик задумчиво посмотрел на него.

— Впрочем, в зверях я разбираюсь мало, — продолжал брат Жан, — я даже не знаю, смелы охотничьи собаки или же трусливы. Они вынюхивают что-то в земле, настороженно подходят к силкам, застывают в неподвижности — хвост опущен, шерсть торчком, одна лапа всегда оторвана от земли, словно при первом же признаке опасности они готовы сорваться с места и убежать. Всё это так странно.

Людовик от души расхохотался.

— Да ведь их же этому нарочно обучали, мой благочестивый друг, — он свистнул Пегасу, и тот пулей подбежал к хозяину. — Пегас, красавец мой, епископ вот говорит, что ты — трус. Неужели ты стерпишь такое?

Амадео Савойский наблюдал за этой сценой, ожидая, казалось, какого-то нового фокуса, но Пегас просто потянулся, энергично замахал хвостом и поднял морду.

— Вот видите? — спросил дофин. — Ему даже не знакомо это слово.

К полудню одного из слуг отослали назад в Гренобль с мешком горностаевых шкурок для кардинальской мантии.

Хотя в тот год в горах выпало много снега, серны остались выше, чем обычно. Наверное, потому, подумалось Людовику, что в лесу стало больше людей. Тем не менее под конец дня у подножия Гран Шартрез они наткнулись на нескольких животных. При подъёме с каждым шагом самочувствие дофина ухудшалось, и для себя он решил, что, как только уложит одну серну, сразу же прекратит охоту под каким-нибудь предлогом, сошлётся, например, на преклонный возраст и усталость брата Жана, необходимость вернуться к кардиналу, наступление сумерек — неважно, что именно. Удобнее всего, наверное, будет сослаться на скверное состояние брата Жана — судя по его виду, он и вправду устал, и всё время ёрзал в седле, как если бы он стёр себе кожу за время долгого путешествия из Парижа.

Тут как раз они увидели стадо. Прежнее невезение обернулось теперь в пользу охотников, потому что несколькими метрами ниже серны могли учуять людей, лошадей и собак. Здесь же, чуть выше, они оказались против ветра, так что животные не могли заметить охотников, пока те не подошли на расстояние выстрела из лука.

Дюжина стрел оторвалась от тетивы одновременно, и несколько серн тут же свалились замертво. Другие стрелы только задели животных, их ноги подкосились, и слуги добили их ножами.

Но старый матёрый самец ушёл. Он словно взвился в воздух в тот самый миг, когда стрела дофина, пущенная чуть выше, чем следовало, ударилась о его рога. Безошибочный инстинкт вывел опытного, мудрого зверя на узкую тропинку, которая проходила по каменистому краю лощины. Мгновение спустя он исчез из поля зрения.

Людовик помнил этот овраг, он был неглубок, по крайней мере в этой части. Он надеялся, что сделает удачный выстрел. Пегас рванулся вперёд; дофин пришпорил лошадь и устремился за ним, вставляя на ходу новую стрелу в лук:

— За ним, Пегас! Загони его, красавец мой! Ему от нас не уйти.

Услыхав этот клич и увидев, что Людовик резко пустил лошадь вверх по скользкой дорожке, брат Жан тоже всадил каблуки своих мягких башмаков в лошадиные бока, хотя кроткая кобылка, что ему досталась, не была приучена к охоте и галопом скакать не умела, так что он сразу же сильно отстал от дофина, его собаки и преследуемого ими самца серны.

Но кобыла терпеливо и упрямо продвигалась вверх по склону, как будто понимала, какое важное дело она выполняет, и помышляла лишь о том, как доставить свою живую ношу в целости и сохранности «к месту назначения». Убедившись, что обрыв, каким бы крутым он ни казался, всё же не отвесен, брат Жан предоставил лошади самой выбрать, с какой скоростью идти: однако назад всё же не повернул.

И тут издалека внезапно донёсся крик — так могло кричать издыхающее животное. Дай Бог, чтобы это оказалось животное, мысленно взмолился брат Жан, снова изо всех сил вдавив каблуки в бока лошади в тщетной попытке принудить её двигаться живее.

— Людовик, о, Людовик, зачем вы дали своему лекарю ломовую лошадь, а себе взяли резвого скакуна! Дева Мария, Господи Иисусе, сделайте так, чтобы это кричал зверь, а не наш дофин!

По мере того как кобыла карабкалась вверх, вопли все приближались. Дорога круто повернула и оборвалась отвесным скалистым спуском — антилопа здесь ещё смогла бы пройти, но лошадь — нет. Серны, за которой гнался Людовик, нигде не было видно. Зато невдалеке от уступа схватились два других животных. Отчаянные стоны издавал раненый Пегас. Существо с окровавленной пастью, разрывавшее его на части, брату Жану встречалось только в рукописном собрании историй о живых тварях, которому он не склонен был чрезмерно доверять. Будущий епископ неловко соскочил с лошади и поспешил на помощь. Никакого оружия при нём не было, но под ногами валялись камни...

Людовику тоже никогда прежде не приходилось видеть снежных барсов, хотя он слыхал, что высоко в Альпах они ещё попадаются. Они сохранились там со времён крестоносцев, которые завезли их с Востока как диковину. Иным удалось бежать, и они стали жить и кормиться в горах Швейцарии и Савойи. Этого погнали вниз обильные снегопады: он был отчаянно голоден. От ощерившейся морды до кончика пушистого хвоста он был футов семи в длину, хитёр, как все кошки, жесток и кровожаден, как все леопарды, и наделён той же безграничной ненавистью к собакам и особым пристрастием к их мясу, хотя при случае сожрал бы и любое другое существо, какое удастся загрызть, даже пони. Теперь он оставил в покое серну и набросился на Пегаса.

Людовик соскочил на землю, ибо, если бы он попытался затоптать барса, под копытами лошади неминуемо погиб бы и Пегас. Позади себя он услышал крик, но решил, что это кто-то из охотников. Мысленно выбранив себя за то, что не стреляет, он пополз к сражающимся животным. Лицо его исказила ярость, в руке он держал наготове нож.

— Я иду, Пегас! А ну-ка клыками его, верный мой! За горло, за горло! Рви глотку!

Но у собаки уже были парализованы задние конечности, барс своими жуткими когтями повредил какой-то жизненно важный нерв. Звери перекатывались по земле, они слились в один сплошной клубок окровавленного меха, пёс жалобно выл, откуда-то из утробы барса доносился сдавленный рык, оскал блестел, когти рвали собачье тело на куски. Дикая кошка уже глубоко вонзила зубы в шкуру собаки, хотя Пегас ещё дышал. Человека барс не заметил. Кинжал взлетел и с силой вошёл в горло зверя по самую рукоятку. Забрызганные кровью челюсти широко раскрылись, бешено хватая воздух, на них выступила красная пена. Людовик всё наносил и наносил удар за ударом, а Пегас лежал рядом с широко раскрытыми остекленевшими глазами. Когда на месте событий наконец появился проводник и увидел растерзанную тушу зверя, он не узнал в нём снежного барса; Людовик же, как ему показалось, просто обезумел. Он рыдал, изрыгал страшные проклятья, колотил по рассечённым кускам плоти барса и отрывал их прямо голыми руками, липкими от крови и покрытыми клочьями шерсти. На лице у него застыла маска исступления.

Затем дофин приблизился к Пегасу, но не мог заставить себя погладить пса либо закрыть ему глаза: искалеченное животное выглядело чужим и уродливым в своей безнадёжной мертвенности.

— Бедняга, ты отдал за меня жизнь. Брат Жан обозвал тебя трусом. Но дай только срок, и ты будешь отмщён. Сегодня же он отправится назад во Францию! Я своими руками сорву с него митру!

Подошёл дрожащий от страха проводник:

— Монсеньор дофин...

— Ах, это ты! — завопил Людовик. — Трус! Ничтожество! Мерзавец! Где тебя носило? Почему тебя не было здесь? Я повешу тебя! Закую ноги в кандалы и переломаю их! Вон отсюда! А ну-ка давай сюда моё экю!

— Монсеньор, взгляните, — проводник указал ему на лошадь брата Жана. Освободившись от седока, она мирно пощипывала сухую траву у края лощины. Затем он указал пальцем куда-то в том же направлении.

Внизу, в некотором отдалении, согнутый под странным, неестественным углом, возле валуна, который и остановил его падение, лежал брат Жан.

Без малейших колебаний Людовик перепрыгнул через край обрыва и стал быстро спускаться по крутому склону. Галька была рыхлой и осыпалась из-под ног при каждом шаге, образуя небольшие камнепады. Проводник следовал за ним.

— Осторожно! — крикнул дофин. — Не иди прямо на него, обходи, чтобы на него не сыпались камни — они могут убить его!

Двое мужчин спускались с горы по широкой дуге, сбитая с места их ступнями обкатанная галька с глухим грохотом срывалась в долину, минуя на своём пути неподвижное тело брата Жана. Нет ничего удивительного в человеческом теле, вдвое сложенном вперёд, но увидеть человека, так же согнутого назад, страшно.

Дофин опустился на колени и бережно приподнял его голову:

— Что с вами, отец мой? Вы тяжело ранены?

С некоторым усилием брату Жану удалось улыбнуться:

— Я думал, что смогу швырнуть камень в это исчадие ада. У самого обрыва лежал как раз подходящий. Но ноги у меня, оказывается, уже не те, я оступился.

Это было точное, верное описание случившегося — брат Жан всегда умел его давать. Но лоб его сплошь покрылся капельками пота, а губы побелели и плотно сомкнулись, было совершенно очевидно, что он страдал от невыносимой боли.

— Помоги мне поднять его, — приказал Людовик, — если сделаешь это осторожно, получишь сотню экю. Если нет, Бог свидетель, через час ты будешь болтаться на виселице.

— Тише, тише, Людовик, — бормотал брат Жан, — оставьте меня на несколько минут в покое. Боль сейчас пройдёт. Мне нужно кое-что сказать этому доброму человеку, который так умело провёл меня через горы к Гран Шартрез.

— Благодарю вас, мой господин епископ, — произнёс проводник, понимающе переводя взгляд со священника на дофина.

— Ты помнишь ведьму, пролетевшую тогда на фоне лунного диска?

— Да, мой господин епископ.

— Ведьму Мелузину?

— Да, мой господин.

— Она кричала?

— Она не кричала, мой господин, нет.

— И поэтому никому не суждено было умереть. Ты ведь так сказал?

Проводник медленно кивнул:

— Так гласит старинное поверье в Дофине.

Брат Жан мрачно проговорил:

— Знай же, добрый проводник, один из присутствующих всё же должен умереть. Так что твоя Мелузина — лишь глупое суеверие. Запомни это и передай остальным. Бойся Бога, не бойся ведьм. Обещай мне.

— Я запомню, мой господин епископ. Я обещаю.

— Это неважно, — прошептал проводнику Людовик, полагая, что сознание брата Жана помутилось, — мы теряем время. Помоги мне поднять его на уступ и со всех ног беги за носилками.

Брат Жан расслышал его слова:

— Напротив, Людовик, это очень важно. Но он дал обещание, и я успокоен: мне удалось привести к Богу ещё одну, последнюю душу. Только не трогайте меня больше с места.

После этого он сказал как бы между прочим, словно сообщал, что собирается перейти из одной комнаты в другую (видимо, так он сам это себе представлял):

— У меня сломана спина, я умираю.

Людовик, который видел многих умиравших от тяжёлых ран на поле боя, заметил у брата Жана быстрое проявление некоторых признаков приближающейся кончины и сделал проводнику знак не трогать лежащего.

— Как кстати это вышло, — говорил брат Жан слабеющим голосом, — что я упал и тебе пришлось спускаться с горы, чтобы спасти меня! В этом и заключено бесконечное милосердие, Людовик. Разве ты не видишь, Господь указывает тебе, что высота не опасна. Отныне ты никогда больше не будешь бояться её.

Больше брат Жан ничего не сказал. Если он и молился о спасении своей души, то делал это беззвучно, последние же его слова относились к другим. Постепенно цвет лица его стал меняться, и он испустил последний вздох.

Людовик, который не в состоянии был прикоснуться к своей издохшей собаке, прижал к груди седовласую голову, он плакал и целовал остывший лоб, ибо тело умершего друга подобно разрушенному храму и потому не безобразно. В нём остаётся некое величие.

Проводник еле слышно прошептал:

— Должно быть, это была птица. Мелузина всегда кричит.

Глава 28

Менее чем два месяца спустя смерть нанесла новый удар. В четверг 7 января 1451 года в своей столице Шамбери внезапно умер старый Амадей, герцог-кардинал Савойский, и бремя управления провинцией пало на плечи его сына Людовико.

Об этом несчастье герцог Людовико писал дофину. Его высокопреосвященство рано встал и насладился прекрасной погодой. Примерил мантию, в которой собирался совершать богослужение по случаю бракосочетания внуков, столь дорогих его сердцу. Остался весьма доволен количеством и качеством горностаевых шкурок. Затем покачнулся, прижал руку к груди, прошептал: «Domine, in manuas tuas»[3] и упал замертво. Теперь, полагал герцог, придётся немного отложить свадьбу его дочери Шарлотты и Людовика, а также его сына Амадео и Иоланды.

По мнению Людовика, было бы совершенно правильным и к тому же неизбежным соблюсти подобающий траур, но на его вопрос, как долго будет длиться этот траур, Людовико отвечал невнятно и уклончиво. Начинало казаться, что новый правитель Савойи собирается отступить от политики сближения с дофином, которую проводил покойный кардинал.

К февралю причина промедления стала очевидной. Герцог Людовико боялся. Франция направила в Савойю посольство с протестом и плохо скрытой угрозой. Король Карл не желал выдавать Иоланду замуж за Амадео. Королю Карлу не хотелось также, чтоб Людовик женился на Шарлотте, одной из семерых дочерей и сыновей Людовико. Савойскому герцогу намекнули, что не совсем прилично становиться сразу и тестем и шурином дофина, что произошло бы, если бы оба брака состоялись. Людовико, благочестивый до суеверия, неискушённый в делах правления и отнюдь не такой стойкий, как старый кардинал, начал колебаться и уклонился от решения вопроса.

Французская делегация обрушилась и на Людовика. Епископ Мейзе прибыл в Дофине в сопровождении почётного эскорта численностью с армию.

Людовику не хотелось допускать депутацию в Гренобль. Он немедленно выехал ей навстречу со свитой вдвое более многочисленной, чем епископская. Дофин остановился на вершине холма, в то время как эскорт королевского посланца длинной цепочкой растянулся внизу и, едва вступив на склон, мог бы легко превратиться в идеальную мишень. Но у Людовика не только было больше людей, чем у епископа, у него была артиллерия — для приветственной пальбы. И, поскольку порядок применения подобных новых видов оружия при торжественных встречах никто ещё не устанавливал, в оглушительном пушечном залпе, которым почтили епископа Мейзе, не было ничего неуместного. Впрочем, из соображений экономии в таких случаях палили холостыми ядрами.

Над склоном холма взметнулись дым и пламя, и слитный выстрел шестнадцати орудий прогрохотал над головами французов. Ядра падали совсем рядом — Анри палил на грани риска. Такого в Европе ещё не видали: тут и там иные ядра каким-то чудом взрывались вторично, уже войдя глубоко в землю. Свита епископа в растерянности остановилась. Кто-то косился на своё оружие, другие оборачивались в сторону епископа, ожидая его приказа, но его преосвященство был и сам совершенно оглушён и сбит с толку.

Людовик, обычно одевавшийся крайне небрежно, умел тем не менее при случае выбрать платье, производящее должное впечатление. Сквозь нерассеившийся ещё дым епископ увидел, как к нему галопом скачет лошадь, а на ней ездок королевской стати. На его шляпе поверх изображения святых красовалась золотая диадема князя Империи. На кирасу из миланской стали, в знак уважения к памяти кардинала Савойского, он надел пурпурный траурный плащ «Royal de France» (особы королевского рода). На пальце сверкал изумрудный перстень — подарок кардинала, на грудь свисал крест на тяжёлой цепи. Его сопровождала кавалькада рыцарей и Анри Леклерк, облачённый в алый генеральский плащ.

Подъехав к епископу и натянув уздечку, Людовик произнёс: «Добро пожаловать в Дофине!» Его приятный низкий голос никак не вписывался в устрашающую церемонию приёма, а епископу, который всё ещё никак не мог прийти в себя, показалось, что мантия его пропитана парами серы. Его преосвященство принялся лихорадочно вспоминать заклятия против дьявола, но так и не припомнил.

Впрочем, он не был единственным, на кого встреча, устроенная Людовиком, произвела впечатление. Посол Савойи при дворе дофина поспешил в Шамбери доложить Людовико, что, какие бы силы Франция ни выставила против Людовика, он все, несомненно, предусмотрит и перехитрит кого угодно. Особенно поразили воображение Людовико ядра с двойным зарядом.

Позднее, уже в Гренобле, когда к епископу вернулся весь его непревзойдённый апломб, он торжественно передал Людовику королевское послание.

Дофина не удивило, что его отец отверг всё. Ведь они с королём проявляли единодушие только в одном случае — если речь шла о Маргарите. Так что в этом случае его больше интересовала форма передачи письма, а не его суть.

Епископ повёл себя неожиданно миролюбиво, что свидетельствовало о его слабости. Король Карл бранил сына за женитьбу на совсем ещё девочке.

— Но никто и не говорит, что уже в ближайшие годы мы станем жить как муж и жена, — резко возразил Людовик, — всё же остальное, как отлично известно вашему высокопреосвященству, сделано в полном соответствии с правилами и обычаями.

— Помимо того, ваш родитель сожалеет о браке принца Пьемонтского с Иоландой. Откровенно говоря, для Франции этот союз нежелателен.

— Но она любит его, ваше преосвященство. Для меня этого достаточно. Попробуйте спросить у короля, где ему случалось находить любовь, и, если угодно, пересчитайте его отпрысков.

Епископ поджал губы и сменил предмет беседы.

В один из её моментов Людовик едва не расхохотался.

— Если вам так уж необходимо снова жениться, — увещевал епископ, — ваш отец отнесётся к этому с пониманием и одобрением. Его огорчает лишь то, что вашей избранницей стала принцесса Савойская — она ведь ещё дитя. У короля на примете есть более зрелая дама из древнего и знатного рода — из королевского дома Венгрии. Собственно, речь идёт о тётке нынешнего венгерского короля. Это был бы исключительно выгодный союз, не говоря уж об экзотической восточной красоте невесты.

Людовику нравилось, что разговор принял спокойный, ровный тон, к тому же он не хотел без нужды наживать врага.

— Вы правы, Шарлотта ещё весьма юна, — ответил он, — я самым тщательнейшим образом обдумаю предложение отца. Ведь и воистину ничто — согласен с вами! — не сравнится с экзотикой восточной красоты.

Но, как ни посмотри, мысль эта выглядела совершенно нелепой. Венгрия далеко, и не может быть важна для дофина. Венгерский король Ладислав, насколько знал дофин, сам себя заключил в тюрьму из страха за собственную жизнь и всякий раз, принимаясь за еду, опасался, как бы его не отравили. Страной правил тиран и узурпатор. Экзотическая красавица с Востока — как же! Если уж епископ говорит, что это дама зрелого возраста, значит, она древняя старуха. Людовик не желал, чтобы какая-то престарелая венгерка нарушала его одиночество, в котором он нуждался более, чем многие другие.

Лишь в конце разговора епископ перешёл к угрозам:

— Как вам известно, мы, ко всеобщему нашему ликованию, разделались с англичанами. Каково же будет, если французский король, после столетней победоносной войны с внешним врагом, окажется вынужден усмирять при помощи мощной, к тому же ничем другим не занятой армии собственного возлюбленного сына! Однако, поистине, усмиряешь того, кого любишь!

Людовик знал: считалось, что англичане выдворены из Франции. Но они скапливались в уединённых местах и постоянно поднимали местные бунты и восстания. Так что дел у французских войск хватало. Должно было пройти немало времени, прежде чем воцарится спокойствие — да и воцарится ли вообще?

Он распрощался с епископом вполне дружески, пообещав напоследок серьёзно всё взвесить — что пришлось бы сделать и безо всяких обещаний. Его решимость заключить союз с Савойей особенно окрепла, ибо теперь Дофине подвергалось угрозе не с одной, а с двух сторон. Герцог Людовико, напротив, пребывал в сомнениях и колебаниях всё лето и осень. Людовик постепенно снизил сумму приданого с четырёхсот до двухсот тысяч золотых крон, но и это не помогло.

Времени оставалось мало. Из Франции пришла дурная весть — двое одобривших союз членов совета лишены всех титулов, званий и брошены в тюрьму. У обоих этих добрых и разумных людей конфисковали всё имущество. Король становился всё сильнее в собственной стране, не приходилось сомневаться, что он ударит, как только сочтёт, что сил у него достаточно. Людовик готовился к войне.

Со снабжением всё давно уже было в полном порядке. Но он нуждался в людях и знал, что рискует тем уважением, которое всем внушал, если сам первым призовёт их, как будто речь шла об очередной феодальной усобице. Ему придётся убедить их самих встать под его знамёна.

В Дофине никогда не было парламента. Людовик созвал первое в истории провинции такое собрание. Он говорил об опасности и долге. Когда депутаты поняли, что им предстоит заседать в постоянном парламенте, а следовательно, обрести право голоса в собственных делах, они с воодушевлением проголосовали за добровольный набор в армию и ввели особый налог для уплаты жалованья солдатам. От слова «solde» — вознаграждение — и произошло во всех европейских языках слово «солдат». Крестьяне толпами потянулись на государственную службу: ведь сражаться раз в год, а может, и никогда, ничуть не тяжелее, чем три дня в неделю гнуть спину на строительстве дорог. Жалованье обеспечено, задача понятна; ведь никто из них не хотел, чтобы Франция, да и Савойя, завоевали Дофине.

Герцог Людовико, наблюдая эту вспышку военного энтузиазма, решил, что Людовик, как и убеждал его с самого начала кардинал, представляет большую опасность, чем Франция. Иоланда прислала брату нежное письмо, в котором сообщала, что наконец-то выходит за Амадео. В тот же самый день герольд Шамбери подтвердил, что бракосочетание состоится в четверг, 11 ноября.

В воскресенье, 7 ноября, дофин в окружении свиты появился в Шамбери, где герцог Людовико благочестиво возносил молитвы в соборе Святого Людовика, не столь уж отдалённого предка дофина. Людовико молился о том, чтобы святой благословил плодородие союза своего тёзки и маленькой принцессы Савойской. Это был тонкий, изящный знак учтивости, и Людовик ответил на него в тот же день, отстояв две мессы, на которых он молился с грустью — праведный монах воплощал в его глазах идеальный феодализм, ныне пришедший в столь жалкий упадок.

Кроме того, дофин хотел лучше познакомиться с архитектурой собора, чтобы знать, где стоять и что делать. О церемонии будут говорить по всей Европе, и ему не хотелось оказаться смешным мужланом. На тот случай, если Шарлотта покажется — а это вполне вероятно — слишком маленькой, когда во время венчания придётся стоять, Людовик подумал, что надо бы поставить для неё небольшой помост. Его легко будет скрыть под грудой цветов, присланных в немыслимом количестве из Прованса королём Рене. И, разумеется, следует заранее повидать Шарлотту, с которой он раньше никогда не встречался, чтобы, во-первых, узнать её в соборе, а во-вторых, не напугать. Если она расплачется перед алтарём, это будет дурное предзнаменование, да и скандал выйдет. Он привёз ей подарки. От её нянек, Раулетты и Луазы де Бетлен, он узнал, что она любит кукол. И ещё он захватил с собой немного апельсинового варенья.

Требовалось время и для того, чтобы рассказать отцу невесты, какую искреннюю радость известие о женитьбе вызвало в Дофине, и внушить ему мысль о политической важности этого брака. Несмотря на непосильные налоги, его добрые граждане по собственному почину прислали Шарлотте денежные дары: от Вьенна — 600 крон, от Романа — 600, от Гренобля — 900, а множество деревень и деревушек объединёнными усилиями наскребли по своим тощим кошелькам 300 флоринов. Деньги и сопроводительные письма от глав муниципалитетов дофин привёз с собой, дабы Людовико не подумал, что это — его собственная инициатива. В дни, оставшиеся до бракосочетания, Людовик собирался видеться с Людовико как можно чаще, чтобы тот мало-помалу проникался уверенностью в выгодах союза.

Но он не успел довести эту неторопливую, основательную игру до конца.

В понедельник к нему явилась встревоженная Иоланда.

— Добрый брат мой, — сказала она, — сегодня утром в соборе появился незнакомец. Держался он горделиво и высокомерно. Никто здесь его не знает. Вы всегда советовали мне быть начеку и опасаться шпионов. Нам он не понравился. Верно, Амадео?

— Именно так, — отозвался принц Пьемонтский.

Людовик улыбнулся. Он подозревал, что, если бы сестра сказала: «Он выглядит как ангел», — Амадео согласился бы с не меньшим пылом.

— Как он был одет, Иоланда?

— Ну... как знатный человек. Богато одет, можно сказать.

— Хороший камзол, хорошие чулки, новые башмаки?

— Пожалуй.

— Но платье скромное, неброское, так, Иоланда?

— Наверное, хотя я не присматривалась.

— А что, лицо у него обветренное? Как после долгой дороги?

— О, это мне особенно бросилось в глаза, — вмешался Амадео, явно довольный тем, что и он оказался небесполезен.

Людовик нахмурился:

— Это шпион. Переодетый барон, он опасен. Что ж, я этого ожидал, хотя и не так скоро.

— Нам известно, где он остановился, — живо проговорил Амадео. — В одной гостинице для простонародья.

— Естественно, — отрывисто сказал Людовик, — проводите меня к нему.

— Наверное, мне следует сначала сообщить отцу, — заметил Амадео.

— Нет, — отрезал Людовик.

Принц Пьемонтский колебался, переводя взор с брата на сестру — семейное сходство бросалось в глаза, и даже выражение лиц было одинаковым.

Иоланда поддержала брата:

— Пожалуйста, дорогой Амадео, — мягко проговорила она, — Людовик прав.

— Что ж, дорогая. Если мне велите вы...

Дофин улыбнулся.

В гостинице незнакомец и не пытался скрыть своего имени, это был главный герольд короля Карла — герольдмейстер Нормандский. Если все герольды, будучи официальными посланниками, считались привилегированным сословием, то особа герольдмейстера была и вовсе неприкосновенна. Он мог безбоязненно посещать станы борющихся сторон в разгар войны. Оскорбить его — хотя обычно эту должность занимал какой-нибудь отпрыск боковой линии не слишком знатного рода, — значило оскорбить монарха, которому он служил. Это было равнозначно объявлению войны. Традиция эта намного старше рыцарской эпохи, она выросла из фетиалий Древнего Рима. Лишь однажды, в Лектуре, Людовик наблюдал нарушение неприкосновенности герольда и счёл это чистым безумием. Герольдмейстер Нормандский был молод, обладал приятной внешностью и властными манерами. Но его словам, он привёз письма для герцога Савойского. Людовик потребовал показать их. Посланник, разумеется, отказался. Тогда Людовик потребовал показать верительные грамоты. Их герольдмейстер, покраснев, предъявил. Дофин посмотрел их и убедился в их подлинности.

— Где мой отец? — с неожиданной резкостью в голосе осведомился Людовик.

Подобная бесцеремонность, похоже, покоробила и уязвила герольда, к чему дофин, собственно, и стремился.

— Скоро узнаете! — кратко ответил посланник.

Но и этим он сказал слишком много.

Людовик знал теперь всё, что хотел знать. Его отец находится в пути, а он в те времена без армии в дорогу не пускался.

— А теперь, если не возражаете, — продолжал герольдмейстер, — мне необходимо заняться моими делами. Как видно, здесь нельзя даже помолиться, чтобы за тобой не следили. Я приехал только сегодня утром, — он, казалось, собирался извиниться за то, что не сразу отправился к герцогу Людовико. По нему и впрямь было видно, что он всю ночь провёл в дороге и очень устал, — или вы осмелитесь задерживать меня?

— Нет, что вы, совсем наоборот, — Людовик резко переменил тон, — и поскольку вы прибыли без эскорта, мы сами будем сопровождать вас. Герольдмейстер заслуживает больших почестей, нежели те, что были вам оказаны. Облачитесь же в ваш парадный камзол, который я заметил в шкафу, и отправимся к герцогу, чтобы засвидетельствовать при нём всё достоинство, какое приличествует вашему высокому положению.

Герольд снова покраснел.

— Сударь, я не нуждаюсь в иных знаках достоинства, кроме тех документов, что я привёз с собою.

— Отлично, — улыбнулся Людовик.

Так что к тому времени, когда герцог принял их, герольдмейстер Нормандский всё ещё был в простом камзоле и чулках, без славного облачения, внушающего трепет изображёнными на нём устрашающими символами французской мощи, — и от этого он словно лишился половины собственного величия.

Его миссия состояла лишь в том, чтобы доставить письма и вернуться с ответом во Францию, держать речь он не был уполномочен. Он вручил их, пока Людовик вполголоса разговаривал о чём-то с адъютантом, после чего был со всеми знаками почтения препровождён в особые апартаменты, отведённые для высоких гостей.

Как только он отошёл настолько далеко, что уже не мог их слышать, Людовико воскликнул с тревогой:

— Это ужасно! Ваш отец решительно запрещает оба брака. Он угрожает войной. Его армия уже стоит у ваших ворот!

— Спокойнее, — заметил Людовик, — у моих ворот её нет, иначе я бы, безусловно, знал об этом. Известно ли вам, что происходит у ваших?

— Мои лазутчики не так проворны, как ваши, монсеньор.

— Я знаю то, что я знаю не только от лазутчиков, мой дорогой будущий тесть. Нормандский герольд проделал длинный и нелёгкий путь. Армии не могут передвигаться со скоростью герольдов. Так что ещё есть время.

— О, нет, нет, теперь я и помыслить не смею о том, чтобы разрешить эти браки!

— Что ж, в таком случае, — заметил Людовик мрачно, — наши провинции падут одна за другой, и первой жертвой станет Савойя. Ведь вы — мой союзник, и я подготовлен к борьбе лучше вас. Я уже послал приказ, и к утру мои войска с артиллерией будут защищать каждый дюйм моих границ. Ваши же границы я не могу охранять подобным образом, а первым нападению подвергнется слабейший.

Опасность создавшейся ситуации пробудила в Людовике всю силу убеждения и дар красноречия, которые всегда порождало в нём глубокое волнение, и он нарисовал перед герцогом страшные картины гибели Савойи; разорённой и сожжённой суровыми ветеранами Столетней войны; красочно описал Людовико, как сам он будет лишён венца, его династия низложена, его наследники повергнуты в прах, а сын кончит свои дни в бесславии, без невесты и в жестокой нищете, ибо Карл, который не колебнись обманывал своих друзей, уж конечно, не остановится перед уничтожением врага.

— Он, прав, отец, — вмешался Амадео, — мы зашли слишком далеко, чтобы отступать.

При этих словах Иоланда сжала его руку.

Людовик пустился в многословные рассуждения о неколебимой верности ему жителей Дофине, об их воодушевлении, их готовности сражаться за недавно обретённые свободы, напомнил о трогательных дарах, преподнесённых ими Шарлотте, и коснулся построенных им прекрасных военных дорог и надёжных укреплений. Людовико знал, что всё это правда.

Наконец Людовико заявил, что не сдастся. Он будет сражаться и не бросит оружия, пока всё Дофине, город за городом, деревня за деревней не превратится в руины. И даже если Дофине действительно падёт, он удалится в горные ущелья Савойи и продолжит борьбу там и будет продолжать её хоть по ту сторону Альп, если придётся.

Герцог невольно снова мысленно представил себе Савойю в огне пожарищ, и по его лицу пробежала тень страха.

Но всего этого вполне можно избежать, продолжал Людовик. Столкнувшись с мощным и прочным союзом, король Карл отступит. Французские войска на самом деле никогда не были так сильны, как это казалось. Своими победами в Столетнюю войну они обязаны лишь слабости и внутренним раздорам англичан. Он напомнил Людовико о восстании Джека Кеда: ведь тогда безвестному и безродному ирландцу удалось собрать армию в сорок тысяч человек, захватить Лондон и казнить чуть ли не весь цвет английской аристократии! Собственная слабость и анархия, распри между принцами — вот что в действительности погубило английские армии, а не французский король.

И уже в конце концов, не желая пренебречь ни единым доводом, он воззвал к благородным чувствам набожного Людовико, выразив уверенность, что он не запятнает себя грехом клятвопреступления. О свадьбе уже торжественно объявлено в соборе Шамбери. И воспрепятствовать ей теперь значило бы отречься от своего же слова перед Богом и людьми.

— Я ясно вижу, что у меня нет выбора, — тяжело произнёс Людовико после недолгого молчания, — нет иного выбора, кроме как поступить по-вашему, и дай Господь, чтобы ваши расчёты оказались верны.

— Нормандский герольд, наверное, теперь спит. Не думаете ли вы, монсеньор герцог, что было бы разумно совершить обряд до его пробуждения?

— Как? Сегодня?

— Я готова, — смущённо произнесла Иоланда, и Амадео решительно добавил:

— Я приготовился к этому уже давно.

— Но все торжества, украшение собора! Собор успеют привести в надлежащий вид не раньше чем к четвергу!..

К четвергу начнётся война, заметил Людовик, и война эта неизбежно превратит Савойю в огромное поле брани: «Что же касается собора, то я полагаю, что ваша личная часовня не менее любезна Господу...»

— Клянусь небом, Людовик, ваша речь благочестива и истинна. С моей стороны грешно было противиться вашим словам. Но всё же не сегодня. Самое раннее — завтра.

— Хорошо, но только на рассвете, — сказал Людовик.

— Тогда следует сообщить Шарлотте, чтобы она была готова.

— Разумеется, — Людовик чуть было не позабыл о Шарлотте.

На следующее утро, когда Нормандский герольд пробудился после крепкого и здорового сна и послал за ответом, ему сообщили, заверив его в совершенном почтении и покорности его господину, что он прибыл слишком поздно, и оба брака уже, к сожалению, заключены и освящены церковью.

Глава 29

Четырьмя днями позже французская армия достигла берега Роны и обнаружила на противоположном берегу объединённые войска Дофине и Савойи. Дофинесцы и савойяры медленно маршировали вверх и вниз вдоль течения реки, поскольку Людовик строжайше запретил стрельбу, какие-либо провокации, не говоря уже о пушечной пальбе.

По обе стороны Роны посланники нейтральных государей напряжённо следили за передвижениями обеих армий и ожидали, кто же из участников этой самой печально знаменитой в Европе распри между отцом и сыном первым перейдёт в атаку. Бургундский посол при дворе дофина сообщал своему повелителю, герцогу Филиппу: «Однажды монсеньор дофин, проезжая по берегу, разглядел на той стороне реки фигуру своего августейшего родителя. С совершенно меланхолическим выражением лица он приказал повернуть дуло орудия в другую сторону, хотя я сомневаюсь, что это может что-либо изменить, так как действие новых пушек монсеньора весьма разрушительно».

Посол Бургундии при короле Карле также доносил: «Увидев силы, собранные против него на противоположном берегу, его величество король собрал военный совет, который счёл немедленное наступление рискованным и предложил королю дождаться подкреплений, так как никто не ожидал столкнуться с коалицией. Совет также выразил сомнение в целесообразности нападения сразу на две провинции Священной Римской империи. Члены совета не видели никакой возможности признания браков недействительными, тем более что теперь, когда они заключены, вред королю уже нанесён. Однако ярость и гнев его величества на монсеньора дофина были столь неуёмны, что наступление всё же могло быть предпринято, если бы в палатку, где проходил совет, неожиданно не ворвался гонец с известием о мятеже в Бордо. В связи с этим, несмотря на протесты короля, совет принял решение отступить».

В донесении имелся постскриптум: «По прибытии в Бордо король Карл застал этот город в полной покорности и мире. Гонца, прибывшего с ложной вестью, разыскивают, при этом предполагают, что он был послан дофином».

Герцог Филипп написал королю иронически, что восхищается его сдержанностью, и выразил свою радость по поводу того, что его величество вновь продемонстрировал всей Европе свою «филопрогению» — слово было предложено одним циничным грамотеем, неким Филиппом де Комином, который начальствовал над бургундской канцелярией. Слово это вначале озадачило короля, узнав же, что оно означает «любовь к потомству», он пришёл в ярость.

Людовику герцог отправил сердечное, почти призывное письмо: «Как часто я вспоминаю себя в те дни, когда христианство восторжествовало над неверными в Святой земле. В наши дни я вновь вижу, как с Востока грозовой тучей надвигается турецкая неволя. Говорят, что эпоха крестовых походов миновала, говорят, что мои взгляды устарели. Но всё же мы должны обнажить меч во славу Христа и отстоять нашу честь под его святым знаменем. Только подумай о том, чего могли бы достичь мы, объединив мой меч и твои пушки в могучем священном призыве; тогда не найдётся такой твердыни, которая не покорится нам, и деяния наши вызовут у народов вздох восхищения даже в этот выродившийся век. Приезжай ко мне, привози свою невесту, и мы потолкуем обо всём этом». Письмо было подписано ласковым забавным именем, которое герцог некогда придумал специально для племянника: «Твой дядя Бургундия».

Людовик ответил герцогу собственноручно, обещая приехать Обычно он писал довольно мелко, словно стараясь уместить как можно больше слов на одном листке бумаги, однако в этом случае он перешёл на более крупный почерк, чтобы герцог мог без труда разобрать его. Людовик вспомнил, что ему показывали когда-то новое итальянское изобретение — два кружочка обработанного венецианского стекла, которые пожилые люди могут подносить к глазам и таким образом видеть окружающие предметы «увеличенными в два раза»; однако он положительно не мог себе представить герцога — лелеющего мечты о крестовом походе, в свои пятьдесят пять всё так же непобедимого в турнире — покорившимся такому унижению и нацепившим на свой благородный нос эти кружочки. Воинственный и грозный рыцарь в сияющих доспехах и... в очках? О нет, кто угодно, только не «дядя Бургундия»!

Кроме того, он ещё почти не виделся со своей невестой. Маленькая Шарлотта оставалась в Шамбери, где няни теперь называли её не иначе как госпожа дофина. Она проводила день за днём, прилежно постигая катехизис, искусство шитья, училась вести себя за столом «как дофина» и пользоваться итальянскими вилками, запоминала названия королевств и имена правящих государей Европы, что оказалось непростым делом, хотя бы потому, что троих из них звали Генрих. С главами древних баронских домов дело обстояло ещё сложнее, поскольку чуть ли не все они носили имя Жан. Всему этому обязательно обучали любую принцессу, но Шарлотта, связанная родственными узами с десятками этих герцогов, понимала, что если она хочет когда-нибудь превратиться в хорошую жену, мать и королеву, ей придётся знать и помнить о них всех. А потому Шарлотта старательно занималась всем этим, хотя иногда ей казалось, что взрослеть и выходить замуж вовсе не так уж весело и приятно.

Впрочем, у дофина тоже не оставалось ни минуты для отдыха. Каждый день оказывался слишком коротким, чтобы осуществить грандиозные замыслы, которые рождались в его голове по ночам: ремонт старых дорог и строительство новых, возведение и укрепление замков; единая сеть военных постов, новые, более скорострельные ружья... Все эти работы велись, но воображение дофина развивалось значительно быстрее. Он подгонял, торопил самого себя и всех вокруг. Он знал, что мир и спокойствие в его гране очень шатки, и ему лишь на время удалось избежать мести отца, который непременно вернётся и постарается покарать мятежного сына, как только совет позволит ему это.

Часто по ночам он вспоминал о Пегасе и тосковал по нему, хотя другой пёс лежал перед ним, растянувшись на каменном полу у очага, и снились ему, наверное, всё те же собачьи сны. Во всяком случае, он так же причмокивал во сне губами. Более всего тосковал он по брату Жану, которого никто и никогда не смог бы заменить, и потому он не упускал из виду Анри Леклерка и его семью, принимая в ней горячее участие. Сын Анри рос на глазах дофина, и тот часто говорил с ним о брате Жане. Как-то раз, словно напрягая память, Анри сказал ему: «Брат Жан когда-то говорил мне, что знает великого вельможу, которому известна тайна моего рождения. Я не осмелился расспрашивать о нём, к тому же мне было тогда всё равно, кто я. Теперь у меня есть сын, и мне бы хотелось выяснить это, впрочем, уже слишком поздно».

— Даже если в твоих жилах не течёт благородная кровь, я сделаю её таковой, — ответил Людовик.

Вместе с тем дофин подумал, что когда-нибудь он разузнает побольше о Бернаре д’Арманьяке.

Другое почти мистическое напоминание о брате Жане поразило воображение дофина однажды зимним днём, когда он осматривал новую горную дорогу. Его взгляд скользил по отвесной скале, и он вдруг понял, что за все эти месяцы его прежняя боязнь высоты ни разу не возвращалась к нему. И с этого дня горные дороги в Дофине стали строить без перил и парапетов, и Людовик объезжал их даже зимой, когда они покрывались коварной ледяной коркой; строительство теперь продвигалось гораздо быстрее. Было ли его избавление от старого недуга исполнением горячего пророчества брата Жана или оно было связано с некой магической силой, скрытой в изумруде кардинала — это Людовику было неведомо. И то, и другое он берёг как зеницу ока, кольцо он даже велел зашить в небольшой бархатный мешочек и носил его на цепочке вокруг шеи. Дофину казалось, что брат Жан, взирая на него с небес, может расценить это как суеверие и осудить. Впрочем, он питал слабую надежду, что брат Жан не заметит мешочка под камзолом.

Тем временем был коронован новый император, впервые за последние пятнадцать лет у Священной Римской империи появился властитель, а у Дофине — сюзерен. Поначалу Людовик надеялся, что с его воцарением наступит эпоха великих дел. Некоторое время даже казалось, что мечты Филиппа Бургундского сбываются — папа задумал новый крестовый поход против турок и обратился, как формальный глава всего христианского мира, за помощью к императору. Но император Фридрих III разочаровал его, ибо единственная помощь, которую он готов был оказать в борьбе с турками, — это разослать папские индульгенции тем отчаянным князьям, которые откликнутся на призыв святого престола. Огромный мешок таких индульгенций прибыл в Гренобль вместе с императорским письмом, в котором он повелевал раздавать их тем рыцарям, дворянам и простым солдатам, которые изъявят желание отправиться в Святую землю на свой страх и риск, а главное — за собственный счёт. Таких не нашлось. Вид этих дешёвых жалких бумажек крайне расстроил его святейшество, но вызвал живейший интерес у дофина Людовика, который заметил, что все они были абсолютно одинаковы до малейших деталей, а следовательно, не могли быть написаны от руки. Он решил показать их человеку, который, возможно, сможет разъяснить, как это получилось. Анри Леклерк подтвердил, что индульгенции не представляли собой, строго говоря, манускрипты: «Это что-то механическое, вероятно, какой-то тип печати. Мне приходилось видеть печатные картинки, но напечатанные слова я встречаю впервые».

— А можно ли печатать целые книги? Это было бы замечательно.

— Монсеньор, этого я не знаю. Должен ли я выяснить это? Мне знаком один литейщик, который, пожалуй, сможет отлить буквенные шрифты.

— А чем он занимается сейчас?

— Отливает полые ядра.

— Что ж... Я полагаю, что ядра важнее, — решил Людовик.

За эти несколько мирных, но беспокойных для Людовика лет Шарлотта вступила в пору цветущей юности, молодой Жан Леклерк вырос и стал проявлять больший интерес к искусству владения мечом, нежели к инженерному делу; а колесо истории продолжало оставлять свой кровавый след в Европе и Азии, но пощадило среди бурь и битв маленькое Дофине. Король венгерский Ладислав был отравлен в своей темнице. Исчерпав последние силы, пал под ударами турок Константинополь. Внутреннее брожение в Англии вылилось в конце концов в открытую войну Белой и Алой розы. Началась она исключительно ожесточённо, и, по всем признакам, должна была продлиться много лет.

Как и всякий добрый француз, Людовик был рад тому, что извечные враги его отечества погрузились в междоусобную распрю и не смогут больше причинять вреда Франции. Его страна могла теперь спокойно зализывать вековые раны, наслаждаясь благословенным миром и тишиной. Хорошо ещё было бы извлечь для себя урок из опустошительной гражданской войны, кипящей по ту сторону Ла-Манша. Однако Людовик не верил, что Франция запомнит этот урок. Куда легче было предположить, что король Карл теперь, когда его войска бездействуют, когда у него развязаны руки, обрушит всю мощь своего удара на Дофине при полной поддержке и одобрении своего совета. Карл всегда считал, что его ветеранов нельзя оставлять без дела. Людовик подумал о «мясниках», которых он сам когда-то водил в Швейцарию и на Рейн, и теперь их будет ещё больше. И на сей раз их поведут на него.

Долгие годы кропотливого труда будут в одночасье перечёркнуты, все его реформы в Дофине отменены, все силы, разбуженные им к жизни и приведённые в движение, повёрнуты вспять. Его мысленному взору представились разрушенные дороги, срытые замки, горящие леса. Крестьян, сохранивших ему верность, просто вырежут. Они этого не заслужили. И никакие уловки, никакое ложное сообщение о бунте на сей раз не поможет. И ему вряд ли удастся угрозами или мольбами убедить Людовико снова прийти на помощь. Три года назад шансы на успех были довольно призрачными. Сегодня всякое сопротивление оказалось бы совершенно безнадёжным, и Людовико это понимал. Обращаться за поддержкой к императору тоже было бесполезно, даже если бы Людовик решился вовлечь Францию в новую большую войну.

Франция же деятельно углубляла дипломатическую трещину между Дофине и Савойей. Людовик знал о тайном давлении короля на Людовико, верным признаком этого давления было уже го, что выдача приданого Шарлотты внезапно прекратилась.

А затем с северной границы пришла весть о том, что французы укрепляют посты, потом сообщили, что в Лионе собираются войска и, наконец, что сам король присоединился к ним.

— Пока к ним не прибыла артиллерия, мы можем быть спокойны, — сказал дофину Анри.

— Боюсь, она не замедлит к ним прибыть, — мрачно вымолвил Людовик.

На следующий же день гонец прискакал с известием, что Жан Бюро присоединился к королю с целым парком тяжёлых орудий. На это Анри сказал:

— Наши орудия ни в чём не уступят королевским, а наши зажигательные ядра превосходят его ядра.

— Генерал Леклерк, вы хотите гражданской войны во Франции?

— Если такова ваша воля, монсеньор.

— Гражданской войны, как в Англии?

— Да, если её хотите вы.

— Не думаю, что я хочу гражданской войны. Кроме того, на этот раз мы, несомненно, потерпим поражение.

— Что вы собираетесь делать?

— Не знаю.

В довершение всего пронёсся слух, — и он не замедлил подтвердиться, — о второй французской армии, которая продвигалась через Арманьяк, постепенно смещаясь к востоку. «Они не оставили нам шанса!» — с горечью восклицал Людовик, но он вынужден был отдать должное замыслу неприятеля. Две грозные армии, закалённые в столетних боях с англичанами, медленно охватывали Дофине с обеих сторон, готовые соединиться в один могучий кулак.

В смятении он с надеждой обратил свои взоры на юг, но король Рене ответил, что ни ему, ни самому Людовику, как князьям Империи, не пристало вовлекать себя в военные действия, не получив повеления от своего сюзерена, Фридриха, который, как вы знаете, никогда не воюет. Кроме того, я отнюдь не склонен обнажать меч против Карла, мужа пусть скверного — моей покойной сестры. И в любом случае мы были бы разбиты. В свою очередь он предлагал Людовику убежище и защиту в Провансе. «Впрочем, я не уверен, что смогу долго укрывать вас». Было очевидно, что лихие дни старого Рене позади, и теперь он с возрастающим страхом следит за передвижениями французских сил.

В один из последних дней августа в Гренобль прибыл бургундский посланец. Герцог Филипп, трезво оценив положение, написал племяннику всего одну фразу: «Людовик, мой мальчик, не валяй дурака».

— Мой дорогой дядюшка не особенно щадит моё самолюбие, — заметил дофин.

— Я предлагал составить письмо в форме двустишия, — несколько дерзко вмешался юный посол, — но, как вы видите, герцог предпочёл собственноручно написать вам.

— Но кто же вы, мой юный друг?

— Я — Филипп де Комин, сьер д’Аржансон, главный секретарь его светлости, вашего дяди Бургундии.

Посол был дерзок и бесстрашно язвителен, но Людовик знал, что при этом он был талантлив и пользовался безграничным доверием герцога Филиппа.

— Вот как. Я представлял вас себе гораздо старше. Что же это было за двустишие?

— Его сочинил не я, монсеньор. Я стараюсь никогда не забывать тот добрый совет, что получил паладин Роланд в роковой день Ронсеваля. Он не последовал ему, и он погиб.

И молодой бургундец произнёс двустишие из «Песни о Роланде» о необходимости быть не только смелым, но и разумным на том старинном языке, который в наши дни очень немногие помнят.

— Я ожидал, что мой дядя станет убеждать меня стоять насмерть и сражаться, не думая о том, чем это может кончиться.

— Ваш дядя Бургундия в полной мере наделён способностью отличать возможное от невозможного, монсеньор, и мечты о славе не затмевают его разума.

— Какой же совет он даёт мне?

— Я получил повеление не возвращаться в Бургундию без вас. Бургундия обильна и благодатна, и на чужбине я тоскую о своей родине.

— То же самое я могу сказать о Франции, Филипп де Комин. Я подумаю об этом.

Внезапно в Гренобль из Щамбери прискакал на коне сам герцог Людовико с убийственной новостью.

— Если бы у нас осталась хоть малейшая надежда на успех, я не оставил бы вас, — заявил он, — но взгляните на эту императорскую грамоту. Я получил её сегодня из Вены. Гонец очень спешил: золотые императорские двуглавые орлы, которыми расшит его костюм, были в пыли, а лошадь — вся взмылена. Боюсь, нам остаётся только подчиниться.

В своей красивой грамоте, начертанной на пергаменте готическими буквами, Фридрих весьма сожалел о возникшей угрозе столкновения с Францией, строжайше запрещая Савойе вмешиваться, и предлагал Людовико немедленно разорвать союзнические отношения с дофином. Далее следовали благочестивые общие места, в которых трактовалось о богопротивности и противоестественности вражды между отцом и сыном. «Но мы никогда не забываем, — писал император, — о нашем долге по отношению к нашим вассалам», — и предлагал Людовику пристанище в Вене.

— Короля Ладислава он тоже приглашал в Вену, — сухо заметил на это Филипп де Комин, — с вашего позволения, монсеньор, я осмеливаюсь считать, что еда в Бургундии гораздо полезней для пищеварения.

В последнюю неделю августа объединённые французские армии растянулись по берегу Роны от Лиона до Авиньона, готовые к переправе. Наконец пришёл ультиматум. Король Карл требовал, чтобы его сын предстал перед ним и держал ответ по целому списку обвинений. Всё, что успел Людовик сделать в Дофине, представлялось как преступление. Он якобы изменнически вооружил сопредельное государство против Франции. Он нарушил долг сыновнего почитания, женившись без отцовского разрешения. Он замучил своих крестьян непосильным трудом и непомерно завысил corvee. Он незаконно созвал парламент из представителей управляемых им областей. Людовику дали понять, что на него пало даже подозрение в убийстве, поскольку брат Жан, французский эмиссар при дворе дофина, скончался при самых загадочных обстоятельствах. И, наконец, согласно этому неподражаемому документу, дофин объявлялся виновным... в конокрадстве. Людовик предположил, что это последнее обвинение, добавленное явно по личному настоянию его отца и, возможно, даже вызвавшее возражения в совете, было связано с тем, что в ночь его бегства в добровольную ссылку, в ту самую ночь, когда умерла Маргарита, он и Анри ускакали на лошадях из королевской конюшни.

Герцог Людовико получил копию обвинительного листа вместе с письмом на его собственное имя, в котором король угрожал Савойе неисчислимыми бедствиями в том случае, если Людовик найдёт там убежище.

— Ясно, — произнёс Людовико, — вы должны уехать — немедленно. Сегодня же.

Лицо его побелело как полотно, рука, в которой он держал страшное послание, дрожала.

Людовик колебался. Он был бессилен отразить удары, готовые обрушиться на него со всех сторон — французские армии, враждебность императора, враждебность короля Рене, бездействие герцога Людовико, наконец, собственная неуверенность, — всё это были непобедимые враги. С другой стороны, он не мог заставить себя покинуть провинцию, в которую вложил столько трудов и заботы, которую за все эти годы превратил в хорошо организованное маленькое государство и которую, как он с удивлением обнаружил, он действительно успел полюбить. Но остаться значило воевать, воевать неизвестно как долго и как жестоко, — известен был лишь итог этой войны — падение и уничтожение Дофине. У Людовика защемило сердце и по коже прошёл озноб.

— Я поеду, — проговорил он медленно, — но только не сегодня.

— Но если вы решитесь ехать, — торопливо возразил Людовико, — почему бы не отправиться сегодня?

Филиппу де Комину это тоже было неясно, но он промолчал. Монсеньор дофин показался ему невероятно уставшим. Так же как и брат Жан, он был поражён красотой и богатством гобеленов, но в отличие от него не мог объяснить их происхождения. И Людовик, и он одновременно почувствовали, что в комнате гнетуще жарко.

— Уже вечер, — произнёс Людовик, сознавая при этом всю слабость и неубедительность найденного им предлога, — ночной отдых освежит лошадей, они понесут резвее, — и к тому же сегодня воскресенье, — нет, нет, я не могу ехать немедленно.

В самом деле, не мог же он сказать им, что весь этот жаркий августовский день его знобило и что сейчас, когда спускались сумерки, он едва не трясётся от холода? Не мог же он сказать, что морозный зимний ветер задувает в комнату сквозь все щели, если пламя свечей оставалось неподвижным и гобелены на стенах не колыхались? Не мог же он заставить их чувствовать то, чего не было на самом деле. Но ведь для него оно было, оно существовало неумолимо реально, и ему всё время казалось, будто он промок до мозга костей. Он демонстративно поджал губы и упорно молчал, надеясь, что Людовико и Филипп де Комин удалятся, но они продолжали беседу. Сколько дофин ни давал им понять, что хочет остаться один, они не уходили, видимо, исполненные решимости всё же увезти его немедленно. Так прошло некоторое время, пока он сам не положил конец сомнениям:

— Теперь оставьте меня. До рассвета. На рассвете я обещаю отправиться.

Он стиснул зубы, взгляд его стал отрешённым, скулы странно задёргались — всё это придало лицу дофина непривычное неприятное выражение. Герцог и бургундский посол поспешно покинули комнату. Людовик, обычно до мелочей соблюдавший правила этикета по отношению к тестю, продолжал сидеть без движения за письменным столом, покрытым тонким войлоком. Но, как только дверь за ними захлопнулась, он вдруг молниеносно вскочил и запер её на ключ. Глаза его сверкали, и он в бешенстве закусил рукав, чтобы не закричать.

Сознание почти покинуло Людовика, и он, с трудом находя нужное направление, ринулся в спальню, мечтая лишь об одном — добраться до кровати и не упасть по дороге. И всё же он упал. «Не добежал, не успел», — вспыхнуло в его мозгу на какое-то мгновение и тут же потухло. По телу Людовика пробежали судорога и бросила его на спину. В следующую минуту он понял, что неотрывным, остановившимся взором глядит в окно. Перед дофином расстилалось ночное небо. Огромная комета, кривая как турецкая сабля, казалось, неподвижно зависла над ним. Сквозь ровный блеск её хвоста мерцали звёзды. Впрочем, у Людовика во время подобных приступов уже случались видения. Кометы ему ещё никогда не мерещились, но немыслимые цвета, в которые, бывало, окрашивались предметы в его глазах, бывали и более пугающи.

Рассудок медленно вернулся к дофину, и он поднялся с пола. Толстый слой ковра спас его — он не сломал ни одного ребра и, по-видимому, ничего не поранил — нигде не было видно кровоподтёков. В изящных подсвечниках на столе от свечей остались небольшие огарки, длиною около дюйма, и язычки пламени оставались такими же ровными и спокойными, как прежде. Значит, в забытьи он пролежал часов пять. Да, приступ был жесток. Людовик тщательно вымылся и бросил одежду в полыхающий камин. Следя за тем, как огонь пожирает вельвет и мех, он вдруг пожалел о ней — франков двадцать... нет, конечно, меньше — он носил её ' три года, так что... примерно двенадцать ливров шесть су, значит — семь ливров четырнадцать су чистого убытку. Он улыбнулся своим подсчётам. Странно, что он ещё способен думать о деньгах и заботиться об экономии как всякий нормальный человек. Что ж, по крайней мере, он — это всё ещё он. Рецидива, как тогда, когда он отдал кошелёк Франсуа Вийону, на этот раз не случится.

Он улыбнулся, и это ему причинило боль. Взглянув в зеркало, он увидел, что довольно сильно рассёк нижнюю губу. Ничего страшного. Можно будет легко свалить на цирюльника.

Затем, не колеблясь, он подошёл к двустворчатому окну и посмотрел на небо. Кометы, разумеется, не было. Раньше он боялся, проснувшись, вновь взглянуть на тёмные углы и белые стены, на которых в припадке видел страшные картины. С годами же выяснилось, что лучший способ развеять страх после галлюцинаций — просто ещё раз внимательно осмотреть те поверхности, на которых они появлялись. Ведь нет лучшего способа осознать их нереальность и безвредность, чем удостовериться в том, что они исчезли.

На рассвете явился цирюльник, чтобы побрить своего господина. Неуклюжий от природы, бедный малый казался в то утро ещё более неловким. Людовик решительно отобрал у него бритву и сам побрился вполне твёрдой рукой, пока цирюльник закрывал окно, причитая, словно сорока, которая уселась сразу на девять яиц и никак не может как следует их уложить. Он не переставал извиняться в самых выспренних и красноречивых выражениях: по его словам, он был в отчаянии от того, что монсеньор вынужден выступать в качестве своего собственного цирюльника. В ответ Людовик пробормотал, что это, во всяком случае, лучше, чем быть зарезанным, многозначительно указав на свою нижнюю губу. Смущённый парикмахер не стал возражать и вполне поверил, что это — его вина. В глубине души Людовику приятно было убедиться, что у него не дрожат руки. Цирюльник вновь принялся нижайше просить прощения, и в оправдание своей неловкости заметил, что его крайне напугало и взволновало ужасное небесное явление, виденное им этой ночью. Не изволили ли его величество наблюдать полёт огненной звёзды? Быть может, начнётся война с турками? Она ведь была изогнута, как ятаган? Не полагает ли монсеньор дофин, что она возвестила рождение двухголового телёнка в деревушке Домен? А что, если она как-то связана с куриным мором в Сассенаже? И не было ли это, как считают многие, знамением скорого конца света?

Людовик не прерывал его болтовню. Комета, выходит, в самом деле пролетела...

— Когда я проснулся, небо было чисто, — небрежно обронил он.

— О, да, монсеньор, она закатилась; закатилась вместе с остальными звёздами, среди которых она сияла.

— Что ж, надо молить Господа, чтобы сегодня ночью она не взошла снова.

— Я буду молиться, монсеньор, — горячо подхватил цирюльник, — и все остальные тоже, в соборе с самого утра негде яблоку упасть.

Людовик охотно сам отправился бы в собор, ибо комета, особенно таких внушительных размеров, была, очевидно, крайне недобрым и мрачным предзнаменованием и могла повлечь за собой самые гибельные последствия; но у него уже не было времени. Он перешёл в кабинет и продиктовал указ о роспуске государственных учреждений Дофине. Его возненавидят за это, но, во всяком случае, король Карл не сможет разогнать их, если они не будут существовать.

Затем он распустил все войска и повелел солдатам разойтись по домам, однако позволил им взять с собой оружие, чтобы, при необходимости, защищать свои жилища от посягательств захватчика.

Он приказал Анри Леклерку уничтожить все орудия и ядра к ним и предупредить немногих мастеров, которым известен секрет изготовления полых ядер, чтобы они были готовы следовать за ним в любую минуту. Их семьи могут присоединиться к ним позже, говорил он, поскольку во всех краях и во все времена жён и детей бежавших или погибших врагов никогда не карали вместо их мужей и тем более никогда не пытали, выведывая тайны, которые им, возможно, вообще не известны. В этом последнем дофин всецело полагался на рыцарские обычаи, не принимая во внимание того, что времена изменились до такой степени, что обычаи эти оказались позабыты, варварство и зверство по отношению ко всем, независимо от пола и возраста, стали единственным законом войны.

В последний момент он написал письмо отцу. Оно пестрело смиренными выражениями, и Людовику было весьма неприятно сочинять его, но он понимал, что малейшая возможность спасти Дофине от разрушения и грабежа стоит того, чтобы поступиться чем угодно, и уж собственной гордостью во всяком случае. В письме он сожалел о том, что, похоже, стал единственной причиной нынешнего прискорбного положения дел: и раз это так, ему остаётся только удалиться. Итак, он покидает свой город и, если Богу будет угодно, достигнет владений герцога Филиппи Бургундского, с которым давно уже, по святому наущению свыше, он собирался отправиться в крестовый поход. Королю же дофин оставляет спокойную провинцию, населённую добрыми подданными. Он умоляет своего августейшего родителя управлять ими милостиво.

Той ночью на небе опять показалась комета. Она появлялась каждую ночь ещё шесть долгих недель, пока, наконец, не растворилась во мраке. Летописцы говорят, что ничего страшнее человеческому глазу не приходилось видеть с начала времён. Она пугала всех, кто сопровождал Людовика в путешествии, несмотря на то, что многие из них были инженерами и мастерами, то есть людьми гораздо менее суеверными, чем большинство их современников. Она вызвала смертельный страх у всех, кроме Людовика, который уже видел её первым, и при таких обстоятельствах, от которых почти все мы, по вечному милосердию Божьему, избавлены.

КНИГА ЧЕТВЁРТАЯ

Глава 30

Бургундцы всех званий и сословий единодушно называли герцога Филиппа Добрым. Причём если бы они не дали ему это прозвище, то, несомненно, дали бы другое — Великолепный. Это определение подошло бы, по их мнению, как нельзя лучше монарху, который, казалось, вобрал в себя всё самое богатое и роскошное, что есть в Европе, и превратил Бургундию в самое процветающее из европейских государств. Всем было известно, что бургундские меха — самые тёплые, бургундские кружева — самые тонкие и нежные, а золотое шитьё на бургундских одеждах сверкает ярче солнечных лучей. Горожане в Бургундии — самые зажиточные, бароны — самые важные и спесивые. Гуси в Бургундии откормлены лучше, чем где бы то ни было, и нигде больше в мире нет таких воздушных сливок, такого сладкого вина и отменного пива. Нигде не пируют так весело и обильно, как на бургундской земле, и аппетит у бургундцев, конечно же, под стать этим пирам. И подданные совершенно искренне полагали, что таким райским благополучием они целиком и полностью обязаны Филиппу Доброму, ибо именно он многие годы держал свой народ в стороне от войн, потрясавших все окрестные государства.

Так что у Филиппа Доброго воистину стоило поучиться подлинному искусству власти. Он привечал всех, держался со всеми любезно и добродушно, и оттого его двор всегда был полон послов со всех стран цивилизованного мира. Одни из них надеялись уговорить герцога помочь их монархам одолеть врагов, но в войны он не ввязывался; другие стремились добиться выгодных условий торговли с Бургундией — Филипп притворялся, что ничего не понимает в этом, но направлял их к своим голландским и фламандским торговцам, которые, напротив, прекрасно знали своё дело. Золото рекой текло в его казну. Но не менее мощным потоком оно оттуда и вытекало. И всё же золото, подобно воде или ветру, протекая через ваши руки, не исчезает бесследно, и это движение придало бургундскому двору непревзойдённый в Европе блески великолепие. «Талант, зарытый в землю и невостребованный, — часто улыбался герцог, — такое бывает, но только не у меня в Бургундии».

Людовик знал Филиппа Бургундского почти с самого своего рождения — элегантный, обаятельный человек, обладающий громовым басом. С шеи герцога каскадом драгоценностей ниспадала тяжёлая цепь, на которой безвольно, словно повешенный, болтался агнец ордена Золотого Руна. Людовик помнил, как играл этим агнцем в детстве, сидя на надёжных широких коленях дяди. Орден был нежёстким и легко гнулся, но дядя сказал, что он сделан из особого металла, секрет выплавки которого известен только бургундским мастерам.

Теперь герцог поседел, голос его уже не звучал так страшно, и, конечно, сейчас он казался гораздо меньше ростом. Людовику пришло в голову, что это детское воображение, которому всё вокруг представляется огромным и сильным, рисовало таким и Филиппа. К тому же властитель Бургундии раздался на пару дюймов в талии, и вот уже несколько лет подряд, каждую весну, ею парадные доспехи приходилось чуть расширять. Герцог любил подтрунивать над собою, говоря, что таким образом он проявляет заботу о своих литейщиках, оружейниках, резчиках по металлу и художниках, которые работают чернью по серебру, обеспечивая их постоянным заработком. А доспехи Филиппу были нужны каждую весну только для шуточного поединка с кем-нибудь из его крупных вассалов, которые неизменно прибегали к маленькой хитрости — как бы пропускали эффектный, но совершенно безвредный удар герцогского копья и «терпели поражение», а герцог тем самым доказывал восторженным зрителям, что рука его не ослабла, и он так же полон сил, как и в молодые годы.

Единственным, кто за последние несколько лет осмелился помериться с ним силами всерьёз, был его собственный сын Карл, граф Шароле. Герцог назвал его отважным и пылким, мать назвала его безрассудным. Однажды, после одной из жарких схваток, герцогиня «взбунтовалась» и два дня не прикасалась к пище, пока оба близких ей человека, сын и муж, не поклялись на святом кресте никогда не биться друг с другом на турнирах. Они сдержали клятву и на турнирах никогда больше этого не делали.

Кстати, герцог Филипп ужасно гордился этим крестом, считал его священной реликвией, хотя получил он его от Великого Османа. Султан послал бургундскому владыке это изображение распятого Христа из Святой Софии после падения Константинополя. К нему было приложено верительное письмо, начертанное турецкими буквами, прочесть которые не мог никто в Бургундии, и подписанное по-гречески кардиналом Виссарионом и патриархом Геннадием. Впрочем, как оказалось, греческого языка при герцогском дворе тоже никто не знал, так что содержание письма оставалось загадкой до тех пор, пока в Европу не прибыли, после месяцев трудного пути, первые греческие учёные и монахи — обломки далёкой трагедии, разыгравшейся на берегах Босфора, и не перевели письмо. Только так герцог Филипп открыл, что является обладателем бесценного сокровища и что Великий Осман, между прочим, обращается к нему как к «Великому Князю Запада».

— Всё-таки они там, в Турции, слышали о нас, — удовлетворённо потирал руки герцог, — и ещё не раз услышат и даже увидят, когда мы придём туда сами с нашими мечами и с твоими пушками, Людовик, мальчик мой...

Людовик слушал его молча, не напоминая о том, что пушки брошены в Дофине, а Анри Леклерку даже не нашлось дела на бургундском оружейном дворе, на котором, по отзывам самого Анри, работа шла вяло, а орудия отливались весьма устаревшие.

— Похоже, здесь не относятся к артиллерии всерьёз, — сказал как-то Анри дофину наедине.

Жизнь изгнанников в Бургундии была почётна, безопасна и наполнена удручающим бездействием. Один только Карл любил артиллерию и понимал в ней толк. Он несколько раз очень подробно расспрашивал Анри о новых разрывных орудийных ядрах и жадно внимал пространным объяснением, пестрившим непонятными техническими терминами.

— Тебе не следует быть столь откровенным с этим юнцом, Анри, он не в меру горяч, — предупреждал дофин, — он всё время твердит о крестовом походе. Я не верю ему. Пушки ему нужны для чего-то другого.

— А вам понятны были мои объяснения, монсеньор?

— Сказать по правде, нет, Анри.

— Не расстраивайтесь, монсеньор, эту тарабарщину никто не поймёт, — и оба от души рассмеялись.

Как всегда, они отлично поняли друг друга. Зависть к Бургундии и страх перед нею глубоко коренились во французских сердцах, и даже в этой почётной ссылке у гостеприимных и радушных хозяев Людовик и его соратники не могли от них избавиться. К тому же Карл Шароле обладал необузданным нравом и был склонен впадать в крайности, в противоположность самому дофину, сознательно и последовательно избегавшему их всю жизнь и инстинктивно не доверявшему максималистам.

По случаю приезда дофина, а также желая в соответствующей обстановке объявить о начале крестового похода, герцог Бургундский устроил грандиозный праздник. В былые времена, когда турки ещё только угрожали нашествием, христианское воинство постилось и возносило молитвы. Ныне же, когда они не только угрожали, но и завоёвывали христианские земли и вырезали целые деревни, первый из рыцарей христианского мира веселился.

Людовик, потрясённый обилием блюд и разнообразием утвари, в которой они подавались, мысленно подсчитал, что весь этот парад кулинарных изысков должен был обойтись бургундцам в сумму, превышающую годовой доход Дофине.

Большой зал Отель де Виль (Ратуши) в Лувене, прекрасно спланированное сооружение с десятью витражами на десяти окнах, выходящих на городскую площадь, был богато украшен множеством укреплённых на стенах факелов, которые освещали помещение ровным жёлтым светом. Кроме того, они распространяли приятный тонкий аромат, по которому сразу можно было догадаться, что материалом для них послужил воск, шедший во Франции на изготовление только самых лучших свечей. Столы, покрытые красиво расшитыми фламандскими скатертями, были густо заставлены серебряными тарелками, серебряными вилками и канделябрами; а на тарелках лежало всё, что только может представить себе человек с самым буйным воображением — настоящее королевство в миниатюре. Пирожные в виде замка высотою в три фута, церкви с маленькими сахарными головками в форме колоколов, единорог с карамельным рогом, приготовленный из мяса благородного оленя, журавли с запечёнными в них маленькими фазанами, нашпигованными мелкими перепелами, которые в свою очередь скрывали в своём чреве крошечных колибри. Жареные лебеди с белоснежными сахарными крыльями плавали в озёрах собственного дымящегося сока, в которых, впрочем, кроме них, утопали ещё и апельсины, яйца ржанки и спелые сливы. В довершение всего на одном из столов возвышалась голландская мельница с выпеченными в мельчайших деталях крыльями. Из мельницы тонкой струйкой выливалась винная река и стекала прямо в серебряный кувшин, не успевавший, однако, наполниться до краёв, так как рыцари усердно окунали в него свои кубки, вновь и вновь поднимали их и осушали до дна за здравие и во славу герцога Филиппа Доброго.

Дофин насчитал сорок восемь различных сортов мяса, рагу, рыбы, дичи и десертов, причём некоторые из блюд оказались до того изысканными и утончёнными, что дофин пожалел о непритязательной гренобльской кухне. Ему пришлось вежливо отказаться, к примеру, от пирога из розовой полевой мыши, а также от салата из улиток, которому, как полагал герцог Филипп, придавали особую прелесть филе из маринованных змей.

Всё время, пока продолжалась эта «скромная» трапеза, в зале звучала музыка менестрелей, игравших во вполне современной манере, однако сам оркестр размещался за импровизированной ширмой, увитой розами так, чтобы голос арфы казался неким волшебным дополнением к общему веселью, ещё одним блюдом на сказочном столе. Эпоха менестрелей уходила в небытие вместе с золотым веком рыцарства, но никто из присутствующих об этом не догадывался.

Потом пришла очередь петушиных боёв, травли медведей и борцовских состязаний. Шум и кровь при подобных забавах неизбежны — птицы пронзительно кричали перед смертью, медведи, которых рвали на части злобные собаки, издавали душераздирающий рёв, а борцы не только обхватывали друг друга могучими руками и бросали оземь, но и обменивались ударами нечеловеческой силы, и удары эти разрешалось наносить в любое время и по любой части тела. Стремительные и жестокие выпады тоже входили в старинное суровое представление о чести.

Дамы оставались за столом всё время празднества. Здесь были: беременная графиня Шароле и герцогиня Бургундская, супруга герцога Филиппа — португальская принцесса, она отличалась величественными манерами и, казалось, за долгие годы своего замужества так до конца и не привыкла к тому здоровому и свободному климату, что царил при бургундском дворе.

— Герцог всегда говорит, — произнесла она, приветливо наклоняясь к Людовику и улыбаясь, — что праздник без женщин — всё равно, что природа без весны и весна без цветов. Не правда ли, сказано по-рыцарски? Вы согласны? Может быть, во Франции иные обычаи?

— Они были иными в Дофине, госпожа герцогиня. О Франции я ничего не могу вам сказать, раньше и во Франции поступали иначе.

К концу пиршества для дам, которые скорее всего не стали бы пить поданные в это время креплёные вина и коньяки, принесли слегка подслащённый по восточному обычаю сок из апельсинов и дынь в ведёрках, полных снега. Дофину, конечно, приходилось пить оранжад, он даже слышал, что его положено охлаждать альпийским снегом. Но во Фландрии не было гор, и Людовик удивился, каким образом герцогу Филиппу удалось сохранить этот снег. Он хотел было спросить об этом у Анри, но тот сидел за другим столом, а за этим никого не было, кроме него самого, царствую щей четы Бургундии и графа и графини Шароле.

Карл шутливо намекнул на интересное положение своей жены, та улыбнулась и с притворной застенчивостью опустила взгляд ко дну своего хрустального кубка.

— Мне кажется, монсеньор, у вас нет наследника... — Карла распирало от гордости. Он был немного во хмелю.

— Это одна из тех милостей, которую Господу пока что неугодно было мне оказать, — отвечал Людовик, краснея.

— Ты забываешься, Карл, — тихо заметил герцог.

Возникла неловкая пауза, и в разговор поспешно включилась графиня:

— Мы так надеялись, что Шарлотта приедет с вами, монсеньор. Все мы здесь наслышаны о её пленительной красоте, и ведь она уже вполне взрослая женщина.

— Должен заметить, что Шарлотта и впрямь настоящая женщина, очаровательная, весьма образованная и благочестивая, — подтвердил Людовик сдержанно.

— Если память мне не изменяет, благочестие старика Амадея завело его чересчур далеко, — усмехнулся Карл.

— Карл! — раздался окрик герцога. Обращаясь к Людовику, он сказал:

— Мы очень рассчитываем на то, что в самом скором времени она будет с нами. Ведь если что и омрачает радость от встречи с тобой, так это отсутствие Шарлотты.

— Я сам всё время убеждаю её приехать, — ответил Людовик, — но герцог Людовико полагает, что в Савойе она будет в большей безопасности.

— Вот как он полагает! — взорвался наконец граф Карл. — Отец, с каких это пор захудалая имперская провинция считается безопаснее Бургундии? Неужели вы потерпите такую наглость?

Герцог беспомощно посмотрел на Филиппа де Комина. Ловкий дипломат, всегда готовый в трудный момент поддержать своего господина, осторожно заговорил:

— Видимо, монсеньору дофину нелегко признать, что, пока его тесть не позволяет госпоже дофине покинуть Савойю, ему гораздо проще уклоняться от выдачи её приданого, которое он должен был выплатить уже давно...

— Людовик, мальчик мой, тебе нужны деньги?

— Нет, дядюшка.

— Филипп де Комин, монсеньор дофин нуждается в деньгах?

— Он прибыл ко двору вашей Светлости без единого су в кармане. Казна Дофине оставлена им нетронутой.

— Поразительно! — пробормотал Карл.

— Сударь, что вы хотите этим сказать? — в голосе дофина зазвучали металлические нотки.

— Я хотел сказать только, что меня удивляет, как вы могли оставить всю казну неприятелю, — невозмутимо ответил Карл.

Между тем герцог, наклонившись к уху Филиппа де Комина, что-то прошептал ему. Тот поклонился.

— Да, мой герцог, повеления вашей светлости будут исполнены. Замок Женапп и содержание в две тысячи ливров ежемесячно. Монсеньор дофин нерасточителен.

— В таком случае, увеличьте сумму до двух с половиной тысяч, — поспешно добавил герцог, — я скорее погибну, чем дам повод говорить, будто наследник французского престола оказался стеснён в средствах, когда ему было угодно доставить мне счастье своим посещением. Достаточно ли будет двух с половиной тысяч, чтобы он чувствовал себя свободно? Я не силён в цифрах.

— Это королевская цифра, мой герцог.

— Что ж, именно такой она и должна быть.

Граф Карл помрачнел. Поистине это было королевское содержание. Людовик делал вид, что ничего не слышит. Дамы и вправду не слушали. Как раз в эту минуту красивый молодой борец отгрыз ухо своему необыкновенно уродливому сопернику, который жалобно молил о пощаде. Мужчины азартно подбадривали победителя, а дамы в восторженном возбуждении принялись размахивать изящными кружевными платочками.

Волна шума, крика и общее волнение нарастали, и арфисты заиграли несколько громче и быстрее, дабы герцог мог их слышать.

Вдруг, совершенно неожиданно, гам прекратился и в трапезной воцарилась тишина — Филипп поднялся со своего места. В руке он сжимал обнажённый клинок меча, на эфесе которого, заключённые в целый кусок стекла, блестели осколки креста из Святой Софии. Тёмные от времени, 0ни словно вобрали в себя суровое величие веков. При виде сей священной реликвии многие из собравшихся пали на колени, другие склонили головы, сняв шляпы и осенив себя крестным знамением.

И тогда дрожащим от волнения голосом герцог произнёс клятву, ту самую клятву, ради которой, собственно, и затевались пышные торжества.

— Если Господу Богу будет угодно, — торжественно провозгласил он, — бургундский герцог возглавит крестовый поход для освобождения Гроба Господня, отвоевания Константинополя и восстановления истинной веры на всём Востоке.

Он призвал всех присутствующих рыцарей, чья отвага и благородство известны всему христианству, встать под его знамёна.

Первым это сделать поклялся дофин. Людовик говорил с искренним чувством, склонив голову и коснувшись всех святынь.

Затем один за другим клятву принесли все крупнейшие вассалы бургундского дома, причём слова каждого, кто вставал с места, дышали ещё большим пылом и страстью, чем слова предыдущего. Казалось, энтузиазм баронов нарастал, подобно снежному кому. Один из них, например, дал обет не закрывать в бою доспехами правую руку; следующий за ним — не вкушать никакой пищи с рассвета до заката по четвергам, а один из рыцарей заявил, что не возляжет рядом с женой до тех пор, пока Христово воинство не возвратится обратно с Великим Османом в кандалах.

После этой церемонии герольдмейстер Золотого Руна почтительно приблизился к дофину и торжественно возложил на его шею сверкающую цепь с агнцем этого ордена, в знак того, что отныне новый кавалер становился членом избранного и наиболее знаменитого рыцарского союза Европы.

Затем, когда уже все, кто находился в зале, погрузились в благоговейное молчание, нарушаемое разве что тяжёлым, богатырским дыханием и мерным гулом общей молитвы, Филипп де Комин наклонился вперёд и прошептал что-то на ухо своему властелину.

— Да, да, верно, — пробормотал герцог, — я забыл об этом.

Он снова высоко поднял руку, показывая, что будет говорить, и добавил к своей клятве нечто весьма существенное, а именно: задуманный крестовый поход должен быть угоден не только Всемогущему Господу, но и как будто позабытому всеми ими королю Карлу Французскому, сюзерену Бургундии.

Людовик усмехнулся. Об этом можно было не беспокоиться. Король Карл и весь его совет ни о чём так не мечтали, как о том, чтобы все эти непокорные и заносчивые бургундские бароны безвестно сгинули в палестинских песках. Сам Людовик, будучи французом, не мог не признаться, что отчасти разделяет эти чаяния. Между тем его дядя сделал ещё одно добавление: Бургундия, благословенная страна, милостию Божией преданная в его руки, должна оставаться в мире и спокойствии во время его отсутствия, а значит, должна быть разумно управляема.

После этой речи все вассалы принялись поочерёдно клясться в верности герцогу, торжественно объявляя его волю своей волей, его обет своим обетом. Воистину, пройдёт ещё не один месяц, прежде чем настанет день (да и настанет ли вообще?), когда они выступят в полный опасностей поход к Святой земле, о которой они имели весьма смутное представление.

Взгляд Людовика неторопливо скользил по их мрачным лицам, и дофин думал, что, наверное, ничего добавлять не стоит. Ведь совершенно очевидно, что никто не желает отправляться на Восток. И Филипп де Комин, возможно, спас своего господина от страшного греха ложной клятвы на святом кресте. Неуловимый, циничный, незаменимый человек.

Однако неслыханно — одно-единственное слово, нашёптанное на ухо советником, в зародыше и безвозвратно погубило крестовый поход, провозглашённый минутой раньше. А ведь не было сомнений, что произошло именно это, хотел того герцог Филипп или нет. И в тот момент Людовик раз навсегда решил, что если когда-нибудь всё же станет королём, то ни за что не допустит, чтобы даже самый ценный и мудрый советник приобрёл на него такое влияние.

Но когда он взойдёт на престол? Вот в чём вопрос! Он уже так долго ждёт этого дня! Быть может, ему уготована судьба Чёрного принца Английского, который должен был царствовать по праву и который царствовал бы, если бы только отец не пережил его ровно на один год. Боже, какую злую шутку может сыграть с принцем жизнь — терпеливо ждать долгие годы и умереть, когда тебя отделяет от венца всего двенадцать месяцев!

А Филипп де Комин прятал тонкую и неопределённую усмешку в бокал красного искристого вина, которое он пил из венецианского кубка нежнейшего хрусталя.

Брабант был любимой провинцией герцога Филиппа, Лувен — любимой столицей этой провинции. Он был расположен в плодородном и благодатном краю извилистых рек, прекрасных вёсен, процветающих мануфактур и всеобщего достатка. Кроме уже описанного нами нового Отель де Виль с чудесными витражами на окнах (вообще, витражи на окнах светских строений были в новинку) Лувен славился древними церквами, знаменитым университетом, а также столетней древности роскошным цеховым зданием, принадлежавшим почтенной гильдии портных. В доме гильдии портных имелась длинная сводчатая галерея, выстроенная на уровне мостовой, на которой колёса тяжело груженных торговых повозок оставили глубокие борозды между булыжниками. Во втором этаже находились собственно мастерские членов гильдии, и, наконец, самый верхний зал был занят огромным залом заседаний с изящными лёгкими колоннами — в этом зале великий мастер принимал претендентов на вступление в гильдию, отработавших положенный срок в качестве учеников. Нигде в Европе торговые гильдии не были так сильны и славны, как во Фландрии — здесь властям издавна приходилось с ними считаться, и Людовик обратил на это обстоятельство пристальное внимание. То был народ — новая сила, о которой не забывал теперь ни один разумный правитель.

Уже стемнело, когда дофин добрался до улицы Портных. На грандиозном пиршестве в Отель де Виль он старался есть как можно меньше, и всё же долг вежливости, а также неусыпное наблюдение Карла Шароле заставили его съесть больше, чем он собирался. Однако Людовик надеялся, что прогулка пешком разомнёт его затёкшие от столь длительного сидения члены и развеет тревожное чувство, которое всегда охватывало его после слишком обильной трапезы. Плотно поужинав, Людовик никогда не ложился в постель, не сделал он этого и на сей раз.

Он быстро шёл по городу в полном одиночестве. Идти одному по пустынным улицам было рискованно, но кому он мог поручить сопровождать себя? Кому мог он доверить свой секрет? Даже Анри Леклерк ничего не знал о нём.

На Людовика, конечно, могли напасть грабители, но он полагал, что сможет достойно их встретить. Сама мысль о возможной стычке казалась ему даже привлекательной. С тех пор как дофин в последний раз обнажал меч или выхватывал в гневе кинжал, прошло уже Бог знает сколько времени. Сейчас при нём были и меч, и кинжал, и он судорожно сжимал и разжимал их рукояти, торопливым шагом проходя по тёмным улицам и аллеям Лувена. Людовик шёл уверенно, не спотыкаясь на неровной и скользкой булыжной мостовой, на которую добрые горожане постоянно выплёскивали из окон нечистоты, распространявшие в их домах ужасную вонь. В тот вечер он почёл за благо не только вооружиться, но взять с собой изумруд кардинала, а также изображение святого Людовика.

Он не чувствовал теперь ни того необъяснимого прилива уверенности, с которым однажды презрел опасность, ни знакомого тревожного холодка по коже. Он не думал, что с ним что-нибудь произойдёт. Но поскольку ни разу за всю свою жизнь Людовик не мог с уверенностью сказать, что ему ничто не угрожает, приходилось быть начеку и постоянно держать наготове план действий на любой случай. Вот и сейчас предстояло придумать, что говорить, если вдруг он очнётся от забытья и увидит на фоне неба головы любопытных прохожих. Поразмыслив, он решил, что выйдет из положения, сославшись на чересчур обильные возлияния на пиру — это выглядело бы весьма правдоподобно, так как многие из будущих крестоносцев, ещё недавно произносивших выспренные клятвы, не могли добраться до своих постелей без помощи слуг по причине излишне усердного поклонения богу вина.

Людовик давно уже привык к необходимости предусматривать всё заранее, — так калека привыкает к своим костылям, — и он редко размышлял о том, как приятно было бы вести жизнь обычного человека. И вправду, обычные люди ходят пешком — ин тоже ходит пешком. Правда, они не задумываются об этом, просто идут себе и всё — ну так что же, ему приходится только кое-что уладить и кое о чём позаботиться — и это ему было настолько привычно, что не требовало никаких усилий.

Подойдя уже достаточно близко к дому портных, дофин заметил свет факелов, метавшихся туда-сюда между арками галереи, и тут же до его слуха донёсся поток витиеватых латинских ругательств, тонувший в раскатистом хохоте, сквозь который, в свою очередь, можно было различить звуки десятка европейских языков. В университетском городе, вроде Лувена, такая беззаботная болтовня, молодой и здоровый мужской смех, и в особенности латинская божба, могли значить только одно — а именно компанию разудалых студентов. Вероятно, они на свой лад и по своему вкусу отмечали день клятвы, данной старшими в Отель де Виль. Людовик улыбнулся. Он с удовольствием присоединился бы к ним, но они, пожалуй, нашли бы его недостаточно юным, чтобы чувствовать себя с ним на равных, кроме того, его массивная золотая цепь смутила бы их, а то ещё, не дай Бог, вызвала бы у какого-нибудь молодого повесы, у которого ветер гуляет и в голове, и в кошельке, искушение потихоньку стянуть её и улизнуть, надёжно припрятав её в потайных глубинах широкого рукава студенческой мантии. А это вызовет уличную драку, бессмысленную и крайне нежелательную. И тем не менее Людовик был не прочь купить студентам бочку вина, хотя, впрочем, несколько бутылок им будет достаточно. Ему стало немного досадно, что он не может распить их вместе с ними, не открыв своего имени. Было совсем не похоже, чтобы эти юноши недавно отобедали сорока восемью мясными блюдами. Людовик слегка пожал плечами при этой мысли и, подобно библейскому Левиту, пошёл было своим путём, но тут он заметил, что, собственно, так их развеселило.

Если бы они стравили пару петухов, он не повёл бы бровью — петушиные бои считались вполне приличным развлечением, к тому же птиц можно было потом изжарить.

Если бы они забили камнями собаку, Людовик тоже не стал бы вмешиваться, поскольку знал, что лишь немногие люди относятся к собакам так, как он, да и некоторые из этих тварей были действительно опасны, особенно тощие голодные дворняги, снующие во множестве по улицам в поисках съестных отбросов.

Однако эти молодые люди избивали человека, убогого калеку.

Дофина охватила ярость. Его первым побуждением было выхватить кинжал или меч и перебить хотя бы несколько мерзавцев. Он бы с наслаждением перерезал глотку их главарю, долговязому белобрысому юнцу, который гнусным голосом орал по-английски: «Вот так, бес тебе в ребро!» и «Получай, грязный горбун!», покрывая беспощадными ударами изуродованную спину несчастного, в то время как тот извивался ужом на холодной мостовой, закрывая лицо руками и моля о пощаде.

Людовик, однако, не поддался первому побуждению. Убить студента было бы крайне неразумно. Они пользовались значительными привилегиями, университеты всегда защищали и покрывали их, кроме того, убитый вполне мог оказаться младшим отпрыском или, в крайнем случае, любимым незаконным сыном могущественного иностранного государя или вельможи. Поэтому вместо того, чтобы обнажить кинжал, Людовик проворно и бесшумно подбежал к полукругу, который образовали озверевшие юноши, и неожиданно оглушил одного из них эфесом своего меча. Тот в падении выронил факел, и тогда дофин, подобрав его, принялся размахивать им направо и налево, словно дубинкой. Он кричал, как кричал когда-то на поле брани, тыкал факелом в лица ошалевших студентов, и они в смятении и ужасе отшатывались от него. «Вот тебе, жалкий трус! Вот тебе, малодушный пёс! Вот тебе, гнусное отродье!» — некоторым он обжёг пальцы, другим опалил волосы, но рука его, привычная к ратному делу разила достаточно умело, чтобы не переусердствовать. Внезапно он услышал собственный крик, торжествующий крик, который нёсся вдогонку разбегавшимся в беспорядке, наступавшим на края своей одежды студентам: «Сходите к портному, ребята, пусть он укоротит ваши куртки, и впредь не выходите на улицу без взрослых!»

Догнав белобрысого главаря, Людовик решил пойти на хитрость. Он совершил молниеносный выпад факелом, и студенческая мантия тут же вспыхнула. Пока товарищи белобрысого, сгрудившись вокруг него, тушили пламя (в конце концов им удалось сорвать с него мантию и затоптать огонь), Людовик успел подхватить полуживого калеку и оттащить его в спасительную тень одной из арок.

— Теперь беги со всех ног, — прошептал он.

— Господин мой, спаситель, благодетель, я не могу бежать!

— Они так сильно помяли тебя, бедолага?

— Я всегда хожу помятый. Это ничего, к этому я привык. Дело в ногах. Они обе вывихнуты, они отказываются мне служить. Я не могу идти, господин мой.

— Тогда мне придётся тебя нести, — недовольно пробурчал Людовик. Ему не хотелось оставаться в этом квартале. Почтенные бюргеры, встревоженные криками и к тому же живущие в вечном страхе перед пожаром, один за другим высовывались из своих жилищ и с тревогой взирали на разбросанные по мостовой факелы. Откуда-то вдруг донёсся свист караульного. Студенты разбежались кто куда: одни вверх по аллеям, другие за угол, третьи поспешили в тень, увлекая за собой оглушённого приятеля.

Людовик посадил горбуна к себе на плечи:

— Где твой дом?

— У меня нет дома. В Лувене я чужой. Я приехал сегодня утром из Тильта, чтобы здесь заработать своим ремеслом.

Дофин почувствовал, как что-то влажное и липкое потекло вниз по его рукаву, когда он попытался придать своей живой ноше более удобное положение. Это что-то было ему знакомо.

— Ты истекаешь кровью, мой добрый ремесленник, — Людовик решил, что несчастный малый, должно быть, добывает себе пропитание обычным для убогих способом: бродит по городам, показывая фокусы за медный грош на грязных перекрёстках, — будет лучше, если я отнесу тебя к лекарю.

— Я сам лекарь, — калека произнёс эти слова со всем достоинством, отпущенным ему природой, — рана пустячная, просто этот англичанин выбил мне два-три зуба. Но я сделаю себе новые. Красивые белые зубы. Не нужно ли вашей милости вставить пару прекрасных новых, ослепительно белых зубов?

— Благодарю, пока не нужно, — рассмеялся Людовик.

Через некоторое время он ощутил, как тело горбуна обмякло и отяжелело. Видимо, тот потерял сознание.

А ещё немного позже той ночью хлопотавшие на кухне слуги герцога Филиппа были несказанно удивлены и озадачены при виде дофина, который вошёл через заднюю дверь с грязным и избитым горбуном не плечах.

Людовик велел им позаботиться об этом человеке и вскоре совершенно позабыл о своём приключении.

Глава 31

К удивлению дофина и сильнейшей досаде графа Карла Шароле, герцог Филипп придал этому происшествию большое значение. Однажды Карл сказал Людовику с завистливой злобой в голосе:

— Мне посоветовали держаться с вами начеку. Все заметили, как очарован отец вашим поступком. Вы ведь точно знали, как произвести впечатление на его романтическую натуру, не правда ли? Он только и говорит о том, что вы показали всем пример истинного христианского милосердия и рыцарской отваги. А в следующее воскресенье епископ намерен читать проповедь на тему притчи о добром Самаритянине. Отец подарил горбуну новое платье и даже позволил ему побрить себя. Чего я никак не могу понять, так это как вы оказались на месте событий!

— Совершенно случайно, — произнёс Людовик невозмутимо, — я просто проходил мимо.

— Поистине чудесное совпадение!

— Этот малый действительно оказался лекарем?

— Отец утверждает, что никогда ещё не был так чисто выбрит.

— Это говорит только о том, что калека — хороший цирюльник.

— Вы разочарованы этим, монсеньор?

— Отчего же? Я пока ещё не нуждаюсь в лекарях.

— Не сомневаюсь в этом.

— Напротив, умелый цирюльник мог бы оказаться мне весьма полезен.

— Дорогой кузен, он сделает ваше лицо неотразимым, — сладким голосом проговорил Карл и зашагал прочь, надменно выпрямившись во весь свой шестифутовый рост.

У графа были жёсткие, бронзового цвета волосы, маленькие усики торчком и бесподобно твёрдые икры — предмет отчаянной зависти всех придворных щегол.

«Ему остаётся только добавить “по сравнению со мной”», — мрачно подумал Людовик, оставшись один.

Он вообще с крайней неохотой позволял незнакомцам касаться своего горла бритвенным ножом. Но калека так надоедал ему, следуя за ним по пятам, дёргая его за полу плаща, когда он выходил из церкви, что дофин начал сдаваться. И, когда однажды горбун преградил ему дорогу, умоляя взглянуть на чудесный зуб из слоновой кости, который появился на месте выбитого могучим ударом английского студента, Людовик пожал плечами: «Ну хорошо, хорошо, я дам тебе попробовать». В конце концов, позволил же герцог Филипп!

Качество бритья явилось для дофина приятной неожиданностью. Мыльная пена не капала на одежду, кроме того, похоже было, что цирюльник предусмотрительно подогрел её. Лезвие бритвенного ножа осторожно, но твёрдо прокладывало по коже ровные дорожки, повинуясь ловкой руке, в которой к тому же чувствовалась необычайная физическая сила. Борода Людовика исчезла как по мановению волшебной палочки.

— Если ты и порезал меня, я этого не ощутил, — заметил Людовик, довольно поглаживая подбородок.

— О, монсеньор! — в густом голосе фламандца зазвучала горечь упрёка и благородное негодование. — Я бы скорее отсёк себе руку!

— Как тебя зовут, мой славный цирюльник?

— В Тильте меня называли Оливье Бородач, из-за моей привычки носить небольшую бородку.

— Она плохо вяжется с родом твоих занятий. Зачем она тебе?

— Я никому никогда не отвечал на этот вопрос, но мне кажется, что монсеньор способен понять, что недоступно другим людям, — аккуратно расчёсывая волосы дофина, цирюльник успел заметить шрам, — под бородой я прячу небольшую бородавку.

Присмотревшись, Людовик и вправду обнаружил бородавку, причём величиной она была с добрый кулак. Значит, кривых ног, уродливого горба между лопатками и длинных обезьяньих рук природе показалось недостаточно, и она наградила несчастного цирюльника ещё и этим гротескным наростом на подбородке. Людовик счёл за благо сменить тему и оставить беднягу наедине с его горестями. Внезапно ему вспомнилось недавнее оскорбление Карла Шароле, и он содрогнулся — Оливье цирюльник был карикатурой на него самого, его отражением в кривом зеркале, и все его физические недостатки повторяли недостатки дофина, только у бородача они словно были увеличены до омерзения.

— А как тебя величают в Лувене, мастер Оливье?

— Ах, монсеньор, в Лувене я изменил имя и избавился наконец от нелепого прозвища Бородач — ведь по-фламандски «бородач» означает ещё и «дьявол», ибо дьявол бородат, как известно всем, кто его видел. Теперь, когда я выучил французский язык, — гордо добавил он, — меня зовут Оливье Лемальве.

Людовик расхохотался.

— Кто-то снова сыграл с тобой злую шутку, Оливье. Когда ты в самом деле научишься говорить по-французски, ты узнаешь, что «lе malvays» на этом языке означает «злодей», так что твоё новое прозвище едва ли лучше старого.

Оливье «Злодей» в сердцах пробормотал по-фламандски что-то непонятное, однако Людовик расслышал в его речи слово «Карл».

— Уж не граф ли Карл так жестоко разыграл тебя?

— Монсеньор, граф Карл — высокородный рыцарь, а его родитель, герцог Филипп, — мой государь и повелитель. Но лезвие моей бритвы будет дрожать и дёргаться, если граф Карл когда-нибудь окажет мне честь и прикажет мне побрить себя.

Людовику пришло в голову, что Карл, наверное, тоже из тех, кто забивает живых тварей камнями.

Когда дофин отправился из Лувена в Женапп, резиденцию, предоставленную ему дядей, он взял с собой и Оливье Лемальве, и очень скоро выяснилось, что цирюльник одарён способностями не только в области бритья. Всю свою жизнь он провёл в городских трущобах, часто ночевал в сточных канавах, видел вокруг себя нищих и больных, увечных и подкидышей, имел дело с беглыми каторжниками, бездомными и прочими париями, которым не известны слова совесть и честь, а любовь, если это можно назвать любовью, проявляется у них в таких причудливых формах, которые просто не уложились бы в голове знатного и образованного человека. Этой любви чужды были беспредметная тоска и поклонение возвышенным идеалам — она была полностью, всецело сосредоточена на определённом предмете. Подобно тому, как собака привязывается к хозяину, любовь этих людей знала только одно — живое тело из мяса и крови и только ему была безраздельно отдана. И потому Оливье Лемальве, по природе своей, не мог быть предан идее — тот же животный инстинкт властно повелевал ему любить хозяина и служить ему и поистине его преданность была бескорыстной, бессловесной и нерушимой. Ради неё он пошёл бы на любые муки, хитрил бы и изворачивался, ради неё он мог жить и мог умереть.

Людовик не заметил, как привязался к этому необычному существу, которое, как когда-то Франсуа Вийон из парижского братства нищих, самой своей кожей чувствовало дыхание народа. Через Оливье Лемальве до него каждый день доходило бесчисленное множество слухов, мнений, и прочих сведений, которые, словно снежная лавина, падали с высот в грязные подземелья и оседали там, незаметные простому глазу. Оливье был рождён там, где они оседали; и потайные двери этих подземелий всегда оставались для него открытыми.

Однажды он как бы мимоходом сообщил Людовику, что англичанин, который заправлял шайкой студентов, что била его тогда вечером, скончался, объевшись весьма несвежей рыбой:

— Университетские доктора решили, что, возможно, он умер от холеры, так как за неделю до этого его видели в обществе греческого беженца. Считается, что греки переносят эту восточную заразу на своих длинных космах.

При упоминании о страшной болезни дофин перекрестился.

— Причём его тело долго не остывало после кончины, а руки и ноги были сцеплены так, как будто он всё ещё чувствовал боль. И, конечно, учёные доктора опустили его в яму с известью, а вслед за ним бросили туда же и рыбу, и волосы грека, — всё тело цирюльника сотрясалось от беззвучного смеха, но рука, в которой он держал бритву, сохраняла твёрдость.

— Чему ты смеёшься, кровопийца?

— Ничему, монсеньор. Просто я подумал: тело — такая непрочная вещь, самый хрупкий сосуд, какой только существует на свете. Ещё вчера этот здоровый малый был жив и весел и очень умело выбивал мне один зуб за другим. А сегодня я — я, скрюченный и перекошенный, как старая хибара, — всё ещё дышу воздухом, а он бьётся в жестокой предсмертной агонии.

— Откуда тебе знать, что он умер в агонии?

— Я слышал, что у него была не холера, монсеньор. Есть такой рассыпчатый белый порошок, если принять его слишком много, то симптомы будут неотличимы от тех, что возникают при холере, неотличимы для университетских докторов, во всяком случае. Запах этого порошка напоминает запах чеснока. Некоторые глотают его, чтобы пополнеть или для аппетита. Студенты им лечатся от весёлых болезней, подцепленных у шлюх в тавернах. Он и вправду ненадолго помогает. В малых дозах он весьма полезен против ревматизма, рези в желудке, малокровия, разных болезней в спине; его используют при сильных вывихах, невралгии, малярии, для выведения бородавок, и даже от простуды он помогает...

— Да это какой-то чудодейственный бальзам!

— Да, но если увеличить дозу, ну, к примеру, если кто-то вдруг неосмотрительно захочет отведать несвежей рыбки, приправленной этим порошком, полагая, что это — обычное лекарство, он почти наверняка умрёт от болезни, которую университетский доктор примет за холеру.

— Оливье, тебя справедливо прозвали дьяволом. Что у тебя общего с этим злодейским убийством?

— Боже мой, монсеньор, ведь я находился в Женаппе, англичанин покинул этот мир в Лувене. Без сомнения, у него было много врагов.

— Без сомнения. Нет сомнения также в том, что у тебя много друзей.

— Я слышал, что у вашего высочества тоже есть враги. И если бы ваше высочество...

— Я сказал, что мне не нужно ни твоих белых зубов, ни твоего белого порошка, Оливье Дьявол.

— Боже мой, монсеньор, я имел в виду только то, что и у вас есть друзья, раз они есть у меня, ибо мои друзья — ваши друзья.

— Господь устранит врагов с моего пути.

— Да, монсеньор.

— Когда это будет угодно Ему, а не мне.

— Да, монсеньор.

— И никогда, слышишь, никогда не предлагай мне ничего подобного!

— Да, монсеньор.

— А этот... гм... белый порошок, — похоже, он на многое годен, если кто-либо, скажем, страдает падучей — может он помочь?

— Нет, монсеньор.

— Ах так... Я спросил из чистого любопытства.

— От этого недуга следует пить настой из желчи хорька. Я могу приготовить такой настой.

— Я спросил из чистого любопытства. Я не знаю никого, кто страдал бы падучей.

— Я тоже, монсеньор.

Но Оливье Лемальве помнил о шраме Людовика и однажды ночью стащил несколько хорьков из вольера графа Карла, которому они нужны были, чтобы вытравливать кроликов из нор. Он растворил их желчь в коньяке, слил в небольшой пузырёк и поставил на свою полку, где наряду с цирюльными и хирургическими принадлежностями имелись, впрочем, и другие довольно нетрадиционные и не относящиеся к бритью препараты.

В другой раз он рассказал дофину, что у короля случился сильнейший приступ подагры — рассказал ровно за неделю до того, как французский посол уведомил об этом герцога Филиппа.

— Меня это нисколько не удивляет, — заметил Людовик.

— Кроме того, он отхлестал конской сбруей Бернара д’Арманьяка в присутствии Пьера де Брезе и всего совета.

— За что?

— По моим сведениям, д’Арманьяк осмелился превозносить мудрость, которую проявили вы, монсеньор, когда покинули Дофине и воспользовались гостеприимством бургундцев.

— Старый добрый Бернар!

Об этом происшествии посол не упомянул при дворе Филиппа. В последние годы король прикладывал все усилия, чтобы предстать в глазах всего мира милостивым и справедливым монархом, отцом своих подданных. Однако предстать таким в глазах Оливье Лемальве ему не удалось.

С каждым днём он становится всё более желчным и всё более вспыльчивым...

Ещё через некоторое время Оливье узнал от своего старинного знакомого — аптекаря, что тот продал повивальной бабке графини Шароле пакетик морского луку, а это значит, что госпоже графине пришёл срок разрешиться от бремени и необходимы решительные меры. На следующий же день с амвона всех церквей Лувена было объявлено, что у графини начались схватки, и всех добрых бургундских подданных призвали неустанно молиться за неё.

Герцог Филипп написал Людовику, что крестовый поход должен быть отложен, ибо его долг государя и деда — присутствовать при рождении ребёнка и убедиться, что он благополучно пережил самые опасные первые месяцы — скажем, месяцев шесть. При этом герцог так уверенно говорил о неродившемся ещё чаде, как о «принце», словно появление на свет именно мальчика было предрешено. Тем не менее несколько часов спустя Оливье принёс своему господину весть о рождении девочки, а ещё через какое-то время официальное послание властителя Бургундии подтвердило это. Не более недели понадобилось, чтобы разнести в самые отдалённые уголки Европы весть о том, что в Лувене раздался первый младенческий крик принцессы Марии Бургундской. Людовик прислал в подарок на её крестины маленький серебряный крестик и поздравил графа Карла в личном письме. Новоиспечённый отец не ответил.

Дофин очень старался установить более тёплые отношения с сыном своего благородного и великодушного дяди. Он не понимал, чем вызывает его неприязнь.

— Если бы я был тайным советником монсеньора... — начал Оливье Лемальве.

— Но у меня нет тайного совета.

— Он будет у вашего высочества.

— Ну и что бы ты сделал, будь ты тайным советником?

— Я предположил бы, что граф Карл, видимо, заранее клянёт изменчивую фортуну, которая однажды перевернёт нынешнее положение дел; гость, почти изгнанник, станет сюзереном, а хозяин и благодетель превратится в вассала. Наступит день, и графу Карлу придётся преклонить свои изящные колени и поклясться в верности Людовику, королю Франции. Думаю, мысли об этом не дают ему покоя.

— И несказанно радуют меня, Оливье, радуют ровно настолько, насколько лишают сна его. О, я отнюдь не завидую ему ни в чём, разве что завидую его отцовству.

Замок Женапп, хотя и был, благодаря вниманию герцога, полон слуг, чаще всего пустовал. Жизнь при лувенском дворе протекала среди постоянных турниров, празднеств, театральных представлений и соревнований музыкантов. Людовику не было дела до турниров — они были лишь пустой игрой и не приносили никакой пользы. Как и многие строгие в вопросах веры люди, он считал лицедейство греховным занятием, в особенности из-за того, что на подмостках разыгрывались теперь и вовсе светские, далёкие от благочестия действа — господи, для актёров даже начали возводить специальные здания и строить в них постоянные сцены, на которых они прыгали и кривлялись, показывая свои нелепые комедии, тем самым отвлекая простой народ от мудрых назидательных мираклей, которые с давних пор исполнялись в церквах и соборах. Что хорошее может выйти из бездумного развлечения просто ради развлечения? До чего может довести бесцельное, бессмысленное времяпрепровождение? Иное дело музыка — она в высшей степени полезна, ибо успокаивает нервы и способствует пищеварению. Впрочем, бургундские музыканты играли невыносимо громко. Что же касается шумных празднеств и пиров, то ему приходилось всю жизнь избегать их, и теперь, хотя герцог Филипп и жаловался, что его гость замкнут и необщителен, крайне редко посещал великолепные обеды в Лувене. Когда же он всё-таки появлялся на них, одна мысль о брошенных на ветер безумных деньгах заставляла его содрогнуться. Наконец, от государственных дел, в которых он с удовольствием принял бы участие и в которых его голос имел бы значительный вес, он поневоле вынужден был держаться подальше из-за всепоглощающей ревности графа Карла.

Таким образом, жизнь в Женаппе текла однообразно, и Людовику ничего не оставалось, кроме как лениво созерцать смену времён года, и оттого всегдашнее его чувство одиночества обострялось. Днём он охотился, но фламандский способ охоты был лишён азарта. По ночам же он управлял призрачными империями, побеждал в призрачных сражениях и заставлял Анри Леклерка расставлять шахматы, в то время как Магомет, его пёс, жирел с каждым днём, беспробудно посапывая у очага.

Находясь на значительном расстоянии от Савойи, дофин послал герцогу Людовико угрожающее письмо. Если его тесть станет и дальше удерживать Шарлотту при себе и не отпустит её к мужу, он сам приедет с бургундской армией и силой возьмёт то, что принадлежит ему по праву. Угроза эта, впрочем, вряд ли была осуществима. Граф Карл никогда не допустил бы такого оборота событий, а его влияние на стареющего герцога росло с каждым днём. С другой стороны, никто, взглянув на Филиппа, не заподозрил бы его в дряхлости, и его слава романтического рыцаря без страха и упрёка продолжала множиться. А военный поход за освобождение «томящейся в неволе принцессы» — это именно то, что воспламенило бы его воображение в былые времена.

Однако напуганный Людовико и без того сразу уступил. Как только пришло известие о том, что Шарлотта покинула Шамбери, Людовик немедленно отправил гонца с подробной и точной сметой обратных выплат по её приданому.

Когда Шарлотта переступила порог замка Женапп и предстала перед мужем, тот остолбенел. Он ни за что не узнал бы её теперь. Дитя выросло.

Она же как ни в чём не бывало присела перед ним в ловком, исполненном итальянской грации реверансе и, подставив для поцелуя тёплую юную щёчку, улыбнулась:

— Доброе утро, мой супруг. Отчего вы так нескоро позвали меня к себе?

Глава 32

С приездом дофины в мрачном старинном замке Женапп не осталось места для одиночества и тоски. Шарлотта привезла с собой целую свиту суетливых фрейлин, итальянского повара и даже очаровательную маленькую длинношёрстную собачку, к которой могучий пёс Людовика сразу же проявил живейший интерес.

— Не знаю, как нам и быть, моя дорогая, — говорил дофин, озабоченно потирая подбородок, — быть может, будет более разумно держать их раздельно?

— Но почему же, мой супруг и господин?

— Я хочу сказать, Магомет очень силён и огромен, а Бьянка — такое нежное и хрупкое создание...

— Я думаю, мы можем оставить этот вопрос на усмотрение Бьянки...

— Я имею в виду, что в результате такого союза на свет явится совершенное чудовище.

— О, я полагаю, нам следует во всём положиться на Господа. Мой дедушка кардинал всегда говорил, что Провидение Господне заботится даже о малых птахах.

— Ну, в таком случае, будем надеяться, что оно не оставит своей заботой и малых спаниелей.

— Ах, вы придаёте этому слишком большое значение, мой дорогой супруг.

Людовик был богобоязненным человеком, ибо он знал, что страх Божий есть начало высшей мудрости. Но, наверное, всё же только начало. Ведь сказано также, что спасение души человека в руках его. В конце концов он решил посоветоваться с цирюльником, которого он совсем недавно возвёл в ранг своего личного грума.

— Ни в коем случае, монсеньор! Зародыш гончей будет слишком велик для спаниеля, Бьянка не сможет ощениться, и оба погибнут — и мать, и дитя.

— Шарлотта любит Бьянку.

— Я могу кастрировать Магомета.

— Только попробуй, негодяй, и я кастрирую тебя!

— О нет, господин мой, лучше велите изжарить меня заживо.

— Охотно, если ты ещё раз заикнёшься об этом.

— Тогда я могу удалить яичники Бьянке. Я довольно ловко орудую своими инструментами.

— Я это знаю.

— Никто не заподозрит об этой маленькой операции.

— Как тогда, в случае с отравленной рыбой?

— Госпожа дофина ничего не узнает.

Людовик взвесил все за и против и отрицательно покачал головой:

— Неплохо придумано, Оливье, совсем неплохо. Но Магомет сразу почувствует неладное. Все эти месяцы, с самого приезда Шарлотты, я замечаю, что за внешней её беспечностью и невозмутимостью скрывается наблюдательная и сообразительная натура. Увидев, что Магомет перестал беспокоиться, она сразу обо всём догадается. Нет, мне придётся положиться на Господа, как советует госпожа дофина.

Оливье набожно закатил глаза и перекрестился бритвенным ножом:

— Безусловно, это самое надёжное, монсеньор. Но пока Он мнят другими делами, не могу ли я почтительно взять на себя попечение об этом? У меня есть на примете один спаниель, побольше Бьянки — а быть крупнее её нетрудно — но не такой громадный, как Магомет. В следующий раз, когда у Бьянки Начнётся течка... Если только ваше высочество соблаговолит пригласить госпожу дофину на прогулку по окрестностям, я бы мог устроить встречу...

Людовик от души рассмеялся:

— Оливье, ты будешь тайным советником!

И, когда пришло время, всё случилось так, как задумал Оливье, и через положенный срок Бьянка родила на свет выводок вполне полноценных маленьких спаниелей.

— Я всегда знала, что Бьянка не может ошибиться, — счастливо улыбалась Шарлотта, — вы видите теперь, как глупо было волноваться.

— Конечно, моя дорогая.

— Они нисколько не похожи на Магомета. И, как я полагаю, полностью унаследовали облик матери.

— Странно было бы ожидать, что отец с таким языческим именем, как Магомет, может взять верх в таком деле над утончённой савойской дамой-христианкой.

— Ну же, Людовик, не дразните меня. Смотрите, он их признал!

Магомет перекатывал носом маленькие пушистые комочки пищащей шерсти и даже вылизывал их. Делал ли он это из любопытства, привязанности или просто по зову тупого инстинкта — кто знает? — но, казалось, огромный гончий пёс и впрямь «признает» их своими законными детьми.

Людовик усмехнулся. Как всё-таки хорошо, что животные не умеют говорить. И его мысль, как обычно, потекла далее в этом направлении: сколь жизненно необходимо для «преступника» хранить молчание! Скольких принцев подменили в колыбели, от скольких свидетелей пришлось избавиться! И, наоборот, сколь многие знатные вельможи, у которых и у самих была нечиста совесть, считая себя рогоносцами, объявляли бастардами своих собственных законных детей. Сколько безвестных подкидышей были на самом деле непризнанными отпрысками высокородных отцов. Вот, к примеру, Анри Леклерк — черты его лица обнаруживают явное сходство с Арманьяками. И, наконец, о Боже, страшно подумать, сколько людей, которых мы видим каждый день, людей с виду вполне обычных и даже привлекательных, в действительности зачаты от дьявола, возжаждавшего земную женщину и овладевшего ею на брачном ложе, в то время как супруги, охваченные бесовским наваждением, ничего не чувствовали. Поток этих уродливых мыслей словно буравил мозг дофина и погружал его во всё более мрачное и горькое состояние.

— Вы сегодня почти не едите, — заметила Шарлотта за ужином, — кажется, моему повару не удалось угодить вам? Если так, он завтра же отправится обратно в Шамбери.

— Ни в коем случае, он превосходно знает своё дело. Никому не нужно возвращаться в Савойю. Я не голоден.

— Но неразумно морить себя голодом.

— Ну вот, теперь вы беспокоитесь напрасно.

— Ах, просто у меня в последнее время отменный аппетит. Я так хотела, чтобы вы достойно меня поддержали...

Людовик, однако, оставил без внимания эти слова. Снова наступило лето: лето 1459 года. Шарлотте исполнилось 16, а в этом возрасте немало принцесс успевало стать матерями, овдоветь и вновь выйти замуж. Дофин опасался малярии, хотя на всей равнине стояла испепеляющая жара, и, когда всё обошлось, возблагодарил Создателя и благоговейно дотронулся до своего изумруда.

Спустя несколько недель, когда дни пошли на убыль и тем напомнили Людовику о приближении новой зимы в изгнании, случилась неприятная история. Боль — своенравна, и дофин привык преодолевать физические недуги наедине с самим собой, он так долго держал их втайне от окружающих, что сама мысль о том, что кто-то другой может страдать от болезни, стала казаться ему невероятной. Он почти не думал о чужих хворях, пока покой в замке Женапп не был нарушен ими.

Весь день дофина была бледна и вяла. Она не вышла к заутрене в домашней церкви, которую они с Людовиком всегда отстаивали перед завтраком, и это удивило его — Шарлотта была набожна до суеверия. Он спросил у одной из её горничных, что произошло. Раулетта, так её звали, смущённо ответила, что госпоже дофине нездоровится.

— Нездоровится?! Так отвечают назойливому торговцу, а не мужу! Не смейте лукавить со мной, когда я спрашиваю о здоровье госпожи, не юлите! Итак, милейшая, отвечайте немедленно, что с нею такое? Я жду, чёрт побери!

В эту минуту в комнату, живая и невредимая, вошла Шарлотта, и незадачливая Раулетта ретировалась в полном замешательстве.

— Боже мой, Людовик, что с вами, вы смертельно бледны! Бедняжка Раулетта, она такая безмозглая! Вы испугали её.

— Прошу прощения. То есть нет, я не прошу прощения! Какое право имела она смертельно пугать меня?!

— Вы боялись за меня, Людовик?

— Разумеется, я боялся за вас. «Нездоровится» — это может означать всё что угодно. От такого ответа и впрямь не поздоровится!

— Мне гораздо лучше.

Она и в самом деле выглядела вполне здоровой.

Но в тот же вечер, когда они возвращались к ужину в замок, Людовик почувствовал, как её рука ослабела и обмякла в его руке. Шарлотта так и не научилась шествовать, лишь легко касаясь пальчиками вытянутой руки кавалера, как предписано французскими правилами этикета, и предпочитала ходить с супругом под руку, по более непосредственному итальянскому обычаю — вначале это немного смущало дофина, так как походило на публичные объятия, но со временем он привык к этому, и её милая непосредственность даже стала нравиться ему.

Её рука обмякла и безвольно повисла в его руке. Внезапно она оступилась и резко упала на ступени лестницы. Этот обморок случился так неожиданно, что Людовик не успел удержать её, хотя инстинктивное движение его локтя, которым он прижал её локоть, возможно, смягчило падение. Она лежала без чувств у ног дофина, её пёстрые юбки разметались вокруг, а высокий головной убор из отличного генуэзского кружева слетел с прелестной головки и откатился чуть в сторону. Изящные маленькие туфельки сверкали бриллиантами ему прямо в глаза — помнится, раньше его всегда огорчало, что их не видно под длинным платьем Шарлотты, впрочем, то были савойские драгоценности — только бриллианты, и среди них ни одного изумруда.

Мысленному взору испуганного супруга представились сведённые судорогой ноги, навеки закатившиеся под полусомкнутыми веками зрачки, воображение рисовало перед ним страшные картины: она задыхается на его руках, он видит, как лицо её бледнеет. Он почувствовал, как пена выступает у него на губах.

— Боже всемогущий! — Людовик бросился на колени. — Нет, только не забирай Шарлотту! Господи Иисусе, сохрани мне моё дорогое дитя, мою возлюбленную жену! О нет, услышь меня, нет, нет, нет!

Вдруг, словно очнувшись, он закричал что есть мочи:

— Эй, стража! A moi! A l’aide! Раулетта, Луаза, скорее, на помощь госпоже! Анри! Госпожа Леклерк! Жан!

Громким голосом взывал он ко всем домочадцам, не забыв даже о юном Жане Леклерке. В конце концов этот голос перешёл в истерический стон:

— Оливье! Хорьковой желчи!

Рывком разорвав воротник камзола, он дрожащими пальцами нащупал бархатный мешочек. Затем он раскрыл его и надел кардинальский изумруд на точёный пальчик Шарлотты. Кольцо оказалось слишком велико и слетело на пол. Людовик торопливо поднял его, прижал к пухлой ладошке, сомкнув её пальцы в кулачок, одновременно крепко сжимая его в своей руке.

— Держи его, держи крепче, Шарлотта. Никогда не снимай это кольцо. Пусть оно всегда будет на тебе, слышишь, всегда!

Никто и никогда не видел этого сурового, сдержанного человека таким взволнованным. Мгновенно всё и вся в замке пришло в движение: железные «подошвы» стражников гулко застучали по коридорам, выложенным камнем, впереди них спешили дозорные с факелами, примчался юный Жан с обнажённым маленьким мечом, появилась вскоре и толпа фрейлин Шарлотты в вихре муслина и воздушных кружев, и, наконец, из-за дверных косяков тут и там стали высовываться физиономии любопытной кухонной челяди. Где-то снаружи, в сгущающихся сумерках раздался сигнал тревоги, и тяжёлая решётка на воротах с грохотом опустилась, в то время как старый разводной мост надо рвом начал медленно, со скрипом подниматься.

Луаза де Бетлен была когда-то няней Шарлотты, а нынче, овдовев, состояла при ней камеристкой. Без особого труда она протиснула свои основательные «материнские» формы сквозь редкое оцепление из дам, столпившихся вокруг дофины. Одной секунды ей оказалось достаточно, чтобы понять, в чём дело, она усмехнулась и одарила дофина шутливо-презрительным взглядом.

— Мужчины! — фыркнула она. — Они всегда поднимают такой шум. Можно подумать, что это им придётся рожать. А теперь, Шарлотта, дитя моё, поднимите вашу очаровательную головку и попробуйте встать, вот так, вот так... Всё будет хорошо.

Она помогла дофине подняться, прижала её к своей необъятной груди, тихонько что-то приговаривая и покачивая юную госпожу взад и вперёд.

— Вас можно поздравить, монсеньор! — воскликнула она и посмотрела на Людовика, на чьём лице отражалась целая гамма самых противоречивых чувств, среди которых уверенно пробивала себе дорогу счастливая улыбка, — самое важное теперь — обеспечить ей полный покой и уберечь от малейших переживаний. Не надо позволять ей всё время лежать, но, уж конечно, никакой охоты и никаких верховых прогулок! Самый что ни на есть щадящий режим, но и здоровый при этом! Главное, чтобы в её головке роились только радужные мысли, тогда принц будет сильным и умным.

— Я думаю, вы сами справитесь со всем этим гораздо лучше, госпожа Луаза, — ответил Людовик, всё ещё вне себя от радости, — мне всё это несколько непривычно...

— Это вполне естественно, — произнесла Луаза де Бетлен с поистине королевской снисходительностью.

А в это время от тесной группы обитателей замка Женапп бесшумно отделился уродливый силуэт Оливье Лемальве. Он скользнул обратно в свою комнату, проворно скрывая пузырёк с хорьковой желчью за воротом камзола.

Шарлотта родила сына горделиво, легко и радостно.

— Его надо назвать Карл, — говорила она, — взгляните, как он красив!

— Я согласен со вторым утверждением, — отвечал ей Людовик, переступая с пятки на носок и заправив большие пальцы рук за цепь ордена Золотого Руна. Лицо его светилось гордостью. — Он, несомненно, красив, но Карл — неподходящее имя для моего сына. Я согласен назвать его как угодно, но только не Карл.

— Но его предок — Карл Великий. И меня зовут Шарлотта. Что бы вы ни говорили, Карл — самое подходящее имя для принца.

— Это — роковое имя, нашей семье оно приносит несчастье. Суди сама: мой недалёкий и гневливый отец, мой безумный дед, мой слабохарактерный брат, мой заклятый враг граф Шароле — все они Карлы. Нет, нет, я не позволю крестить его этим именем.

— Что ж пусть будет так, как вам угодно, — улыбнулась Шарлотта, — только с тем условием, что имена дочерей, когда они родятся, буду выбирать я.

— Как же мы назовём нашего новорождённого принца?

— Мы назовём его Иоахим, в честь великого богослова, который пророчествует в своих трудах о наступлении эры высшей справедливости, когда все народы будут жить по мудрым законам, в мире друг с другом, и перестанут воевать между собой. Об этом я мечтаю для Франции, а в один прекрасный и великий день такой порядок, быть может, восторжествует на всей земле. Когда я взойду на трон, я научу его всему, что знаю и умею, и даже тому, чему сам ещё только учусь, чтобы после моей смерти он продолжил начатое мною, а после него — его сын, а потом сын его сына, и так навсегда, во веки веков, пока не придёт золотой век, пока не воцарится эпоха благоденствия, пока не пробьёт тот час отдохновения для усталого человечества, о котором за много веков до того мечтала великая душа Иоахима, короля Франции.

— Боже мой, столько всего — на эти хрупкие плечики! — она нежно коснулась их рукой. — Всё это тяжкое бремя падёт на него одного?!

— Уж что-что, а плечики Господь дал ему славные — грех жаловаться, — заметила Луаза де Бетлен, нимало не интересовавшаяся тем, о чём предстоит мечтать великой душе принца Иоахима, — славная большая головка и широкие плечики — сколько мук они приносят бедным матерям.

— Его плечи расправятся, — Людовик величественно-патриархальным жестом расправил свои собственные, — никогда ещё Господь не посылал Франции такого дофина!

В мечтах он уже видел младенца королём.

Но сам Людовик ещё не был королём. Да и исторические анналы французского королевства не упоминали о дофине по имени Иоахим. Не прожив и года, первенец Шарлотты погиб, захлебнувшись в ванночке.

— Это был несчастный случай, — рыдала дофина, — Раулетта так любила нашего мальчика. Она оставила его всего лишь на мгновение...

— Клянусь Богом, — бушевал Людовик, — её следовало бы зашить в мешок и швырнуть подальше в Диль!

От слуха Оливье Лемальве последнее замечание не ускользнуло.

Глава 33

Смерть, похитившая королевского внука до того, как он произнёс своё первое слово, до того, как он обучился самым элементарным бытовым навыкам, существенно изменила положение дофина. Глухие сплетни и слухи при дворе короля Карла внезапно прекратились, но стало ясно, что наследник французского престола может иметь потомство; будущее династии выглядело теперь более прочным, и воцарение Людовика оставалось только вопросом времени. Бернар д’Арманьяк начал писать ему открыто, чего не смел делать в прежние годы. Другие вельможи тоже ему написали. Тон большинства из этих посланий был осторожным и неуверенным — ведь их авторы столько лет избегали даже упоминания о дофине, и сейчас они почли за благо ограничиться формальными соболезнованиями. Эти вельможи запечатлелись в памяти Людовика как сильные, гордые и опасные люди. Другие, более изворотливые царедворцы, стараясь обезопасить себя на будущее, намекали, что в душе всегда сохраняли верность ему. Этих Людовик позабыл, ибо они были пугливы и малодушны, и их он не боялся.

— Меня неожиданно захлестнул шквал всеобщего внимания, — делился он с Оливье Лемальве, — наверное, мой отец действительно очень болен. Бернар д’Арманьяк весьма прозрачно намекает на это, хотя природа болезни ему неизвестна.

— Это боли в животе — истинно королевский недуг, монсеньор. Я знаю это от людей, которые заслуживают безусловного доверия.

— Да, эта болезнь скосила многих в нашем роду. Пусть будет на всё воля Божия.

— Осмелюсь заметить, монсеньор, что исполнение Божией воли займёт гораздо меньше времени, если только ваше высочество позволит мне рассказать о ней моим друзьям. Мои друзья — друзья королевских лекарей. Может быть, кое-какие особые лекарства...

— Я сказал «Божия воля», Оливье. Божия, а не моя. Я горько раскаиваюсь в том, что доверил тебе слишком много сокровенных тайн моего сердца. Я стремлюсь к власти, но не ценой убийств!

— Ах, если бы монсеньор только мог смотреть на это дело, как на справедливую кару...

— Твоя душа черна, Оливье, и ты плохо скрываешь свои истинные помыслы. Ведь ты предпочёл бы быть тайным советником короля, а не цирюльником изгнанника, не так ли?

— Да, монсеньор.

Людовик усмехнулся:

— Что ж, по крайней мере, ты не лукавишь и говоришь без обиняков.

Бургундия объявила официальный траур по принцу Иоахиму. Герцог появился в соборе в лиловом траурном плаще члена французского королевского дома в знак почтения к дофину. Ожидали, что граф Карл облачится в такой же плащ, но он демонстративно отказался, заявив в присутствии своего конюшего, графа де Сен-Поля, который не замедлил довести его слова до сведения Людовика, что для него Франция — лишь сопредельное государство, и Бургундию с нею не связывают отношения даже формального вассалитета. Филипп де Комин подготовил манифест об отсрочке крестового похода ещё на один год, ибо в течение этого года Бургундия будет носить траур. Людовик и все принёсшие клятву рыцари улыбались: никто больше не верил, что давний план герцога когда-либо осуществится.

В то самое время, когда умы великих мира сего были заняты по-настоящему важными международными делами, няня Раулетта, состояние здоровья которой не внушало ни малейших опасений, вдруг слегла и вскоре скончалась.

— Бедняжка, её сердце было разбито, — сказала Шарлотта, — она так казнила себя, так корила за беспечность — и она на самом деле была беспечна! Господь наказывает её, думала она. Она говорила, что по ночам чувствует, как языки адского пламени лижут ей пятки. Я буду молиться за неё.

— Кто лечил её, Шарлотта?

— Как же, ваш собственный лекарь.

— Оливье?

— Когда я увидела, что с каждым днём ей становится всё хуже и хуже, я решила, что стоит спросить его совета и помощи.

— Да, стоило, — мрачно отозвался Людовик. Он ни о чём не спрашивал Оливье Лемальве и не молился за Раулетту. Грань между карой и убийством и вправду иногда бывает едва различима.

На протяжении следующих зимы и весны до замка Женапп часто доходили новые известия о болезни короля — на сей раз больше, чем намёки. Анри Леклерк получил письмо от своего старого начальника в годы службы во французском арсенале, Жана Бюро. Он обращался к Анри весьма почтительно, как к «генерал-капитану артиллерии» — звание, которое Леклерк носил в Дофине. В письме шла речь только о новых пушечных запалах, с изобретением которых Бюро поздравлял Анри и сообщал, что во Франции тоже приступили к их изготовлению — особенно много там размышляют о том, как можно регулировать время взрыва ядра, — ведь оно должно взорваться, лишь попав в расположение противника, а отнюдь не сразу после того, как вылетит из дула орудия и не в воздухе на полпути. Однако в потоке технических терминов и выкладок тут и там Бюро ссылался на прежнюю блестящую службу Анри в арсенале и намекал, что его и сегодня встретят там с распростёртыми объятиями.

— Они готовы рвать на части погребальный саван уже сейчас, когда он ещё жив, — ворчал Людовик, — всё! Даже мастера-литейщики! Нет, мне совсем не по душе, когда подданные алчно дожидаются смерти своих королей.

«Так он говорит, но думает ли он так же? В смерти короля — его триумф. Как бы мне хотелось, чтобы он позволил помочь себе...» — размышлял Оливье.

Никогда раньше Людовик не пребывал в столь добром здравии. Он даже забыл попросить Шарлотту вернуть ему изумруд кардинала. Ел он всегда умеренно, но сейчас, казалось, его желудок стал лучше усваивать пищу.

— Если, как вы однажды изволили заметить, в королевском доме Франции несварение желудка передаётся из поколения в поколение, — сказал Оливье однажды, — то вас оно, благодарение Боту, миновало. Либо ваш камзол немного сел, либо портной пожалел материи. Монсеньор, я полагаю, вам следует купить камзол пошире.

— Возьми этот, пусть его распустят.

— На нём нечего распускать, монсеньор. На него не пошло ни дюйма лишней ткани.

— Тогда его надо расширить за счёт заплат, — усмехнулся Людовик, — я не собираюсь тратиться на новый камзол только потому, что располнел на несколько фунтов.

— Ваше высочество были слишком тощи, почти как мальчик. Теперь же ваше высочество выглядит как король, которым вам вскоре предстоит стать. То, что теряет отец, обретает сын.

— Ты несносен, Оливье. На что ты намекаешь? Что ещё поведали тебе твои вездесущие друзья?

— Я не смею сказать, ваше высочество подумает, что здесь не обошлось без меня.

— Если обошлось, то не подумаю.

— Я клянусь своей любовью к покойной матери — а это было единственное существо на свете, которое я по-настоящему любил, кроме вас, — моего повелителя, спасшего меня от страшной смерти, — я клянусь, что не имею никакого отношения к нынешнему самочувствию вашего родителя, хотя мне не составило бы труда ускорить его кончину. Но вы запретили мне это, и я бездействовал.

— Ну же, ну, в чём дело?

— Говоря кратко, он так исхудал, что напоминает скелет, обтянутый сухой кожей.

— До герцога не дошло никаких сведений и даже намёков на это.

— Ни до герцога Филиппа, ни до какого-либо иного государя. Но всё, что я сказал, — святая правда, монсеньор.

— Откуда тебе это известно?

Оливье неопределённо покачал головой.

— Друзья друзей друзей?

— Именно так, монсеньор. Они сообщают, что он отказывается от пищи.

— Мой отец отказывается от пищи?!! — Комната огласилась оглушительным смехом Людовика. — Твои осведомители безумны!

— Отнюдь, монсеньор, но они намекают на некоторые признаки безумия у короля. Даже мои люди не могут угадать причину этой болезни, вернее сказать, этой величайшей Божией тайны.

Цирюльник, казалось, изо всех сил старался убедить своего господина в том, что событиями управляет Божественное Провидение без малейшего участия смертных.

— Я успел заметить, что благочестие просыпается в тебе, только когда ты чего-нибудь боишься. Что страшит тебя на этот раз?

— Монсеньор, ходят слухи, что это вы медленно убиваете его каким-то ядом. Король Карл сам так считает.

— Не без твоей подсказки, конечно.

— Кто-то подсказал ему, монсеньор, и я вполне мог оказаться этим кем-то.

Людовик погрузился в раздумья и наконец произнёс, взвешивая каждое слово:

— Если бы я был совершенно уверен, — то есть если бы я получил — неважно откуда — неопровержимые доказательства того, что ты стараешься приблизить смертный час моего отца, мне следовало бы просто тщательно отобрать эти доказательства и передать их французскому послу вместе с тобой. Если же, что скорее всего, у меня не будет доказательств, однако же я всё равно буду в этом уверен, я сам расправлюсь с тобой. Я не люблю цареубийц. Но, поскольку я пока в этом не уверен, ты можешь продолжать бритьё. И, кстати, проследи за тем, чтобы мне поставили заплату на старый камзол, и не позволяй бургундским портным водить себя за нос.

Оливье сам поставил заплату на камзол. Портной, к которому он обратился, запросил втридорога, очевидно, чтобы закрепить то состояние восторга, что охватило его при известии о том, что сам дофин оказывает ему честь. Вернувшись из лавки портного, цирюльник обнаружил нехватку небольшого куска материи и, чтобы Людовик не обвинил его в краже, объявил ему, что лоскут на заплату стоил десять су. Хозяин отсчитал ему ровно десять монет, и Оливье отправил их в задний карман.

— Отличный портной, Оливье.

— Самый лучший, монсеньор.

— И не мошенник.

— Он заслуживает доверия, монсеньор.

— Впредь отсылай все заказы только ему.

По лицу Оливье скользнула лёгкая тень. Итак, цирюльнику-пекарю-груму придётся заняться ещё и шитьём. «Да, монсеньор. Он сочтёт это за честь».

И он действительно считал это честью, в своём причудливо искажённом понимании этого слова.

К середине мая состояние короля Карла настолько ухудшилось, что недуг стало невозможно дальше скрывать. Французские посланники оповестили монархов соседних стран о том, что выздоровление его величества займёт, вероятно, несколько недель, а возможно, и месяцев.

— Так уж заведено в наши дни — если посол говорит «несколько недель» — значит, твой бедный отец обречён, — вздыхал герцог Филипп — мне больно сознавать, что он нас покинет, хотя я рад буду видеть тебя королём. Боюсь, что с крестовым походом придётся ещё подождать. Людовик, мальчик мой, я чувствую, что безнадёжно состарился.

— Напротив, ваша жизнь вступила в пору расцвета, дорогой дядюшка, и я обещаю вам, что по моём восшествии на престол мы немедленно отправимся в Святую землю.

Однако Людовик отлично понимал, что лучшие годы Филиппа Бургундского давно позади, да и сам он, дофин, давно уже не мальчик.

— Но мы все поклялись не отправляться в поход, если Бургундия будет в опасности, — зло промолвил Карл Шароле и воинственно взглянул на Людовика, — отец, нас должны окружать дружественные соседи.

— Боже мой, почему вы сами не можете дружить между собою, мальчики?! — раздражённо воскликнул старик. — Клянусь всеми святыми, я ума не приложу, из-за чего нам воевать и что делить?

— Бургундию, — ответил Карл.

«Францию!» — чуть было не вырвалось у Людовика, но он сдержался:

— Дражайший дядюшка, я и Карл всегда будем жить в добром согласии, по крайней мере, насколько это будет зависеть от меня. Я не могу понять, чем вызвал его неприязнь, и глубоко сожалею о ней.

— Карл! — начал герцог. — Вы должны стараться не воевать друг с другом. Обрати свой взор на пролив и не дай братоубийству разгореться на нашей земле. В конце концов ты останешься с тем же, с чем начинал, только загубишь многих добрых людей и задавишь простой люд налогами.

— В любом случае, мой дорогой отец пока ещё жив, — напомнил Людовик.

— Поистине «дорогой» отец, — пробормотал сквозь зубы граф, но старый герцог, чьим музыкантам с каждым годом приходилось играть всё громче из-за усиливающейся глухоты, не расслышал сына. Впрочем, несмотря на плохой слух, старик был всё ещё силён, хотя и несколько тяжёл, и вёл трезвый образ жизни, не в пример беспутному и невоздержанному Карлу.

— Чем именно страдает король? — спросил позже дофин у Оливье. — Ничего не скрывай от меня, мне необходимо знать подробности.

— Признаки его болезни крайне отталкивающи на вид, монсеньор, — во рту у него вырос гнойник величиной с гусиное яйцо; язык раздулся так, что он не может сомкнуть зубы, ни глотнуть, и потому лекарь должен денно и нощно находиться при нём с салфеткой...

— Боже мой, хватит, этого больше чем достаточно.

— Вряд ли он сможет теперь есть, даже если захочет.

— Мне в самом деле очень горько это слышать. Я никому не желаю мучений, даже собаке.

— Я не думаю, что он мучается, монсеньор. Когда разум тебя покидает, ты не ощущаешь боли.

— Да, в таком положении это, наверное, к лучшему, — Людовик подумал, что безумие — это старинное проклятие рода Валуа — вновь вышло наружу в эти последние дни его отца. Быть может, и ему уготована та же участь?

Впрочем, у него была ещё одна причина для страха.

Всё это время его жизнь в Бургундии текла мирно и безмятежно. Дофина любила его, без неистовости Маргариты, но преданно и верно. Она вся дышала молодостью, и рядом с ней он тоже чувствовал себя молодым. Она ложилась на закате и не сочиняла стихов. Она подарила ему наследника. Наступит день, и у них родится ещё один. Воистину Господь благословил его в савойской принцессе. К тому же она была разумна и бескорыстна — она вернула ему изумруд, стоило ему только как бы мимоходом заметить, что он слишком велик для её тонкой нежной ручки, и была вполне довольна небольшим бриллиантом, который он ей подарил взамен. Да, в Бургундии многие былые сомнения и страхи развеялись, обратились в прах. Всё вокруг казалось радужным и светлым, пока он оставался гостем герцога Филиппа Доброго.

Кроме всего прочего, здесь он находился в полной безопасности. Между ним самим и его врагами каменной стеной выросла огромная мощь и международный авторитет Бургундского герцогства, и он сам уже забыл о тех временах, когда постоянная тревога ночи напролёт не давала ему сомкнуть глаз, и он ходил взад и вперёд по комнате, мечтая окружить себя неприступным кольцом природных рубежей. Людовик даже привык смотреть на вещи, как бургундец.

Теперь же его положение снова круто менялось, и с ним менялся его образ мыслей. Отныне могущество Бургундии становилось не благом, а угрозой. Отец его вскоре отойдёт в мир иной. Правда, герцог Филипп миролюбив, но он стар. Граф же Карл молод и враждебно настроен. Он горд, безрассуден и совершенно непредсказуем.

Людовик начинал думать о границах Франции. От Бургундии Францию отделял лишь один-единственный рубеж — река Сомма, испокон веков защищавшая Париж от нападений с севера. Но теперь Сомма находилась в руках бургундцев. Франции необходимо было вернуть Сомму.

При каждой встрече с Филиппом, — а Людовик теперь прилагал все усилия, чтобы эти встречи стали более частыми, — он как бы невзначай заводил приятный общий разговор о маленьких городках, что стоят на Сомме — о Руайе, Мондидье, Перонне. Он восхищался их необычной красотой, мирным идиллическим укладом их жизни, вспоминал о древней славе этих мест и с горечью говорил о их нынешнем запустении.

— О да, — соглашался герцог, — должно быть, они сверкали великолепием и славой в те дни, когда франкские короли строили там свои загородные дома и сзывали окрестное рыцарство на турниры. Сейчас там нет больше королей, только овцы. Лично я отдаю больше внимания моим большим городам.

Один только граф Карл понял, что эта местность интересует Людовика только как важная стратегическая цепь холмов по берегам реки и что его единственная цель — овладеть ею.

В четверг, 23 июня 1461 года Оливье Лемальве, как обычно брея своего господина, слегка порезал ему подбородок ножом.

— С тобой никогда прежде этого не случалось! Отчего твоя рука дрожит? Что в этом смешного, негодяй?! Чему ты ухмыляешься?!

Усмешка исчезла с лица Оливье в тот момент, когда он увидел кровь Людовика.

— Боже, что я наделал! — взвыл он. — Я ранил моего короля! Я пролил его кровь! Пусть десять тысяч дьяволов осушат мои вены и выпьют мою кровь на моих глазах! Пусть языки адского пламени вечно лижут мне пятки! — он с силой полоснул ножом по собственной ладони и собирался уже прикоснуться ею к под бородку дофина. — Пусть моя кровь смоет вашу и вместе с нею смоет мой грех!

Людовик отшатнулся от него:

— Ах ты жалкое безмозглое несчастное насекомое, завяжи свой порез и прекрати визжать! И почему это ты назвал меня королём!

— Я прощён?

— Чёрт побери, отвечай мне!

— Я не вымолвлю ни слова, пока вы не простите меня!

Цирюльник пал ниц и принялся ползать у ног Людовика, биться головой об пол, всхлипывая и содрогаясь всем телом. Его пораненная рука оставляла на ковре кровавый след.

— Ты ещё смеешь торговаться со мной, дьявольское отродье?

— Бейте меня, вышвырните меня вон, повесьте — я заслужил это; но я ничего не скажу до тех пор, пока не вымолю прощения.

Людовик смягчился. Он словно нащупал что-то в сознании цирюльника, что-то неестественное, искривлённое, как и он сам, — и этому чему-то было жизненно необходимо услышать от хозяина слово прощения.

— Да, Оливье, — сказал он ласково, — я прощаю тебя.

Оливье мгновенно вскочил на ноги, и по его лицу расплылась прежняя улыбка.

— Ну вот, сейчас всё будет в порядке! — воскликнул он. — И если ваше величество согласится снова откинуться на спинку кресла, я мигом всё исправлю. Причинить боль моему господину! Господи Иисусе, да я бы скорее дал себя четвертовать!

— Похоже, на сей раз ты причинил боль самому себе, — пробормотал Людовик, пока Оливье прикладывал к его подбородку что-то вязкое. Бурное поведение цирюльника выбило его из колеи, и он на какое-то время даже перестал требовать ответа на свой вопрос, хотя обращение «ваше величество» вместо обычного «монсеньор» от него не ускользнуло.

— Моя рука почти онемела, — говорил между тем Оливье, — но это сущие пустяки в сравнении с той болью в спине, которая никогда не оставляет меня. Некоторые люди верят, что в горбе у калеки живут демоны и оттуда царапают его когтями, но я-то точно знаю, откуда эта боль. Всё дело в позвоночнике. О, как красив здоровый прямой и сильный позвоночник, как гибки его сочленения! Я знаю, я видел их. Мой же хребет скрючен, а позвонки грубы и скрипят при каждом движении: и я не в состоянии их смазать. Вот почему я давно привычен к адской боли.

Людовик ничего не отвечал на это. Подобным вещам не обучают в анатомической школе, и был только один способ, каким его цирюльник мог всё это выяснить, а именно — раскопав могилу и расчленив человеческие останки, — то есть совершив двойное преступление по законам всех христианских стран. Однако Оливье говорил уверенно и со знанием дела, и такое знание, если его систематизировать, могло бы со временем пригодиться. Ведь кто-нибудь когда-нибудь придумает, чем и как смазывать сочленения.

После того как едва заметный шрам на подбородке Людовика был умело прижжён, Оливье перевязал свою собственную пораненную руку и продолжал:

— Сегодня в Лувен прибыл гонец из Франции. На его лошади была траурная попона, пурпурная упряжь, седло оторочено пурпуром, а сам он был одет в платье, расшитое лилиями с траурной каймой.

— Возможно, смерть настигла моего брата Карла, герцога Беррийского. Или мою сестру Иоланду. Я молю Бога, чтобы известие касалось не Иоланды.

— Нет, оно касается короля. Всё случилось вчера. Мне сообщил об этом подметальщик улиц, который продаёт удобрения, обогащая их нечистотами из-под окон лувенской гостиницы, где останавливается знать — за это он просит двойную цену. Завтра, когда его платье постирают и накрахмалят, а оно уже почти готово, — он предстанет перед герцогом Филиппом и официально уведомит его о том, что король Карл Седьмой скончался. Ваше величество теперь король Франции.

Оливье подробнейшим образом описал Людовику все звенья, через которые прошли эти сведения. Всё казалось весьма достоверным.

Всю ночь Людовик беспробудно и крепко спал. Ради этого мига он прожил долгие томительные годы в изгнании. Ради этого мига он появился на свет.

КНИГА ПЯТАЯ

Глава 34

— Итак, как чувствует себя ваше величество в роли королевы?

— Почти так же, как всегда, Людовик, разве что теперь мне придётся открывать ярмарки...

— О, да, этим ты поможешь мне укрепить торговлю.

— Первой ступать по новым мостам, — ведь вы всегда будете строить мосты и дороги.

— Да, но, увы, не на Сомме.

— Возводить церкви...

— Без сомнения, моя дорогая. И самый лёгкий путь к этому — убеждать епископов, чтобы они, в свою очередь, призывали паству покрывать расходы на сооружение храмов. Кроме практической пользы в этом есть и духовный смысл — так никто не подумает, что рай достаётся даром.

— Посещать больных в госпиталях.

— Вот это очень важно. Нам предстоит основать много новых госпиталей. Их никогда не бывает достаточно и, в отличие от церквей, за них не могут платить те, кто в них нуждается: слепые, калеки, безумцы...

— У меня всегда будет при себе кошелёк с медью для нищих.

— Раздавать милостыню?! Шарлотта!

— Что же ещё делать с медными монетами?

— Из тех нищих, каких я встречал на своём веку, одни были обманщиками, другие — воришками. Впрочем, для тех, что и в самом деле беспомощны, можно приберечь су. Но всё же истинное милосердие мы проявим, если найдём какую-нибудь лёгкую работу для их праздных рук — способны же они ткать, прясть или шить. Скажем, во Франции не прядут шёлка. Этим делом вполне могут заняться нищие — оно не слишком изнурительно, и им не придётся трудиться весь день от рассвета до заката, как это делают остальные ремесленники, а королевство получит большую выгоду. Я напишу твоему отцу, чтобы он прислал мне нескольких прядильщиков из Савойи, и мы учредим гильдию прядильщиков шёлка под покровительством королевы. Мы также установим ежегодную премию — думаю, для этой цели подойдёт отлитая из свинца медаль Святого Людовика — для того, кто спрядёт больше всех...

— Лучше всех, Людовик!

— Очень хорошо, премию для того, кто спрядёт шёлк наилучшего качества, и премию для того, кто спрядёт больше всех шёлка. Мы вполне можем позволить себе две премии.

— И наш сын, когда он родится, — взволнованно добавила Шарлотта, — будет крещён в рубашечке из настоящего французского шёлка — и это станет началом нового стиля!

— Ты говоришь как государственный муж. Но лучше будет, если у нас родятся два сына, моя королева. Один всегда может оказаться олухом — взгляни на герцога Беррийского — поэтому надёжнее иметь ещё одного — «про запас».

— Воля вашего величества будет исполнена, — оба они с упоением играли новыми восхитительными титулами, — но вы не должны лишать меня редких минут отдыха, чтобы я успевала молиться. Ведь мне предстоит стать очень занятой королевой.

И оба они весело рассмеялись.

— Да благословит тебя Господь, Шарлотта, — произнёс Людовик и сжал её руку, перегнувшись через круп своей лошади. Не выпуская поводьев, она ответила ему тем же — Шарлотта отлично ездила верхом.

Они ехали неторопливо и спокойно в самой середине многочисленной бургундской процессии, направлявшейся из Лувена в Реймс, где Людовик должен был принять помазание и короноваться. Для того чтобы наилучшим образом обеспечить всю кавалькаду на время пути, Людовик предложил избрать не самую короткую дорогу — через лесистую и малонаселённую Шампань, но свернуть чуть к западу — в благодатную возделанную долину, по которой лениво протекает извилистая Сомма. Это предложение пришлось по душе герцогу Филиппу, поскольку гостиницы и постоялые дворы встречались здесь гораздо чаще, а сам он уже давно не проводил ночь в палатке, в открытом поле, и не испытывал желания вспомнить молодость. Впрочем, для большинства из сотни тысяч бургундских рыцарей, вельмож и просто солдат, которые их сопровождали, места в гостиницах всё равно не находилось.

Оливье Лемальве, заметив, что король и королева поглощены приятной беседою наедине, отважился всё же приблизиться к ним и прошептать: «Мы приближаемся к Перонну».

— Скачи дальше, к головной части, как будто тебе там что-то понадобилось, — раздражённо прошептал в ответ Людовик. — Скажи бургундскому знаменосцу, чтобы он выше стремил своё знамя, как того требует честь Бургундии. Скажи, что я заметил, как оно поникло в его руке. Затем заведи разговор с пешим бургундским воином, выведай его настроение. Намекни ему, что я обеспокоен, как бы он не насадил себе волдырей. А уж если насадил, то предложи ему свою помощь. Ты ни в коем случае не должен ко мне приближаться, а когда выполнишь всё, что я велю, возвращайся на своё место, словно тебе нужно было передать мне нечто важное.

Лицо Оливье вытянулось:

— Простите меня, ваше величество.

— Я прощаю тебя.

— Похоже, вы как следует отчитали его, — заметила Шарлотта, — вид у него был как у Магомета, когда вы его отхлестали за то, что он зарычал на графа Карла.

— Прости меня Господи за то, что я выпорол Магомета. Я мысленно считал удары, — и уверяю, моя дорогая, я сделал их менее жестокими, чем это казалось, — но всё равно, однажды этот несчастный граф, который всё вечно портит, ответит мне вдесятеро за каждый.

— Тише, Людовик, он может услышать вас.

— Нет, он поотстал, чтобы поговорить с герцогом. Не оборачивайся. Я и так знаю, где он.

— Но откуда вы это знаете? Ведь вы тоже не оборачивались.

— Просто ему негде больше быть. Мы подъезжаем к Перонну. Через несколько минут я и сам отстану, чтобы побеседовать с герцогом.

— Ничего не понимаю, — вздохнула Шарлотта.

Немного погодя, когда Людовик убедился, что минутное промедление Оливье Лемальве не покажется связанным с его собственными действиями, он снова обратился к жене:

— Я поскачу назад, Шарлотта. Графиня в одиночестве, будет хорошо, если ты составишь ей компанию. Высокородной даме не пристало скакать одной, хотя в Бургундии все так и поступают.

— В Савойе тоже так поступают.

— Мы не в Савойе, моя дорогая, мы во Франции, и ты — королева этой страны.

Но Людовик как всегда выдавал желаемое за действительность. Долина Соммы не принадлежала Франции. Не принадлежала ей и гряда холмов, которая могла послужить грозной преградой для наступающих войск. И граф Карл отнюдь не желал уступать её. Для Бургундии потерять эти земли было бы всё равно что для осаждённых осушить крепостной ров и тем самым позволить врагу захватить внешние укрепления замка.

Итак, Людовик поравнялся с герцогом Филиппом. Тот испытывал истинное наслаждение от величественного шествия, конечной целью которого была торжественная церемония коронования нового монарха с последующим грандиозным празднеством. На нём был новый камзол, богато расшитый французскими лилиями и бургундскими львами. Сверкающий драгоценными камнями герцогский венец стоил, по подсчётам Людовика, дороже короны Карла Великого, которую вскоре возложат на его собственную голову. Невежественные жители этой пограничной области толпами собирались вдоль дороги и, видя блеск одеяний и царственную осанку Филиппа, думали, что перед ними — французский король. Они воодушевлённо кричали «Vive le Roil!», что заставило графа Карла хмурить брови, самого герцога — добродушно усмехаться, а Людовика бормотать про себя: «Подождите же, подождите, я покажу вам, кто здесь на самом деле король!»

— Теперь вы сами убедились, — заметил Людовик, — что ваша слава не достигла этой Богом забытой провинции. Этим людям невдомёк даже, кто вы.

— Меня это не огорчает, — был ответ, — ей Богу, я предпочитаю, чтоб меня принимали за короля. В том, что они меня не знают, нет их вины. Я не был в этих местах с... боже мой, Карл, с каких же пор?

— Несомненно, с весьма давних.

— Как давно это было, Комин? Вы всегда помните такие вещи.

— Последний раз ваша светлость почтили своим посещением эти края в тридцать пятом году, когда в обмен на разрыв союза с Англией покойный король Карл уступил вам французские города Руайе, Мондидье, Перонн, Амьен, Пон-Реми...

— В общем, весь участок реки отсюда до Абвиля, — нетерпеливо перебил граф Карл.

— Ах да, теперь вспомнил — Арраский договор, в тот год, когда умер английский главнокомандующий Бедфорд. После его смерти не было никакого смысла поддерживать союз с Англией. К тому же эти англичане сожгли Жанну д’Арк — бедное очаровательное создание. Тогда я выступил на стороне твоего отца и сделал его королём. Да, Людовик, я сделал Карла VII королём Франции, я — твой старый дядя Бургундия. И на его коронацию я тоже приезжал.

— Насколько я помню, — спокойно сказал Людовик, — отец не уступал вам эту область в полном смысле слова. Мне кажется, что, согласно Арраскому договору, города можно в любой момент выкупить.

— Неужели? — герцог повернулся к Филиппу де Комину и изумлении.

— Совершенно верно, мой господин — за четыреста тысяч золотых крон.

— О, в таком случае, всё ясно, — рассмеялся герцог, — неудивительно, что я забыл об этом. Такую сумму твой отец никогда не смог бы собрать, Людовик, и думаю, что тебе это тоже не удастся. Не волнуйся, Карл, Сомму мы сохраним за собой.

— Мне часто приходило в голову, — продолжал Людовик, — что, выкупив эту территорию, я тем самым отблагодарил бы вас за честь и гостеприимство, которые вы мне оказывали все эти годы. Настало время мне проявить щедрость, мой добрый дядюшка. Я имел возможность оценить великолепие Бургундии, но великолепие стоит денег, а четырёхсот тысяч золотых крон будет достаточно для того, чтобы блеск вашего двора и слава, которых вы, как никто, заслуживаете, никогда не померкли.

— Филипп де Комин, я нуждаюсь в деньгах? По его словам можно подумать, что нуждаюсь.

С губ ближайшего советника герцога уже готово было слететь: «Мой государь, вы всегда нуждаетесь в деньгах», но Филипп де Комин просто сказал: «Четыреста тысяч золотых крон, вне всякого сомнения, оказались бы нелишними для казны».

— Подумайте о том, сколько лет сбора налогов с этой провинции дали бы вам такую же сумму, — убеждал Людовик, — годы и годы!

— Вероятно, ты прав. Скорее всего, так оно и есть, — говорил герцог, озираясь вокруг. — По правде говоря, я не знаю.

— Отец! — резко вмешался граф Карл. — Людовик хочет заманить вас в ловушку. Вы забывчивы. Он же никогда ничего не забывает. Если память иногда изменяет вам, забудьте об Арраском договоре.

— Что я слышу, несмышлёный щенок, ты предлагаешь мне отречься от своего слова?! Воистину, благородство и честь угасли в молодых сердцах! Если по договору города на Сомме подлежат выкупу, Людовик может выкупить их в любое время — как только у него появятся четыреста тысяч крон, клянусь в этом на святом кресте, — и он ударил рукой по хрустальной реликвии, что хранилась в эфесе его меча.

— О Боже! — процедил сквозь зубы граф. — Он не шутит!

На этот раз никаких добавлений к клятве не последовало, и Филипп де Комин, глядевший на Людовика с уважением, не сделал попытки их внести. Он всегда чувствовал силу и преклонялся перед ней.

Чувствовал её и граф де Сен-Поль. Этот царедворец до мозга костей, друг детства и конюший графа Карла, лукавый и льстивый вельможа, владел обширными феодами как во Франции, так и во Фландрии. Для французов он был граф Луи де Сен-Поль, фламандцы же называли его графом Людвигом Люксембургским. Подобно тому, как его поместья раскинулись по обе стороны границы, сам он, по природе своей, имел склонность служить двум господам одновременно: «Без сомнения, король, которому с голь дороги эти земли, охотно увеличит размеры выкупа, раз уж он обязуется выплатить его».

Людовик свирепо сверкнул на него глазами, но меньше всего он сейчас хотел нажить себе врага. Да и ссора герцога с графом Карлом не сыграла бы ему на руку.

— Я уже говорил и готов повторить, что не поскуплюсь, — сказал он.

И тут же пообещал свободно пропускать бургундские товары через свои владения и ввести самый благоприятный режим пошлин с бургундской торговли, какой только можно себе представить. Он так же согласился на то, чтобы герцог выбирал по полному своему произволу две дюжины депутатов в парижский парламент, напомнив только, как самую незначительную деталь, что по закону парламент должен одобрить это назначение и внести их в свои списки. Филипп неопределённо покачал головой. Он немного устал от всех этих государственных забот, к тому же долгая дорога его утомила.

Чтобы герцог не позабыл о своей клятве, Людовик предусмотрительно заметил:

— У вас прекрасный меч, дорогой дядюшка. Обладать такой реликвией весьма почётно. Господь Бог не может не отличать того, кто владеет святым крестом, на котором Сын Его принял смертные муки.

Даже зажав герцога в мешок и пустив его по воле волн, Людовик не смог бы связать его прочнее, чем взяв с него эту недвусмысленную клятву.

Филиппа де Комина такой оборот событий не на шутку встревожил:

— Великий Осман тоже владел им, — возразил он мягко.

— Ах, двоедушный писака! — обрушился на него герцог. — Ах ты... ах ты — царедворец! Ты смеешь сравнивать меня с турком?!

Людовик тем временем пришпорил лошадь и в скором времени догнал Шарлотту и графиню, скакавших вместе: Их островерхие головные уборы из кружева, напоминавшие церковные шпили, покачивались при езде, и летний ветерок развевал ниспадавшие с них лёгкие вуали.

— Мы говорили о вашем цирюльнике, — начала Шарлотта. По лицу мужа она догадалась, что сейчас он пребывает в том добром и благодушном настроении, которое так редко его посещало, а потому не рассердится, что бы она ни сказала.

Людовик рассмеялся:

— Теперь он мой лекарь. Он весьма высоко себя ценит, мой Оливье Дьявол. Он даже надеется, что я сделаю его тайным советником, но, конечно, надеется напрасно.

— Я никак не могу по рисунку на его капюшоне, — вступила в разговор графиня, — понять, из какого он университета?

— Чёрт побери, из того, что я знаю, можно заключить, что хоть из Лунного! В один день он объявляет мне, что окончил Гейдельберг, в другой намекает, что учился в Кельне, а на третий сообщает, что прошёл курс наук в Лувене.

— Нет, этот знак не принадлежит ни одному из них, — возразила графиня, — я отлично знаю их все.

— Наверное, ему самому пришло в голову, что вы должны их знать. Этот капюшон, я полагаю, из Краковского университета, что в Польше. Он у него самый длинный. Ни один из остальных так не напоминает их капюшон, как этот. Я снисходителен к Оливье. Капюшон скрывает его горб.

— Мне неприятен этот человек, — твёрдо сказала графиня, — и Шарлотте тоже.

— Вот как, дорогая? — Людовик взглянул на неё вопросительно.

— Я не говорила, что он мне неприятен, — ответила она, — я сказала только, что не всегда могу заставить себя доверять ему. Он постоянно следует за вами по пятам, как тень, со своими ужасными бритвенными ножами...

— О, Оливье вполне достоин доверия. Я прекрасно понимаю — для женщины он более чем непривлекателен, зато весьма полезен для мужчины. Если, вопреки запретам всех святых, вы когда-нибудь начнёте растить бороды, вы поймёте, что я имею в виду.

— Его величество поистине обладает даром облекать ужаснейшие вещи в самые приятные слова, — графиня наградила Людовика ледяной улыбкой.

Шарлотта засмеялась:

— По правде говоря, я никогда не знаю, что он имеет в виду.

От Перонна живописная процессия двинулась к Реймсу. Восшествие Людовика на престол предков проходило спокойно и «организованно». Впрочем, иначе и быть не могло, пока за ним стояла несокрушимая мощь Бургундии. Но даже если бы его не сопровождал в Реймс эскорт численностью в целую армию, вряд ли можно было опасаться каких-либо проявлений недовольства.

Цезарь писал: «Все галлы делятся на три группы». Эти три группы сохранились и поныне, mutatis mutandis[4], в виде трёх сословий королевства: дворянства, духовенства и простого люда.

Дворяне приветствовали государя, который в молодости, ещё будучи дофином, поддерживал их феодальные привилегии и повёл за собой в гражданской войне против короля Карла VII. Теперь, говорили они, наши древние права будут надёжно защищены.

Священники, зная его набожность и строгость моральных устоев, которую он неустанно доказывал всей своей жизнью, словно в укор распутному отцу, спешили направить ему торжественные заверения верности и прославляли его как «благочестивого монарха» в красноречивых проповедях по всей Франции.

В народе он всегда был любим за свою манеру одеваться просто, как горожанин, за близость и доступность. Солдаты помнили о его бесстрашии на поле битвы — там он всегда был одним из них, торговцы отмечали его умение постоять за свои интересы — и это роднило его с ними, крестьянам же (хоть они и не задумывались об этом) он представлялся могущественным властителем с массивными плечами, которые могли бы стать такими от тяжёлого труда, подобно их собственным плечам, — и в Людовике они видели себя во славе. Его ласковая и добрая королева подходила ему во всех отношениях — она могла и должна была родить мужу наследника — а ведь именно о такой жене каждый из селян мечтал для себя и своих сыновей.

Все, кто знал Людовика, единодушно сходились в том, что он добрый и преданный француз. И если бы даже ничего больше нельзя было о нём сказать, одно это снискало бы ему любовь нации, только что освободившейся от векового владычества иноземцев.

И, конечно, все его подданные, как это всегда бывает в конце эпохи, дышали надеждой на перемены и горячо верили в них, хотя бы потому, что само его воцарение уже являло собой перемену. Всё, что ни есть скверного в королевстве, он преобразует, всё хорошее — сделает ещё лучше.

— Это тяжёлое бремя, — говорил он герцогу Филиппу утром в день коронации, — я сразу же примусь за работу.

— Учись обуздывать свои порывы, Людовик, мой мальчик, смотри на вещи здраво. Особенно на первых порах.

— Но как?! Когда столько всего надо сделать...

Глава 35

Прекрасный город Реймс был любезен сердцу Людовика. Здесь был коронован Людовик Святой, чьё имя он с гордостью носил. Но ещё задолго до этого, с незапамятных времён, французские короли приезжали сюда за помазанием, здесь на их головы возлагали корону, и они впервые принимали от Бога знаки монаршей власти. В этом городе тысячу лет назад Хлодвиг, король салических франков, отрёкся от языческих верований и принял крещение. Тысяча лет, это десять столетий! Жизнь обычного человека длится в среднем — ну, сколько примерно? Никто никогда не считал. Людовик прикинул, что где-то около сорока лет — пока тот, в ком она теплится, не падёт в битве, или от руки убийцы, или просто внезапная смерть не оборвёт его земного пути. Итого получалось, что двадцать пять поколений успели смениться с тех пор. И за время жизни этих двадцати пяти поколений Франция ни разу не изменила идее монархии. Одни короли были слабы, многие плохи, некоторые безумны. И тысячу лет, с тех пор как Святой Дух в образе голубя осенил миртовой ветвью Хлодвига, Божией милостию короля, — и в его лице всех последующих государей, воля монарха осталась во Франции незыблемой и непререкаемой, его особа, освящённая веками, внушала страх и благоговение. К ней прибегали как к последней надежде униженные и бесправные.

В соборе у алтаря были установлены два трона — трон короля немного возвышался над троном королевы. Ни Людовик, ни Шарлотта ещё не сидели на них. И наступил полдень субботы, 15 августа в год от Рождества Христова 1461-й. Людовик окинул взором бесчисленное множество людей, наполнивших древний собор. Его взгляд скользил по благородным суровым лицам французских аристократов и их жён, которые стояли чуть позади. То были первые из его вассалов в парадных одеждах, при всех орденах, сверкавших драгоценными камнями. Их головы венчали древние баронские короны. Этих сильных мужчин и гордых дам связывали друг с другом тысячи невидимых, но прочнейших нитей кровного родства и непобедимого вольнолюбия. Настоящие живые монументы древних феодальных прав, все вместе они представляли собой грозную силу. И сейчас эта сила была на его стороне.

Чуть дальше разместили вожаков богатой буржуазии с их пухлыми жёнами из среднего сословия — в дорогих, но всё же более скромных, чем у дворянок, платьях. И за ними тоже была сила, великая сила, и они тоже стояли за нового короля. Следом за вожаками — между колонн, вдоль стен, в дверях — повсюду толпились притихшие, неуклюжее и робкие простые горожане. И всё же они поддерживали короля больше чем кто-либо, ибо никогда раньше ни один король не допускал их на свою коронацию. Людовик же был твёрдо убеждён в том, что ни одного из его подданных нельзя лишать права присутствовать при историческом событии, столь важном в судьбе каждого француза.

На высоком алтаре, таинственно мерцая в свете длинных свечей, покоилась корона Карла Великого. Тяжёлая штука, подумалось Людовику, довольно грубой работы, и камни обработаны давно забытым старомодным способом, сегодня самый неопытный ювелир улучшил бы их огранку, — в особенности тех, что украшали крест, укреплённый на восьми золотых пластинах, которые вместе и составляли основание короны. И всё же над ней витал древний ореол верховной власти. Тридцать три короля сменили один другого на престоле, но ореол этот не развеялся, с тех пор как много веков назад она венчала благородное чело Карла Великого. Власть, которую она олицетворяла, отныне принадлежала Людовику.

— Превеликий Боже! — молился он. — Дай мне быть, как Карл Великий, собирателем земли, — и, чтобы Господь не счёл его слишком тщеславным, пробовал слегка поторговаться с Создателем, — я не прошу об империи, всё, о чём я мечтаю, — это Франция, и если Ты даруешь мне её, я окажу Святой Деве такие почести, каких ни один король никогда не оказывал Ей.

У него имелся план на этот счёт, но он почёл за благо пока не делиться им с Господом. Больше всего он желал, чтобы его обращение к нему «обогнало» на пути к небесному чертогу единую мощную молитву, которую все знатные вельможи наверняка возносили в тот момент, — молитву о расширении их старинных привилегий. Людовик вовсе не собирался их расширять.

Архиепископ Реймский — официальный глава французского духовенства — приблизился к алтарю и сотворил предварительную молитву, ибо так же, как король после помазания становится источником благодеяний и опорой для всего королевства, так и Бог служит источником благодеяний и опорой для короля.

Затем он торжественно обернулся к народу, и в соборе воцарилась тишина; высшее, среднее и низшее сословия — все одновременно опустились на колени. На груди у архиепископа, поверх ризы висела круглая золотая пластина. По краям её обрамляли двенадцать великолепных бриллиантов — они символизировали двенадцать племён человеческих; двенадцать крестов — они обозначали двенадцать апостолов; и наконец двенадцать лилий, которые изображали двенадцать первых пэров Франции, хотя теперь их стало значительно больше. В центре пластины помешалась священная реликвия, так называемая Sainte Ampoul, — крошечный хрустальный флакон, наполненный слезами. Его без труда мог бы унести голубь, и по распространившейся легенде, он его и спустил на землю из райских кущ.

Архиепископ пролил одну каплю чудотворного елея в чашу с драгоценными маслами. Затем под органные звуки гимна «Садок, праведный священник» Людовик выступил вперёд и преклонил перед ним колени. Архиепископ окунул палец в чашу и осенил темя Людовика крестом, бормоча при этом слова посвящения. Людовик обнажил грудь — на ней святой отец тоже начертал пальцем крест, — затем сбросил положенный при коронации плащ, обнажив для помазания плечи. Даже в этот самый торжественный миг своей жизни он не мог не возблагодарить Бога за то, что всеобщему обозрению представились его плечи, а не грудь. Когда же указательный палец архиепископа поставил на локтях нового короля ещё два маленьких креста, хор запел Veni Creator — «Сойди, Дух Святый». По стародавней традиции помазание каждой из частей тела имело символический смысл — первый из французских священников осенял крестом сердце государя, чтобы Господь вдохнул в него великую любовь, плечи — чтобы они легче переносили тяжкое бремя монаршей власти, руки — чтобы они были сильны и твёрдо карали врагов Бога и короля.

Так, приняв помазание и благословение, Людовик поднялся с колен. После этого архиепископ облачил его в далматик и тунику, ибо с этого момента король, подобно ветхозаветным царям, становился отчасти и священником; а поверх церковных одежд архиепископ набросил длинный алый плащ.

Затем Людовик вновь преклонил колени, и святой отец, помазав елеем его руки, натянул на них «официальные» перчатки — древний символ королевской власти, а на средний палец правой руки надел ещё один символ — перстень, олицетворяющий союз короля и народа. Кольцо украшал драгоценный камень, но увы, это был не изумруд, то был всего лишь сапфир с выгравированным на нём образом святого Людовика. Тогда наконец архиепископ передал Людовику самую знаменитую и важную из регалий — скипетр французских королей.

Изначально этот скипетр служил булавой; ныне, подобно маршальскому жезлу, он утерял своё «практическое» применение, и его грозные боевые формы были смягчены небольшой врезанной в него державой и крестом. Впрочем, скипетр по-прежнему символизировал право короля беспощадно разить своих врагов. Людовик глядел на него столь неотрывно, что едва почувствовал, как архиепископ вложил в левую его руку тонкий жезл из слоновой кости, увенчанный фигуркой белого голубя, призванной напоминать о том, как король, верша правый суд, никогда не забывает о милосердии.

Потом медленно и благоговейно архиепископ приблизился к алтарю и взял в руки корону Карла Великого. Обернувшись, он поднял её высоко над головой и остался в таком положении некоторое время, чтобы люди, заполнившие храм, могли созерцать её. В этот момент первые из вассалов французского престола покинули свои места и образовали вокруг Людовика круг, так как старинный обычай требовал их участия в церемонии. Обычай этот брал начало из тех времён, когда их предки — язычники, выбирая себе нового вождя, поднимали его на щите и усаживали с возгласами одобрения и поддержки на какое-нибудь возвышение, — причём чаще всего это происходило на поле одной из многочисленных тогда кровавых битв, под стоны умирающих. Христианская религия облагородила этот варварский обычай, но всё же что-то от его первобытной грубости осталось — вельможи должны были сопровождать Людовика к трону — к одному, — тому что повыше, — из двух установленных на возвышении в алтарной части. В некотором беспорядке, произошедшем оттого, что знатные сеньоры спешили окружить своего короля, Людовик не обратил внимания на одно знаменательное обстоятельство: графа Карла среди них не было — он покинул собор.

Круг рыцарей расступился, чтобы пропустить архиепископа, и тут же снова сомкнулся. И уже тогда, когда звуки органа и хора слились в мощном Те Deum, Людовик ощутил, как холодный обруч короны Карла Великого обхватил его голову. С этой минуты он становился rex regnans, правящим королём Франции.

Коронованный в Реймском соборе, облачённый в монаршие одежды, принявший помазание законный государь, в окружении улыбающихся вассалов подошёл к трону и воссел на него. Архиепископ принял у него жезл из слоновой кости. Людовик переложил скипетр в левую руку, а правую простёр к первым дворянам, которые, быстро сменяя друг друга, преклоняли колени и целовали её.

Он называл по именам каждого из них — всех, кто приносил присягу: своего угрюмого брата Карла, герцога Беррийского; степенного Бернара д’Арманьяка с его слезящимися старческими глазами, в которых светилась гордыня; Пьера де Брезе, который никогда не мог понять, что скрывается за улыбкой короля; Антуана де Шабанна, казначея покойного короля; герцога Алансонского, которого Людовик недавно освободил от смертного приговора, вынесенного отцом; Гастона де Фуа — право же, как странно преломились на его лице привычные черты этой семьи; графа Шарля де Мелюна, великого магистра Франции — для военного человека у него до странности вялый подбородок; Пьера де Боже, главу дома Бурбонов; Людовика, главу Орлеанского дома; глав других аристократических домов — Анжуйского, Артуа, Монморанси, Лавалей, ля Туров, Рогановы, Пентьевров, ля Тремулей, Клермон-Тоннеров. В то время как принцы крови один за другим наклонялись к королевской руке, целовали её и возвращались на свои места, Людовик заметил, что среди них одного не хватает. Где же Бургундский дом? Бургундец Людвиг Люксембургский только что принёс присягу от своего имени, как и граф де Сен-Поль. Но где же граф Карл?

Старый дядя Бургундия, разумеется, не преклонил колени, но он и не обязан был этого делать, поскольку Арраский договор освобождал бургундского герцога от личной присяги королю Франции. Но о его сыне в договоре ничего не говорилось. Людовик метнул гневный взгляд на Филиппа де Комина, который, казалось, был погружен в благочестивую молитву. Чёрт бы побрал этого демагога! Не подменил ли в сознании старого герцога этот казуист, этот мастер логических трюков и толкований личное освобождение от присяги наследственным? Не убедил ли он Филиппа, что если он может не присягать королю, то у его сына есть такое же право?

Судя по всему, убедил, во всяком случае, на лице герцога сияла самая открытая, честная и дружелюбная улыбка, какую только можно вообразить, — определённо он полагал, что всё в порядке. Людовик улыбался ему в ответ и благодарил Бога за то, что смертным не дано читать в сердцах.

Теперь пришла очередь Шарлотты. Её коронация была короче и приятнее для глаза, так как на её голову возложили новую изящную и дорогую корону. Её прислал в подарок из Савойи её отец. Людовик сошёл со своего трона, взял жену за руку и подвёл к алтарю, после чего архиепископ снял корону с подушки, которую держал савойский посол, и увенчал ею юное чело королевы. Шарлотта не была помазана и не получила монарших регалий, поскольку во Франции королева считалась лишь супругой короля, но не государыней, хотя, в случае смерти супруга, могла официально править как регентша при малолетнем сыне. Людовик всегда полагал французские законы, исключавшие женское престолонаследие, чрезвычайно разумными, сама мысль о том, что целое королевство Франция может составить приданое женщины, претила ему. В то же время в Англии подобная опасность всегда сохранялась, ибо английские королевы не только царствовали, но и принимали принародное помазание, к вящему отвращению Людовика. Конечно, епископ Кентерберрийский был выживший из ума старикашка и, несомненно, не стал бы глядеть на женскую грудь, но всё равно обнажение её перед самым древним старцем казалось королю в высшей степени неприличным и вызывало у него негодование.

Шарлотта несла свою корону с достоинством и какой-то бесхитростной гордостью. Она улыбалась Людовику, когда он вёл её к трону королевы, чуть позади его собственного, и впервые в жизни положила свою руку на руку мужа, дотрагиваясь до неё лишь кончиками пальцев, как высокородная французская дама; а в это время орган вновь зазвучал, и хор, в который влились теперь женские голоса, опять грянул Те Deum, во славу и радость новой королевской четы.

Граф Карл не поклялся в верности французскому престолу. Все три дня, пока длились коронационные торжества, Людовик вместе с сотней тысяч находившихся в Реймсе бургундцев считал столь вызывающее поведение более чем невежливым. В глубине души он надеялся, что эта невежливость останется незамеченной.

Однако на неё обратили внимание, что имело значительные последствия.

Глава 36

На третий день Людовику предстояло королевским прикосновением излечивать страждущих. У него имелись известные сомнения относительно своей способности изгонять золотуху, однако поскольку некоторая надежда на эффективность такого лечения всё же была, он решил безропотно исполнить долг, предписанный ему традицией, корни которой уходили во времена Людовика Святого. Впрочем, он почёл за благо принять меры предосторожности и побеседовать со своим лекарем. «Будь подле меня, Оливье, и указуй паршивых овец. Рассмотри внимательно каждую язву и если заподозришь, что она нарисована краской, полей её водой».

— Да, ваше величество.

— Если она отойдёт, притворщик продолжит лечение в одной из моих тюрем.

Толпы и толпы золотушных, нищих, яростно атаковавших ступени собора, жаждали прикосновения короля и ещё больше медного гроша, которым оно неизменно подкреплялось — тысячи женщин, мужчин и, увы, детей.

— Хорошо, — безропотно согласился Людовик, — я дотронусь до всех.

Однако он приказал своим телохранителям собрать детей в отдельную группу и поручить прево Реймса хорошенько расспросить их: есть ли у них родители, и если есть, то отчего же они просят милостыню на улицах, и почему их родители не занимаются каким-нибудь честным ремеслом. Многих из этих испуганных маленьких беспризорников в тот день впервые в их жизни отмыли дочиста; многие бездельники поняли, что в царствование Людовика XI невыгодно станет посылать детей клянчить подаяние. Многие из этих несчастных, однако, в самом деле были сиротами — прево получил приказ отправлять таких к архиепископу, который в тот час как раз отдыхал после всех забот и волнений, связанных с коронацией. Так прево и архиепископ первыми в королевстве воочию убедились, что Людовик никому и никогда не даёт ни минуты отдыха.

— Боюсь, что в следующем году, когда я буду касаться золотушных, — говорил Людовик, — мне придётся раздавать им более мелкие монеты. Золотуха слишком распространена в моём добром народе.

Между тем бургундское воинство всё ещё оставалось в Реймсе, и это сильно тревожило Людовика. Он послал за конюшим графа Карла.

— Должен ли я называть вас Людвигом Люксембургским или же вашим французским именем и титулом — то есть графом Луи де Сен-Полем? — спросил король любезно.

— Тем именем и титулом, что мне всего дороже, ибо оба они принадлежат вам.

У него язык змеи, подумал король, однако вслух сказал:

— Благодарю вас, господин де Сен-Поль. Не могли бы вы сообщить мне, как долго я ещё буду иметь удовольствие оказывать гостеприимство моему доброму дядюшке и его ста тысячам бургундцев? Мне не совсем удобно спрашивать об этом его самого, я боюсь, что он может неверно истолковать мои слова, что же касается графа Карла, то ему, как я понимаю, случилось подхватить сильную простуду.

Сен-Поль обещал, что попробует выяснить. Людовик надел на его палец бриллиантовый перстень.

— Выясняйте осторожно, — предупредил он, — и не говорите, что вопрос исходит от меня.

Чуть позднее депутация гильдии мясников Реймса обратилась с просьбой об аудиенции; и почтенные буржуа были поражены, когда их приняли в тот же вечер. Бургундцы съели и выпили всё, что можно было съесть и выпить во всей округе, жаловались они, и за всё это время не заплатили ни су — ни за мясо, ни за дичь, ни за пироги, ни за соль...

— Но почему вы продолжаете кормить и поить их? — спросил Людовик.

— Как мы можем отказать им, ваше величество?

И вправду, как они могли отказать?

— Доверьтесь мне. Через несколько дней бургундцы уйдут обратно за Сомму, — пообещал он.

Мясники почтительно поблагодарили его и удалились, гадая, как он сможет выполнить своё обещание. Об этом же гадал и сам Людовик.

Часть сомнений рассеял граф де Сен-Поль:

— Бургундская казна несколько оскудела, ваше величество. Старый герцог ничего не знает, а графу Карлу нет до этого дела.

— Что говорит Филипп де Комин?

— Он говорит, что тот день, когда ваше величество выкупит города на Сомме, станет великим днём для бургундской казны, но печальным днём для Бургундии.

— Что ж, передайте ему мой лестный отзыв. Можете сказать, что мне бы хотелось, чтобы он был французом. Хотя бы наполовину французом, как вы.

Граф де Сен-Поль улыбнулся:

— Довольны ли ваше высочество моей помощью в этом деле?

— Да, господин де Сен Поль.

Сен-Поль смотрел на него, словно ожидая чего-то.

— Ну, сударь, чего же вы хотите? Разве я не подарил вам кольцо, которое стоит сто крон?

— Дворянину, который обладает поместьями по обе стороны Соммы, трудно рассчитывать на доверие, но если бы ваше высочество сочли возможным сделать меня коннетаблем Франции, то кто знает, какие ценные сведения я мог бы разузнать у моего господина, при котором я имею честь состоять конюшим.

— Чёрт побери! Разузнайте что-нибудь интересное, и вы будете коннетаблем Франции!

Было бы невероятно полезно иметь шпиона в неприятельском стане. Но прежде чем получить своё молоко, пусть змея сперва покажет зубы.

Теперь Людовик знал, что делать. Он предложил оплатить все расходы бургундцев на обратную дорогу. Однако поскольку точная сумма этих расходов станет ясна, только когда они благополучно прибудут в Бургундию, деньги они, соответственно, получат уже дома.

Людовик соблюдал все условия сделки, но для этого пришлось удвоить соляной налог в Реймсе. Впрочем, скоро все забыли, почему это произошло.

Спустя недолгое время король тоже покинул Реймс и обосновался в Париже. Приятно было ощущать себя под защитой древних надёжных стен столицы. Он созвал парламент и с той же стремительностью, с какой прежде пускался в военные предприятия, теперь окунулся в дела управления.

На первых порах прилив верноподданнических чувств был столь велик в депутатах, что стоило ему лишь намекнуть на что бы то ни было — и парламент уже готов был действовать. Граф Жан д’Арманьяк во второй раз в жизни оказался приговорённым к смертной казни; но он успел укрыться в Лектуре, игнорируя и короля, и парламент. Людовик не спешил брать город приступом, у него было много более неотложных дел, однако занял весь Верхний Арманьяк, каждую пядь земли за воротами столицы этого графства, предоставив самому графу довольствоваться положением узника, запертого на оставшемся островке своих прежде обширных владений, и стал ждать, пока время и постоянное истощение запасов окончательно подорвут силы мятежника.

Пьера де Брезе и Антуана де Шабанна он заключил в тюрьму, несмотря на все их протесты и уверения, что они никогда не проявляли нелояльности по отношению к нему, а скорее сохраняли верность покойному королю и теперь готовы с той же преданностью служить королю новому. Парламент, однако, послушно одобрил указ о заточении.

Реймским купцам, разорённым бургундцами, все потери были возмещены из казны. Соляной же налог оказался столь эффективным и мог бы так помочь в выкупе Соммы, что Людовик решил не отменять его.

Налог на соль, так же как налоги на уголь и вино, был крайне непопулярен. Все три проистекали из самых основ экономики: никто не может обойтись без соли, домашнего очага и вина. Однажды утром Людовик был разбужен запыхавшимся гонцом, примчавшимся от реймского прево с тревожным сообщением: на улицах города начались народные волнения, и одного из королевских сборщиков налогов побили камнями.

— Народные волнения? — изумился Людовик. — Но ведь простые люди — мои друзья! По крайней мере, я так считал.

Он избавил их от бургундского кровососа, который мог до бесконечности пить их кровь, и вот теперь они подняли против него бунт?! «Неужели они думают, что я могу оплачивать ежедневно сто тысяч ужинов, из десятка блюд каждый?»

Людовик решил подавить беспорядки до того, как примеру реймсцев последуют в других местах.

Он отправил гонца обратно к прево со строгим предписанием: «Мой добрый народ — это неразумные дети. Не следует жалеть кнута сейчас, чтобы в будущем не случилось нечто худшее. Зачинщиков должно считать изменниками, тех, кто им способствовал, — злоумышленниками. Поступите с ними сурово, как того требует закон. Но не трогайте тех, кто лишь слепо последовал за ними».

Закон действительно был суров, и прево действовал в соответствии с ним самым суровым образом. Именно тогда, впервые в царствование, осуждённым отрезали уши, а изменников, зашив в мешки, утопили. На мешках были нашиты лоскуты с надписью: «Да свершится королевское правосудие!» Около двадцати печальных «посылок» поплыли вниз по реке Ведь — такие крохотные на широкой водной глади, в то же время такие зловещие! Люди молча взирали на них. С тех пор волнений больше не было, и налог на соль выплачивали исправно. Людовик рассматривал свои действия как безличное возмездие. Они и вправду были таковыми по закону. Но вера короля в благоразумие простого люда была поколеблена. Раз они сами не в состоянии о себе позаботиться, он будет думать о них. Он — помазанник Божий, и совесть его спокойна. Лучше казнить двадцать вожаков взбунтовавшейся черни, чем поставить под угрозу благосостояние тысячи мирных торговцев, не говоря уже об опасности, которую представляли сто тысяч бургундцев для государства.

Воодушевлённый успехом энергичных мер, принятых в Реймсе, и неизменно памятуя о Сомме, Людовик распространил соляной налог на всю Францию. Однако вырученные на этом деньги нельзя было тотчас использовать для решения стратегически важной задачи выкупа городов. Граф Шарль де Мелюн, великий магистр Франции с безвольным подбородком, сообщил неприятную весть. В последние годы своего правления король Карл распоряжался казной, игнорируя трезвые советы Жака Кера и Ксенкуаня, и задолжал французской армии. Жалование солдатам следовало выплатить немедленно, в противном случае — Людовик вполне отдавал себе в этом отчёт — можно оказаться перед лицом предательства, возможно, даже бунта, подобного тому, который подняли жители Реймса. После того как из огромных поступлений в казну, которые обеспечивали новые налоги, вычли задержанную плату воинам, в нынешнем году о выкупе Соммы не могло быть и речи.

Косвенным образом восстание в Реймсе подтолкнуло Людовика к освобождению де Брезе и де Шабанна, ибо он вовсе не желал одновременно оказаться на ножах и с аристократией, и с простолюдинами. Де Шабанна король восстановил в правах, хоть никогда его и не любил, — тот был способным военачальником.

Для де Брезе же Людовик придумал остроумное наказание.

— Остров Джерси, прелестный уголок посреди Ла-Манша, нуждается в губернаторе, обладающем вашими талантами, — заявил он. — Правда, он принадлежит Англии, но англичанам теперь не до него. Идите и завоюйте Джерси для Франции, и знайте, что моё благорасположение пребудет с вами.

Де Брезе, зажатый между двумя равнодушными мирами, предпринял со своими вассалами маленькую победоносную кампанию, захватив остров, площадью всего в несколько квадратных миль, — ни Франция, ни Англия не обратили на это ни малейшего внимания, — и стал править этим краем туманов и коров, ожидая, пока король не смирит свой гнев и не возвратит его из изгнания.

В этот хлопотный начальный период царствования Людовика просители осаждали королевский двор. Король Арагона, прослышавший, как и многие другие государи, об успешных налоговых мерах во Франции, написал, что нуждается в деньгах. Арагон был расположен недалеко, и Людовик отнёсся к поступившей оттуда просьбе о денежной поддержке внимательнее, чем он обычно относился к подобным вещам. Он взглянул на карту. На юге кусок арагонских владений весьма дерзко и неуклюже «заползал» за естественную границу Франции — Пиренеи. Сам по себе клочок земли не имел большого значения. Но он мог стать удобным трамплином для вторжения из Испании.

— Уступите мне Руссильон и Сердань, — торговался Людовик, — и я дам вам двести тысяч экю, о которых вы просите.

Руссильон и Сердань представляли собой единственные укреплённые пункты на всей этой территории.

Арагонский монарх отвечал:

— При условии, что когда-нибудь я смогу выкупить их обратно.

— Договорились! — согласился Людовик. И снова он вынужден был черпать из казны, использовать средства, отложенные для выкупа городов на Сомме, и у сборщиков налогов работы прибавилось. В конце концов, деньги были отправлены и карта перекроена.

Людовик немедленно разместил гарнизоны во вновь приобретённых городах и поручил управление ими крупнейшему из своих южных вассалов — Гастону, принцу де Фуа.

— Управлять городами по праву должны были вы, — сказал отцу юный Жан Леклерк. Госпожа Леклерк тоже так считала.

— От меня королю нужны пушки. Вполне достаточно того, что он сделал меня начальником арсенала. Не всё сразу. Фуа — знаменитая и славная фамилия юга, она обеспечит ему престиж.

— Но разве Леклерк — не славная фамилия? И разве мы не южане? Матушка принадлежит к роду Коменжей. Где же лежат земли Леклерков, отец?

Анри вздохнул и отвёл глаза от механического чертежа нового ядра, сдвинув на лоб недавно приобретённые венецианские очки. Он не мог сказать сыну, что не знает, как быстро дорос Жан до обескураживающих вопросов!

— Ступай упражняться в искусстве владения мечом, — строго сказал Анри.

Людовик запер опасную дверь, открывавшую проход через горы, и отныне единый сплошной монолит Пиренеев защищал южные провинции Франции на всём своём протяжении от Атлантики до Средиземного моря.

Теперь парламент начинал потихоньку роптать. Кое у кого из депутатов в Реймсе лишились ушей близкие друзья. Зачем, вопрошали депутаты, продолжать взимать непосильные налоги, когда блестящее продвижение на юг состоялось, и казна полнее, чем когда бы то ни было при покойном Карле? Людовик убеждал: «Руссильон и Сердань — ничто по сравнению с Соммой. Я верну Сомму!»

— Собирать эти налоги становится всё труднее, — жаловались они, — особенно в некоторых отдалённых провинциях.

— Если парламент не в состоянии добыть деньги, — взрывался он, — я сделаю это сам, а если тем самым я ущемлю ваши права, не вините меня потом.

В Дофине король восстановил парламент Гренобля, и счастливые представители его бывшего апанажа, в знак благодарности, немедленно обложили население такими податями, о каких парижские собратья не смели бы помыслить.

Теперь жители Дофине могли наконец снова управлять своими делами без вмешательства парижан, никогда не понимавших их местных особенностей.

Пример Дофине так воодушевил Людовика, что он решил вое становить ещё одну провинциальную ассамблею. Знати и парижскому парламенту пришлось молча снести и этот удар по их самолюбию — престиж их опять пострадал, но доходы с налогов воз росли, причём усилий на их сбор было затрачено гораздо меньше.

Обусловленные необходимостью, эти меры, впрочем, возымели побочный эффект, который король сразу же оценил как грозное оружие в борьбе с врагами, и, припомнив, что его изобрели много веков назад ещё римляне, он усмехнулся. Divide et impera — разделяй и властвуй; и, разделяя, он утверждал свою власть.

На юге он также претворил в жизнь одно из своих самых заветных мечтаний, о котором он некогда говорил Шарлотте. Людовик основал в Лионе шёлкопрядильную мануфактуру, набрав мастеров в Савойе. Поскольку ожидать, что герцог Людовико просто так, бескорыстно отдаст своих самых искусных работников, не приходилось, Людовик написал ему:

«У них не обязательно должно быть два глаза, если один оставшийся — достаточно зорок. Я не требую, чтобы у них было по две руки, если одна оставшаяся достаточно проворна. Что касается ног, то они вообще едва ли пригодятся. Но пусть это будут, по возможности, здоровые люди, не предрасположенные к обморокам и сонливости во время работы».

Недоумевая, зачем могли они понадобиться его чудаковатому зятю, герцог охотно отправил ему целый запряжённый мулами обоз калек оборванцев, собранных со всех шёлкопрядильных мануфактур Савойи, где они служили мишенями жестоких и злобных издевательств физически полноценных работников. Для короля, который дал им пристойное жильё в отдельном квартале и карал тех, кто осмеливался насмехаться над их увечьями, они готовы были трудиться в поте лица, изматывая себя до полусмерти. Физические недостатки никогда не вызывали у Людовика смеха, хотя все вокруг находили их весьма забавными. В этом, а также в своей жалости к собакам он чувствовал себя не в ладах с эпохой.

Подстёгиваемые необходимостью поиска средств для выкупа Соммы, мысли короля перескочили с производства шёлка на его использование, и он, неизменно столь равнодушный к одежде, с удивлением обнаружил, что размышляет о мельчайших тонкостях дамских нарядов. Почему, к примеру, одни дамы носят хеннин в целый ярд высотой, а другие — лишь в пол-ярда? Почему бы им всем не надевать одинаковые? Ведь тогда хеннины можно будет изготовлять в неограниченных количествах, на больших центральных мануфактурах — с такой работой справится кто угодно. По единому образцу. То же и с перчатками. Они не только подешевели бы настолько, что каждый смог бы их себе позволить, но можно было бы взимать налог с их производства. Это, вероятно, принесло бы казне миллионы. На тот момент изготовление любой одежды во Франции было настолько хаотично и рассредоточено, что никакого налога вообще нельзя было собрать — не пошлёшь же сборщика податей к каждой швее в королевстве.

— Не думаю, что это начинание увенчается успехом, — улыбалась Шарлотта.

— Это явится благом для бедноты.

— Дорогой Людовик, как мало вы знаете женщин. Если любая жёнушка самого ничтожного буржуа сможет купить себе хеннин, ни одна дама больше не пожелает его носить.

— Это очень немилосердно в вас, женщинах, Шарлотта.

— Мне неприятно даже, когда у кого-нибудь из моих фрейлин оказывается платье, похожее на моё, а вы ведь знаете, как они всегда стараются подражать мне.

— Вот-вот, это я и имею в виду! Ты могла бы основать новый стиль, все женщины станут строго следовать ему, казна приобретёт новый и мощный источник дохода, все будут счастливы и довольны.

Шарлотта рассмеялась:

— Ах, мой деловой, деловой король! Ни одна женщина во Франции не будет счастлива, и я — в первую очередь.

— Что ж, в таком случае забудем об этом.

И всё же он попробовал однажды втайне, в одном из гасконских городов, конфискованных у графа Жана д’Арманьяка. То было одно из самых странных мест на земле, уникальное даже во владениях д’Арманьяка — здесь могло произойти всё что угодно.

В этом городе имелась значительная колония людей, от рождения умственно отсталых. Они жили отдельно от нормальных горожан, и те страшились и избегали даже прикосновения к ним. Хотя ни у одного из сих страшно обиженных Господом существ не было обуви, закон запрещал им ходить босиком, поэтому они либо держались тёмных и отдалённых закоулков, либо обматывали ноги тряпьём. Они были лишены всех общественных и гражданских прав. Учиться ремеслу им тоже не дозволялось, и большинство из них нанимались дровосеками в окрестные леса. Условия, в которых они жили, напоминали условия прокажённых, а они прокажёнными не были, так как у прокажённых головы бывают нормального размера, у этих же головки были маленькие, заметно деформированные. Никто не ведал, откуда они пришли и к какому народу принадлежат. Светловолосые, голубоглазые, они официально именовались каготами. Здесь, конечно же, рассудил Людовик, его идея одинакового платья для всех привьётся, к тому же опыт можно поставить без лишней огласки.

Однако даже простодушные каготки оказались в достаточной мере женщинами, чтобы не желать одеваться одинаково. Опыт провалился. Людовик признал свою затею неисполнимой, отказался от неё и убедился, что слабый пол неисправим, о чём, впрочем, давно подозревал.

В делах международных, где приходилось иметь дело с муж чинами, он преуспел больше. Он обратился к проблемам Савойи, по собственному опыту зная, что герцог Людовико не способен к решительным и энергичным действиям. Со стороны итальянской границы Савойя была почти беззащитна, — между нею и миланским герцогством не протекали широкие реки и не высились широкие горы, которые могли бы послужить надёжной естественной преградой. Существовало лишь два способа защиты — заключить союз или положиться на силу оружия. Открытый всегда непредсказуем и чреват неожиданностями, и Людовик предпочитал ему манёвры тайной дипломатии, о которых никто и не догадывался, пока они не приводили к успеху. Союзом, который устроил король, он обеспечил безопасность и мир не только своему тестю в Савойе, но тем самым и Франции.

Французское королевство издавна притязало на Геную. В настоящий момент Людовик ничем не мог эти притязания подкрепить, да и не особенно желал присоединить маленькую отдалённую республику к своим владениям. Однако Генуя находилась вблизи от Милана, и герцог очень хотел её заполучить. Людовик отказался от всяких видов на Геную в обмен на согласие герцога женить своего сына и наследника на одной из своячениц короля — Боне Савойской. Герцог Людовико счастлив был сбыть с рук ещё одну дочь, миланский принц охотно взял её в жёны. Таким образом Людовик на двойной засов запер ворота, ведущие в те долины, что так неудачно растянулись через Альпы прямо к Дофине, которое теперь тоже являлось частью Франции. Он отказался лишь от бесполезных и ненужных ему прав и не истратил ни единого су, не сделал ни одного выстрела, не потерял ни одного человека и вовлёк во всё дело одну-единственную женщину, которая осталась этим вполне довольна.

Из Италии ко двору нового короля прибыл ещё один посол — легат папы Пия II. Он был послан к Людовику для обсуждения застарелого, но оттого не менее болезненного вопроса о Прагматической санкции, данной в Бурже королём Карлом. То был королевский указ, освобождавший французское духовенство от непосредственного подчинения Риму. Людовик, который не хотел, чтобы его собственные знатные сеньоры обрели независимость от него, вполне понимал желание его святейшества навести порядок среди своих подчинённых.

Он согласился отменить Санкцию, но собирался получить что-нибудь взамен. Что, спрашивал он себя, удерживает папу от того, чтобы помочь моему дяде, Рене Прованскому овладеть Неаполем, королём которого он давно уже стал номинально. Рене не представлял для Людовика никакой опасности, но Прованс граничил с Францией, и ему могло бы оказаться полезным покрепче привязать к себе дядю.

Король действовал быстро. Ему до той поры никогда не доводилось вести переговоры с организацией, которая имеет дело с вечностью. Он получил много, но не то, чего ожидал. Из Рима сообщили, что соглашения, которое предлагает французский король в отношении короля Рене, можно будет достичь, если удастся при этом избежать ущерба для какой-либо из сторон, чьи интересы ныне столкнулись между собой. Его святейшество, порицавший любые столкновения, надеется, впрочем, что вскоре их можно будет примирить. Король счёл ответ благоприятным.

Но это было ещё не всё. Легат имел полномочия заявить, что если Людовик выполнит желание папы немедленно, Римский Первосвященник, в знак признания всем известного благочестия короля и в благодарность за отмену Санкции, пожалует ему высокий титул, какого не удостаивался ещё ни один монарх, — титул «наихристианнейшего короля».

Территориальные интересы Франции не страдали, и Людовик аннулировал Прагматическую санкцию. Однако время шло, Рене не предпринимал ничего, чтобы вступить в свои права короля Неаполя; и, хоть и благодарил племянника в письме за приложенные усилия, утверждал, что на склоне лет предпочитает ратным утехам занятия живописью. Людовик начал опасаться, что его уступка окажется безвозмездной.

Но она таковой не оказалась. В голосах иностранных послов зазвучало особенное почтение, даже благоговение, их поклоны во время приёмов становились всё ниже.

— Чёрт побери, — сказал король Оливье, — разве во мне что-то изменилось? Разве моя борода теперь, когда я — наихристианнейший король, не такая же, какой была, когда меня называли просто ваше величество, как всякого другого государя?

— С вашим величеством не сравнится ни один государь, живший доныне или ещё не родившийся, — рассудительно ответил Оливье. Его манера держаться тоже претерпела едва заметную перемену. Словно бы король стал выше ростом, а все вокруг скукожились.

— Три коротеньких словечка вместо двух, — перебил Людовик, — слова — ветер, дуновение пустоты. Я рад, что эти переговоры не так жизненно важны, как Сомма. Но, быть может, кое-какую пользу я всё же из них извлеку. Королева в восторге от своего нового титула. Я говорил тебе, что её величество ждёт ребёнка?

— Нет, ваше величество.

Людовик прищурился:

— Но ведь ты знал об этом, дьявол. Я вижу по твоему лицу.

— Все об этом знают.

— Откуда?! Она мне только что сказала!

— Ваше величество были так заняты важными государственными делами...

Глава 37

Королеве приближалось время разрешиться от бремени. Однажды она сказала Людовику:

— Помните, вы обещали, что имена для дочерей я буду выбирать сама.

— Чёрт побери, Шарлотта, я хочу дофина!

— Это решать Провидению, — тихо ответила она.

Король решил посоветоваться с Оливье:

— Есть ли у тебя в шкафчике что-нибудь, что помогло бы королеве родить сына? Мне нужен дофин, интересы Франции требуют дофина. К тому же я не имею представления о том, как воспитывать принцессу и чему её учить. После того случая с каготскими женщинами я вообще отказываюсь понимать женский образ мыслей.

Лекарь-цирюльник скользнул взглядом по высоко задранным длинным носкам своих башмаков с жёлтыми подвязками до колен. У горбуна, как это ни странно, были ступни красивой формы, и он постоянно носил экстравагантную обувь.

— Её величество сама, вместе с камеристками и фрейлинами, несомненно, справится с воспитанием принцессы...

— Отвечай мне прямо, Оливье.

— Если бы на месте вашего величества был кто-то другой, или если бы жизнь и здоровье её величества были мне безразличны, или если бы я мог быть счастливым вдали от вас, я непременно приготовил бы снадобье и, передав его королеве, незамедлительно покинул Париж.

— Отвечай на вопрос, Оливье.

— Есть много средств, я знаю их все. Каждое из них стоит тысячи крон.

— Это тот случай, когда цена мне безразлична.

— Но всё это шарлатанство, мошенничество, к тому же иные из них опасны.

— Нет, с королевой ничего не должно случиться.

— Шансы, что родится мальчик, будут примерно пятьдесят к пятидесяти, ваше величество.

— Такие шансы меня не устраивают.

— Тогда я бессилен, хотя, будь на вашем месте кто-нибудь другой, я рискнул бы и при удаче получил целое состояние.

— Я не собираюсь ставить ни на какие шансы и полагаться ни на какую «долю вероятности». Я должен быть совершенно уверен.

— Только Бог знает всё наперёд и может быть совершенно уверен, ваше величество.

— Да, может быть, ты прав. Но как жаль!

Он велел было молиться о рождении дофина во всех церквах, но, спохватившись, подумал, что это обнаружит его собственную слабость и неуверенность и посеет сомнения в его способности править страной. И потому он просто молился сам, подолгу, втайне и истово.

Но родилась принцесса, и Шарлотта назвала её Анной.

— Какая она красивая! — шептала счастливая мать. — Вы видите, Людовик, она похожа на вас как две капли воды.

Король с трудом удержался от хохота:

— Дорогая, быть красивой и одновременно похожей на меня невозможно. Она очень мила, — прибавил он, — но девочке положено походить на мать.

— Взгляните на этот благородный длинный носик, на высокий лоб Валуа! Она вырастет проницательной, мудрой и сильной духом, как вы.

На это Людовик и сам надеялся от всей души, поскольку Анна, принцесса Французская никак не обещала стать красавицей. «В следующий раз у нас, наверное, будет наследник», — вздохнул он.

Хотя у королевской четы родилась всего лишь дочь, её появление на свет следовало отметить всенародными торжествами. Были объявлены трёхдневные празднества, и хотя король не отменил ни одного налога, он совершил длительное путешествие через всё сердце Франции. Повсюду он появлялся перед подданными, удостаивал беседой многих, независимо от их положения и благосостояния, подавал пример бережливости и экономии своим скромным эскортом, — вся его свита неизменно располагалась на ночлег в самых дешёвых палатках, — миловал и освобождал из тюрем осуждённых, когда их преступления не были слишком тяжкими. Всем этим он в известной степени вернул себе народную любовь, утраченную из-за непомерных поборов. Везде Людовик произносил длинные речи, разъясняя, зачем нужны столь высокие налоги. То, что он снизошёл до объяснений, произвело глубокое впечатление на тысячи простых людей, которым, даже если они не понимали, о чём он говорит, достаточно было и того, что их король здесь, что он обращается к ним.

В Менге на Луаре перед ним предстали несколько оборванцев самого жалкого вида, которых по приказу местного прево согнали к нему, дабы они могли получив высочайшее прощение, если королю будет угодно даровать им его. Прево одно за другим зачитывал имена преступников, и Людовик каждый раз кивал головою: да, да, да, и освобождённые, приложившись к монаршей руке, без промедления убирались; и тут вдруг Людовик увидел знакомое лицо. Но Боже, сколь сильно исказила его скорбь! Кожа этого несчастного пожелтела, как осенний лист, вдохновенный блеск в глазах погас, а волосы стали белыми, белее снега, хотя Людовик знал, что перед ним — человек ещё молодой.

— Прервите чтение, господин прево, — сказал король, — этого я знаю.

Заключённый выступил вперёд и стал перед ним на колени так же бесстрастно и вяло, как и остальные.

— Ну, Франсуа Вийон, не объяснишь ли ты мне, как тебя угораздило здесь оказаться?

— Меня подозревали, мой наихристианнейший король, в том, что я провёл ночь с супругой его преосвященства господина епископа Менгского, которая тоже не избежала подозрения. Я получил порку да жалкую каморку, и то и другое бесплатно, хоть и неприятно.

— Тебя судили?

— Нет, ваше величество.

— Его судили? — Людовик повернулся к прево.

— Я не нахожу здесь никакой записи о судебном заседании, ваше величество, но мои распоряжения...

— Это судьи должны отдавать распоряжения прево, а не наоборот. Вы получали от судьи указание схватить этого человека? Назовите мне имя этого судьи.

— Записи об этом довольно отрывочны и неполны, — порывшись в бумагах, наконец признался прево.

Людовик вздохнул. Да, возможно, виновны все. Во всяком случае, ему никак не хотелось, чтобы это дело получило широкую огласку. Духовенство, несомненно, обвинило бы его в клевете на одного из своих достойнейших представителей.

— Слишком много ничем не подкреплённых обвинений, — осторожно заметил король, — супруга епископа якобы изменила мужу и якобы провела с тобой ночь — чёрт побери! Здесь, должно быть, произошла ошибка. Я не могу простить тебя, так как это подразумевало бы, что я верю во все эти якобы, — со всех сторон послышался смех. — Но я могу освободить тебя, и я тебя освобождаю, — послышались рукоплескания.

Позже, наедине, король спросил:

— Ну а теперь, Франсуа, что я могу для тебя сделать?

— Ничего, ваше величество.

Его дух угас, так же как угас блеск в глазах.

— Но ведь тебя обуревали столь честолюбивые желания! Ведь ты мечтал, строил планы, писал!

— Больше я ничего не желаю, я написал своё последнее стихотворение.

Вероятно, он очень болен.

— О, нет, разумеется, не последнее! — произнёс Людовик ободряюще. — Как оно называется?

— Так, как и должна называться последняя песнь поэта — «Большое завещание Франсуа Вийона». И в ней, отрешившись от земных радостей, я оставляю все мои надежды и чаяния моим друзьям и моим врагам. Особенно врагам.

Он выглядел больным, и голос его звучал устало.

— Ты должен прислать мне твоё творение, — сказал Людовик, памятуя о том, что все поэты расцветают, когда у них просят их сочинения, — и, поскольку ты испытываешь денежные затруднения, — в самом деле, кто же их не испытывает, даже короли! — я попрошу твоего доброго покровителя из Бестурне вернуть тебе старое место в его монастыре. Вы не в ссоре?

Вряд ли они были в ссоре.

— Я не знаю. Я сомневаюсь. Я почти во всём сомневаюсь.

— Он вернёт тебе место, как только я скажу ему, — продолжал Людовик, — скоро ты оправишься и снова станешь прежним Франсуа Вийоном. Поедешь к нему?

— Мне всё равно, куда ехать, — отвечал Вийон безразличным тоном.

И он поехал, как вскоре узнал Людовик по его счёту за вино, присланному прелатом Бестурне — король оплатил его. За счётом последовала рукопись «Большого завещания».

Людовик не мнил себя знатоком поэзии — она редко приносила реальную пользу, но даже стихам он на сей раз не нашёл применение. Никогда не забывая о Сомме и желая польстить самолюбию талантливого бургундца (увы, не француза!), он послал экземпляр Филиппу де Комину.

Комин от души смеялся.

«Отличная поэзия, даже великая поэзия. Но епископ Менгский многое бы отдал, чтобы эти стихи никогда не были написаны», — отвечал он в любезном письме.

Король сразу же попытался воспрепятствовать распространению «Большого завещания», но было уже поздно. Вся страна к тому времени потешалась над злосчастным епископом, который мог защититься от града насмешек гордым и угрюмым молчанием. Людовик остался недоволен всем этим. Он охотно выслушал бы и противную сторону. Однако из истории с епископом он вынес, по своему обыкновению, важный урок — даже жалкий клочок бумаги, вышедший из-под пера праздного сочинителя, превращается в грозное оружие, если народ на стороне поэта.

Король решил продлить свою поездку по королевству, так как у него появилось чувство, которое подтвердил Оливье Лемальве, что народ постепенно привыкает к непосильным налогам. А почему бы и нет? Привык же цирюльник к своему горбу. Сам он привык к некоторой хилости, которой всегда отличался. Он ощущал, как вместе с золотом, наполняющим казну, к нему возвращается капля за каплей былое народное обожание. Недалёк тот день, когда он сможет вернуть себе и города на Сомме. Там, там, за этой рекой, за этими укреплёнными холмами лежали безопасность и покой Франции. Он не мечтал о богатстве и роскоши для себя. Он не тратил ни су на мистерии и пышные увеселения, как это делал его дядя Бургундия, он не устраивал пустых и бессмысленных театральных представлений, как его дядя Рене. Шарлотта беспрестанно умоляла его одеваться хотя бы не хуже его цирюльника. Он хотел денег только для Франции, денег, что превратят её в единое сильное, окружённое непроницаемой стеной государство, и ради этой великой цели он был готов, если понадобится, завалить целые реки трупами изменников, стоящих на его пути.

Тем временем в течение этого и следующего года, несмотря на значительные расходы на отливку орудий, мечей и на солдатское жалованье, доходы казны постепенно возрастали, и брожения в народе не было. Ничто не омрачало в этот период жизнь короля, никаких приступов, никаких зловещих болезней, разве что он постоянно перерабатывал и однажды, в детской, пожаловался Шарлотте, что чувствует себя усталым человеком средних лет. Она улыбнулась и посмотрела на него лукаво — значения этого взгляда он тогда не понял.

Франсуа Вийон, который долгое время вёл себя безупречно в стенах монастыря Бестурне, снова взялся за старое. Он похитил из церкви серебряное основание алтаря и был брошен в Шатле в тюрьму. Людовик и на этот раз простил его и возместил украденное. Но почти сразу после освобождения поэт ввязался в пьяную уличную драку, в которой был убит отец Сермуаз. Вийона опять арестовали и препроводили в тюрьму, где на дыбе он признался, что это он совершил убийство. Его приговорили к повешению. И опять король заступился за него, однако отправил его в десятилетнюю ссылку, дабы показать, что поэт не может безнаказанно издеваться над законом, священным и нерушимым для всех остальных.

— Думаю, Франция видит его в последний раз, — с сожалением говорил Людовик, — у меня предчувствие, что мир о нём никогда больше не услышит. Жаль. Когда я был дофином, он был мне добрым другом; а Филипп де Комин утверждает, что он — великий поэт. Моя дорогая, я старею.

Королева наклонилась к его уху и что-то смущённо прошептала. Теперь он понял наконец, что выражал тот лукавый взгляд.

— Ваше величество всё ещё чувствует себя старым?

— Ни старым, ни огорчённым! Наверное, это называется — чувствовать себя величественно! Кому придёт в голову творить, когда в его силах — творить принцев. Господь благословил меня в тебе, Шарлотта!

— Я не сказала, что у нас будет принц, Людовик, я только сказала, что у нас будет ребёнок.

— О, на сей раз это точно будет дофин, я не сомневаюсь в этом!

Глава 38

Но это снова оказалась девочка. Людовика не было подле королевы, когда она дала жизнь своему младенцу, и весть о её рождении дошла до него через вторые руки. Гонец с официальным письмом заболел в пути, а посланец, которого он отправил вместо себя, потерял письмо, и потому сообщение оказалось весьма искажённым, когда Людовик получил его. Король вышел из себя и крепко побил незадачливого письмоносца.

— Да как же, как в конце концов нарекли ребёнка: Жан или Жанна?! Отвечай мне, приятель, кто родился — дофин или принцесса, мальчик или девочка?!! Ну же, ну! Чёрт побери, ты не понимаешь, что ли, разницу!

Посыльный был вполне уверен в том, что родилась Жанна, в то же время он не поклялся бы в этом честью. Людовик не желал верить в его слова.

— Провались ты со своей честью! Как ты посмел потерять королевское письмо, ты, сукин сын?!

Посланец, перепуганный до смерти, всё же храбро возразил, что хотя в его жилах и течёт кровь буржуа, сам он происходит из весьма честной и почтенной семьи, а письмо у него отобрал разбойник с большой дороги, который заметил герб на сумке и, очевидно, решил, что там деньги. И он показал Людовику перевязанную руку как бы в доказательство того, что пытался спасти послание.

Король смягчился:

— Ну, если так, в этом нет твоей вины.

Про себя он решил обязательно усилить каким-нибудь образом охрану на дорогах. Герольдов, в их официальных камзолах, пока ещё опасались грабить. Но стоило герольду занемочь, как сразу же наглое нападение! Король задумал учредить по всему королевству систему постов на дорогах. Курьеры в сопровождении вооружённой охраны смогут быстро достичь любого конца Франции. Свежие лошади будут ожидать их повсюду, через определённые промежутки пути — через чётко выверенные промежутки, не слишком короткие, чтобы гонцы не обленились, но и не чересчур длинные, чтобы они не загоняли лошадей.

Другим он тоже позволит пользоваться королевскими почтовыми сообщениями — знати, торговцам, судебным исполнителям, бургомистрам — всем, кто в состоянии платить. Таким образом, план Людовика допускал возможность сбора особого налога с почт, а значит, и появление новой статьи государственного дохода — и всё это в дополнение к полному искоренению разбоев и грабежей на дорогах. То, что случилось с письмом из Парижа, отныне станет немыслимым.

Подтверждение тому, что королева разрешилась девочкой, скоро было получено — в своём письме, выдержанном в спокойном, ровном тоне, Шарлотта писала: «Если бы Господь наградил нас дофином, я бы никогда не осмелилась дать ему имя, не узнав Вашей воли. Я помню о нашем “соглашении” — так что не было никакой нужды бить бедного курьера. У нас родилась прелестная дочь, лицом ещё красивее Анны, — Людовик надеялся на это всем сердцем, — и с очень смуглой кожей. Госпожа Луаза уверила меня, что её бедная маленькая чуть искривлённая спинка; непременно выпрямится с годами». Людовик содрогнулся. Он никак не мог положиться на пристрастное суждение счастливой матери о красоте собственного ребёнка. Тёмная кожа, кривая спинка — нечего сказать, красавица! Неужели в его доме появился ещё один калека с горбом, как у Оливье? Трудно было себе представить, как можно с пользой и честью для королевства выдать замуж такую принцессу. Но за что такое разочарование, отчего Господь не послал ему наследника? Быть может, Он разгневался на короля за то, что тот презрел имя Карла и тем самым нарушил пятую заповедь? Людовик допускал это, но ведь он оказал почтение своей матери. Впрочем, если его наказывает Сам Небесный Отец, то, возможно, он нанёс обиду какому-нибудь святому Карлу? Карлу Великому? Но его место в иерархии святых было неопределённым и несколько спорным, так что скорее всего там, в раю, великий император обладал относительно меньшей властью, чем когда-то на бренной земле. Был, правда, ещё святой Карл Добрый, прозванный также Датчанином. Видимо, от него и исходили все неприятности. Людовик поспешил приобрести литую медаль с его изображением. Во всяком случае, то был добрый и заслуженно чтимый святой, поскольку при жизни он спас многих людей, погибавших от голода в Дании, таким образом разбив торговую монополию могущественного клана зерновых магнатов. Людовик стал носить медаль на головном уборе, в своих молитвах убеждая святого Карла, что он и в мыслях не имел оскорбить его. Он даже обратился к святому с просьбой помочь ему в борьбе со всевозможными монополиями, какие только есть во Франции, и в первую очередь — с монополией на власть, столь ревниво оберегаемой принцами крови. Господу Богу король поклялся, если он пошлёт ему сына, впредь соблюдать пятую заповедь и даже выполнить свой долг перед покойным отцом, назвав наследника Карлом. Людовик никого не посвящал в эти сокровенные молитвы, дабы не обнаружить слабость и страх, — шли они от чистого сердца, и король держал их в тайне. К тому же в запасе у него хранился замысел особых почестей для Святой Девы.

Итак, примирившись, как он надеялся, с небесами, король обратился к менее важному делу — к городам на Сомме, стремясь и его как можно скорее привести к благополучному завершению; и поспешил обратно в Париж, чтобы самолично проверить, чем хворает новорождённая принцесса.

Только дело первостепенного жизненного интереса для Франции могло бы задержать его на севере на эти опаснейшие для королевы дни. Ему оставалось теперь лишь одно — внести последнюю часть выкупа за Сомму.

Двенадцатого сентября он отправил первый взнос в 200 000 экю золотом за эти обширные земли. И вот наступило 8 октября.

— Я поручаю тебе, — сказал король Оливье, — каждый год накануне 8 октября напоминать мне о том, что это — мой счастливый день. Какой-нибудь святой, звезда или магическая комбинация чисел благоприятствуют мне 8 октября. Никогда не позволяй мне забыть об этом!

— Никогда, ваше величество, — отвечал Оливье, хоть он и смотрел с одинаковым циничным сомнением на всех святых, звёзды и на магию, и всегда высмеивал их в разговоре, кроме тех случаев, когда его собеседником был Людовик. Если вера способна сделать его хозяина счастливым, он готов умереть за эту веру. — Вы никогда не забудете об этом.

Чтобы собрать остальные 200 000 золотых крон, Людовику пришлось опустошить казну не только всего государства, но и всех городов и селений Франции. Когда после этого выяснилось, что небольшой суммы всё же не хватает, король пошёл даже на восстановление давно отменённых им полузабытых aides — чрезвычайных налогов со знати — если они хотят сохранить за собою феодальные права, то пусть помнят, что у короля тоже есть права, и неважно как давно он ими не пользовался. Крупные землевладельцы роптали; Людовик терпеливо разъяснял далеко идущие цели своей политики, увещевал, призывал, просил и в конце концов прибег к угрозам, когда двое из сеньоров проявили упрямство. Когда сеньор Невшательский отказался платить, король внезапно отрядил колонну войск к принадлежавшему ему городу Эпиналю и конфисковал его в коронные земли. Когда отказался платить шатонефский барон, король велел схватить его, заточить не в собственном замке, а как дикого зверя в железной клетке, где он мог стоять, лежать и ничего более. Эти наглядные меры оправдали себя; более того, они достигли двойного эффекта, — покарав непокорного феодала смертью, он связал бы себе руки, исключив возможность прощения и отмены своей кары. Людовик всегда предпочитал заключать виновных в тюрьму, а не убивать их, — казнь могла бы в будущем сослужить ему дурную службу, к тому же она была явным нарушением заповеди, а грешить в тот момент, когда отношения с небесами, казалось, складывались не совсем безоблачно, было опасно.

Вся сумма, до последнего су, была наконец получена, надёжно упакована в железные сундуки и погружена на телеги. Для охраны сокровища выделили целую армию и вдобавок лучшие и новейшие орудия Анри Леклерка, которые, в свою очередь, обслуживали самые меткие стрелки-инженеры. Людовик находился в Перонне, чтобы передать деньги бургундцам и немедленно иступить во владение долиной Соммы, в соответствии с клятвой, данной герцогом Филиппом.

— Восьмое октября, Перонн, — произнёс он, — я не должен также забывать, что это случилось в Перонне.

— Перонн, восьмое октября, — эхом отозвался Оливье Лемальве, — ваше величество не должны забывать...

Но сам он хотел бы заглянуть в будущее, чтобы избавить своего господина от жестокого разочарования, какое постигнет его, если день или город когда-нибудь подведут его.

Граф Карл и герцог Филипп прибыли в Перонн.

— Меня не оставляют смутные опасения, — шепнул Людовик Оливье, — что граф Карл захочет похитить сокровище и таким образом сохранить Сомму за собой.

— Мне это тоже пришло бы в голову, будь я наследником бургундской короны, ибо тогда у меня не было бы оснований любить ваше величество.

— Ты бесценен, Оливье, — рассмеялся король, — ибо в твоих прямодушных речах неизменно отражаются чёрные замыслы завистливого сердца.

Анри Леклерк окинул бургундских рыцарей оценивающим взглядом. Оружие и доспехи сверкали на людях и лошадях, наконечники копий казались острее иголки, бургундские львы на развевающихся знамёнах выглядели только что нарисованными кричаще красной краской.

— У него ничего не вышло, — заявил он, — перед нами отличное войско, но, как обычно, у них нет артиллерии.

— Чем на сей раз наполнены твои ядра, Анри?

— В каждом по дюжине арбалетных стрел, и сделаны они и стали, а не из железа. Им также придана остроконечная форма чтобы они лучше пробивали броню доспехов, монсеньор. — Анри никак не мог привыкнуть к новому громкому титулу Людовика — того это всегда забавляло, но на лице Оливье неизменно появлялось злобное выражение.

— У них нет артиллерии — это говорит о том, что распоряжается в стране всё ещё старый герцог, — с удовлетворением отметил Людовик, — у моего доброго дядюшки столько же общего с орудийным порохом, сколько у... — «у меня с моими баронами» чуть не сорвалось у него с языка, но он давно привык дважды и трижды взвешивать свои слова перед тем, как их произносить, — ...прошлого века с нынешним, — закончил он.

— Даже если бразды правления всё ещё в руках герцога, не думаю, что это продлится долго, — сказал Оливье, — когда старые воины путешествуют в паланкинах, как женщины, прогноз очень неутешителен с чисто медицинской точки зрения, ваше величество.

Людовик молча кивнул. От него не ускользнул ещё один плохой знак, незамеченный остальными. В бургундской свите не было женщин. Герцог Филипп всегда любил окружать себя ими — судя по всему он быстро сдавал. И всё же благородный старик приехал сюда, в Перонн — и это значило, что он собирается сдержать своё слово.

Бургундцы приближались — позади паланкина на лошади ехал граф Карл в полном вооружении, его лицо пылало гневом и стыдом, глаза бешено сверкали, и шлем, словно оковавший его голову, отбрасывал странную тень, казалось, придававшую его глазам ещё более странный блеск.

— Остаётся только опустить забрало, и он готов к бою, — промолвил Оливье.

— Он уже готов, — отозвался Людовик, — я многое отдал бы, чтобы отец сейчас красовался на этой великолепной лошади, а сын лежал в паланкине.

— Вам не нужно ничего отдавать за это, сир. Оливье Лемальве сам всё устроит. Вы ведь разделите трапезу с графом Карлом? У меня нет ядер, но есть немного белого порошка...

— Никакой отравленной рыбы, Оливье.

Они встретились в палатке, поскольку король ещё не приобрёл суверенных прав над городом, а граф Карл не пригласил его в свой замок.

— Он говорит, что не может находиться с тобой под одной крышей, — послышался голос герцога из паланкина. Голос звучал по-старчески надтреснуто.

— Отец, прошу вас, не разговаривайте, — сказал Карл довольно резко.

— О, хорошо, хорошо, я не буду. Я только передал то, что сказал ты.

— Прошу вас, не говорите вовсе. Добыча запуталась в сети паука, неужели этого недостаточно?

Филипп де Комин сидел, склонившись над столом; он подшивал к Арраскому договору огромное количество расписок и описаний содержимого каждого из железных сундуков.

— Угодно ли вам пересчитать всю сумму? — спросил Людовик.

Граф Карл ответил утвердительно, Филипп де Комин, казалось, колебался.

— Нет, клянусь небом! — воскликнул герцог, нетвёрдо приподнявшись на локте.

Карл поспешил успокоить его. Оливье пробормотал:

— Цвет этого лица... Оно слишком, слишком красное.

Сквозь ярость старика он разглядел признаки апоплексии, паралича, смерти.

— Людовик, мальчик мой, ведь здесь всё, не правда ли? — грустно спросил Филипп.

— Всё до последнего су, дорогой дядюшка.

— Как жаль, что вы не смогли стать друзьями, мальчики. Скрепи договор печатью, Карл. Я сдержал своё слово.

Карл приблизился к столу и приложил к договору герцогскую печать.

Можно было бы не зажигать свечу, улыбнулся про себя Людовик, один его взгляд легко растопил бы воск, — но он не дал воли чувствам, и лицо его осталось бесстрастным.

И в ту секунду, когда рука графа вдавила печать в горячее восковое пятно на бумаге, на карте Европы произошло изменение, и граница Бургундии с Францией отступила за Сомму, воды которой струились отныне в королевстве Людовика.

Король бросил многозначительный взгляд на Анри, тот мягко сказал что-то сыну, который немедленно покинул палатку совета. Выйдя наружу, молодой человек вскочил на ожидавшую его лошадь.

Бровь Филиппа де Комина удивлённо поползла вверх.

— Вероятно, юный Жан так спешно удалился, повинуясь некоему зову природы, — пожал плечами Людовик.

— Кому-нибудь следует поучить манерам сыновей вашей haute noblesse, — презрительно усмехнулся Карл.

Но сердце Жана Леклерка ликовало слишком сильно, и сам он ускакал уже слишком далеко, чтобы услышать замечание графа и возмутиться им. Он давно упросил своего отца, а тот, в свою очередь, добился для него у короля чести первым доставить во Францию весть о переходе суверенитета над городами Соммы к французской короне. Кстати, найдётся новое применение фейерверкам. Жан пришпорил лошадь и направил её в заросли кустарника, там он поднёс медленно разгоравшуюся спичку к фитилю ракеты, которая тут же со свистом взвилась в воздух, оставляя за собой огненный, как у кометы, хвост.

Люди короля подхватили сигнал Жана, и десятки таких же ракет полетели от холма к холму, пока наконец не донесли его на своих хвостах до французских войск, сосредоточенных между Абвилем и Перонном и готовых к маршу — к ночи они заняли города на Сомме.

Между тем в палатке Людовик невозмутимо держал речь:

— Мой добрый дядюшка, вы оказали мне великую честь, если бы согласились оставаться в Перонне до тех пор, пока усталость от долгой дороги не развеется, а поскольку моё присутствие, похоже, расстраивает графа Карла, я и мои люди покинем город.

— Это очень благородно с твоей стороны, Людовик, мальчик мой. Я, конечно, совсем не утомлён, но как ты сам сказал, немного отдохнуть, освежиться.

— Нет, — твёрдо произнёс граф.

— Но он только что обещал уехать, Карл. И тем проявил подлинное великодушие — ведь это его город!

— Мы отправляемся домой, отец.

— Ночлег в палатке может скверно для него обернуться, — успел шепнуть Оливье.

Тонкий слух графа уловил эти слова:

— Вам будет спокойнее спать в палатке, отец, нежели в Перонне, где в городах — цирюльник и бастард на службе у паука.

— Господа, — вздохнул герцог, — я должен просить у вас прощения за моего сына. Он добрый мальчик, но не научился обуздывать свои страсти. Даже родная мать зовёт его Карлом Безрассудным.

— Я не обижен, — ответил Людовик просто.

Анри и Оливье одновременно взглянули ему в лицо и с удивлением обнаружили, что он действительно нисколько не оскорблён, тогда как в их собственной груди кипела ярость. Оливье вспомнилось, как король однажды назвал слова пустотой и дымом. Анри же понурил голову, вспомнив, что он и вправду бастард.

— Позвольте мне выразить надежду, что и герцогиня и графиня пребывают в добром здравии, — любезно продолжал Людовик. Дело было сделано, и Филипп де Комин уже сворачивал заверенные печатью листы договора в свитки; вежливость теперь ровным счётом ничего не стоила.

— Моя супруга здорова, спасибо.

— Графиня Шароле никогда не чувствовала себя лучше, чем теперь, — церемонно сказал Карл.

Но в тот же вечер, когда бургундцы готовились покинуть Перонн, пользуясь всеобщим столпотворением и ранними осенними сумерками, Людовика тайно посетил граф де Сен-Поль.

— Графиня Шароле при смерти, — сообщил он.

— Вы обещали разузнать для меня что-нибудь ценное, — заметил Людовик, — весть о том, что дама умирает, не может доставить удовольствия, да и в остальном она ничем не примечательна, — впрочем, сообщение говорило о наблюдательности его лазутчика.

— Но пусть ваше высочество подумает, какие возможности для Бургундии может открыть её кончина! Какой новый, выгодный для страны союз может заключить Карл, женившись вторично. Интересно, кого он выберет на этот раз?

— Да, тот, кто сможет это выяснить, несомненно, достоин жезла коннетабля, — заключил Людовик.

— То, что узнаю я, узнаете вы! — с готовностью пообещал Сен-Поль.

Король возвратился в Париж и увидел, наконец, свою дочь. Он повелел звонить во все колокола и объявил трёхдневные празднества, по окончании которых обратился с длинной речью к парламенту. Депутаты благодарили короля за выкуп земель и укрепление северной границы, но не упустили случая просить о немедленном снижении налогов. Людовик пообещал облегчить налоговое бремя как только ужасающие расходы будут хотя бы отчасти восполнены, так как вполне очевидно, что солдатам надо платить, а казна пуста. Затем он даровал помилование сьеру де Шатонефу и выпустил его из железной клетки. Прощённый барон сразу же бежал в Бургундию вслед за невшательским сеньором, который, в мрачной бессильной злобе на короля, уже нашёл там убежище.

В этот раз Людовик, однако, не стал объезжать провинции и излечивать страждущих прикосновением. Его сердце обливалось кровью, он чувствовал, что над ним тяготеет проклятие. Принцесса не родилась горбуньей, но её бедная маленькая спинка была безнадёжно искривлена, и несчастный отец знал, что на всю жизнь она останется сутулой и убогой. Бог не одарил красотою Анну, Жанну он поразил уродством.

— Это у неё из-за суставов, Оливье, как у тебя?

— Да, ваше величество, но мои гораздо хуже.

— Будет ли боль мучить её, как тебя, всю жизнь, не утихая ни на миг?

— Я так не думаю, ваше величество. Она не слишком кричит в колыбели.

Герцог Беррийский, глыбообразный, большеголовый брат короля, в младенчестве тоже вёл себя тихо.

— Скажи королеве, что принцесса Жанна избавится от своего недуга, когда вырастет.

— Повинуюсь, ваше величество. Но она не избавится.

— Скажи, как я велю.

Пусть поднимется волна протеста — Людовик предвидел её, но однажды он сделает что-нибудь для лучшего обучения врачей во Франции. Почему доктора, словно воры, должны ночью рыскать по кладбищам и осквернять могилы, чтобы на трупах изучать анатомию человеческого тела? Почему?

Так, семейным несчастьем закончился для французского монарха год 1464-й, год, в который он столько достиг.

Год 1465-й начался с секретного послания от графа де Сен-Поля — Людовик счёл, что его содержание стоит жезла коннетабля.

То, о чём говорилось в письме, грозило Франции многими бедствиями, но король был предупреждён.

Глава 39

В скором времени графиня Шароле скончалась, а дряхлость герцога Филиппа развилась настолько, что затронула и голову, в каковом положении он не способен был больше повелевать страной. Сердце в его груди ещё билось, но сам он удалился от людей в тот сумеречный мир, который так далёк от реальности и ведом только тому, кто живёт в нём, и старик каждое утро отправлялся в призрачные крестовые походы, из которых каждый вечер возвращался с победой. Сен-Поль посылал Людовику регулярные отчёты о его болезни, закончившейся в один прекрасный день так, как она неизбежно должна была закончиться.

12 апреля, в пятницу — день, перед которым Людовик всю жизнь испытывал суеверный страх, — был принят акт о регентском правлении. Его подписывали все вассалы Бургундского дома, подписал граф Карл, подписал и герцог Филипп, полагая, что перед ним — сообщение о взятии Иерусалима. И с этого момента граф Карл Безрассудный превратился в герцога Карла Смелого, владыку Бургундии.

«Он говорил в моём присутствии следующее, — доносил Сен-Поль. — “Мой отец сделал Людовика королём. Клянусь, что из моих рук корону получит не один, а шесть королей Франции”. Среди высшей знати здесь царит сильное оживление».

Реакция Людовика не заставила себя ждать:

«По получении сего будьте любезны немедленно выехать ко мне. Жезл коннетабля ждёт Вас. — И он добавлял: — Возьмите с собой всех Ваших вассалов в полном вооружении и пушки, если позволяет время, и если они у Вас есть».

Новость вихрем облетела Францию. Карл Смелый и не пытался скрывать своего намерения посадить на французский трон шестерых королей. Французские аристократы знали о его планах, и их тщеславие разгоралось с новой силой — все они мечтали о возвращении золотого века раннего феодализма, когда каждый самый захудалый князёк мог притязать на престол, чеканить монету, вершить в своих владениях суд по собственному произволу, казнить и миловать, охотиться, объявлять войну соседу и заключать с ним мир, без малейших помех со стороны центральной власти. И, что самое главное и чего они жаждали больше всего, буржуа и крестьяне, которым Людовик всегда почитал необходимым разъяснять каждый свой шаг, лишились бы тогда того влияния и положения, которым король наделял их всё в большей и большей степени. Ведь продал же недавно этот монарх — губитель старинных традиций и обычаев — буржуазии многих городов право вооружать собственные отряды для охраны порядка и выставлять ночных дозорных — право, с незапамятных времён принадлежавшее местному барону. Что дальше? Или Людовик XI вознамерился превратить голытьбу в дворян, а феодалов сделать крестьянами? И ещё одна мера короля ударила с равной силой по их гордости и кошельку. Они с давних пор обладали привилегией назначать городских магистров, каковые никогда не забывали отблагодарить их за тёплое местечко, и оттого беспрерывно менялись, ибо благодарность новых соискателей часто оказывалась более щедрой. Король постановил объединить магистров в единый совет, назначать их пожизненно, и только если кто-нибудь из них явно не справлялся со своими обязанностями, отрешать его от должности, причём решение в таких случаях будут принимать королевские судьи. Он разрешил свободно проводить ассамблеи и выступил гарантом свободных выборов.

Ну и, наконец, Людовик как бы приравнял знать к остальным сословиям Франции, заставив её платить налоги, от коих доселе она была освобождена.

В Карле Смелом они видели полную противоположность Людовику XI: они видели не хладнокровного, бедно одетого, бережливого счетовода, ничем не отличавшегося от столь любимых им торговцев, но мужественного и властного принца, который сверкает орденами, презирает деньги, не позорит своего происхождения торговлей, не утруждает себя заботой о простолюдинах, в общем — живое воплощение старого рыцарства, уже овеянного в те годы легендарным ореолом. В его глазах отражались минувшие времена их собственной славы.

Они отнюдь не забыли о гордом отказе Карла присягнуть Людовику на коронации в Реймском соборе — об отказе, который, как надеялся Людовик, не привлёк к себе внимания, но который теперь мог сыграть свою роль. В Карле они видели вождя, который придёт и спасёт их от угасания и вымирания под игом короля-трактирщика.

Людовик знал, что сам Карл вряд ли сумел бы подготовить и искусно направлять великий мятеж, внезапно объявший всё его королевство. Но Филипп де Комин! Этому изобретательному цинику вполне по плечу подобное дело. Бунтовщики даже придумали красивое звучное название Лига общественного блага.

— О Боже, как бы я желал видеть этого человека у себя на службе! — скрежетал зубами Людовик. Даже в искреннем гневе не мог он удержаться от восхищения хитростью Филиппа де Комина. — Если бы они объявили себя Лигой изменников своему законному королю, кто бы пошёл за ними? А так получается, что они всего лишь усердно служат общественному благополучию. Чёрт побери, я готов отдать свой изумруд, только бы переманить его к себе! Оливье! Ты сможешь за неделю устроить отравление герцога Карла? Или хотя бы за десять дней?

— Я... я буду стараться изо всех сил, ваше величество, однако будет очень трудно уложиться в десять дней. С Филиппом де Комином было бы проще.

— Нет, не трогай Комина. Сегодня он мой враг, но наступит день, и он будет служить мне. Если же ты не в состоянии устранить герцога Бургундского немедленно, то его устранение вообще теряет смысл. Подозреваю, что война теперь неизбежна. К счастью, у меня есть Фуа, и Шабанн, и Алансон, и Немур, и Леклерк, и старый Бернар д’Арманьяк, и ещё, — лукаво добавил он, — небольшой сюрприз для кузена Карла. Граф де Сен-Поль.

Оливье отвёл глаза и уставился в пол.

— Ну, что, в чём ещё дело? Всякий раз, когда ты начинаешь разглядывать свои ноги, это значит, что что-то не так.

— Ваше величество приказали мне не выкладывать сразу все неприятности, и я, как лекарь вашего величества, сам полагаю весьма вредным и опасным обрушивать плохие новости на ваше величество слишком неожиданно, ибо в механизме пищеварения, хотя ещё и недостаточно изученном даже самыми сведущими из моих собратьев, резкие перепады настроений могут произвести некоторый беспорядок, вспучивание...

— Чёрт побери, Оливье, отвечай мне прямо! Что произошло? Ну же, ну, ну?

— Ваше величество, некая торговка рыбой была затоптана всадниками одного из вассалов Сен-Поля. Они двигались на север. От могильщика, который её хоронил, я узнал, что граф созывает всех своих французских вассалов к себе в Бургундию.

За этой изменой последовали другие: короля оставил герцог де Немур, которого он так возвысил, герцог Алансонский, которого он спас от казни, Антуан де Шабанн, которого он простил и снова поручил командование своей армией. Позднее из Бургундии поступили сведения, что сам брат короля, герцог Беррийский примкнул к смутьянам и возглавил их войска. За этим предательством Людовик уже в который раз разглядел коварную руку Филиппа де Комина, ибо, поскольку король не имел сына, следующим в линии наследования оказывался брат Людовика. Провозгласив его своим вождём, Лига приобретала привлекательную видимость законности.

Узнав об этом последнем несчастии, Людовик отправил королеву и обеих принцесс в Дофине.

— Если мне суждено умереть, — протестовала Шарлотта, — то я умру в любом случае, куда бы ни скрылась. Мне незачем расставаться с вами.

— Глупая, ведь иначе ты расстанешься с дочерьми! Пойми, я не могу никому доверять. Меня окружают враги, тайные и явные, и тайные всё чаще и чаще сбрасывают с себя личину. В одно прекрасное утро мы обнаружим, что кормилицы задушены, а потом из Бургундии придёт письмо: «Дети ваших величеств находятся под моей защитой. С ними ничего не случится, если вы согласитесь тотчас уступить мне...»

— О Боже, Людовик, какие страшные картины вы рисуете! Кто может дойти до такой низости и похитить невинных малюток ради выкупа?!

— Кто, спрашиваешь ты?! Да всё тот же неистовый Карл, который не позволил своему старому больному отцу ни минуты отдохнуть в Перонне после изнурительного пути, который выгнал его на холод и заставил спать в палатке. Тот самый мужественный, блестящий рыцарь, что переманивает моих вассалов, обещая им повернуть время вспять. О, будь он проклят! Будь он проклят с его горностаевыми мехами, с его алчными шакалами и бредом о древней славе! Уезжай, Шарлот та, беги, уезжай!

Его слова встревожили королеву:

— Я никак не думала, что опасность грозит детям. Но если всё так ужасно, как говорите вы, я, конечно, должна уехать. Но будет ли Дофине надёжным убежищем для нас?

— Полагаю, да. То есть я уверен, что да. Географическое его положение благоприятно — рядом расположены основные земли Фуа. Восстание в Дофине неминуемо затронуло бы и их. Гастон женат на арагонской принцессе. Король Арагона не захочет, чтобы зараза распространилась за Пиренеи. Нет, Фуа будет стоять за меня.

— Но ваша жена — принцесса Савойская, — гордо произнесла Шарлотта, — я отправлюсь с детьми в Шамбери, и тогда Савойя тоже будет стоять за вас.

— Благослови тебя Господь за эту мысль, Шарлотта. Право же, мне следует назначить тебя своим первым министром.

— Мне весьма непросто представить себя в этой роли, — улыбнулась королева, — не говоря уже о том, что министр, который может рожать детей, — это нечто неслыханное. Но если бы я была им, я сказала бы: «Ваше величество слишком спешит с преобразованиями и насаждает их слишком много».

Забавно, но старик Филипп и юная Шарлотта, столь противоположные по всему — по возрасту, полу и житейскому опыту, не сговариваясь, дали Людовику один и тот же совет. Он старался сделать слишком много и слишком быстро. Эта мысль преследовала его. После победы в неумолимо надвигающейся войне — а он твёрдо верил в то, что как-нибудь, когда-нибудь он её непременно выиграет, — он станет действовать осмотрительнее, не спеша, шаг за шагом приближаясь к цели.

К июлю все владетельные бароны Франции, кроме Гастона де Фуа и Бернара д’Арманьяка, присоединились к Лиге общественного блага. Англичане пользовались затишьем в войнах Роз, чтобы обратить внимание на французские дела и принюхаться к ветру, что дует из-за Ла-Манша. Запах этого ветра возбуждал в них жажду вернуть утраченные земли на континенте — ведь теперь там разгоралось пламя гражданской усобицы. Все европейские государи соглашались в том, что злополучный монарх, который некогда, в бытность дофином, чудом избежал гибели, теперь, несмотря на свой венец, обречён. Их послы сообщали, что даже просителя больше не встретишь при дворе Людовика, — зато они гурьбой толпились у дверей герцога Бургундского.

Но всё же короля покинули не все. Его настойчивые воззвания о помощи, подкреплённые деньгами и щедрыми обещаниями на будущее, возымели эффект — и строительство его новой сети дорог значительно ускорилось. Гонцам приходилось ездить без сопровождения, — так как Людовик считал, что из-за вооружённой охраны скорость их движения замедлится, — и переодетыми, ибо у короля были все основания полагать, что камзолы с королевскими лилиями в это смутное время послужат скорее приглашением к убийству, нежели отпугнут разбойников. Впрочем, благодаря новым прекрасным дорогам, проложенным по его приказу, они справлялись со своей задачей.

Из Савойи Шарлотта прислала мужу полк, вполне боеспособный полк арбалетчиков.

Из Милана её сестра прислала целую ораву горластых итальянцев. Они были полны новых, необычных идей и могли распутничать всю ночь, пить изысканные вина, сочинять сонеты, клясться, подобно древним языческим богам, а утром бросаться, буквально бросаться в самую гущу сражения, размахивая отравленными мечами и кинжалами. Не менее набожная, чем Шарлотта, Боня Савойская от всей души надеялась, что они не сильно шокируют её доброго зятя. Все они «новые люди», говорила она, их породил нынешний культурный переворот в Италии, который они называют «возрождением». Людовик не был бы шокирован, породи их даже культурный переворот в аду. Ему, как воздух, необходимы были люди, готовые сражаться.

Из Швейцарии прибыла самая желанная подмога — швейцарские пикинёры, в стойкости которых он однажды имел уже случай убедиться. Тысячи воинов твёрдой поступью маршировали по Франции, и единственное, о чём сожалел король — это о том, что не может позволить себе нанять их в большем количестве, так как они настаивали на плате вперёд. Pas d’argent pas des Suisses — «Нет денег — нет швейцарцев» — гласил их девиз. Но если уж им платили, они бесстрастно рисковали жизнью, добиваясь только победы, и ничего, кроме победы. Оттого управлять ими было замечательно просто, как боевыми орудиями Анри.

Кстати, орудия у него тоже были, и он не уставал благодарить Бога за мощную французскую артиллерию. Имея в распоряжении все эти силы, он не считал, что шансы врагов предпочтительнее, хоть их войска и далеко превосходили числом его силы.

На вторую неделю июля герцог Карл перешёл Сомму. Людовик привык думать о Сомме, как о непреодолимой преграде, как о надёжной защите от любого нападения извне, однако Карл со своими бургундцами миновал её с той же лёгкостью, с какой прохожий перешагивал лужу на мостовой, и, не встречая никакого сопротивления на своём пути, в скором времени достиг ближних предместий Парижа. Всё это в известной мере подорвало веру Людовика в неприступные природные границы. Они бесполезны, когда позади них царят хаос и измена. В таких случаях союзы с соседями и копья наёмников всегда оказываются куда полезнее.

Одновременно с Бургундией выступил против брата и герцог Беррийский, ещё один Карл (Боже, два Карла — и оба смертельные враги! Нелегко будет выполнить обещание, данное Господу насчёт имени первого сына!) — он со своей бретонской армией наступал с запада. Этот охват с фланга весьма напоминал тот знаменитый манёвр, что сокрушил в своё время Дофине.

Однако шпионы Людовика, наводнившие вражеские войска, доносили ему о крайне медленном продвижении бретонцев. Один смышлёный лазутчик, которого Людовик наградил потом за наблюдательность, заметил, что латы на герцоге Беррийском как будто собираются в складки при езде верхом. Король только вздохнул и пожал плечами — он понимал, что означает это сообщение. Его несчастный братец никогда не отличался крепким здоровьем. Слабый телом и духом тугодум, он не мог целый день выдерживать на себе вес стали. И тогда, желая скрыть свою немощь, он стал носить серебристый, под цвет доспехов, камзол.

— Бедный простофиля, мой бедный глупенький братец! Да простит тебя Бог, очевидно, ты не ведаешь, что творишь... А ты губишь Францию и меня.

Людовик ринулся со своими войсками наперерез сходящимся армиям и без промедления атаковал сильнейшую из них. Под Монтлери, близ Парижа он встретил бургундских рыцарей.

Во время битвы король находился на высоком холме, который господствовал над всей местностью и с которого он мог наблюдать и руководить ходом всего дела. Рядом с ним находились Гастон де Фуа и Бернар д’Арманьяк — единственные сохранившие ему верность аристократы, и генерал Анри Леклерк, командующий его артиллерией. Здесь же в напряжённом ожидании застыли курьеры, готовые в любой миг мчаться с его распоряжениями к войскам.

Принц де Фуа находил позорным новый способ командования, избранный Людовиком. Даже не пытаясь заглушить сарказм и горечь в голосе, он заметил:

— Какую удобную боевую позицию ваше величество нашли для нас четверых! Даже в церкви мы не могли бы чувствовать себя в большей безопасности, наши мечи ржавеют в ножнах. Не в моих привычках и не в традициях дома Фуа, ваше величество, бездействовать, когда вассалы Фуа погибают, истекая кровью и потом!

— В таком случае, вы должны изменить ваши обычаи, мой дорогой друг. Нет сомнения в том, что многие из них истекут кровью и потом, но всё же, если вы научитесь воевать по-моему, число павших будет меньше. Никогда не делайте того, чего от вас ожидают. Бургундцы рассчитывают, что мы очертя голову поведём наших людей врукопашную — вы со своей белокурой шевелюрой, хромой Бернар, у которого восемьдесят лет за плечами, Анри в своих очках, я сам, согнувшись под тяжестью короны и зависящей от меня судьбы Франции! Бургундцы надеются первыми истребить вождей, обезглавив тем самым всё войско; и когда оно превратится в дезорганизованную толпу, рассеять его не составит большого труда.

Правильность расчётов короля вскоре подтвердилась — до них донёсся единый насмешливый гул, извергаемый тысячами бургундских глоток.

— Вы слышите? — спросил он. — Пусть себе вопят, пусть надрываются. Пусть называют нас трусами. Оскорбления не могут сделать нас ими. Будьте же тверды и не позвольте заманить себя в западню пустыми криками. Если мы погибнем, погибнет вся армия, и вина падёт на нас. У нас одна забота и одна цель — победить. Римляне создали империю, потому что умели управлять, и наш успех теперь зависит от умелого управления; и только от него будет зависеть успех во всех грядущих битвах отныне и вовеки.

Людовик тоже слышал слово «паук», с ненавистью брошенное Карлом тогда в палатке, при подписании договора в Перонне.

— Думаю, мне не пришлись бы по вкусу эти грядущие битвы, — заметил Фуа, но покорно подчинился королевской воле.

— А также и мне, — отозвался старый Бернар.

Анри Леклерк ничего не сказал. Более чем кого-либо его раздражали старомодные кавалеры, ибо среди курьеров был его сын, Жан Леклерк. Людовик запретил юноше облачаться в доспехи, тяжесть которых только сковала бы его движения. Пусть курьеры уклоняются от вражеских копий и стрел, решил он, пусть быстрота станет им спасением — на такой скорости трудно будет поразить их. Что же касается пушек и арбалетов, то доспехи всё равно не могут служить защитой от столь мощного оружия.

Своим трезвым и ясным математическим умом Анри понимал доводы короля и даже соглашался с ними; но сердце его разрывалось при виде сына, вооружённого лишь мечом и направляющего коня в самое пекло ожесточённой схватки.

Тем, кто наблюдал за сражением с холма, не видны были все его жуткие подробности. Обе столкнувшиеся армии во всей своей массе странно походили на своих вождей — распалённые бургундцы проявляли чудеса личной храбрости, стремили ввысь знамёна и сверкали на солнце броней; с французской стороны господствовала холодная и беспощадная точность, и меж стройных, ровных солдатских рядов кое-где мелькали кони командиров.

Расстояние приглушало предсмертные стоны и хрипы, доносившиеся с обеих сторон.

Людовик внимательно следил за бургундскими лошадьми — по ним можно было безошибочно судить о ходе битвы. С каждой яростной атакой всё больше и больше их покидало поле боя с пустыми сёдлами — ездоки не отягощали их теперь своим весом и не вонзали шпоры в их бока. Они понуро трусили прочь от переднего края схватки и принимались щипать траву в сторонке, ожидая, пока людские голоса окликнут их и людские руки направят их, куда им будет угодно. Их звериному уму не дано было осознать, что именно происходило в тот миг, когда удар острой и длинной швейцарской пики вышибал их хозяев из седла или страшный орудийный снаряд пробивал сквозное отверстие в той части тела всадника, где секунду назад билось человеческое сердце.

Французы с каждой атакой тоже несли потери — бургундцы пронзали их копьями, раскраивали им головы мечами. И всё же, вглядываясь в мрачную дымку, повисшую над полем битвы, и считая коней, лишившихся живой ноши, Людовик не терял веры в удачный исход. Пушки Анри и пики швейцарцев оставляли ужасные бреши в рядах бургундских рыцарей, к тому же за холмом, в резерве стояли итальянцы, пока ещё не вступившие в бой и постоянно готовые это сделать.

— Идти на хитрость и прятать резервы — не в духе рыцарства, — король лукаво обратился к де Фуа, — но чёрт побери! Вы должны признать, что мои методы приносят плоды. Мы победим сегодня.

— Война потеряла вкус и запах славы, с тех пор как вы и ваш генерал Леклерк до неузнаваемости изменили её лицо, — недовольно отозвался принц, — одна сера — тьфу, нечем дышать! Но этот человек способен даже серу заставить кровоточить! Не знаю, от кого он рождён, но клянусь, то был сам чёрт!

— От кого он рождён, неизвестно, — пожал плечами король, — да и неважно. Пусть даже от дьявола — это значит только то, что дьявол благоволит к Франции.

Анри был слишком занят, чтобы слышать этот диалог, но даже если бы он услышал, то, скорее всего, не придал бы значения. Давно уже он расстался с надеждой узнать тайну своего рождения.

Однако Бернар д’Арманьяк всё слышал. Король заметил, как взгляд старика скользнул сначала с принца на генерала, затем с генерала опять на принца, и на его благородном красивом лице отразилась буря чувств не менее свирепая, чем сражение, что кипело внизу, на равнине.

— Чёрт побери, д’Арманьяк, что с вами?

Старый барон старался не смотреть на Людовика.

— Ничего, ваше величество.

— Ничего, ничего! Я знаю вас достаточно хорошо, чтобы всё замечать! Скажите мне, что с вами?

— Не сейчас.

По его лицу было видно, что он колеблется, казалось, он готов открыть свой секрет. Но как раз в тот момент, когда он почти решился, в центре французской позиции, который отражал яростные нападения врага, но стойко держался, случилось нечто непредвиденное. Шарль де Мелюн, великий магистр Франции, оправдал впечатление, возникшее у всех при взгляде на его вялый подбородок. Он вдруг натянул поводья своего коня, круто развернул его и, подминая под копыта собственных людей, поскакал прочь с поля брани.

Уверившись в бегстве магистра, Людовик неожиданно обнаружил, что ещё не полностью превратился в того идеального правителя будущего, которым подчас представлял себя.

— Чёрт побери! — закричал он. — Опять Карл, ещё один Карл! О, трус! О, малодушный! Недостойный рыцарь! Изменник! Позор! — старомодные «феодальные» проклятия срывались с его губ так же легко, как с губ любого из бургундских баронов.

Он мгновенно вскочил на коня, которого подвёл оруженосец, понёсся вперёд и через миг уже ворвался в гущу боя в том самом месте, откуда бежал де Мелюн.

— Ко мне! Ко мне! С вами ваш король! За Францию! — зычно призывал Людовик. Он почувствовал, как ноги его налились былой силой, а рука, как в молодые годы, разила метко и далеко.

— Ах вот как! — воскликнул, поплевав на ладони, принц де Фуа. — Значит, он ещё мужчина и может сражаться?! Ну что ж! — усмехнулся он довольно. — Я и подавно могу. Эй, оруженосец! Моего коня! Наконец-то здесь запахло настоящей битвой!

Щурясь сквозь очки, Анри следил взглядом за королём и принцем, которые с криком летели на своих скакунах вниз с холма.

— Глупцы, безумцы, — бормотал он, — оба безумцы. Да, защита их особ прибавит работы артиллеристам. Господин д’Арманьяк, на их примере вы можете наблюдать безумие, которое несёт в себе благородная кровь! Никогда ещё не был я сильнее уверен в собственном простом происхождении.

Бернар д’Арманьяк, в свою очередь, никогда не был сильнее уверен в том, что едва ли бывает на свете что-либо «простое», и уж во всяком случае, это не происхождение Анри. Поистине вопросы крови — самые запутанные и причудливо переплетённые вопросы в мире. Он, Бернар, единственный во всей Франции, точно знал, что здесь, в Монтлери, совсем рядом, локоть к локтю стояли представители трёх поколений дома Фуа-Арманьяков — дед, отец и внук — принц де Фуа, Анри Леклерк, юный Жан... И как по-разному они о себе заявили! И в то же время как же благородно единодушны они в верности королю и Франции. И это озаряло его застарелый, тщательно скрываемый позор лучиком гордости и счастья.

В бою король сохранял полное самообладание, хотя многие его ровесники, особенно из числа невоздержанных бургундских рыцарей к тому времени уже дышали из последних сил. Их внутренности нагревались, как на медленном огне, под раскалёнными стальными одеждами; пот ручьями струился в их латные рукавицы и соллереты и скапливался там, не находя выхода, — настолько прочно были скреплены детали их доспехов; их конечности размягчились, словно мясо, которое поджаривают на медленном огне, чтобы оно стало нежнее. Шлемы у них на головах раскалились до такой степени, что это затрудняло зрение и реакцию. Задыхаясь от невыносимого напряжения рукопашной схватки, они вынуждены были всё более жадно глотать воздух, поскольку узкие щели, которые оставались незакрытыми при опущенном забрале, не пропускали не только смертоносных стрел и копий, но и свежего воздуха.

В противоположность им Людовик, физическая слабость и хилость которого превратила всю его жизнь в один сплошной Великий пост, не чувствовал упадка сил, и его пыл возрастал по мере того, как боевой дух врагов угасал. Он не был закован в тяжёлые латы. К тому же ему было много больше терять, чем им, сражавшимся лишь за собственные жизни; потому лютая ярость короля придавала ему силу, ещё более громадную, чем обычно, — а Людовик всегда был очень силён. Видя, как его повелитель вновь сплотил вокруг себя прорванный было французский центр, Анри Леклерк, который один управлял теперь всеми войсками, опасался только какой-нибудь случайной стрелы из лука или арбалета, так как от прочих превратностей битвы король, похоже, мог сам уберечь и оградить себя.

Совсем иначе обстояло дело с Гастоном, принцем де Фуа. Годы брали над ним верх: у него перехватило дыхание, его удары сплеча утратили прежнюю мощь, меч в руке сделался вдруг неподъёмным, словно отлитым из свинца, и лезвие бессильно отскакивало от вражеских шлемов и нагрудников из стали. Очень скоро он оказался на волосок от гибели.

Ему удалось сразить нескольких противников, менее славных, чем он сам, в частности рыцаря с красными леопардами на щите, в котором он признал Жака де Немура, одного из знатнейших сеньоров, обласканного в своё время Людовиком и предавшего короля, как и остальные. Но вслед за Немуром перед принцем вырос сам Карл Бургундский, в свои тридцать два года полный молодой силы. Фуа сразу же догадался, с кем ему предстоит поединок, по неизменно чёрному цвету герцогского вооружения — чёрный щит, лошадь, доспехи, от плюмажа до кончиков соллеретов — всё зловеще чёрное. Одна только корона повелителя Бургундии, золотая на чёрной стали шлема, скрашивала траурный вид всей этой великолепной и в то же время леденящей кровь амуниции. Но даже корона могла оказаться небесполезна в бою — её яркий и коварный блеск слепил глаза, в особенности старческие глаза. Фуа показалось, что она сверкнула совсем рядом, он обрушил на неё свой меч и промахнулся, — чёрная нагрудная пластина отразила удар.

Герцог Карл давно искал встречи с принцем де Фуа, так как король Людовик не обращал никакого внимания на его презрительные выкрики и зычные призывы вступить в единоборство. После короля принц де Фуа был для него самым подходящим противником. Кроме того, герцог не видел никакой доблести в том, чтобы продираться сквозь дым орудийных залпов, который благодаря стараниям Анри Леклерка густо окутал Людовика. Бургундцы разомкнули ряды, пропуская своего владыку, и затем отхлынули назад, чтобы наблюдать за славной победой Карла, если только хладнокровная расправа над дряхлым седовласым воином может снискать славу кому бы то ни было.

Фуа, разумеется, принял вызов, брошенный по всем правилам галантных поединков, и также велел своим людям расступиться. Анри Леклерк со своего холма заметил, как противоборствующие воины прекратили сражение и образовали вокруг герцога и принца традиционный круг. Он выругался. Это было по-рыцарски, это было честно. И всё же это было настоящее убийство.

Намереваясь поддержать принца де Фуа пушечным огнём, переместив его направление с участка, где находился король, он окликнул было Жана, но того не оказалось рядом. Его одолевало сильное искушение самому выполнить свой же приказ, самому закатать ядро в дуло орудия и подпалить фитиль, даже кинуться с головой в адский вихрь сражения, подобно Людовику и Фуа. Но это значило бы выпустить из рук ведение всей битвы ради одного какого-нибудь её участка. Анри подавил неразумный порыв и остался на своём месте.

Однако про себя он твёрдо решил, что если ему доведётся командовать в будущих сражениях, он непременно улучшит тот способ передачи приказаний, который вёл Людовик. Преобразования короля касались людей, точно так же как все его мысли были на них направлены, дело же Анри — механизмы, орудия. Курьеры быстры, но и они смертны. Во имя всего святого, куда подевался Жан? Бургундские стрелы начали между тем находить цели на самом холме вокруг генерала Леклерка — судя по всему, бургундцы осознали наконец значение королевских курьеров. Отцовское честолюбие, желание, чтобы сын отличился, и страх за жизнь юноши раздирали надвое его сердце. В голове Анри мелькнула мысль о некоем мощном рупоре, который многократно усилит голос командира и со скоростью звука донесёт приказ до того, кому он предназначен, в каком месте боя тот бы ни находился. Или, быть может, здесь помогут фейерверки, ведь они уже использовались в качестве сигнала. Было замечено, что ружейный порох непостижимым образом вспыхивает иногда разными цветами. Если Господь продлит жизнь королю и ему, он доберётся до истины и выяснит, отчего это происходит, и предложит подавать сигналы горящим разноцветным порохом. Людовик всегда был заинтересован в скорости и в новых открытиях — он прислушается к предложению Анри.

Вскоре один из курьеров, — то был не Жан, — вернулся на холм за распоряжениями. Анри, однако, не дал ему приказа, который задумал ранде. В живом круге, внутри которого один на один бились герцог Бургундский и принц де Фуа, произошло нечто непредвиденное. Принц неожиданно получил подмогу и больше не сражался в одиночестве. Юный Жан Леклерк, в нарушение всех правил и обычаев, бросился на помощь старому рыцарю.

— Благодарение Господу, у него есть меч! — воскликнул Анри. Но он понимал, что отважное вмешательство Жана повлечёт за собой немедленные и опаснейшие действия, а потому через курьера он передал приказ спешно бросить в бой итальянский резерв.

Вконец измотанный принц уже приготовился к встрече с Создателем, рука его еле двигалась, а герцог тем временем начинал потихоньку озираться по сторонам, выискивая следующую жертву.

— Прочь с моей могилы! — выдохнул Фуа. — Кто бы ты ни был, юноша, оставь меня!

Жан промолчал, только задержал дыхание.

Видя, что его добыча, словно за каменной стеной, скрылась за мелькающим голубым занавесом клинка Жана Леклерка, занавесом, который он никак не может преодолеть, герцог Карл возвысил голос:

— Позор! Французский щенок, французское отродье! Бесчестный, как и твой король!

Впрочем, Жану тоже было не под силу пробить чёрную броню герцогских доспехов, на диво гибкую и в то же время прочную. Для человека столь сильного физически, как Карл, она была не тяжела, и он чувствовал себя в латах вполне удобно.

Жан первым нарушил обычай, и теперь каждый считал, что вправе последовать его примеру. Рыцари, окружавшие бойцов, обнажили мечи и заполнили всё свободное пространство.

Французы и бургундцы, все без исключения, возобновили общую схватку. В первый момент они перемешались между собой, и дрожащий от волнения Анри со своего холма не мог разобрать, что случилось.

Он предпринял два шага — оба были хорошо продуманы. Он велел произвести артиллерийский залп по центру основной позиции неприятеля. Ядра разорвались у бургундцев прямо над головами, сея среди них ужас, смятение и смерть. За этим залпом последовал второй, причём Анри приказал поднять жерла пушек так высоко, как это только возможно — и ядра улетели за пределы поля брани. Однако не в людей целились на этот раз артиллеристы Леклерка. Снаряды легли рядом с сотнями лишившихся ноши лошадей, причём так, что, разорвись они хоть на дюйм ближе, животные погибли бы. Стуча тяжёлыми подковами и звеня боевыми стальными пластинами с острыми шипами, несчастные скакуны взвились на дыбы и галопом помчались по направлению к бургундскому тыну, сокрушая на своём пути всё и вся и своей безотчётной паникой неимоверно усугубляя всеобщее смятение.

А затем и итальянцы с диким гиканьем ринулись на врага, потрясая отравленным оружием, так что сквозь человеческие вон ли, сквозь ржание обезумевших лошадей и гром пушек никто не мог расслышать ещё одного звука — ровного монотонного жужжания стрелы, пущенной из савойского арбалета. Никто не мог слышать, как она летит, кроме того, чья живая плоть прервала тот полёт; и для многих сотен воинов, из тех, кто в тот день услышал, как она вонзается в их бренное тело, то был последний звук на этом свете.

Глядя вниз с холма, Анри Леклерк не мог не отметить некоторых важных тактических перемен в ходе битвы. Его сын Жан, оттёртый своими и вражескими солдатами от герцога Карла, медленно возвращался сквозь кипение боя в безопасный тыл, поддерживая под руку принца де Фуа, который, казалось, был ранен. Один из вождей, таким образом, выбывал из строя. Король же, восстановив порядок в наиболее слабом звене французской боевой линии, похоже, настроен был удерживать его. И что самое главное, бургундцы, хоть их ряды и удалось сильно расстроить, численно всё ещё превосходили королевское войско вдвое.

Все эти факты вместе подсказали решение. Монтлери ещё не вылилось в катастрофу, но математический расчёт и трезвая оценка событий говорили не в пользу французов. Затянуть это кровопролитие значило проиграть сражение, а проиграть сражение значило для Людовика потерять корону. Наставником Анри, как и короля, был брат Жан, и его дух в эти минуты, казалось, витал поблизости. Леклерк всегда ощущал его незримое присутствие, когда воздух наполнялся запахом горящего пороха, запахом, который брат Жан так ненавидел. В мозгу генерала вспыхнул отрывок из Священного Писания. Божественно звучали эти слова в устах брата Жана, но теперь ему вспомнилось только то, что применимо к битве. Время убивать проходит, и наступает время залечивать раны.

И вот сейчас наступило время остановить смертоубийство и спасти дело короля, спасти то, что ещё не поздно спасти. Пора закончить эту жаркую сечу — только бы удалось осуществить этот самый трудный из всех военных манёвров. Ведь всегда легче ввязаться в драку, чем выйти из неё. Выводить в должном порядке своих солдат из рукопашной схватки всё равно что пытаться, не распутывая, разделить два причудливо переплетённых между собой мотка верёвки. Но всё-таки это возможно, если не терять голову и сохранять спокойствие. Это возможно, тем более для образцово-дисциплинированной армии, такой, как королевская. С этой минуты каждый курьер, который мчался вниз с холма, к войскам, сначала на один фланг, потом на другой, вёз приказ прекратить бой и организованно отойти. Одним только управляемым швейцарцам первого сигнала к отступлению оказалось недостаточно — они настаивали на подтверждении того, что им выплатят всё жалованье. Получив это подтверждение, они тут же, ухмыляясь и перемигиваясь, начали отход. Каких только чудес не встретишь на службе у сумасбродного французского кори ля. На этот раз им готовы платить за то, что они не отдают за него жизнь.

Между бушующим морем бургундцев и более строгими рядами королевских войск пролегла и стала медленно расширяться трещина, обнажая полоску нейтральной земли. При этом тысячи подданных герцога Карла исторгали мощный победный клич; вслед невозмутимым французам полетели сотни стальных рукавиц, град оскорблений и презрительных насмешек провожал их. Несколько горячих бургундских голов даже кинулись вперёд, во всё расползавшуюся брешь между двумя армиями — только для того, чтобы немедленно найти смерть со стрелой в груди, — арбалетчики Людовика прекрасно умели стрелять, не прерывая размеренного движения. После этого бургундцы почли за благо довольствоваться барабанным боем, громогласными воплями. Затем они принялись обуздывать беснующихся лошадей и подбирать своих убитых. Никто больше не делал попыток преследовать отступающих французов. Анри, который опасался, что ему придётся испортить свои пушки, чтобы враг не мог ими воспользоваться, получил возможность спасти и их.

— Всё могло быть и хуже, — обратился он к Бернару д’Арманьяку, — мы сильно потрепали их, наше время ещё придёт.

Среди всеобщего шума и крика он не услышал совсем рядом с собой глухого треска стрелы, вошедшей в человеческое тело. Бернар д’Арманьяк отвечал ему, уже упав на землю:

— Так придёт? Наше время ещё придёт? Придёт ваше время. Время Людовика, Жана. Но не моё. Отнесите меня к королю. Скорее.

— Силы небесные!

— Скорее, Анри, скорее! Я не умру, не поговорив с Людовиком. Не должен умереть.

Стрела, пущенная из арбалета, прошла глубоко, и по крови, которая сочилась из раны в такт биению сердца, Анри определил, что разорвана артерия. В таких случаях ничего нельзя поделать, когда речь идёт о людях такого возраста, как д’Арманьяк. Даже если бы хирург применил «железное средство», — прижёг рану калёным железом, старик мгновенно скончался бы от шока. При артериальном кровотечении ничто другое помочь не могло. Анри поднял умирающего на руки, словно ребёнка, влез на коня и поскакал вниз по холму. То крыло королевских войск, что занимало укреплённую позицию у подножия холма, теперь оставляло её, оставляло всё поле Монтлери бургундцам и всесильному перу Филиппа де Комина, но даже этот виртуоз двусмысленности и лукавства был не в силах занести это сражение в анналы как безусловно победное для герцога Карла. В этот день свет померк в глазах слишком многих бургундцев.

Той же ночью в палатке, далеко в тылу, когда хирург приложил все бесплодные усилия, чтобы задержать старика на этом свете, когда армии были окончательно разведены, и бургундские горны протрубили на всю округу о разгроме французов при Монтлери, Бернар д’Арманьяк попросил короля приблизиться, а всех остальных отойти на такое расстояние, откуда они не могли его слышать.

— Совсем ненадолго, — пообещал он слабеющим голосом, — я не буду долго испытывать ваше терпение. Но есть вещи, о которых следует знать королю.

После этих слов он вдруг заговорил о постороннем, без всякой связи переходя с одного предмета на другой, словно превратившись в несмышлёное дитя, как это часто бывает с людьми старыми и немощными, особенно при смерти. Наконец он начал:

— Очистить душу от старинного бесчестья, которое её тяготит — всё равно что освободиться от рабского ярма. Очищение облегчает боль. Слишком долго носил я в себе этот позор.

Людовик велел принцу де Фуа, Анри и Жану Леклерку удалиться.

— Мы одни, — сказал он, так как д’Арманьяк лежал с закрытыми глазами, — мой мудрый наставник, добрый друг, добрый вассал, что вы хотите рассказать мне?

— Обещаете ли вы мне восстановить попранную справедливость, Людовик?

Слишком легко король ответил: да.

— Вы клянётесь?

Слишком легко и бездумно он поклялся. Позднее воображению Людовика часто представлялось, как под пером Филиппа де Комина предсмертное признание Бернара д’Арманьяка обретает ореол гениальности — долгая вдохновенная речь, прощание с этим миром без сожалений и упрёков, и, возможно, последнее ласковое благословение королю. Но на самом деле старик, подобно большинству из нас, закончил земной путь так же, как и начал его — в крови и поту, в жестоких страданиях, задыхаясь и бессвязно что-то бормоча.

И всё же сквозь сомкнутые, источающие гной глаза, сквозь почерневшую кровь на дрожащих губах, в последних ещё слышных словах, слетевших с этих губ, Людовик видел спокойное величие встретившего смерть.

Перед тем как вздохнуть в последний раз, Бернар д’Арманьяк сбросил со своих плеч груз молчания, который мучил его столько лет. Из его затруднённой, часто и надолго прерывающейся речи король понял суть: принц, генерал Леклерк и юный Жан приходились друг другу дедом, отцом и внуком.

— Расскажите Фуа, кто его спас, Людовик!

Эта тайна угрожающе опасно затрагивала династические интересы. Людовик сразу же пожалел о данной клятве.

Глава 40

Людовик всегда крайне неохотно шёл на нарушение клятвы, особенно если клятва принесена у одра умирающего, когда ангелы стаями порхают вокруг, чутко прислушиваясь к каждому слову и спеша на бесшумных крыльях унести его в рай, и потом внести клятвопреступление в вечные скрижали. Он отдавал себе полный отчёт в том, что пообещал Бернару д’Арманьяку, как и в том, что именно тот имел в виду. Гордясь блестящей карьерой Анри Леклерка, гордясь отвагой, проявленной юным Жаном на поле боя, старик в свой последний час желал, чтобы лучшие и достойнейшие из Арманьяков были признаны законными членами дома.

Одного слова принца де Фуа, который, несомненно, вспомнит Изабель д’Арманьяк, будет достаточно, чтобы Анри признать законнорождённым. Все станут почитать и прославлять его, как объединяющего в себе кровь двух самых знаменитых семей в Европе. А Жан, происхождение которого не нуждается в доказательстве, сможет объединить в своём гербе знаки Фуа, Арманьяков и своей матери, то есть Коменжей. Да, обладателя такого герба не назовёшь незначительным сеньором. Скорее, чересчур значительным.

И возможно, престарелый принц, полный благодарности, будет склонен признать и союз Арманьяков, заключённый так давно, что горький привкус прелюбодеяния уже не отравляет сердце принцессы, его супруги, ибо жены с годами учатся дипломатии, по мере того как узнают о многих и многих сокрытых сторонах жизни своих мужей. Но даже если её высочество, после стольких лет, начнёт протестовать, принц всегда может напомнить ей кое о чём: «Скажите мне, моя дорогая, кто была мать вашего любезного брата Фердинанда, которого ваш отец, король, столь уместно прозванный Великодушным, недавно уравнял в правах с остальными детьми? Ведь то была не ваша мать». И принцессе ничего не останется, кроме как согласиться с тем, что её брат — незаконнорождённый сын её отца.

Да, могущество новоявленного сеньора перейдёт все разумные пределы, подумал Людовик, ибо это было ещё не всё. Принц де Фуа вскоре должен был быть объявлен наследником двойной короны — Арагона и Наварры. И сам он, и его единственный законный сын вряд ли успеют получить её. Но Анри Леклерк жив и здоров, а Жан только что доказал всем свою находчивость в бою и благородство в поступках. Все, кому дорого благоденствие и незыблемость дома, сочтут безумием отбрасывать в сторону бастардов, наделённых такими многообещающими качествами. И не потребуется какого-то невероятно крутого поворота фортуны, чтобы вознести генерала Леклерка, а за ним и его сына Жана, на трон. Король Иоанн Арагонский и Наваррский! Даже имя звучало традиционно и вполне подходяще.

А дальше — король Иоанн сможет вполне обоснованно претендовать на обширные земли Фуа, Арманьяков и Коменжей, расположенные по французскую сторону Пиренеев. На мысленной географической карте Людовик представил, как французское королевство распадается на куски. На севере его королевство преследовали сплошные несчастья — потеря Соммы, необходимость идти на позорный мир с Бургундией. Неужели этого мало, и он должен создавать себе сложности на юге, отрывать от Франции Пиренеи, своими руками возводить на престол короля-соперника? Не этого ли добивался его злейший враг — появление во Франции множества королей? И всё это из-за пустой клятвы, данной мертвецу; из-за клятвы, не выполнить которую легче лёгкого — просто молчать?! Нет, нет, есть только один король, и он должен быть только один король — Людовик XI. Его называют пауком. Да будет так! Ни одного паука доселе не удавалось поймать на его собственной паутине.

Буквально он сдержит своё слово. Буквально, и не более того. Он исполнит главное, он скажет: «Господин де Фуа, вас спас Жан Леклерк». И пусть ангелы с острым слухом донесут эти слова до райских кущ, и спросят Бернара д’Арманьяка, нарушил ли король Франции свою клятву.

Людовик улыбался. За последние три дня у него было мало поводов для улыбок, но когда ему удавалось кого-нибудь провести, он всегда улыбался. А сейчас, когда он чувствовал, что провёл ангелов, он улыбнулся чуть шире обычного.

С той же самозабвенной страстью, которая в самые молодые годы заставляла его искать славы на полях сражений и которая после восхождения на престол затянула его в водоворот слишком поспешных и всеобъемлющих реформ, он весь отдался теперь пленительному искусству, новому для мира, где национальные государства только начинают складываться, — искусству дипломатии.

«Честь национальная будет в корне отличаться от личной чести, — говорил он, — для государства мерилом чести будет только успех».

Он дал нерушимую клятву всеми святыми, что хитростью и коварством вернёт себе всё, что из-за превратностей битвы и подавляющего превосходства неприятеля было потеряно при Монтлери, и неважно, сколько лет это займёт, и неважно какие грехи ему придётся взять на душу. «Ибо я вряд ли слеплен, — рассуждал он сам с собой, — из того же теста, что и все эти святые праведники». У Людовика Валуа, короля Франции, всего одна душа, и она легко может сгореть в адском пламени, но игра, наверное, стоит свеч, если при благоприятном исходе результатом станет процветание и достаток шестнадцати миллионов французов.

Никогда в жизни не был он так приветлив и любезен наружно, как в эти первые несколько недель после Монтлери, никогда в жизни не подавлял он истинных стремлений и порывов своего сердца так жестоко. Шарлотте было велено, — не в самом мягком тоне, оставаться в Савойе до тех пор, пока воздух Франции не очистится. В настоящее время страну сотрясают бури и ураганы.

Герцог Карл, ярость которого далеко не была удовлетворена, тем не менее, подумав и сосчитав павших, предложил заключить мир, хотя и тяжёлый для Франции мир. Более всего он неистовствовал по поводу потери Соммы, которую Людовик отобрал у его одряхлевшего отца, как у младенца забирают леденец. Бургундец настаивал на возвращении городов на Сомме. Пятого октября, круто изменив всю свою политику, Людовик «с радостью» согласился вернуть их. Скрепляя договор печатью, Филипп де Комин подозрительно вглядывался в широко улыбающееся лицо короля.

Двадцать девятого октября король подписал ещё один договор, на этот раз с восставшими против него французскими баронами, одни из которых присоединились к бургундцам, другие к бретонцам. Последние наконец подоспели к месту битвы, где обнаружили, к великому изумлению королевского брата, что война окончена и стороны уже условились о мирном соглашении. «Если Бургундия заключила мир, — сказал герцог Беррийский, вызвав улыбку даже у своей пухленькой жены, — тогда я, по-видимому, тоже победитель, и мне тоже следует подписать его. Не так ли, Людовик? Вы всегда хорошо разбирались во всех этих формальностях. Что касается меня, — продолжал он, разглаживая складки на своём «стальном» камзоле, — то я, как и мой бургундский кузен, чувствую себя в своей стихии на поле брани.

— Мой дорогой брат, — отвечал король, — герцог Карл и я — мы оба хотим мира. Это то немногое, в чём наши чаяния сходятся. Если вы тоже хотите мира, значит, мы во всём согласны, война окончена, и всё в полном порядке.

«Забавное упрощение», — заметил про себя Филипп де Комин.

— Но что я получу от всего этого? — спросил герцог Беррийский. — Я дни и ночи проводил в седле, я истекал потом в тяжёлых доспехах — и всё это за дело Лиги! — он обернулся к герцогу Карлу: — Кузен Карл, что получу я?

Тот презрительно прикусил губу и посмотрел на Филиппа де Комина, который тут же заговорил вкрадчивым голосом:

— Владения моего господина раскинулись необъятно широко, ему подвластны многие народы, говорящие на разных наречиях. Большинство из этих народов может возроптать, если ими станет править природный француз, каким являетесь вы. И потому передача вам каких-либо бургундских земель невозможна. Кроме того, мой господин, хоть и заслуживает королевского достоинства, как никто из государей, к сожалению не владеет им формально. И с этой точки зрения, господин герцог, поскольку ваш брат увенчан королевской короной Франции, поскольку ему принадлежат неоспоримые титулы и богатейшие провинции, не будет ли выглядеть естественно и справедливо, если он наградит вас за неоценимые услуги, оказанные вами Лиге.

Явственно подрагивая бровью, Комин добавил последнюю фразу и лукаво взглянул на Людовика.

Герцог Беррийский, казалось, был несколько озадачен и инстинктивно обернулся к старшему брату за разъяснением.

— Он хочет сказать, — пришёл ему на помощь Людовик, — что я могу дать вам больше, чем он. Даже теперь.

— И вы дадите мне что-нибудь?

— Мой милый Карл! Какой же брат поскупится на награду для брата?!

— Хорошо, — сказал герцог просто, — раз так, хорошо.

Людовик подарил брату Нормандию, назвав его в своей речи бесстрашным воином и напомнив ему о другом нормандском герцоге — покорителе Англии: «Кто знает, какие будущие подвиги уготованы вам судьбой!»

Филиппу де Комину это тоже было бы интересно знать. Карл, герцог Беррийский, а теперь и Нормандский, остался вполне доволен. Бургундский герцог Карл тоже был доволен, по крайней мере на этот момент.

Теперь Людовику предстояло умиротворить остальных принцев крови, создавших для борьбы с ним Лигу общественного блага. Уяснив, что от бургундцев никакой благодарности за труды ждать не приходится, один за другим они последовали примеру герцога Беррийского и приблизились к королю с протянутыми ладонями, словно толпа попрошаек, с той только разницей, что благо родная кровь и общие интересы делали их весьма внушительной силой. И монарх удовлетворял алчность каждого — одному пожаловал провинцию, другому — графство; титулы, деньги, привилегии рекой текли в руки даже самых явных изменников — Немура, Алансона, Сен-Поля, Шатонефа, Невшателя. И всем им он улыбался, улыбался, улыбался, улыбался. Умудрённые опытом парижане в насмешку окрестили этот договор Жалким миром. Однако Людовик не забыл о них — налоги на соль и на вино были отменены. Горожане восторженно приветствовали своего короля.

— Ну вот, — мрачно делился Людовик со своим цирюльником, — этому, по крайней мере, не приходилось улыбаться, — все счастливы и довольны. Язвы на лице Франции начинают покрываться струпьями. Что вы на это скажете, доктор? А?

Оливье Лемальве издал глубокий вздох:

— Если бы только ваше величество были столь же терпеливы к псам, которые любят вас, сколь и к тем, которые вас ненавидят.

— Отвечай мне прямо.

— Обычно, когда появляются струпья, это значит, что рана скоро заживёт.

— Это только внешний признак. Я знаю по себе. А как а действительности заживают раны?

— Мои медицинские воззрения не совпадают со взглядами большинства лекарей. Мне нередко случалось пользовать раненых, особенно раненных в спину, и, по моим наблюдениям, рана зарастает очень медленно, сначала изнутри. Я сам видел это, хотя более учёные доктора утверждают обратное.

— Именно так я буду залечивать раны Франции. Мои воззрения тоже неортодоксальны. Ты должен мне помочь.

— Конфиденциальное поручение? О, если бы только вы позволили мне послужить вашему величеству! Ничто, даже королевская кровь не устоит против моего белого порошка.

Король презрительно фыркнул:

— Я думал скорее о твоих друзьях во Фландрии и о том, как несколько тысяч экю, если потратить их с пользой, — я ведь и в настоящем положении отнюдь не нищий! — могли бы развязать языки тем, кто не прочь освободиться от герцога Карла.

— Сир, за тысячу экю оборванный сброд, среди которого я рос, продаст и родную мать!

— Чёрт с ними, с их несчастными матерями! Мне нужно, чтобы они подняли вой о непосильных налогах Карла, чтобы они роптали на его мотовство и сумасбродство, жаловались, что им приходится жить в отвратительных грязных каморках... Я хочу, чтобы они сеяли волнения на улицах, били окна, поджигали...

— Всё это несложно будет устроить, — ответил Оливье, — поскольку они и так уже достаточно раздражены. Им бы только раздобыть немного денег на вино, которое предаст им смелости. Они должны почувствовать себя большими, сильными, непокорными — для этого необходимо вино. У меня есть друзья и во Франции, так что если бы ваше величество пожелали применить те же методы лечения во владениях кое-кого из знатных сеньоров, недавно замирившихся с вашим величеством...

Король отрицательно покачал головой:

— Я сказал в Бургундии, но не во Франции.

Хотя план короля и предусматривал постепенное и даже замедленное развитие событий, от цепкого внимания Оливье не ускользнуло то, как нерешительно или, во всяком случае, без гнева в голосе король запретил умерщвление герцога Беррийского. В тёмном и беззаветно преданном, как у собаки, сознании Оливье родилась, стала разрастаться и наконец оформилась коварная мысль. О каком более почётном и важном поручении мог он мечтать, чем избавление горячо любимого хозяина от главы Лиги общественного блага! Ему начинало казаться, что он уже не ничтожный горбун, неспособный носить никакого оружия, а блистательный рыцарь, мужественный, статный, к тому же сам возложивший на себя, по велению долга, секретную королевскую миссию.

Однако он больше не заговаривал об отравлении с Людовиком, чтобы тот повторным запретом не развеял его сладких грёз.

Король выжидал, пока время и вспыльчивый нрав его крупных вассалов приведут их к неизбежному разладу, который всегда возникает между союзниками в мирные годы. Спокойно, незаметно, сначала изнутри, он сеял среди них рознь. И это требовало долголетних, невидимых простому глазу трудов, результата которых тоже приходилось ждать не один месяц.

Только в одном случае возмездие короля было скорым и безжалостным. Верёвка обвилась вокруг шеи графа Шарля де Мелюна, и его подбородок, при всей своей вялости, оказался достаточно велик, чтобы не дать голове выскользнуть из петли. Столь суровый приговор приветствовали все, особенно солдаты, которых магистр бросил на произвол судьбы. Многие искалеченные воины, попавшие под копыта графской лошади, с трудом приковыляв к виселице, продолжали грозить кулаками уже бездыханному телу и с проклятиями указывать на свои переломанные рёбра и обезображенные лица. Они принялись даже плевать в труп, когда палач перерезал верёвку и он свалился на землю, и их пришлось оттеснить от места казни, что удалось не без труда.

Когда знатного сеньора казнили за измену, его владения и вообще вся собственность всегда отходили к короне. Владения Шарля де Мелюна составляли непосредственно город Мелюн и окружавшее его графство Монфор. В соответствии с древним неоспоримым феодальным правом Людовик конфисковал их, однако недолго удерживал за собой. Он вообще никогда и ничего не откладывал и не копил просто так, ради обладания, как такового — скупость всегда вызывала в нём отвращение. Чёрт побери, всем, что тебе принадлежит, должно пользоваться, пускать в оборот! И он не замедлил воспользоваться поместьями покойного графа.

Вскоре после возвращения короля в Париж Анри Леклерка внезапно призвали ко двору. Гонец, привёзший повеление, нашёл его в арсенале, в пороховой комнате — одетого в кожаный передник, покрытого сажей и окутанного едким дымом. Анри осторожно перемешивал щепотку пороха с ещё меньшим количеством какого-то другого порошка, похожего на пыль зелёного цвета. Рядом стоял подмастерье и прикрывал рукой медленно тлеющую спичку. Комната была заполнена резким, неприятным запахом самородной серы.

— Имею ли я честь говорить с кавалером де Леклерком, генералом артиллерии его величества наихристианнейшего короля Франции?

— Именно с ним, — улыбнулся Анри. Сомнения гонца были ему вполне понятны, — но вам лучше отойти немного назад, молодой человек.

— Они испытывают новое взрывчатое вещество, — прошептал подмастерье, придав своему лицу то страшное и в то же время таинственное выражение, каким посвящённые в техническую премудрость любят пугать невинных профанов, — оно будет зелёным, а вы ведь понимаете, что это значит... — он возвёл очи долу и перекрестился спичкой, оставляя в воздухе эфемерный дымовой крест.

В этих словах было что-то зловещее, почти роковое.

— Господи спаси и помилуй нас! — пробормотал гонец.

— Тихо вы оба!

— Мне было велено доставить приказ немедленно, — нервно начал гонец, — дело не терпит отлагательств.

— Это дело тоже не терпит отлагательств, — оборвал его Анри. Он высыпал всю смесь длинной тонкой линией на каменный верстак, с великим тщанием следя за тем, чтобы в ней не было разрывов, затем смел случайно отлетевшие в сторону крупинки и вытер ладонь о волосы. Именно из-за этой привычки Анри постоянно распространял вокруг себя тот сомнительный аромат пороха, который ощутил некогда принц де Фуа.

— Теперь подай мне спичку, — приказал Леклерк.

Подмастерье, который боялся, что его заставят самого поджигать неиспытанную смесь, с радостью уступил эту честь хозяину и проворно отскочил к двери. Анри поднёс спичку к гремучей полоске на верстаке; ослепительный, мощный язык пламени вспыхнул на одном её конце и стремительно понёсся к другому, пожирая на своём пути весь порошок.

Огонь оставил после себя слишком много дыма, и потух он слишком быстро, но взрыва не произошло, и пламя было зелёным, чисто, безупречно зелёным! «Чудесно, чудесно!» — бормотал Анри. Вот что можно будет использовать в качестве сигнала, который солдат увидит и которому последует, нужно только объяснить ему предварительно, что он означает. То был первый шаг к тому, что он задумал и поклялся себе выполнить — к новой системе команд, подаваемых на расстоянии на поле битвы. Как жаль, что он не изобрёл её до Монтлери!

Комната была довольно тесная, и Анри пришлось покинуть её, так как густые пары, заполнившие всё пространство, могли оказаться ядовитыми. Секрет зелёного пламени объяснился просто — так горела ржавчина, соскобленная с выветрившейся меди — такую время от времени снимают с протёкших церковных крыш. Королю будет приятно узнать, что даже этой никуда не годной вещи удалось найти применение.

Гонец и подмастерье уже ждали его на улице.

— Ну, что у вас, молодой человек?

Королевский герольд изложил суть повеления быстрее и менее напыщенно, чем обычно, опасливо оглядываясь на пугающее, окутанное дымом здание арсенала. Генералу Леклерку предписывалось тотчас, в тот же день, предстать перед особой его королевского величества.

— При полном параде, — многозначительно добавил посланец.

Анри, опьянённый успехом своего опыта, ухмыльнулся.

— Не волнуйтесь, любезный, я умею носить и придворные одежды, — он махнул своим кожаным передником в сторону несчастного гонца, — а теперь ступайте прочь, пока я не созвал своих чертенят и не приказал сварить вас в котле с глинистым раствором.

Гонец в жизни не слыхал о глинистом растворе, но варить заживо было распространённым способом казни, и генерал Леклерк, которому подвластна вся эта мрачная, адская область мироздания, был вполне похож на человека, который забавы ради швыряет неопытных герольдов в свои огромные кипящие котлы.

Удирая со всех ног, уже с безопасного расстояния, гонец прокричал:

— Без шляпы, без меча, без перевязи и без шпор!

— Вот как? — переспросил Анри. Чем он провинился. За что его наказывать. Хотя оставаться в шляпе в присутствии короля дозволялось только старым друзьям и знатнейшим вассалам, ему это право давно было даровано. Анри Леклерк не был знатным сеньором, но он был старейшим другом Людовика. Меч был обычным дополнением к одежде, что же касается шпор, то Анри носил их с тех пор, как его господин пожаловал ему дворянство ещё в Дофине.

Герольд умчался, продолжая что-то кричать на ходу, и Анри всецело поглощённый этими мыслями, принуждён был спросить у подмастерья:

— Что он сказал в самом конце?

— Он сказал, что вам надлежит взять с собой её милость и кавалера Жана.

— Её милость? Кавалера Жана?

— Он так сказал.

— Людовик всегда ставит меня в тупик, — вздохнул Анри. Но по его чумазому лицу уже расплылась широкая улыбка, и он больше не страшился, что его ждёт наказание, — что бы он ни делал, это всегда является неожиданностью. Перед тем как раскрыть свои намерения, ему непременно нужно ошеломить.

Если бы Оливье Лемальве был советником Анри Леклерка, а не короля, он, вероятно, заметил бы, что это — одна из характерных повадок пауков.

Двор Людовика никогда не мог сравниться пышностью с бургундским. И потому, естественно, ему было чуждо бургундское расточительство, особенно теперь, когда из королевской казны тайная струйка текла на вражескую территорию, подогревая недовольство, раздувая тлеющие угли мятежа, что в конечном итоге, Людовик это твёрдо знал, — выльется в настоящую гражданскую войну. Король смотрел на эти траты так же, как на кольцо, пожалованное Сен-Полю, и на прощение, дарованное ему же, — как на займ, а не как на подкуп. Займом были в его глазах и все последние прощения и награды непокорным вассалам — займом, который в один прекрасный день окупится. Французский двор не утопал в роскоши, но и не ходил в лохмотьях, ибо король осознавал всю важность внешнего блеска власти в глазах народа.

Итак, в тот же день, когда Анри приблизился к трону, на котором восседал Людовик, он оказался в великолепном обществе знатнейших дам и кавалеров страны, в орденах и горностае, в баронских коронах и цепях королевских советников. Герцог Беррийский держал за монарха его скипетр.

Принц де Фуа находил странным, что этой чести удостоен тот, кто совсем недавно возглавлял Лигу общественного блага: но король никогда и ни с кем не обсуждал подобных вещей. Фуа казалось, что герцог Беррийский алчно пожирает скипетр глазами — «как деревенский чурбан — суповую кость!» — бормотал старик про себя.

Жан и госпожа Леклерк стояли рядом с принцем, который уже перестал носить повязку на руке, хотя Оливье, пользовавший его, и предупреждал, что ещё слишком рано.

— Сегодня мне понадобится правая рука, чтобы держать меч, — отвечал крепкий старый вельможа.

Время обнажать меч, впрочем, ещё не пришло. Все взгляды были прикованы к трону и ведущей к его подножию узкой красной ковровой дорожке, по которой — без шляпы и меча — шествовал генерал Леклерк.

— Преклоните колени, — сказал ему Людовик.

Анри повиновался.

— Mon general, вы забыли вашу шляпу. Немногие из обладателей привилегии носить её при дворе оказались бы столь рассеянны.

— Но монсеньор... — старое обращение к Людовику-дофину снова вырвалось у Анри.

— Анри, Анри, — король рассмеялся грудным смехом, — вы никак не можете привыкнуть к титулу наихристианнейшего короля, не так ли? Скажу вам по секрету — я тоже не могу. Ну, как там ваш зелёный огонь?

— Ещё не всё готово, но огонь был зелёным.

— Я слышал об этом.

Анри не был удивлён осведомлённостью Людовика о результатах его опыта:

— Герольд передал мне решительный запрет вашего величества надевать шляпу.

— Думаю, у меня найдётся головной убор для вас, — заметил король и, возвысив голос настолько, чтобы остальные могли его слышать, с горечью заговорил о трусости и малодушии Шарля де Мелюна, упомянул о суровой каре, постигшей изменника. Людовик знал, что его слова будут повторять повсюду бессчётное количество раз, и потому он тщательно подбирал их, заботясь о впечатлении, какое они произведут на французов всех званий и сословий. Смерть тому, из-за кого чуть не было проиграно сражение при Монтлери, слава и награда тому, кто спас Францию от поражения. Таким всегда было, есть и будет королевское правосудие.

Король говорил кратко. Простые и немудрёные выражения украшали его речь. Никто не смог бы истолковать её превратно, каждый мог рассчитывать на почёт, если будет верен и честен, каждый мог видеть, чем грозит бесчестье и измена.

Затем король пальцем подозвал герольда, стоявшего здесь же, чуть в стороне от трона, но не прямо за ним. Там, защищая спину короля, всегда находился Оливье Лемальве. Герольд приблизился и тоже опустился на колени, держа в руках небольшую подушечку, на которой покоилась графская корона. Людовик взял корону в руки и возложил на голову Анри.

Не отнимая пальцев от короны, как если бы от них исходила некая таинственная сила (так, впрочем, оно и было в традиционном представлении), король торжественно изрёк:

— Кровь того, чьё недостойное чело раньше венчала эта корона, оказалась нечиста и позорна, а потому у того, кто опозорил её, графство Монфор вместе с титулом было конфисковано в коронные земли, где ныне оно пребывает, в соответствии с законом и согласно обычаю.

«Как странно и непривычно звучат старомодные феодальные фразы в устах Людовика, к современной манере выражаться которого все так привыкли, — подумал Анри, — впрочем, не менее странной и безумной была его кавалерийская атака тогда при Монтлери. Воистину в короле Людовике XI будущее перемешалось с прошлым».

Произнося все эти речи, король не переставал краем глаза следить за Немуром, Алансоном, Сен-Полем и некоторыми другими ещё недавно мятежными баронами.

Затем он снова заговорил всё тем же мрачным тоном, но теперь в его интонации звучало больше любезности:

— Ныне же по нашему праву, желанию и доброй воле мы передаём графство Монфор со всеми доходами, привилегиями и этой короной — символом графского достоинства — Анри Леклерку и наследникам его особы, дабы они вечно владели и повелевали этим феодом французской короны.

Король принял скипетр из рук герцога Беррийского и коснулся им лба Анри.

Анри был готов к какому-нибудь отличию для Жана, но не к тому, чтобы обруч графской короны сдавил его собственные виски. Она, казалось, горела подобно одному из его порошков в арсенале. И Леклерк, как это часто бывает с людьми, на которых неожиданно свалились великие почести, вдруг осознал, что его мысли бродят где-то далеко-далеко от происходящего. Он размышлял о том, можно ли добиться горения золота. Чепуха. Золото жёлтое, и огонь чаще всего имеет тот же цвет — самый распространённый и обычный из всех.

Королю пришлось вывести генерала из оцепенения:

— Встаньте, Анри, довольно стоять на коленях. Вы позабыли надеть ещё и меч, и шпоры. Как же вы рассеянны, господин граф! Ну что ж, похоже, мне снова придётся вас выручать. К счастью, я готов к этому.

Анри, ещё не совсем оправившийся от неожиданности, поднялся. Герольд пристегнул к его сапогам пару золотых графских шпор, после чего король опоясал его самым великолепным, усыпанным бриллиантами мечом из всех, какие ему доводилось видеть.

— Шпоры ты можешь оставить себе, но остальное ты должен вернуть сразу по окончании церемонии, — прошептал Людовик, — это государственная собственность, и. возможно, я буду вынужден слегка повысить его стоимость — мне нужны деньги для кое-каких особых целей.

Государственные шпоры и меч были регалиями великого магистра Франции, они символизировали его долг защищать королевство.

— Наконец-то у меня появился великий магистр с человеческим подбородком, и, благодарение Богу, его имя — не Карл!

Анри слышал, как герольд, стоя подле трона, оглашает его новые титулы, права, а также его новые обязанности. Он видел, как на глазах госпожи Леклерк, — то есть нет, на глазах госпожи графини! — выступили слёзы, он видел светящееся гордостью лицо сына.

— Преклоните вновь колени и повторите слова вашей присяги, — устало вздохнул Людовик, — чёрт побери, я не нуждаюсь в клятвах тех, кто верен и без них, клятвы же тех, кто неискренен, — всего лишь дым, ветер, пустота!

Анри встал на колени, вложил свои руки в королевские и принёс повторную присягу.

— Теперь ступайте блистать среди равных вам. Я обещал когда-то сделать вашу кровь благородной, не правда ли?

— Я безмолвен, ваше величество, но, верьте мне, исполнен благодарности. Но не это ли имел в виду герольд, когда с его губ слетело «кавалер Жан»? — ибо с этой минуты Анри Леклерк, граф де Монфор, естественно получал право посвящать в рыцари всякого, кого ему заблагорассудится.

— Мой преданный друг, посвящение вашего сына будет лишено малейшего намёка на непотизм, хоть я и доволен, что Жан неизменно занимает главное место в ваших помыслах. Однако принц де Фуа опередил вас. Не далее как сегодня днём я сказал ему: «Вас спас Жан Леклерк», и он мне ответил: «Во имя неба, сир, как вы полагаете, для чего я освободил руку от повязки?»

— Жан заслужил это, — сказал Анри.

— Воистину так, — согласился король, — он заслужил это. Анри, до сих пор всё, что здесь происходило, было мне приятно. Но у меня сердце не лежит к тому, что я собираюсь сделать сейчас.

Так оно и было. Но разум его лежал к этому. Он возложил ещё одну корону, на иную голову, и коснулся иного лба. То был знак герцогского достоинства, он был тяжелее и богаче украшен, чем графский. Бровь, на которую опустился монарший скипетр, была низкая, придававшая лицу тупое выражение, бровь герцога Карла Беррийского.

Королю доставляет удовольствие, объявил герольд, даровать своему любезному брату, из любви, какую он к нему питает, и за неколебимую верность герцога короне, — герцогство Гиень.

Когда герольд приступил к оглашению бесчисленных титулов, привилегий и доходов, отошедших к Карлу, по залу пронёсся шёпот и на многих лицах появилась улыбка изумления. Гиень была в десять раз обширнее и богаче Нормандии. Слышали, как один из знатнейших сеньоров воскликнул: «Так он разорится!» И пока герольд монотонно читал весь этот длинный, длинный список, у многих баронов неспокойно было на сердце, — ведь если король — средоточие всех почестей и привилегий — разоряется, значит, источник почестей и привилегий иссякает, и что тогда станет с их титулами и правами, исконно неотделимыми от королевских? Неужели им вскоре предстоит защищать от посягательств друг друга неприкосновенность и целостность своих земель? Наверное, было бы всё же неплохо, если бы сильная центральная власть сказала здесь своё слово. В конце концов только этот иноземец, этот бургундец говорил, что хочет видеть шестерых королей во Франции.

Людовик, который не сердцем, но умом понимал необходимость собственных действий, лукаво улыбался, взирая на них со своего трона. В общем шарканье и рокоте, продолжавшемся всё время, пока герольд читал манускрипт, немногие расслышали и ещё более немногие обратили внимание на существенную деталь: Карл соглашался в обмен на Гиень возвратить в коронные земли Нормандию.

Нормандия граничила с Бургундией; Гиень же лежала далеко на юге. Получив назад Нормандию, Людовик тем самым вбивал прочный клин между владениями двух своих главных врагов. Он одним ударом отрубил западный рог полумесяца, который угрожающе отсекал от основной территории Франции северные провинции. Карта страны стала выглядеть чуть-чуть лучше.

Позднее той ночью, в королевской часовне, в присутствии матери, чьи глаза были затуманены слезами и отца, чьё суровое лицо светилось гордостью, Жан Леклерк преклонил колени перед принцем де Фуа; и тот, плашмя ударив его по плечу мечом, — в те времена даже в подобных случаях удары были сильнее, — повелел встать сьеру Жану, посвящённому в рыцари. Неплохое начало жизненного пути для сына бастарда, подумал Анри, совсем неплохое.

— Я собираюсь сделать этого мальчугана своим конюшим, — произнёс принц таким тоном, словно дело было уже решено, и огляделся вокруг в ожидании благодарности за столь высокую честь, оказанную Жану, — его моим вторым я. Клянусь Богом, он даже походит на меня внешне! Прошу прощения, госпожа графиня. — Глаза графини сверкали гневом, а лицо Анри приобрело ярко-пурпурный оттенок.

— Было бы великим чудом, — сгладил неловкость Людовик, — если бы смелость слепо не накладывала бы одинакового отпечатка на внешний облик каждого, кто ею отмечен, — и он почёл за благо быстро увести разговор в сторону. Семейное сходство и вправду было слишком заметно, чтобы его безбоязненно обсуждать. Король разобщил своих врагов, теперь ему предстоит разъединить друзей. — Господин де Фуа, у меня есть некоторые планы как относительно кавалера Жана, так и относительно вас. То, что я намерен поручить каждому из вас, разведёт ваши дороги... по крайней мере, на какое-то время. Мне нужен кто-то, кто будет сопровождать королеву и принцессу в их обратном пути из Савойи.

И он многозначительно посмотрел на Жана.

— Ну, раз так, — проворчал принц, — это больше, чем я смог бы предложить. Счастлив за вас, мой мальчик.

— Мне также необходим кто-то, достойный высокого доверия представлять мою особу в Лангедоке. На ком же мне остановить свой выбор, как не на великом принце, который давно уже владеет сердцем этих отделённых провинций. Я хотел бы, чтобы вы немедленно отбыли на юг, если, конечно, ваша рука позволяет...

— Представитель короля?

— Полномочный представитель. Следите, чтобы мир и покой царили в Сердани и Руссильоне. Не беспокойтесь о Лектуре, я там морю голодом старого изменника, не пытайтесь вмешиваться в дела Гиени — пускай мой брат одичает там. Меньше будет глядеть в сторону Бургундии. Будьте добры к моим скрюченным шёлковых дел мастерам и не обращайтесь с моими французскими евреями, как обращаются у вас в Арагоне. Англии изгнание евреев не принесло процветания.

— Я благодарю ваше величество за честь и заверяю вас, что сумею управлять южанами.

— Анри, безусловно, захочется отправиться на несколько дней в Мелюн, дабы они там могли лицезреть своего нового графа и принести ему клятву верности. Советую вам вымыть руки после церемонии, Анри, во избежание чесотки и вшей. Чёрт побери, никогда не знаешь, что подхватишь у этих людей! Затем вам следует вернуться на своё место, в арсенал.

Это был поистине утомительный день. Король приветливо кивал головой всем и каждому. Он раздавал улыбки столь щедро, что у него болели щёки.

— Госпожа графиня, господин граф, ваше высочество принц де Фуа, кавалер Жан, я желаю вам спокойной ночи.

Он развернулся на каблуках и оставил их так внезапно, что они едва успели проводить его поклонами.

Его голова раскалывалась от удушливой атмосферы и дыма чадивших свечей в тронном зале. Он смертельно устал, но всё же предвидел, что проведёт бессонную ночь, более мучительную, чем это обычно даже для него. При ярком, казалось, враждебном пламени свечей и факелов, в животной жаре, исходившей от десятков мужских и женских тел, Людовика вдруг прошиб озноб.

Он нашёл Оливье за странным занятием — тот усердно укладывал между простынями королевской кровати большую металлическую грелку с углями.

— Для чего ты это делаешь, Оливье?

— Я нахожу, что это весьма нелишняя и здравая мера, ваше величество. Грелка разгладит складки на простынях, оставленные прачками. К тому же жар убивает клопов, а пары древесного угля очищают воздух.

— В общем, грелка сможет сделать всё, только не нагреть постель, так, что ли?

— Ну, конечно, она также и нагревает постель. Мне показалось, что там, в зале было немного прохладно.

— Ты отлично знаешь, что там все потели от жары.

Цирюльник, который заметил, как его господин слегка дрожал во время церемонии, ничего не ответил, только подвернул край одеяла, чтобы постель хранила тепло, и переложил металлическую грелку под кровать. Король вскоре обнаружил, что и его ночное бельё и его ночной колпак тоже были заботливо согреты. Он не отпустил цирюльника, когда тот собирался удалиться.

— Разведи огонь, Оливье, сядь и поговори со мной.

— Да, о да, ваше величество! — он не привык, чтобы Людовик приглашал его сесть. Через секунду огонь уже потрескивал в камине. Людовику показалось, что даже брёвна нарочно подобраны наиболее сухие и богатые смолой.

— Оливье, иногда ты пугаешь меня. Мне кажется, что ты читаешь мои мысли. Признаюсь, что мне действительно стало немного холодно в тронном зале, хотя я прекрасно понимаю, что там было невыносимо жарко.

Цирюльник открыл было рот, чтобы ответить, но король не дал ему такой возможности:

— Оливье, какой способ сделать меч невидимым ты считаешь наилучшим?

— Если ваше величество предлагает мне философскую задачу, то я должен ответить: отдать его трусу.

— Я никогда не философствую. Я имею в виду то, о чём я спросил, — в буквальном смысле.

— В таком случае пусть тот, кто обычно носит этот меч, продолжает носить его. Меч стал его частью. Некоторые люди перестали обращать внимание на мой горб.

— Никто и никогда не носил этот меч. Он весь усыпан бриллиантами и всей этой декоративной чепухой. Вероятно, он не прорежет и масла.

— Меч великого магистра?

Король кивнул.

— Моя казна удручающе опустеет после того, что я предпринял сегодня, но я в то же время не могу исключить всякие расходы, и особенно мои скромные вложения в Бургундию. Мне придётся заложить меч и многие другие драгоценные короны.

— Но нужно ли для этого делать меч невидимым? Разве нельзя изготовить копию, отделанную стразами? Я знаю нескольких преуспевающих ювелиров, которые ничем иным не занимаются, кроме как...

— Чёрт побери, так поступал мой отец. Все короли прибегают к этому. Существуют искуснейшие подделки всех коронных бриллиантов. Трудность не в этом. Я хочу осуществить своё намерение втайне. Я не собираюсь закладывать их во Франции. Об этом станет известно, и пойдут толки. Я отправлю их за пределы страны, в генуэзский банк Сен-Джорджио. Слава Богу, с итальянцами я установил тёплые отношения, даже сердечные. Полагаю, от них я добьюсь лучших условий.

— Костыль! — воскликнул Оливье. — Меч можно отлично спрятать в костыле. О, как резво заковылял бы я с ним в Геную, если бы только ваше величество поручили мне это дело. Я выглядел бы с костылём очень убедительно.

Король колебался.

— Нет, не ты, Оливье. Ты нужен мне здесь, рядом со мной. Кто знает, быть может, мой озноб усилится.

Очень медленно, взвешивая каждое слово, прекрасно понимая, в какое опасное положение он себя ставит, и тем не менее решившись пойти на риск, Оливье произнёс:

— Быть может, мой господин, этот озноб есть проявление вашего... вашего недуга?

Людовик резко выпрямился, лицо его исказила ярость:

— Недуга? Недуга?! Ах ты, уродливая тварь! Ах ты, обезьяна! Я никогда не болею! Что за недуг? Ну же, ну, ну? Ты что, язык проглотил? Или кто-то вырвал его? Кто осмелился испортить мне удовольствие вырвать твой гнусный язык?!

Оливье бросился на колени и уткнул плачущее лицо в ночной халат.

— Вырвите его у меня, мой господин! Я не назову недуга! Но уже долгое время я тайно пытаюсь излечить вас от него.

— Излечить? Как? Каким образом, чем ты лечишь меня?

Оливье поднял на короля глаза, полные муки, его подбородок дрожал и борода словно прилипла к уродливому наросту на нём, подчёркивая его размеры и уродство:

— Помните, ваше вино иногда горчило, я тогда винил в этом ключника — то была хорьковая желчь. Серебряный кубок, который я вам преподнёс, и вы милостиво соблаговолили принять его из моих рук — он изготовлен не из серебра, а из сурьмы одного алхимика...

— Этому алхимику несдобровать.

— О, нет, он ничего не подозревает. Я украл сурьму. Она наделена слабительными и успокаивающими свойствами одновременно и растворяется даже в воде, не то что в вине. Часто, когда мой бритвенный нож оттягивал кожу на вашем лице, я лечил вас этими средствами, хотя вы ничего не знали. Я мог бы сделать больше, если бы вы верили в меня, но сделал то, что смог.

— Так ты всегда знал это?! — проговорил Людовик. — Всегда знал.

— Да. Я знал.

— Остальные, кто знал, погибли. Оба.

— Я не боюсь. Не боюсь смерти.

— Нет, нет. Ты неправильно понял. Это были мой духовник и... моя жена. Я любил их.

На мгновение он замолчал, размышляя.

Оливье спросил:

— Я прощён?

— Прощён? Чёрт возьми, да ты — просто сокровище. Лекарь, который может поставить такой диагноз, притом что больной упорно, настойчиво, последовательно скрывает симптомы болезни! Оливье, я не могу осуждать тебя. Как ты мог это подумать?

У меня не было приступов уже много лет. Шрам на голове? Но ведь это — только шрам.

— Да, ваше величество.

— Когда-нибудь, — сказал Людовик угрюмо, хотя теперь увидев, что не одинок в своей нерешительности и слабости, он почувствовал большое облегчение, — когда-нибудь профессиям цирюльников и врачей суждено будет разделиться. Хоть слишком многое совпадает в их обязанностях, сейчас никто из них не несёт никакой ответственности.

— Возможно, когда-нибудь это и случится, ваше величество, но мне трудно представить себе лекаря, который бы не получал дополнительного дохода от выдёргивания зубов и стрижки волос.

— Это так, — проговорил Людовик. — Ты знаешь, Оливье, ты мог бы отравить меня своими секретными зельями.

— Мог бы сто раз. Но не сделал этого.

— Кажется, на меня наваливается сон, — сказал король, зевая. — Оливье, подлец, не дал ли ты мне какого-нибудь снотворного?

— Нет, я клянусь!

— Ладно, я верю тебе, к тому же припоминаю, что ничего не пил. Ах как же хорошо, как приятно чувствовать себя спокойно.

Улыбаясь, цирюльник наблюдал, как тот засыпает, а затем тихо вышел из комнаты. Но перед тем как уйти, он наклонился и осторожно вынул из-под кровати небольшую грелку. Она была раскалена и распространяла вокруг себя тепло и не имеющие запаха снотворные вещества. Он крепко сжал ручку грелки. Такой можно и убить. А можно помочь заснуть любимому господину, тяжело трудившемуся весь долгий день.

Глава 41

Следующие полтора года оказались для Людовика определённо удачными. Внешне это было время «жалкого мира», и европейские монархи, как зачастую случалось в прошлом, считали французского короля как бы несуществующим. Он ничего не решает, говорили они. Но на самом деле тайное сражение умов продолжалось и было не менее ожесточённым, чем битва при Монтлери. Людовик любил такие сражения, потому что всегда выходил в них победителем.

Понять, что такое порядок, означает одновременно понять и как разрушить его. Король, столько сделавший в своей жизни для того, чтобы навести порядок во Франции, прекрасно знал, как посеять хаос в Бургундии. Теперь он показал себя мастером разрушения порядка.

Не просто так он заложил королевские драгоценности. Они были спрятаны в особой повозке, следовавшей за весьма внушительным отрядом солдат по направлению к Савойе, и затем должны были сопровождать королеву с принцессой обратно во Францию. Но королевская семья обратно вернулась не сразу, поскольку, прибыв в Шамбери, сьер Жан вскрыл запечатанные предписания и, узнав, что именно содержится в повозке, направился с бесценным грузом в Геную.

Банк Сен-Джорджио, в обмен на драгоценности, выдал ему всего лишь клочок бумаги для представления королю. Рыцарское образование сьера Жана не включало изучения финансовых тонкостей и искусства составлять расписки.

Он готов был вызвать управляющего банком на поединок: клочок бумаги в обмен на целый бушель бесценных украшений! За кого принимают его они? Но почтенный итальянец несколько часов втолковывал ему, что банк Сен-Джорджио выдаёт подобные бумаги с 1148 года и что за триста лет не было случая, чтобы он не выполнил своих обязательств. «Это — всё равно что дать священный обет и оставаться верным ему, сьер Жан...»

— Ну, это я ещё понимаю. Что же вы сразу так и не сказали?

— Молодым господам бывает трудно объяснить все сложности коммерческих операций, — улыбнулся управляющий. — Но король всё поймёт.

— Я буду охранять это как зеницу ока, — сказал сьер Жан, глядя на бумажку с новым уважением.

— В этом нет необходимости. Никому, кроме короля, денег по ней не выдадут. Для других она никакой ценности не представляет.

— Чудеса! — сказал Жан.

— Да, это чудо, молодой человек, — чудо кредита.

Жан желал, чтобы его миссия состояла в охране королевы. Он чувствовал, что это дело рыцарское. В мягком воздухе Италии витала некая утончённость, а Жану был близок простой, бодрящий климат Франции. В этом, хотя он и был человеком короля, Жан сходился со старомодными мятежными аристократами, и здесь давала себя знать его благородная кровь. Он недоумевал, почему король выбрал именно его для поездки в Италию; скорее он бы принял приглашение стать конюшим у принца де Фуа, который чем-то необъяснимо привлекал его, именно поэтому, увидев, что принц попал в затруднительное положение на поле боя у Монтлери, Жан решил нарушить все условности...

Но, впрочем, как и королевская семья, он не вернулся во Францию сразу. Добравшись до Шамбери, он получил приказ короля, означавший дальнейшую задержку. По причине ухудшения здоровья герцога Людовико, писал король, королева решила остаться с отцом на несколько месяцев. Сьеру Жану вменялось в обязанность оставаться с ней. Однако кредитное письмо следовало отослать в Париж немедленно, и королевский герольд уже ждал письма, чтобы переслать его скоростной курьерской почтой короля. Жан чувствовал, что получил щелчок по носу, что его отстранили и выбросили из сердца. При этом его служба была безусловно почётна, и хоть он был разочарован, основания жаловаться не имел.

Из самого сердца королевства Людовик управлял всем и вся. Это стало его основным и любимым делом, и никто со времён римских императоров не преуспел в нём так, как он. Никто с тех давних пор не строил таких замечательных дорог, что открывало большие возможности. И даже когда дороги стали так хороши, что итальянцы — признанные лидеры в области всяких новшеств того времени — прислали своих мастеров учиться, Людовик не был удовлетворён. Теперь уже французские лошади оказались слишком тихоходными, чтобы можно было извлекать из превосходных дорог все преимущества. Чтобы раздобыть лучших лошадей, он обратился к принцу де Фуа, и тот прислал ему несколько сот лучших испанских скакунов из конюшен своего тестя короля Арагонского. Людовик поставил разведение с истинно королевским размахом. У этих испанских скакунов была арабская кровь, и они были столь же быстрыми, сколь и выносливыми. Скрещённые с французскими, они дали великолепную новую породу. Но воображение короля не ограничивалось лошадьми: существовало кое-что, способное двигаться быстрее лошадей, и не требовало дорог.

Людовик всегда был поклонником соколиной охоты и разбирался в птицах. Он велел доставить из Королевской библиотеки книги о почтовых голубях, но оказалось, что там только пустые полки. При попустительстве его отца замечательная Королевская библиотека пришла в запустение, затем была распродана. Бесценные сокровища и незаменимая информация попали в руки англичанам. «Чёрт бы тебя побрал, отец! Лучше бы ты сжёг их!» Людовик немедленно решил возобновить утраты и основал библиотеку, назначив ответственным за неё деликатного и высокоучёного человека Лорана Полмье — он и от деликатных и высокоучёных умел добиться практической пользы. «И найдите мне миниатюриста, — заявил он с самого начала. — Люди охотнее читают книги с картинками». Лоран Полмье отыскал некоего Жана Фуке, который, получив постоянное жалованье, не только выполнял свои обязанности, иллюстрируя изысканные манускрипты, но и превратился со временем в художника, являвшего гордость царствования Людовика.

Из Савойи герцог Людовико писал королю: «О Вашем покровительстве искусствам много говорят в Италии, и на юге полуострова Вас называют гуманистом, а в их представлении нет высшей оценки, и указывают на повелителя, принёсшего Возрождение в страну, которую они всё ещё считают “варварской Галлией”. Примите мои поздравления!»

«С чем он меня поздравляет? — искренне недоумевал Людовик. — Ведь всё, чего я хочу, — это несколько почтовых голубей. И я достану их». И конечно же, достал.

Герцог Людовико писал, что здоровье его улучшается, что он убедил Шарлотту возвратиться во Францию, так что король вскоре увидит её. Он передавал добрые пожелания Амадею и пересылал тёплое письмо королю от его сестры Иоланды. «Герцог Людовико думает, что поправляется, — писала она, — но, между нами, на самом деле ему становится хуже... Я расхваливаю Вас каждый день моему дорогому Амадею и часто напоминаю ему о том, что безопасность Савойи зиждется на дружбе с Францией. Я буду говорить ему это, когда он станет герцогом, как делаю это сейчас. Мой дорогой Амадео всегда соглашается со мной».

«Преданная сестра, преданная Иоланда, — улыбался король. — Она стоит целого полка солдат». Он всё ещё надеялся, что у него появится дофин, но принцессы могут быть почти столь же полезны, как и принцы, даже гораздо ценнее, если речь идёт о таких принцах, как его брат Карл, напыщенный позёр, швыряющий бешеные суммы ради глупой гиеньской любовницы.

— Впрочем, пусть перебесится, — говорил король. — По крайней мере, этот не заигрывает с Бургундией. — Ему было весьма жалко разлучать друзей — Фуа, Анри, Жана, но он получал истинное наслаждение, разделяя своих врагов — Карла Гиеньского и Карла Бургундского.

Он разводит быстрых лошадей, основывает библиотеки, дрессирует почтовых голубей, закладывает родовые драгоценности, разделяет врагов, разделяет друзей, нанимает художников, наблюдает за сменой властителя в соседнем государстве, в надежде на то, что следующий будет ему дружествен, как и предыдущий, — о, занятой, занятой король. Неудивительно, что он всех приводил в замешательство своей безудержной активностью. Но через все его занятия, пронизывающей их насквозь, проходила одна неизменная жизненно важная непреложная забота — укрепление власти. Ничто не казалось ему ни чрезмерным, ни не заслуживающим внимания, если оно способствовало достижению того идеала, которому посвящена вся его жизнь. Одни посвящают свои таланты служению Богу, другие — наукам, третьи — воинским трудам. Таланты Людовика были поставлены на службу искусству управления государством.

Уже в первые месяцы после битвы при Монтлери государственная деятельность Людовика стала приносить первые плоды. Его вложения начали окупаться. В понедельник 25 августа 1466 года Динан и Льеж, расположенные во Фландрии, восстали против герцога Карла. Динан был, правда, невелик, зато Льеж был огромным городом. Ужасный герцог двинулся против меньшего города и грабил его, словно какой-то восточный тиран, до тех пор, пока сточные канавы не стали красными и липкими от крови. Урок образумил и Льеж.

В тиши своего дворца Людовик мрачно усмехнулся, когда услышал эту новость. «Забивать, словно скот, женщин и детей — не лучший способ завоевать сердца своих подданных».

Используя все подвластные ему способы передачи информации, включая театр, которого он, впрочем, не одобрял, бродячих артистов, менестрелей, сочинителей памфлетов и собственные королевские послания, исполненные ужаса, король дал понять, что страшится бургундской тирании. Как было глупо, убеждал он, ждать справедливости от герцога. И как омрачит будущее Бургундии подобная жестокость.

Мало-помалу французская аристократия начала приходить к согласию со своим сюзереном, давшим ей так много бургундского, которое не дало им ничего. Так же мало-помалу и налоги во Франции стали снижаться. Вскоре ему удалось выкупить королевские драгоценности у банка Сен-Джорджио, приславшего ему в соответствии с современными требованиями банковского протокола сердечное послание: «Если когда-нибудь Его Королевское Величество пожелает снова взять заём, то Почётный Совет Директоров, должным образом оказав предпочтение Его Величеству перед остальными, почтёт за честь таковой кредит ему предоставить...»

Кто знает? Не исключено.

В один из понедельников следующего года старый герцог Филипп Добрый умер. Разум его уже давно угас, в теле же продолжала теплиться жизнь. Кончина Филиппа позволила Людовику нанести ещё один тайный удар по врагам. Из Парижа отправились два курьера. Один, в камзоле золотой парчи, усыпанном серебряными лилиями, вёз соболезнование от короля дорогому кузену Карлу в соответствии с требованиями феодального этикета. Другой отъехал ночью, в повседневной одежде, но в седельных сумках у него были деньги и письма к агентам в Льеж. Льеж опять восстал.

Людовик начинал верить, что понедельник был его счастливым днём. Чтобы подавить восстание в Льеже, Карлу снова пришлось идти войной на своих подданных.

Неожиданная возможность извлечь выгоду из нападения Карла на Льеж предоставилась сама собой: Людовик её не упустил. Никогда ещё ему не удавалось обвинить врага в вооружённом нападении на церковь: а Льежем управлял епископ.

Вскоре каждый кардинал, епископ и архиепископ во Франции получил письмо от короля, осуждающее чудовищное неуважение герцога Карла к церкви. Людовик умно и предусмотрительно позаботился о том, чтобы письмо было подписано всеми его духовными титулами: наместник Священной Римской империи, хоругвеносец Римской Католической Церкви, наихристианнейший король. Необходимость написать такое количество писем доставила канцелярии немало хлопот, что подвигло Людовика обратить внимание её служащих на недавно изобретённые средства печатания. Говорили, что в Германии есть мастера, умеющие печатать книги. Почему нет их во Франции? Это безусловно ускорило бы рассылку королевских писем. Но пока он нанял обычных писцов, и вскоре с каждой церковной кафедры неслись проповеди, осуждающие преступления герцога Карла против истинной веры всего цивилизованного мира. Французы, от мала до велика, слушали, и им приходилось верить, поскольку факты были неоспоримы. Конечно, Людовик просто довёл их до общего сведения и сумел извлечь из них максимальную выгоду. Крупные аристократы сплачивались вокруг трона, вовсе не желая оказаться в одной компании с вероотступником. Теперь не страшно было ввести несколько новых налогов.

В том же году умер и Людовико Савойский. Людовик был искренне расстроен, поскольку смерть герцога очень опечалила и огорчила королеву; и даже маленькие принцессы, которые знали своего доброго дедушку, носили лиловые траурные платья с совсем недетской печалью. Но переход власти над Савойей в руки Амадео значительно усилил Францию, поскольку влияние человека на шурина всегда больше, чем на тестя.

Итак, по истечении полутора заполненных трудами лет король мог поздравить себя с тем, что отвоевал всё, что потерял в результате битвы при Монтлери, а также обрёл душевный покой, поскольку здоровье его было в надёжных руках. Оливье Лемальве в эти дни важничал, одевался как франт и был бесцеремонен. Все находили его невыносимым, все, кроме несчастной маленькой кривой Жанны, которая брала его за руку и ковыляла с ним вокруг дворца, потому что он с бесконечным терпением учил её ходить, чего не мог сделать никто. Он также умел варить леденцы, гораздо более сладкие, чем те, что получались у лучших поваров. Ради Жанны королева прятала свою неприязнь к цирюльнику.

А затем быстро, словно в театре, который Людовик сначала невзлюбил, а потом поставил себе на службу, произошла смена декораций. На безоблачном дипломатическом небосклоне появились тучи. Герцог Карл Бургундский, обнаружив, что французские аристократы сближаются со своим королём и отдаляются от него и что таинственные по происхождению восстания охватывают его города, прибег к помощи Англии. 2 июля 1468 года он женился на английской принцессе Маргарет, дочери короля. В британских гаванях начал собираться английский флот.

Людовик был в ужасе. Он снова потерял сон, а когда на рассвете он падал в изнеможении на кровать, кошмары и видения очередной Столетней войны преследовали его.

Всё лето он пытался разрушить англо-бургундский союз, но тщетно. Он просил, почти умолял Карла о личной встрече. Как человек с человеком, брат с братом, монарх с монархом, даже как враг с врагом — герцогу достаточно было только назвать условия встречи, и Людовик согласился бы именно на такие условия. Ни один из них ничего не добьётся, призывая ненавистных англичан.

Герцог Карл согласился встретиться с ним в Перонне 8 октября.

Король, мысли которого были слишком заняты, невзначай заметил в разговоре с Оливье:

— Эта дата, кажется, мне о чём-то говорит.

— Это — день, когда ваше величество приобрели Сомму. Я каждый год напоминаю вам, что это — счастливый для вас день.

— Так и есть, — сказал король, просияв. — Подходящий день. Верный. И то же самое счастливое место.

На что Оливье ответил:

— Ваше величество, я тоже так думаю. Теперь вы непобедимы.

Глава 42

Герцогу Карлу доставляло удовольствие наблюдать за метаниями своего врага, и он специально назначил дату встречи заранее, за несколько недель, чтобы не выказать чрезмерную готовность к переговорам. Чем дольше будет ожидание, тем охотнее Людовик пойдёт на уступки. Более того, погода в октябре переменчива, и путешествие окажется для Людовика неблагоприятным. А у Карла останется больше времени, чтобы убедить англичан в том, что их вторжение будет успешным.

Людовик же использовал это время с максимальной выгодой. Он не забыл ни одной мелочи, от которой зависел успех его предприятия. Прежде всего он, конечно, отозвал из Фландрии своих провокаторов, приказав им залечь на дно. Теперь он платил им не за то, чтобы они провоцировали восстания, а за то, чтобы они сидели тихо.

Затем он отдал подробные указания о специальном обучении и экипировке большой армии, которая будет сопровождать его до самых окрестностей Перонна. Он сказал Анри:

— Пусть бургундцы своими глазами увидят мощь Франции, потому что если я не смогу образумить его, я его запугаю.

Армия сопровождения состояла из разных родов войск: пешие солдаты, кавалерия, артиллерия, и все они были готовы вступить в бой по первому выстрелу одной из новых сигнальных ракет, недавно появившегося на вооружении новшества. Он планировал расположить войска с обманчивыми интервалами, но требовал:

— Порядок построения должен быть твёрдо известен заранее и каждое звено должно быть готово обрушиться на Перонн в считанные минуты.

Анри улыбнулся:

— Мы разгромим их за час.

— Будем надеяться, этого не потребуется, — ответил король.

Но все меры предосторожности принял. Он дополнительно выплатил ещё одно месячное жалованье своим швейцарским гвардейцам. «Моя жизнь может оказаться под угрозой. Я не хочу никаких случайностей в момент, который считаю решающим в своей жизни». Полтора года успешных дипломатических манёвров научили его осторожности. Часто он размышлял над своей неудачей под Монтлери и понял, что больше никогда не позволит себе рисковать жизнью ради старомодных феодальных представлений. Если он будет убит, то в отсутствие дофина его слабовольный брат займёт трон. Не требуется большого ума, чтобы понять, как возвысятся снова крупные феодалы, как Франция рухнет в пучину хаоса. Затем по приглашению Бургундии, а может быть, и без оного неизбежно придут англичане.

Готовясь к встрече, король не забыл о своём церковном престиже. Во Франции был один высокий прелат, кардинал Балю, обязанный своим положением в церковной иерархии исключительно расположению короля. Кардинал Балю усердно пытался наладить взаимопонимание между королём и герцогом Карлом, и Людовик решил включить его в свою свиту на переговорах. Балю был умён, красноречив, умел убеждать, и, конечно, немалое значение имел окружавший его ореол величия и авторитета великого иерарха церкви.

Людовик не преминул заручиться гарантиями своей личной безопасности, которые герцог Карл прислал на имя кардинала Балю.

— Нет ничего яснее, — сказал кардинал, — вот послушайте, ваше величество, что он пишет: «Приезжайте, живите как пожелаете, к собственному удовольствию, в полной безопасности. Можете въезжать и выезжать сколько хотите, без всяких препятствий или помех, Вам не причинят никакого вреда независимо от того, что было между нами прежде и может случиться в будущем».

— Я бы хотел, чтобы он это облёк в форму клятвы, — пробормотал Людовик.

— Но ваше величество, конечно, не сомневается в слове чести герцога!

— Слишком часто мне приходилось расплачиваться за доверчивость, ваше высокопреосвященство.

Не забыл Людовик и о знатных вельможах, которые были теперь преданы королю. Их тоже включили в свиту.

И о своём лекаре, который будет следить за его здоровьем.

Он не забыл ничего. Кавалькада, выехавшая из Парижа к Перонну, представляла все те звенья, из которых складывалась его власть и сила: феодальную знать, современную артиллерию, непререкаемый авторитет церкви, преданную гвардию плюс фанатически преданного личного врача.

Людовик рассудил, что английская угроза, столь серьёзная в данный момент, обязательно сохранится. Сейчас, конечно, английский король ещё силён, но продолжается война Белой и Алой розы, и английский трон мог перейти от короля Эдуарда к королю Генриху из-за одной лишь плохо продуманной битвы.

Два короля сражались из-за английской короны уже несколько лет. Если судьба обернётся против Эдуарда, Бургундия потеряет союзника, и Франция освободится от этого традиционного врага. Людовик мог привести в пример свой собственный опыт, в котором периоды, когда власть его была сильна, сменялись периодами её ослабления, чтобы доказать герцогу Карлу, что слепая вера не гарантирует устойчивости тронов. Карл был не глуп, а Филипп де Комин был чертовски проницателен; не так уж невозможно убедить их. Но уж если случится худшее, могущественная французская армия, выставленная на всеобщее обозрение, произведёт нужное впечатление. Французские пушки у стен Перонна будут выглядеть более убедительно, чем британские, — бог знает где, за Ла-Маншем. Эти здравые рассуждения ободрили короля, хотя он и не преуменьшал возможные трудности. Ведь Карл, несомненно, потребует больших уступок. Людовик понятия не имел о том, какими они будут, но был готов пойти на них в разумных пределах. Как и всё, что касалось этой встречи, продвижение французской армии было тщательно продумано, чтобы произвести наибольшее впечатление на герцога Карла. Бросок от Парижа до окрестностей Перонна будет совершён молниеносно, чтобы продемонстрировать Карлу мобильность французской армии. А затем начнётся неторопливое продвижение к самому городу, с королём и кардиналом во главе, под развевающимся на ветру королевским штандартом и свисающей с крестовины гигантской кардинальской хоругвью. Вымпелы будут красоваться на копьях принцев Лилии, закованных в изукрашенные латы, с плюмажами на поводьях. Серебряные трубы заглушат бургундские фанфары — словом, всё пышное феодальное шествие, которое герцог Карл так любил и уважал. Артиллерия же будет замыкать процессию.

Бросок войск от Парижа проходил тёплым осенним днём, и командование им было осуществлено блестяще... В ночь на седьмое армия разбила лагерь за три мили от Перонна, чтобы дождаться утра и двинуться к городу медленным церемониальным маршем. Король удалился в свою палатку весьма довольным.

Ночью разразилась буря, пришедшая с далёкой Атлантики, с грохотом пронеслась она над долиной Соммы, пролившись ледяным зимним дождём над всеми северными провинциями Франции. Людовик слышал, как град стучал по крыше палатки. Проклиная превратности погоды, решил приказать учёным мужам из Парижа исследовать причины возникновения града, и, хмуро усмехнувшись при мысли о том, сколь трудные задачи он ставит порой перед людьми, он набросил плащ и вышел наружу, чтобы узнать, велик ли ущерб, причинённый бурей. Он хотел сам проследить, прикрыт ли порох от дождя, убраны ли флаги в водонепроницаемые чехлы — дабы они не полиняли. Он не мог позволить ни того, чтобы его армия выглядела убого, ни того, чтобы пушки давали осечки. Слишком много было поставлено на карту.

Пушки были должным образом защищены, обслуга уже смазывала их жиром. Парусину аккуратно натянули над повозками с порохом. Анри улыбнулся:

— Неужели ваше величество мне не доверяет?

— Монсеньор де Монфор, — строго сказал король. — Я никому не доверяю. Особенно в подобной ситуации.

Утопая в грязи, он обходил палатки своих знатных вассалов. Большинство из них убрали флаги внутрь палаток. А Сен-Поль и его оруженосец были навеселе и про свой флаг забыли. Король сам забросил его в палатку.

— Берегите свой штандарт, дорогой сеньор де Сен-Поль, чтобы не потерять его, — укоризненно заметил он, но успокоился, вспомнив о бургундских поместьях Сен-Поля и его влиянии на Бургундию. Когда-нибудь от таких ненадёжно верных присяге вассалов и следа не останется.

Час спустя он вернулся в свою палатку. Всё было в безупречном порядке, несмотря на разыгравшуюся непогоду. Учитывая неожиданность и силу бури, он подумал, что к утру она, вероятно, пройдёт, и марш к Перонну можно будет завершить в ярких солнечных лучах.

Оливье Лемальве ждал короля в палатке с озабоченным лицом и кубком в руке.

— Что это? — спросил Людовик.

— Просто подогретое вино, ваше величество. Это алхимический кубок.

Лекарь настаивал:

— Снаружи холодно, вы промёрзли до костей. Пожалуйста, выпейте это.

— Это слабительное, ведь правда?

— Лёгкое, ваше величество... — после некоторого колебания признался Оливье.

Людовик размышлял несколько минут и наконец сказал:

— Конечно, я промок и немного озяб. Но и все остальные тоже. Анри, например, или ты — губы у тебя посинели. В обычных обстоятельствах я бы выпил твоё снадобье. Но завтра — чрезвычайно важный день. Герцог Карл очень ценит изысканность манер. Я не могу позволить себе нарушить приличия и отлучаться по нужде во время важнейших в моей жизни переговоров. Поэтому я не стану пить это снадобье. А если после октябрьской непогоды я буду немного простужен — это естественно. Таково моё решение.

— Но это позволит вашему величеству хорошо выспаться, и вы будете лучше готовы к завтрашним переговорам.

— Я действительно немного устал и думаю, что хорошо высплюсь и так. А по поводу переговоров я не волнуюсь, поскольку хорошо обдумал свои доводы, они у меня в голове. И даже если я забуду что-либо важное, то кардинал Балю мне напомнит. Поэтому вылей лекарство, Оливье, я не стану пить его.

Лекарь вспыхнул:

— Ваше величество не верит мне. — Он поднёс кубок к губам и залпом выпил его содержимое. — Вот!

— Ну и глупо, — сказал Людовик. — Теперь у тебя одного будет болеть живот на завтрашней встрече. Иди в свою палатку, Оливье, и спи спокойно. Как я.

Лекарь спросил:

— Ваше величество разрешит мне присутствовать завтра? После всего, что я наговорил?

— Преданный Оливье! Да, ты будешь сопровождать меня и присутствовать на переговорах.

Король вознёс молитву, прося у святого Дионисия простереть над ним свою длань и помочь Франции в час смуты, выразив надежду, что святой Георгий будет завтра глядеть в другую сторону, не слишком заботясь о том, чтобы блюсти интересы Англии, и пошёл спать. Он был доволен тем, как подготовлена встреча в Перонне.

Налетавшие с перерывами в течение всей ночи ветра унесли грозу. Никто не слышал, как тяжело дышал в палатке спящий король, а если бы кто-нибудь и услышал, то подумал бы, что это — ветер или отдалённый вой промокшей, несчастной собаки, и не обратил бы внимания.

Доктор, которого эти звуки могли насторожить, крепко спал.

Рассвет был ясным, чистым и холодным. Король заметил что-то белое на одеяле и, подумав, что это замерзший пар от его дыхания, стряхнул его. Но это оказались засохшие хлопья пены. Чёрт возьми, значит, после всех этих треволнений у него был небольшой приступ.

Как удачно, что это случилось ночью, во сне, и теперь всё закончилось — ну и бог с ним. Никто не узнает, даже преданный Оливье. Он вспомнил привидевшийся кошмар. Ему снилось, что он — Карл Простоватый (он — Карл, и он — простак!), его несчастный предок, который сотни лет назад умер в заточении в пероннской тюрьме. А ведь старая крепость всё ещё стояла! Какая глупая мысль! Возможно, это приснилось ему потому, что вчера как и тогда, когда скончался Карл Простоватый, было 7 октября. Но ведь сегодня уже восьмое, счастливый день Людовика XI. Как славно сияло солнце! Каким он был отдохнувшим, каким уверенным в себе! И как по-новому всё выглядело! Запахи, поднимавшиеся от блюд, приготовленных на завтрак, были восхитительны, а его голова работала легко и быстро.

Какие глупые, ненужные предосторожности он предпринял, чтобы обеспечить успех столь простой миссии, в то время как единственное, что было нужно — это указать герцогу Карлу на некоторые просчёты в его рассуждениях. Ведь в сущности Карл был неплохим человеком, совсем неплохим! «В этом-то вся и беда, Людовик, — добродушно пожурил он себя, — ты слишком недоверчив к людям, чёрт бы тебя побрал!»

Король, конечно, извинится перед герцогом Карлом за столь большой эскорт. Более того, он распустит его. Так будет лучше. Он всё сделает совсем не так, как задумал. Людовик сиял, пока Оливье, совершенно заспанный, извинялся за холодный завтрак.

— Мой дорогой друг, он прекрасен, просто восхитителен! Это же оленина, не так ли?

— Нет, это просто телятина, и не самая лучшая, к сожалению...

— Очень вкусно! — сказал король, облизывая губы. — Сочная, как оленина, — он продолжал жевать, улыбаясь. — Оленина, олень, олень... Какая замечательная мысль пришла мне в голову! Оливье, ты слишком долго был простолюдином. Я пожалую тебе дворянство, Оливье. Достойное начало такого счастливого дня. С этого момента ты — дворянин, шевалье Оливье, Оливье ле Дэм[5]. А теперь — стань на колени и присягай мне на верность.

Король отложил свой охотничий нож, вытер пальцы о скатерть и, всё ещё продолжая жевать, простёр руки над головой Оливье в традиционном жесте.

Пунцовый от смущения, со слезами на глазах, Оливье встал на колени.

— Ваше величество, это жестокая шутка, вы наказываете меня за то, что вчера вечером я говорил не то, что надо. Из всех животных я меньше всего похож на лань.

Король взял его руки.

— Непокорный вассал. Клянись! Я серьёзен, как никогда.

Оливье, запинаясь, произнёс клятву.

— Теперь ты — Оливье ле Дэм, — сказал король. — Ступай к моим герольдмейстерам, пусть тебе немедленно изготовят щит: на зелёном поле изображение лани. И не хочешь ли ты придумать какой-нибудь славный девиз, который унаследуют твои сыновья? У тебя есть сыновья, Оливье? Тебе надо завести сыновей. У меня тоже будет сын. Ну, что ты уставился? Веди герольдмейстера.

Оливье торопливо оставил короля, не зная, кто он — ле Мальве, ле Дэм, или просто жертва злой шутки. Но даже если это была шутка, он не посмел ослушаться и вернулся вместе с главным герольдмейстером, глядя на короля, словно собака, ожидающая порки и не смеющая подать голоса. Быстро, но спокойно Людовик приказал вписать имя Оливье ле Дэма в Геральдическую книгу Франции и продиктовал, каким должен быть герб ле Дэмов — лань на зелёном поле. Удивлённый герольдмейстер сделал необходимые записи, поздравил цирюльника и удалился. Было слишком раннее утро, чтобы отдавать почести, но нельзя было счесть полной неожиданностью, что королевский лекарь, камердинер и неизменный советник удостоился наконец дворянского звания.

— Так это не шутка?! — воскликнул Оливье недоверчиво, падая на колени.

— Ну-ну... Вставай с земли! Хочешь простудиться — ха-ха-ха!

Оливье ле Дэм в смущении кусал губы.

— Я ничего не знаю и ничего не понимаю, — говорил он, — но я буду служить своему господину до самой смерти.

— Никто не собирается умирать, мой рыцарь. Сегодня тем более. А теперь я отправлюсь в Перонн и постараюсь вложить хоть немного здравого смысла в красивую голову моего кузена Карла.

— Я не отойду от вас ни на шаг.

— А? Нет, ты не пойдёшь.

— Но прошлой ночью я понял, что ваше величество...

— Ты опять считаешь, что я болен? Оливье, вот это мне в тебе не нравится — я совершенно здоров, мне не нужен доктор. Чёрт возьми, ведь при герцоге Карле не будет врача... Мне никто не нужен, я иду один.

Несколько минут спустя он вошёл в палатку кардинала Балю, который был занят последними приготовлениями к переговорам в кругу своих помощников.

— Я передумал насчёт вчерашней встречи, — сказал король, сделав неопределённый жест в сторону чернильниц, перьев и кусков пергамента, на которых полагалось записывать весь ход встречи. — Всё это — ерунда. Зачем осложнять простую процедуру сложными подробностями? К тому же это будет выглядеть так, как будто я не доверяю своему кузену.

Помощники застыли в изумлении, но кардинал неожиданно легко согласился.

— Ваше величество, бесспорно, правы. Я тоже думал об этом, и лучше обставить всё просто — мы большего достигнем, если не будем обременять герцога формальностями.

— Кто это «мы», ваше высокопреосвященство?

— Ваше величество и я. Я перебрал в жизни так много писем, что вполне могу обойтись без записей и заметок.

— О, нет. Вы не идёте, — сказал король.

— Но я думаю, он ждёт меня, — нерешительно промолвил кардинал.

— Я иду один.

— Понимаю, — сказал кардинал, широко улыбаясь. — Конечно, так — лучше всего.

Анри Леклерк старался удержать короля, он спорил, едва не переходя грани приличия.

— Это неразумно, ваше величество, отправляться без сопровождения в Перонн.

— Мой дорогой Анри, что это с утра сегодня все такие твердолобые. Я не могу понять, почему мои друзья дают мне такие плохие советы. Я чуть не сделал всё не так как нужно. Но теперь совершенно ясно, что я должен идти один.

— А мне это непонятно, и я не допущу этого.

— Полегче, граф. Я ваш король. И не позволю вам говорить со мной в подобном тоне.

Анри нахмурился и поджал губы.

— Ладно, ладно, старый друг. Сегодня слишком славный денёк, чтобы ссориться. Проводи меня немного, и я постараюсь переубедить тебя.

Король пришпорил лошадь и бешеным галопом понёсся к Перонну. Анри никогда не видел, чтобы тот так свободно чувствовал себя в седле, и никогда не слышал, чтобы человек так легко и громко разговаривал на таком ходу.

Вдруг король заметил, что швейцарцы следуют за ним.

— Отошлите обратно этот дурацкий отряд телохранителей!

Анри колебался.

— Если этого не сделаете вы, то я это сам сделаю.

Анри открыл было рот и собирался было возразить, но король перебил его:

— И я велю им прихватить и вас. А они это сделают, вы знаете.

Анри знал. Он отдал швейцарцам приказ вернуться. А король всё мчался вдаль всё тем же бешеным галопом, не умолкая ни на секунду. Он не собирается обижать кузена, повторял он, и прекрасно справится с задачей один.

У ворот Перонна случилась небольшая задержка. Короля не ждали так рано. Но он весело закричал, вызывая стражу. Явилось некое важное лицо, узнавшее короля, и решётка крепостных ворот поднялась, пропуская Людовика, проследовавшего внутрь под приветственные звуки труб наскоро собранных музыкантов.

— Где кузен Карл? — крикнул король. — Позовите его, чтобы я мог пожать его руку!

Последовала ещё одна заминка. Множество голов в шлемах виднелось на стенах, через бойницы бургундские солдаты внимательно всматривались вдаль. Они ждали целую армию. Непредсказуемый французский король опять показывает свои фокусы.

Через несколько минут из ворот выехал герцог Карл. Он был при полном вооружении, закованный в свой иссиня-чёрный панцирь. Посмотрев на стены, Анри увидел лучников, поднявших луки и внимательно наблюдавших.

Приблизившись, герцог поднял забрало и протянул руку:

— Добро пожаловать, ваше величество!

— Спасибо за гостеприимство. Вы готовы к переговорам, дорогой кузен?

— Как только прибудет ваш эскорт и участники переговоров!

— Я хотел бы переговорить с глазу на глаз, как принято между друзьями и родственниками.

— Понимаю, — сказал герцог. Он тоже оглядывал даль, но не видел ничего подозрительного. Убеждённый, однако, в искренности короля лишь наполовину, он сказал:

— Хорошо, я согласен. — Он вопросительно посмотрел на Анри.

— Генерал Леклерк будет вашим единственным сопровождающим. Я правильно вас понял?

— Генерал Леклерк — из лучших побуждений, разумеется, — уделяет мне лишнее внимание, — сказал король дружелюбно. — Нет, он не будет меня сопровождать, он уже возвращается.

— Нет, не возвращаюсь, Господи, помоги мне.

— Насколько я помню, Леклерки всегда отличались невоспитанностью, — мрачно ухмыльнулся герцог Карл. Что бы ни задумал король, было бы приятно увидеть, как он ссорится со своим старым другом. А то, что Людовик останется в укреплённом городе, открывало некоторые новые возможности.

— Может быть, выделить ему удобное жилище с зарешеченными окнами, пока вы гостите у меня, или вы предпочитаете, чтобы я дал ему в сопровождение взвод — нет, два взвода солдат. Они послужат ему эскортом, чтобы мы могли переговорить без его надоедливого присутствия.

— Нет, он хороший парень. И послушен. Анри, давай отъедем со мной в сторонку.

Так, чтобы его не было слышно, король сказал Анри:

— Видишь, как всё хорошо идёт. Возвращайся обратно и будь благоразумен. Я бы не хотел, чтобы тебя насильно отконвоировали бургундские солдаты.

— Хорошо, ваше величество.

— И потом, Анри, я подумал о своей армии. Как приедешь, распусти армию.

— Что сделать?!

— Я сказал, распусти армию.

— Распустить великолепную военную машину, которую мы создавали годами? Ваше величество, должно быть, шутит. Вы вообще сегодня не такой, как всегда.

— Души их так скованы, так одиноки. Отпусти их к жёнам и любимым. Расплатись с ними.

Анри печально посмотрел на него.

— Да, ваше величество.

— Хорошо, хорошо. Я вполне отдаю себе отчёт в том, что делаю...

Он пришпорил лошадь, вернулся к герцогу. Вместе они въехали в Перонн. Решётка захлопнулась за ними мгновенно, как мышеловка.

Анри развернулся и медленно направился прочь от городских ворот. Ни к кому не обращаясь, он сказал:

— Король сошёл с ума.

Глава 43

В Перонне перемена, произошедшая в короле, стала так очевидна и велика, что Карл сказал:

— Я могу заставить его сделать всё, что хочу. Он готов подписать соглашение, даже самое жёсткое. Вот пусть и подписывает, клянусь, чем быстрее, тем лучше.

— Помягче, помягче, — предостерегал Филипп де Комин. — Здесь какая-то двойная игра. Лучше поставьте людей на стены, усильте стражу на воротах, вышлите разведчиков, чтобы выяснить, где стоит его армия. И попробуйте послать человека к кардиналу Балю. Людовик без причины беспечен, весел и добродушен. Песенки насвистывает, улыбается, мечтает, словно влюблённый. Ему, кажется, всё равно, что мы закрыли за ним ворота. Что-то придаёт ему уверенности.

— Ну и что же? Здесь ваша сфера, мессир д’Аражансон. Вы ведь дипломат.

— Я и сам хотел бы знать. В этом и его уверенность кроется. Я могу получить ваше разрешение послать человека к кардиналу?

— О, пожалуйста, — сказал герцог иронично. — А к рыбке, которая уже поймалась на крючок, вы тоже посылаете агентов?

— Когда сильный и сопротивляющийся изо всех сил лосось вдруг начинает вести себя как больная рыба, я действительно подозреваю, что это неспроста.

— Нет, он действительно изменился, — сказал герцог с меньшим энтузиазмом. — Он неожиданно изменился. Люди говорят, что он — колдун. Даже мне не хотелось бы бороться с тем, кто связан с чёрной магией.

— Говорю вам, он что-то задумал, — уверенно сказал Филипп де Комин. — Я решительно предлагаю вам подписать соглашение, содержащее наши минимальные требования. Если что случится, вы всегда сможете ужесточить его.

— Вы такой же, как он, — высокомерно сказал герцог. — Коварный и вероломный.

— Когда речь идёт об отношениях между государствами, это теперь называется дипломатией, — улыбнулся Филипп.

— А, идите, подпишите своё чёртово соглашение. Но мне нужна Нормандия.

— Если он отдаст Нормандию герцогу Беррийскому, это будет всё равно как если бы он отдал её вам. И французский парламент не будет против. Гораздо опаснее то, что Франция сплотится против вас, если король решит раздавать французские территории.

— Очень хорошо. С герцогом Беррийским я разберусь. И Шампань должна быть моей. Французская провинция Шампань представляла собой коридор между двумя бургундскими областями, отделяя одну от другой. Людовик всегда взимал большие пошлины с бургундских купцов, которые вынуждены были пересекать её.

— Я учту это. По крайней мере, постараюсь добиться свободного транзита в отношении наших товаров.

— И заставьте его что-нибудь заплатить мне. Побольше денег.

— Естественно, — сказал Филипп де Комин.

— Для начала хватит, — сказал герцог. — Я тоже могу быть дипломатом?

— Несомненно, мой господин. А взамен вы согласитесь не призывать англичан, не правда ли? Вам же ведь тоже надо пойти на какие-нибудь уступки.

— Зачем? Ведь Людовик — мой пленник.

Комин нахмурился.

— Не уверен. Мы будем знать, когда получим ответ от кардинала.

— Будь проклят этот двурушник кардинал!

— Да, мой господин. Но он нам очень полезен.

Вообще, если вы призовёте англичан, если они согласятся прийти, то кроме угрозы войны, которую, напомню, они за сто лет так и не выиграли, и кроме сопротивления внешнему врагу, которое поднимется по всей Франции, вы получите ещё одно осложнение — пострадает ваша торговля.

— Я ничего не знаю о торговле, и мне наплевать на неё.

— Где идёт война, — продолжал де Комин терпеливо, — там не может процветать торговля. Англия больше не будет хорошим покупателем.

— Почему? Она же будет моим союзником, разве не так? Она будет покупать мою шерсть! На чьей вы вообще стороне?

— Вы думаете, она сможет платить за наши товары?

— О! — сказал герцог.

— Лучше взять контрибуцию с противника, чем собирать долги с союзника во время войны.

— Вот выкуп — это я понимаю. Выкуп — это по-рыцарски и почтенно. Почему вы так сразу не сказали? Выкуп — благородная вещь.

— Тогда как торговля — забота черни. По крайней мере, и вы меня поняли. Вы совершенно правы, мой господин.

— Теперь я спокойнее в отношении договора, — сказал герцог Карл. — Поскольку я дал ему охранную грамоту, я рад, что вы откровенно высказались до того, как я принял окончательное решение. Я, конечно, не мог бы поступиться своим словом.

— Это было бы невозможно, — улыбнулся де Комин. — Я совершенно позабыл об охранной грамоте.

Король провёл замечательный день, быстрым шагом прогуливаясь по старым извилистым аллеям и улицам Перонна, отвешивая комплименты торговцам по поводу размеров овощей и фруктов, выращиваемых в долине Соммы, приветливо беседуя со всеми. Он увидел человека, который перекладывал кабачки с уличного прилавка к себе в крестьянскую тележку.

— Ты собираешься обратно так рано? Какие превосходные кабачки, тяжёлые и твёрдые!

Человек что-то проворчал по-фламандски и прикрикнул на своего мула. Повозка отъехала.

— Я думал, продавцы обычно привозят продукты в город продавать, а не вывозят из города... — пробормотал Людовик.

Сзади к нему подошёл молодой человек.

— Я не мог не услышать замечание вашего величества, — сказал он, снимая шляпу. — Я случайно шёл вслед за вашим величеством. Невежественному крестьянину не посчастливилось научиться говорить по-французски, и потому он не смог ответить на ваш вопрос. Дело в том, что торговля сегодня плохо идёт, — головы у людей заняты более важными делами.

Король дал ему экю.

— Вы очень приятный человек! И так мило с вашей стороны разъяснить мне это! Кто вы? Составьте мне компанию.

— С вашего позволения, я — бедный студент. Если ваше величество не возражает, могу ли я пойти и купить что-нибудь поесть, воспользовавшись вашей щедростью?

— Ну, бегите, бегите, — засмеялся король. Вежливый, складно говорящий человек был, наверное, голоден. С другой стороны, он никак не мог припомнить, был ли в Перонне университет. А впрочем, это не имеет значения.

Молодой человек отстал от короля. Как только он скрылся из глаз, он действительно побежал. К Филиппу де Комину.

— Ну, узнал что-нибудь?

— Кораль остановился возле агента кардинала и заговорил с ним.

— Как неудачно вышло. Как это он оказался на другом конце города?

— Король очень быстро шёл. Я едва поспевал за ним. К счастью, агент притворился, что не понимает по-французски, и скрылся без объяснений. Король спрашивал его, почему он берёт кабачки в городе и едет продавать их в деревне.

— А кто бы не удивился этому? Ну, Людовик — ничто не ускользнёт от него. А что потом?

— Я подошёл к нему и сказал, что торговля идёт плохо, потому что все думают о переговорах. Я сказал, что крестьянин отчаялся продать их в городе.

— Он этому поверил?

— Думаю, да. Он дал мне экю и попросил пройтись с ним.

— Если король Франции дал тебе экю, значит, поверил, — сказал Комин мрачно. — И ты пошёл с ним?

— Нет, мессир д’Аржансон. Я сказал, что я — бедный студент и голоден. Я хотел поскорее прийти к вам и доложить обо всём.

— Ты идиот! В Перонне негде учиться!

— Кажется, он думает, что есть.

— Он, может быть, понял, что ты следил за ним, и захотел избавиться от тебя.

— Мне вернуться и опять за ним понаблюдать?

— Боже мой, теперь уж, конечно, нет! Хотя, может быть... Нет, он узнает тебя, я пошлю кого-нибудь другого. — Филипп де Комин редко терялся и не знал, что делать. — С другой стороны, он, наверное, узнал всё, что хотел.

— Что он высматривает?

— Не имею понятия. Хотел бы я сам знать.

Только продавец кабачков мог сказать это. Настал полдень, приближался вечер, а продавец кабачков так и не вернулся.

Вскоре после полудня, однако, король пришёл в ратушу и, пройдя через кухни, где поприветствовал поваров и пробовал суп, появился на пороге зала заседаний совета.

— Не готов ли ещё герцог к переговорам? — спросил он стражника.

— Да уж пора начинать, — сказал Филипп де Комин, когда ему сообщили об этом.

— Он не обедал, — сказал герцог Карл. — Или обедал?

— Не знаю, мой господин.

— Я думал, вы всё-таки за ним следили!

— Я отозвал шпиона.

— Почему?

— Так... так было лучше.

Герцог Карл задумался.

— Думаю, это вы боитесь колдунов. Так или иначе, он здесь, и если он собирается вести переговоры на пустой желудок, так ему и надо!

— Я вынужден сообщить вам, мой господин, что французская армия стоит лагерем около мили отсюда. Она огромна и вперёд выдвинута артиллерия. Агент, которого я послал к кардиналу Балю, не вернулся.

— Растяпа! Я раздавлю этого паука Людовика собственным каблуком, я сам заколю его кинжалом!

— Может быть, вам следовало бы это сделать. Но, похоже, именно этого он и хочет.

— Чепуха, кто хочет умирать!

— Святые, безумцы, патриоты — все, фанатично преданные делу.

— Кто же выиграет от его смерти?

— Франция, возможно. Он задумал какой-то сложный манёвр, который трудно разгадать.

— Это было бы плохо, — медленно проговорил герцог. Более того, он вспомнил, что того, кто хочет убить колдуна, подстерегают разные опасности. — И я не должен забывать, что дал обещание не причинить ему зла.

— Сначала посмотрим, подпишет ли он соглашение.

Филипп де Комин не верил, что Людовик был колдуном, хотя и не отрицал распространённого поверья, что союз с дьяволом возможен, а поведение короля было столь нелогично, что его можно было бы объяснить только безумием или одержимостью.

Он мог бы принять меры предосторожности против колдовства.

— Если он поклялся на мече вашего отца, — предположил он, — нет ничего удивительного в его бесстрашии, и мы можем смело предположить, что сумасшествие его прадеда поразило и его.

— Это было бы лучше всего, — сказал герцог Карл.

Король же действительно ничего не ел с самого утра, когда во время завтрака принял телятину за оленину. Но он не чувствовал голода. Мало-помалу, по мере того, как день приближался к вечеру, его быстрый шаг замедлялся, а скачущие мысли в голове упорядочивались, и возбуждение успокаивалось. Его не покидало впечатление, что всё это уже с ним происходило, только он никак не мог вспомнить, где именно. Он был по-прежнему чрезвычайно весел. Но в тот раз, если тот раз и впрямь был, не подвёл ли его тогда здравый смысл?

Он отчётливо вспомнил всё, что сделал за день, от посвящения в дворянство Оливье и до приказа о роспуске французской армии. Одно за одним он вспоминал все события дня. Нет, все они были очень логичными, быть может, чересчур решительными, но всё же хорошо продуманными. Он просто устал и хотел поскорее начать переговоры с этим милягой Карлом. А потом он поедет домой.

В зале совета было тепло и светло. Высокие восковые свечи в серебряных канделябрах чётко освещали копии соглашения, которые подготовил Филипп де Комин.

Людовик слушал, как де Комин читал его, не заглядывая в текст, лежавший перед ним. Зачем его проверять, как будто он не доверяет своему кузену? Следя за условиями договора, он согласно кивал.

— Заплатить герцогу Карлу сто тысяч экю...

— Многовато, но я могу заплатить это, Карл.

— ...в качестве свадебного подарка её высочеству герцогине Бургундской...

— Очаровательно, даже при том, что она и англичанка.

— И обещание Людовика возвратить Нормандию своему брату, герцогу Беррийскому...

— Он её опять получит. Я её ему уже один раз давал. Только никак не вспомню, почему забрал обратно.

— И свободный от пошлин провоз бургундских товаров через Шампань...

— Согласен.

— Герцог Карл согласен и обещает не вступать в военный союз с Англией и не провоцировать английское вторжение во Францию.

— Ну что ты, Карл, я знал, что ты на это не пойдёшь. Только это меня и беспокоило. А теперь я пожелаю вам спокойной ночи и поеду домой.

— Ваше величество подпишет? — спросил Филипп де Комин, протягивая перо.

— О да, да, конечно. Какая рассеянность! — Он быстро поставил свою подпись. — Доброй ночи, дорогой кузен, доброй ночи, мессир д’Аржансон, доброй ночи, господа.

— Одну минуту, Людовик! — сказал герцог.

Священник внёс меч герцога Филиппа Доброго. Сквозь прозрачную капсулу эфеса король увидел миниатюрный деревянный крестик, сложенный из священного старинного дерева.

Герцог спросил:

— Могу ли я быть уверен в том, что ты сдержишь слово?

— Клянусь.

— Поклянись на истинном Кресте.

Король протянул руку.

Филипп де Комин прищурился. Герцог Карл полагал, что король не знает, какое чудесное чувство охватывает человека, стремящегося, но не способного дотронуться до святыни.

Но король прикоснулся к реликвии без всякого усилия.

— Конечно, я клянусь, дорогой кузен. Что ты хочешь, чтобы я сказал? Клянусь сдержать своё слово и не посрамить своего имени, поставленного под соглашением. Этого достаточно?

— Этого достаточно, — подтвердил герцог с недовольством. Он посмотрел на Филиппа де Комина. Можно было получить больше.

Филипп де Комин вздохнул. Людовик не был колдуном. Тогда, значит, он — сумасшедший. Он всегда восхищался королём как искуснейшим дипломатом в Европе. Больно было видеть крушение такого ума.

Король сказал:

— Я бы хотел, чтобы мне привели лошадь, кузен Карл.

— Ты уезжаешь прямо сейчас?

— Почему бы и нет?

— Как желаешь, — пожал плечами герцог.

Вмешался Филипп де Комин:

— Местность здесь диковатая. Ваше величество считает безопасным ехать без сопровождения?

— Конечно. Я отослал армию в Париж, но я, наверное, догоню её лигах в двух отсюда.

— Я хотел бы послать с тобой эскорт, — сказал герцог Карл. Он считал, что угадал мысль Филиппа де Комина.

Они оба знали, что французская армия стоит на расстоянии мили от Перонна. Как удачно король мог бы исчезнуть навсегда в лесу, не доехав до армии, о расположении которой только что солгал.

Но Комин не думал об убийстве.

— Герцог Карл помнит о гарантии безопасности, которую дал вам, — сказал он. — Предлагая вам эскорт, он лишь держит слово обеспечить вашу неприкосновенность. Конечно, ваше величество может отвергнуть его предложение, но если с вами что-либо произойдёт, это останется на совести герцога.

Герцог неслышно выругался. Священник и писцы всё ещё оставались в зале, в присутствии истинного Креста, и никто не мог теперь забыть, что он обещал королю безопасность.

Наступило минутное молчание, во время которого Людовик, казалось, раздумывал. Затишье нарушил шум в коридоре. Покрытый грязью гонец ввалился в комнату, оттолкнув стражников, загораживавших ему путь.

— Никто не опровергнет моих слов! — кричал он. — Это убийство, мой господин герцог!

— Успокойся, — приказал де Комин. Это, конечно же, был продавец кабачков. Комин уже подозревал, что шпиона поймали. Иногда и это случается — таковы правила.

— Кто убит? — сказал герцог мрачно, глядя на Людовика.

— Господин епископ Льежский и граф Умберкур! Льеж опять восстал. Французские агенты предводительствуют восстанием.

Людовик сжал лоб рукой, слегка наклонившись. В ушах звенело, язычки пламени свечей плясали перед глазами. Просветление, которое происходило медленно в его мозгу, завершилось внезапным озарением. Через мгновение он окончательно пришёл в себя. Чудовищная галлюцинация окончилась. Он видел нелепость всего, что сделал, и отчётливо понял, в какую ситуацию сам себя поставил. Удивительно, что он ещё жив.

Единственное, чего он не мог понять — новое восстание в Льеже. Он отозвал своих агентов ещё неделю назад. Он никогда не отдавал приказа убить епископа или мэра Умберкура, особенно — епископа, который был родственником Карла. Их убийство свело на нет все его усилия в Перонне.

— Это невозможно! — прокричал король гонцу. — Чудеса! Кузен Карл, мессир д’Аржансон, я прошу вас проверить сообщение этого человека.

— Что ты знаешь об этом? — спросил герцог, пунцовый от ярости.

— Проверьте сообщение! Проверьте!

Герцог ударил кулаком по столу так, что чернильницы перевернулись и канделябры запрыгали. Вложив всю свою ярость в один страшный крик, он проревел:

— Запереть его в замке!

Глава 44

Пероннский замок был угрюмым сооружением, время истёрло его камни, а железо — изъела ржавчина. Приземистый, уродливый, почти совсем без окон, он возвышался, как и многие другие разрушенные французские замки, бесполезным памятником тех далёких времён, в которые был построен и которые люди просвещённые уже начинают называть «тёмным». Ореол зла окружал его, как считали суеверные крестьяне. Смерть французского короля, случившаяся здесь много лет назад, хотя и была забыта сейчас, дала начало легенде. С тех пор замок служил тюрьмой, а ещё раньше внутренний двор использовался в качестве загона для скота. С тех мрачных времён в замке никто никогда не жил. Затхлый запах плесени из погребов свидетельствовал, что там росли съедобные и ядовитые грибы. Но никому, как бы он ни был голоден, не пришло бы в голову проверить это. Только летучие мыши по вечерам стаей вылетали в лучах заходящего солнца через трещину в одной из полуразрушенных сторожевых башен замка.

Король, который повидал и восстановил немало таких замков, смутно догадывался, что будет помещён в мрачное подземелье без окон. Здесь было бы очень удобно убить его как бы случайно, ведь фундамент в таких замках ненадёжен, вода просачивается сквозь него, заполняя нижние уровни, особенно после таких ливневых дождей, какой был накануне.

Но стража, похоже, не получала приказа убить его, во всяком случае пока, поскольку отвела его в комнату в башне. Никто за много лет с тех пор, как отец наказал его ещё мальчиком, не обращался с ним грубо и не применял физической силы. Удары, полученные в сражениях, были не так унизительны, чем пинки обычных стражников. И всё же он понимал, что с ним обращаются грубо не нарочно: они держали его как можно крепче, чтобы он не выпустил крылья и не перелетел через стену. Ему доставляло удовлетворение, что они всё ещё боялись его.

Комната в башне была идеально круглая и без всякой мебели. Конечно же, камина там не было, поскольку башни предназначались для сражений, а не для жилья.

— Отсюда долго падать, — сказал один из стражников, указывая факелом на узкое окно. — На вашем месте я бы не стал пытаться сбежать.

— Тебе повезло, что ты не на моём месте, — сказал король, — я бы хотел, чтобы ты был вместо меня.

Другой стражник сказал с большим участием:

— Это самая лучшая комната в замке, ваше величество. Она сухая.

— Спасибо. Подойдёт.

В конце концов, это не их вина, что он стал пленником. Он сам виноват или его больной дед.

Второй стражник, который говорил почти извиняющимся тоном, что-то прошептал, что Людовик не услышал, но он мог видеть пар от дыхания человека в холодном, чистом воздухе комнаты. Первый, который был, по-видимому, начальником, покачал головой:

— Нет, света оставлять не разрешено.

Они вышли, и тяжёлая дверь, скрипя ржавыми петлями, захлопнулась. Король был бы не против факела — он дал бы немного тепла. Он услышал, как пытались вставить ключи в замок, но то ли старый механизм заржавел, то ли у них не было нужного ключа. Хотя это и не имело значения — дверь всё равно будут охранять. На минуту ему показалось, что они ушли — он слышал, как застучали их кованые ботинки вниз по лестнице. Вскоре он услышал, как они возвращаются, чертыхаясь по поводу какой-то тяжёлой вещи. Потом послышался стук камня о камень, всё ближе и ближе, пока в дверь не ударился какой-то тяжёлый предмет — они нашли старый кусок стены и приставили его к двери. Словно памятник на могилу, подумал Людовик.

Ещё раньше, пока не унесли факел, Людовик увидел имя, нацарапанное на камне под окном. В тюрьмах они обычно встречаются, потому что людям нечем занять себя, и они царапают на стенах молитвы, пошлые картинки, календари, но обычно — свои имена. Здесь было написано — Карл. Это имя было таким распространённым, что король едва мог предположить, что это нацарапал его предок. Хотя могло быть и так — надпись была сделана старинным шрифтом, каким пользовались во времена Каролингов, а позже кто-то приписал: Простоватый. Была ли эта надпись тех времён или нет, но она соответствовала печально известной легенде о смерти старого короля и о суровом приговоре, который вынесли ему потомки.

«А как история оценит меня?» — подумал Людовик. Он, безусловно, будет Людовиком Простодушным.

Он подошёл к окну. Ему нездоровилось от чёрного мрака комнаты, где не на чем остановить взгляд. У окна было холоднее, но там видны звёзды. «Я мечтал о великих деяниях на благо моей страны».

В кристально чистом небе сверкали кровавые сполохи. Холод комнаты пронизывал его до костей. То, что он видел разноцветные пятна там, где их не могло быть, было очевидным признаком его болезни. Когда-нибудь приступ подкосит его и оставит без сознания. Хотя приступы были редки, никогда ещё не было, чтобы они повторялись дважды в течение двух дней. Он безнадёжно вздохнул. И никогда ещё не случалось так, что радостное настроение или предчувствия владели им целый день и покидали так медленно. Он хотел бы увидеться с братом Жаном, чьи советы были ценнее советов Оливье. Озноб также был плохим признаком. Хотя он видел пар от дыхания стражника, но откуда было знать, не померещилось ли ему. Как мог он знать, реально ли вообще всё это?

Был только один способ узнать это, по таинственным сполохам в небе. Он даже боялся прибегнуть к нему. Но он крепко закрыл глаза, зажал их ладонями, чтобы удостовериться, что никакой свет, даже если он был естественный, не достиг бы их. Он медленно досчитал до ста. За это время отблески света в глазах исчезли. Если бы он сейчас открыл глаза и увидел бы свет, он бы убедился, что всё это не галлюцинации. Он отнял руки от лица, но опасался открыть глаза.

Усилием воли он заставил себя открыть их. Чёрт возьми, вот они, эти сполохи! Они настоящие!

Убедившись, что он пребывает в здравом рассудке, он мог теперь рассмотреть огни и выяснить их происхождение. Это были, без сомнения, костры, но крестьяне не стали бы сейчас жечь костры на открытом воздухе. Они грелись у очагов в своих домах, под защитой стен своих хижин.

И вдруг его осенило: только солдаты, которые не боялись раскрыть свои позиции, могли развести такие костры. Лагерные костры! Костры его армии, стоящей во всей силе под стенами Перонна. «Благослови Господь Анри!» Вместо того, чтобы распустить армию, его великий магистр, напротив, подвёл её на расстояние пушечного выстрела к Перонну.

«Если я не освобожусь, то, по крайней мере, отомстят», — сказал он себе. Печальное утешение... Анри мог стереть с лица земли Перонн и даже герцог Карл мог быть убит. Но только король Людовик мог поддерживать порядок во Франции. А король Людовик мог погибнуть.

Остальные тоже видели огни. Монотонное хождение стражников за дверью внезапно прекратилось. Король услышал, как кто-то мягко крадётся по коридору. Камень оттащили от двери, и Филипп де Комин вошёл в комнату. При свете факелов, которые держали в руках стражники, он пристально всмотрелся в лицо короля.

— Ну, мессир д’Аржансон? Вы ожидали увидеть меня в то время как я пересчитывал свои пальцы? — Король смотрел, как он смотрел обычно, — пристально и грозно в лицо собеседника.

— Я клянусь, не знал, что и предположить. Ваше величество сделаны из другого теста, чем многие из нас. Когда эти люди сделают всё, что я приказал, я кое-что вам скажу.

Они поставили походную кровать, покрыли её одеялами, принесли стол, свечи, стул, жаровню, полную горячих углей, вино, ещё дымящийся суп.

— Боюсь, мой господин немного обескуражил вас... — сказал он.

— А вы благородно решили исправить положение... — Король видел, что Комин или герцог чего-то хотели от него. Ему было интересно узнать, почему он ещё занимал положение дающей стороны. Слуги, придав немного уюта комнате, удалились и закрыли за собой дверь.

Комин посмотрел на дверь, выглянул в окно с видом конспиратора. Король едва сдерживал улыбку.

— Я буду откровенен с вами, — сказал Комин. — Я здесь исключительно под свою ответственность.

— Добро пожаловать, мессир д’Аржансон. Тем более, что вы оказали мне хоть немного гостеприимства.

— Конечно же, мы видели походные костры, ваше величество.

— Моему эскорту незачем скрываться.

— И мы разведали его численность и расположение. Мой господин чувствует, что вы сыграли с ним злую шутку. Он уже не один раз сегодня вечером раздевался, ложился в постель, поднимался, шагал по комнате, как всегда делает, когда нервничает. Он всегда исторгает проклятия и готовится совершить насилие, а я-то уж знаю его хорошо... Его гнев теперь ещё сильнее, чем в зале совета, если можно это себе представить.

— Я доверился ему, придя без охраны, так как положился на его слово и его честь. И в этом не было никакого обмана.

— О, нет, ваше величество, в этом есть тончайший обман! Ибо отныне, что бы не предпринял мой сеньор, весь мир будет обвинять только его.

— Вы имеете в виду данные им мне гарантии безопасности? О них, как вы сказали, известно всему миру. А он предпочёл бы, чтобы я держал это в тайне?

— Он предпочёл бы, чтобы вы пришли с меньшим эскортом, — сказал де Комин.

— Мир не будет осуждать его, если он сдержит своё слово и освободит меня немедленно. Зная горячий нрав моего кузена, я могу забыть это недоразумение.

— Теперь это невозможно. Из-за этих двух смертей, епископа и Умберкура, он так разъярился, что чуть не получил удар. Только лишь клятва, данная им, сдерживает его.

Хмуро улыбнувшись, король подошёл к окну, за которым виднелись сполохи костров французской армии.

— И это тоже, — заметил Комин.

— Ну и?

— Я хотел сообщить вам о требованиях, которые он хотел выдвинуть в расчёте на то, что вы согласились бы пойти на эти уступки с такой же бездумной готовностью, какую вы проявили в зале для переговоров, — сказал Комин с сомнением.

— Когда я пересчитывал свои пальцы и невнятно что-то мямлил?

— Ваш безумный поступок совершенно убедил меня, ваше величество.

— А теперь вы не доверяете, да? Испытай меня, Филипп де Комин. Я ведь любил тебя с детских пор. Вообще, я мечтал, чтобы ты служил мне. Чего он ещё хочет?

— Он настаивает, чтобы вы лично сопровождали его в Льеж и помогали подавить мятеж и отомстить за убийство епископа и родственника герцога. Вы в ответе за восстание — вы должны хотя бы помочь в его усмирении.

Король вспыхнул и отвернулся.

— Если вы не сделаете этого, то, — сказал Комин, — я ничуть не сомневаюсь, что вы никогда не выйдете из этой комнаты живым, как бы это ни отразилось на добром имени моего господина.

Всё перевернулось с ног на голову. Идти в Льеж с бургундской армией — значит посрамить своё доброе имя и навлечь на себя позор, который он так ловко предназначил герцогу Карлу.

— Это собственная идея герцога?

— Герцог, несомненно, разделяет эту идею, ваше величество.

— Ясно. Идея ваша. — Такой мастерский способ унизить его мог придумать только де Комин...

Либо он выбирает смерть, либо развязывает гражданскую войну во Франции, между теми феодалами, которых только он мог держать в повиновении, а также — франко-бургундскую войну, потому что Анри наверняка нападёт на Перонн, если он не вернётся, и хуже всего, откроет путь новому английскому вторжению, а на островах уже думали об этом благосклонно. Если он не хочет и не готов ко всему этому, он должен пожертвовать своей личной честью, идти с врагом и положить конец бунту, за который он, во всяком случае изначально, нёс ответственность. Льеж никогда бы не восстал теперь, если он сам не заронил бы первой искры. Однажды зажжённые, такие очаги трудно гасить, а это он знал по собственному опыту. У него не было выбора.

— Я не думаю, что смогу убедить свою армию присоединиться к нашему походу, — с тяжёлым сердцем проговорил он.

— Герцогу этого и не нужно. Ему нужны только вы.

— Разве что швейцарцы, — сказал Людовик. — Они будут сражаться с кем угодно, лишь бы я платил им. А также защищать его в стане бургундцев.

— Думаю, герцог не будет возражать.

— Ещё пара слуг. Я очень ценю своего цирюльника.

— Естественно, ваше величество.

— Я бы хотел сообщить великому магистру, что армия должна быть отослана обратно.

— Ничто так не обрадует герцога.

— Чёрт возьми! Я сделаю это! Принесите этот чёртов меч, и я поклянусь на нём, если хотите!

— Я повторяю, я здесь на собственный страх и риск. Это совершенно неофициальный визит. Я бы даже предпочёл, чтобы ваше величество не упоминало о нём вовсе.

— Ты хочешь сказать, что и герцог не узнает о нём?

— Мои люди — надёжные, — улыбнулся Комин, показывая в направлении закрытой двери.

— Филипп де Комин, ты нравишься мне всё больше и больше. Но когда ты будешь служить королю Франции, не тешь себя надеждой, что я позволю тебе иметь свой собственный отряд надёжных людей.

— Кто знает, ваше величество? — улыбнулся Комин. — Должен ли я доложить моему господину, что вы — такой же добродушный, как, скажем, вчера?

— Да, да. Так и сделай. Если хочешь, я могу и вправду пересчитывать свои пальцы.

— Нет. Это будет чересчур даже для его тупой головы.

— Очень хорошо. Итак — просто милое доверчивое простодушие! Спасибо, Филипп де Комин.

По-своему, хозяин сир д’Аржансон служил Бургундии преданно, и вряд ли раньше бургундская дипломатия добивалась таких успехов.

— И помни меня!

— Ваше величество трудно забыть.

Король стоял в раздумье. Он должен испить горькую эту чашу до дна. Но он найдёт какой-нибудь способ примирить свой позор со своей совестью. Истинный Крест или не истинный Крест, Небеса были милостивы к сумасшедшим, а он, конечно, был таким. Ему следует придерживаться таких условий договора, которые он сам сочтёт нужными. Нет, хорошо бы выйти из положения законным путём. Должен же быть способ. Способ всегда есть. А что касается Льежа, то в конце концов это бургундский народ. Он съел суп, который уже остыл.

Ближе к утру он немного поспал.

Его разбудили вызывающие звуки рога, послышавшиеся у городских ворот. Он посмотрел вниз и увидел странную троицу всадников — кардинала Балю, Анри Леклерка, Оливье ле Дэма. Они не были вооружены. Мысленным взором король увидел ещё и стрелы лучников, стоящих у бойниц, нацеленные точно в сердца этих всадников.

— Чёрт возьми, какая глупость с их стороны!

Но позади них, невдалеке, лучи солнца отсвечивали от бронзовых стволов пушек, нацеленных точно на город, а за пушками, во всей силе с развевающимися на ветру флагами, стояли пехота и рыцари Франции. Именно из-за этой армии, которая сочтёт его правителем, ему так трудно далось принятое решение. Он бы хотел полететь, он бы хотел расправить крылья и поплыть в воздухе с башни прямо в гущу своей армии. А тогда, тогда он будет вести переговоры с позиции силы, как он и задумал перед бурей. Но только у ангелов есть крылья, а он — не ангел.

Внезапно в комнату вошёл герцог Карл. Его лицо было красным от злости и осунувшимся от усталости. Он изложил свой ультиматум, проклиная всё на свете и чертыхаясь. Людовик порадовался, что его уже предупредили. На этом святом мече не было крови с тех давних пор, как его носил Карл Великий. А сегодня он вновь обагрится его кровью. И тогда будь что будет!

— Дорогой кузен, успокойся, ты слишком волнуешься. Твоё предложение кажется мне совершенно разумным.

— Мне жаль, что это так...

— Только разреши мне выйти и отослать эту непослушную армию, и я буду совершенно готов.

— Клянись в этом!

— Конечно, я клянусь, дорогой кузен! Не трясись так, ты меня нервируешь.

— Клянись сейчас же! — он держал перед Людовиком кристальный эфес, и Людовик возложил на него руку.

— Клянусь отослать армию домой...

— ...клянусь выступить против Льежа...

— Клянусь выступить против Льежа.

— ...клянусь выполнять соглашение, данное сегодня ночью...

— Я клянусь выполнять соглашение, подписанное мной сегодня ночью. Но, кузен Карл, мы не определили время нашего соглашения. Не поклясться ли нам навечно? Тебе и мне?

В голосе герцога прозвучала осторожность. Ему не нравилась уступка, которая была включена в договор по настоянию де Комина. Бессрочный договор свяжет ему руки навсегда, а ведь могло прийти время, когда английская помощь будет ещё нужнее, чем сейчас.

— Поклянёмся на один год.

— Клянусь исполнять его в течение одного года.

Стоявший тут же Филипп де Комин сказал:

— Оговорка о временных ограничениях будет добавлена к тексту.

Король нашёл законный выход. А теперь надо доставить этих швейцарцев!

— У тебя достаточно сил, чтобы усмирить Льеж без поддержки, Карл? Ты можешь позаимствовать немного у меня.

— Кроме тебя, в моей армии не будет французов.

— Я имел в виду моих швейцарцев. Они наёмники, ты сам знаешь, и я хотел бы взять их с собой. Могу я взять с собой несколько сотен? Они помогут сократить потери, я уверен.

Герцог не увидел в этом вреда.

— Но только не твоего драгоценного Леклерка.

— О, нет! Он не швейцарец. Мы покончили с клятвами, кузен Карл?

— Мне кажется, ты не принял всё это всерьёз!

— Назовите мне хотя бы один случай в моей жизни, где я нарушил свою клятву.

Обстановка накалилась, король начинал сердиться, и де Комину казалось, что он перестал изображать из себя добродушного, покладистого, глуповатого человека.

— Ну, это правда. Но ты понимаешь, в чём поклялся?

— Тебе кажется, что я не отдаю себе отчёта в действиях, тогда зачем мне было клясться?

Герцогу стало не по себе, и он посмотрел на де Комина. Надо было заколоть его раньше и покончить с этим...

— Если его величество не в своём уме, — сказал де Комин, — то клятвы соглашения теряют силу.

— Три моих друга всё ещё у ворот? — спросил Людовик. — Я видел их из окна. Я бы хотел выйти и отдать им приказы об отступлении.

— О, нет, ты не пойдёшь. Ты не безумен. Я вижу, что ты задумал. Ты сейчас поскачешь обратно к армии.

— О, я не прошу лошади. Я пойду пешком.

Герцог задумался. Король Франции, небритый, в смявшихся вечерних одеждах, смиренно поникший, предстанет перед глазами своих подданных. Ради этого стоит рискнуть.

— Откуда я знаю, что ты скажешь им?

— Пойдём со мной, кузен, — услышишь.

— Нет, нет. Я думаю, мне не следует... — Ему тоже придётся идти, как крестьянину, пешком, потому что если он будет верхом, он уронит своё достоинство. Герцог Карл мог решиться на убийство короля, но только не нарушить рыцарской этики. И к тому же это могло обернуться ловушкой, ему совсем не хотелось меняться с Людовиком местами и становиться пленником самому.

— Ты можешь идти.

Разговор между теми тремя длился недолго, но был энергичен. Странно, что кардинал не произнёс ни слова. Он был бледен, губы его дрожали. Анри и Оливье сделали попытку спешиться.

— Оставайтесь в сёдлах, — приказал король.

— С вами всё в порядке? — спросили они в один голос.

— Теперь — всё... Слава Боту, что ты не подчинился мне, Анри.

— Я думал, на вас нашло затмение.

— В некотором роде да.

Быстро, чтобы герцог ничего не заподозрил и чтобы какой-нибудь бургундский лучник, у которого не выдержат нервы, не спустил стрелу и не развязал бы войны, он изложил условия и пункты соглашения, сказал, почему должен выступить против Льежа.

— Парламент должен зарегистрировать договор. Проследите, чтобы кворум не собирался в течение тридцати дней. К тому времени я вернусь. Разрешить членам парламента — дворянам отбыть в армию, Анри. Оливье, отошли горожан в провинции с торговыми поручениями. Кардинал может помочь, отослав духовных лиц по церковным заданиям. Всё это должно занять как раз тридцать дней, и предлог будет убедительный.

— Кардинал вряд ли нам поможет, — сказал Оливье. — Мы его взяли с собой, чтобы он умер вместе с нами, если будут стрелять и мы погибнем. Бургундцы вряд ли будут стрелять в этого кардинала.

— О?! — удивился король.

— Некий бургундский продавец кабачков был пойман, когда пытался проникнуть в его палатку... — начал было Анри.

— Быстрее, быстрее, Анри. Продавец кабачков был шпионом? Я понимаю теперь... Вы повесили его?

— Естественно. И кардинал — тоже шпион. Оливье просмотрел его бумаги.

— Он немного простудился в грозу, — Оливье никак не мог удержаться и не прихвастнуть, хотя это отнимало драгоценные секунды. — Я дал ему снотворное. Он спал, как ребёнок, а я просмотрел его бумаги. Я нашёл секретные письма герцогу Карлу.

— К сожалению, я не могу повесить кардинала, — сказал Людовик. — Но я могу посадить крысу в мышеловку. Посадите его в клетку, Анри, и держите там до моего возвращения. Чтобы почтить его высокопреосвященство, покрасьте клетку в красный цвет.

— Я невиновен, — пытался протестовать кардинал Балю. — Выслушайте меня...

— У меня нет времени.

— Я умоляю ваше величество...

— Молись Богу из своей клетки.

Оливье тихо сказал Анри:

— Он снова настоящий король!

Глава 45

Вместе с бургундской армией безмолвно двигался по направлению к восставшему Льежу и король Франции. Некоторые любопытные бургундские феодалы видели, что он шевелит губами, словно молится. «Небеса его не услышат», — смеялись они. Ещё ни один король так не ронял себя. Чаша позора, которую он решил испить до конца, оказалась ещё горше, чем он ожидал. Его собственная армия подчинялась ему с неохотой и повернула назад от Перонна только после повторного приказа Анри, а теперь и бургундцы смеялись над ним. Для того, над кем смеются, — это пытка. Правда, с ним были швейцарцы и свой лекарь, и он больше не боялся, что его убьют. Но погибла его честь. Корона Карла Великого уже покрыта позором, а вскоре на неё падёт и кровь...

Но Людовик не молился. Снова и снова он шептал себе слова: Qui nescit dissimulate, nescit regnare, — кто не умеет притворяться, тот не умеет и властвовать. «Это первый урок, который я дам своему сыну, если Бог пошлёт мне сына».

Когда они остановились под стенами Льежа, он увидел свой флаг: золотая лилия на небесно-голубом фоне развевалась над стенами. Город взывал к его помощи, а король выступил против него, на смех и удивление истории. Если миру будет нужен пример вероломства, упадка рыцарских нравов, вот он — король Людовик XI. «Если я когда-нибудь ещё улыбнусь или рассмеюсь, Боже правый, Боже милосердный, порази меня на месте!»

Поскольку он всё же улыбнулся вскоре после этого и его не поразило громом, он мог только предполагать, что ангелы, которые отделяют небесные молитвы от проклятий, что не всегда просто сделать, приняли его горькое раскаяние за кощунство и откинули его. Чёрт возьми, опять он обманул ангелов, а может быть — они улыбаются? Он полагал, что Небеса устроены так же, как Франция, только лучше организованы. Даже на земле королю нужен канцлер, чтобы просеивать прошения подданных, что же говорить о Царе Небесном?

Герцог Карл не нашёл ничего смешного в том, что рассмешило Людовика. Из Льежа прискакал курьер с новостью, что и епископ, и Умберкур были живы. Но в городе действительно неспокойно, грядёт сокрушительное восстание, и епископ с главой магистрата живёхонькие, энергично предводительствовали крупной фракцией лоялистов.

— Я бы сказал, что это сильно меняет моё положение, кузен. Я поклялся отомстить за их смерть.

— Ты клялся, что будешь усмирять бунт, — прорычал герцог, — и ты сделаешь это.

Он приказал связать неудачливого гонца, который принёс ложные новости, и в конце концов повесил его голым на виду у всей бургундской армии. Вот когда улыбнулся Людовик. Глядя на неестественно вытянувшееся тело, безвольно болтавшееся в петле, король заметил:

— Всегда следует требовать точной информации. Но твой урок остался бы в силе, если бы ты повесил его в одежде.

— Ты всегда был ханжой, — ответил герцог.

Некоторым слабым на желудок бургундцам не понравился спектакль. Филипп де Комин, хотя и смотрел его без особых эмоций, теперь, когда несчастное создание было уже за порогом страданий, испугался, что его господин преступил грань излишней жестокости и, разумеется, поступил недипломатично. Он был убеждён, что король на его месте повёл бы себя деликатней.

Герцог не щадил усилий, чтобы дать понять, что французский король сопровождает его. Людовика заставили ехать в авангарде вместе с герцогом, чтобы все видели его и узнавали. Озлобленные и настроенные друг против друга, жители Льежа быстро сдались, и тогда принялись за дело те, кто пытал и вешал. Все экзекуции были публичными.

— Пусть знают, что бывает, когда восстаёшь против своего господина! — восклицал герцог Карл.

Король спросил де Комина:

— Почему судебные процессы не проводятся публично?

— Никаких судов и нет, — смущённо ответил Комин.

— А как же вы узнаете, кто бунтовщик?

— По доносам.

— Понятно... Правосудие герцога весьма поучительно, — сказал король.

Зачастую личные ссоры улаживались между горожанами очень просто: всё зависело от того, что один сосед был способен сообщить о другом герцогу быстрее, чем тот о нём.

— Мне пришлось утопить нескольких бунтовщиков в Руане, но они были честно осуждены судом. Может быть, он послушается меня, если я попытаюсь его убедить?

— Не в нынешнем состоянии, — беспомощно пожал плечами де Комин.

— Твоему совету бывает полезно последовать. Но в моё обещание не входило наблюдать за исполнением приговора, как будто я одобряю его.

— Да они уже почти закончили.

Через несколько дней всё было кончено. К своему растущему удивлению, король видел, что настроение герцога становилось веселее.

— Вот теперь они знают, что значит — восставать против их господина, а, кузен Людовик?

Не то чтобы ему нравилось слышать вопли истязаемых и видеть людей, вздёрнутых на дыбе, хотя Людовик знал, что есть люди, которые получают от этого удовольствие, но ужас на лицах людей, охотно собравшихся в толпы, давал ему удовлетворение.

«Готов поверить, — сказал Людовик самому себе, — что он думает, что доказал свою власть над ними. В характере герцога Карла есть странная восточная причуда. Его называли Неосторожным, а теперь будут называть Ужасным».

Король даже не мог предположить, откуда взялась эта черта в его характере. Конечно, не от отца, герцога Филиппа Доброго. Откуда непоколебимая преданность и способность к технике у Анри Леклерка? Не от Фуа или Арманьяка. Откуда взялись странности в его собственном характере? Сумасшествие его деда, Карла VI, конечно же, не было похоже на его болезнь. А если не кровь, тоща — что?

Если это проблема медицинская, то он может основать университеты. Если духовная — построит больше церквей. А лучше сделать и то и другое и оградить себя со всех сторон. Он вспомнил о кардинале Балю, который, конечно, сейчас сидит в красной клетке, и решил выпустить его оттуда, конечно, не освободить совсем, но сделать условия заключения более удобными. Не нужно создавать лишних проблем, он и так потерял все свои духовные звания, выступив против епископального города.

Голова его продолжала работать быстро. Он понимал, что сам фактически является пленником. Как его назвал герцог только что? Кузен Людовик? Значит, надо было воспользоваться его игривым настроением ещё до того, как оно сменится.

— Кузен Карл, — сказал он любезно, — признай, что я сдержал слово, и твой город успокоен, и я тебе помог в этом.

— Признаю это.

— Теперь, если я больше не нужен, я хотел бы вернуться во Францию.

— Ты начинаешь нравиться мне, Людовик. Задержись на неделю-другую, и мы сможем отпраздновать нашу победу. Ты не наслаждался настоящим бургундским пиром с тех самых пор, когда был дофином при дворе моего отца.

— Я немного озабочен тем, — сказал король, изобразив совершенную наивность, — что не получил всё ещё известий из Франции о том, одобрил ли парламент наш договор. Я должен вернуться и утрясти всё.

— Всё ещё боишься, что я призову англичан? — неуклюже пошутил Карл. — Может, для этого есть основания, ведь соглашение действует только один год.

— И у меня есть только один год, чтобы собрать тысячу экю.

Это придало новый поворот делу, и герцог перестал насмехаться.

— Я проеду с тобой часть пути, — сказал он.

Европа цинично созерцала то, как два могущественных властителя ехали бок о бок во главе своих эскортов, и ей не было дела до печальных событий, произошедших в Льеже.

В лиге от города герцог пригласил короля вернуться летом и отпраздновать. Король же обещал, что сделает это.

— И, кстати, кузен Карл, — сказал он, улыбаясь, — насчёт моего брата Карла. А что, если он не захочет взять Нормандию, если я буду предлагать её обратно ему?

— Это почему же? — захохотал герцог. — Если не захочет, то решать будете вы сами. Но кто откажется от Нормандии, а, Филипп де Комин?

— Вы совершенно правы, — сказал Комин, который всегда имел что ответить герцогу. Но ему показалось, что в вопросе короля звучало нечто большее, чем простое любопытство.

Эскорты оторвались один от другого, а улыбающиеся предводители попрощались друг с другом.

— Au revoir! — весело прокричал герцог.

— Au revoir, bon cousin! — прокричал король в ответ. Но про себя он сказал: «Прощай, человек в чёрных латах, с чёрным сердцем, чёрный, чёрный, кровавый человек». И зловеще улыбнулся. Он поклялся на истинном Кресте предложить Нормандию своему брату. Он сделает предложение. Но если брат его примет, он отнимет Гиень.

Герцог Карл немедленно же обнародовал унизительные для Людовика условия Пероннского договора. Новости распространились как лесной пожар, и в Европе родилась ещё одна легенда о короле Людовике, пауке, который сам себя поймал в паутину. Ещё до его возвращения в Париж жители столицы смеялись над ним. Он никогда не терпел насмешек, и он никогда не понимал склонности своих подданных обращать всё в шутку. В нём, казалось, отсутствовала эта существенная черта галльского характера — лукавый добродушный юмор.

Жители Парижа высыпали на улицу и приветствовали его как всегда по его возвращении. Не было сомнений в их преданности, даже в любви к своему королю. Но он видел слова «Перонн», написанные мелом на стенах, он мог слышать выкрики «Перонн», пробивающиеся среди приветствий толпы и сопровождаемые взрывом смеха. Когда они думали, что он не видит, некоторые вертели пальцем у виска... А позже, от Оливье он узнал, что уличные затейники собирали большие толпы, распевая сатирические песенки, в которых описывались его тонкие дипломатические уловки на переговорах в Перонне.

— Я могу назвать вам их имена, — лучезарно улыбаясь, предложил цирюльник. — Ваше величество может придумать для них заслуженное наказание.

— Повесить нескольких певцов за то, что они говорят то же самое, что и все? Нет, это для герцога Бургундского, а поступать так же, как он, — значит, быть никудышным правителем...

— Я только вам предложил, сир.

— Но почему, почему они смеются надо мной?

— Они не знают всей, правды, мой дорогой господин. Я знаю всё, поскольку вы рассказали мне подробнее о своей маленькой неудаче... Мы будем стоять на страже впредь. Это никогда, никогда больше не повторится, или мой позвоночник — такой же прямой, как и у моего господина графа де Монфора, великого магистра капитан-генерала артиллерии его величества, кавалера Анри Леклерка.

Новоиспечённый дворянин всегда вызывал улыбку у короля, когда торжественно произносил какое-нибудь длинное, со всеми титулами, имя одного из важных господ.

— Береги моё здоровье, Оливье, и я тоже сделаю тебя графом.

— Я много занимаюсь, читаю, учусь, чтобы сравняться и даже превзойти святого брата Жана. Учёные доктора разговаривают со мной почтительно с тех пор, как я стал ле Дэмом...

— Но ты говоришь им, кто твой пациент, а, мошенник?

— Мой дорогой отец, — Оливье засмеялся, — это не такая уж и неправда. Кем бы он ни был, он должен быть очень и очень болен. У меня также есть источники среди сброда, с которым общался и брат Жан. Они ничего не знают о его растворе лекарственного золота, но я научился делать многие другие снадобья...

— Ну и как, помогает?

— Но... я не нашёл ещё настоящей панацеи.

Король вздохнул.

Он спросил Анри Леклерка:

— Как вы думаете, почему они смеются надо мной? Что такого смешного в пероннских событиях? Разве они сами не испытывают унижения?

— Не более чем дети, которые, случается, повздорят с отцом. Ничего необычного, но только вы можете вытащить их и себя из этого затруднительного положения. Они ведь не знают, сколько вы уже сделали, чтобы аннулировать соглашение.

— Конечно, они не знают, Анри. Чёрт подери, а это значит, что я должен их в это посвятить.

— Пока вы этого не сделаете...

— А я этого не сделаю.

— ...они будут распевать глупые куплеты о Перонне.

Резкие суждения Анри не были утешающими. Значит, придётся по-прежнему сносить насмешки.

Однако король действительно старался аннулировать соглашение. Герцог Беррийский, как всегда весьма практичный человек, не был настолько глуп, чтобы отдать Гиень в обмен на Нормандию. Он остался в Бордо со своей возлюбленной, бросая на ветер огромные доходы от этой богатой провинции ради своих удовольствий в кругу блестящей, но бесполезной толпы льстецов. Король, который всегда знал обо всём, взял на заметку имена всех его наименее преданных вассалов среди прихлебателей герцогского двора Гиени: Сен-Поль, герцог Алансонский, Немур, даже жуткий Жан д’Арманьяк рискнул высунуть нос из Лектура именно теперь, когда события в Перонне так подорвали репутацию короля.

Людовик взимал налоги со всей скрупулёзностью и безжалостностью. Королевская казна пополнялась, хотя он писал своему дорогому кузену совершенно обратное, а в парламенте никак не могли собрать кворума, потому что, по его словам, многие члены его были в отъезде. Время от времени, чтобы герцог мог заморить червячка, он посылал ему кое-какую мелочь. Остальное придерживал на более важные цели.

Но всё это, идя своим чередом, держалось, однако, в глубокой тайне. До сих пор никто не знал, что же он собирается делать. Маленькие принцессы редко виделись со своим занятым отцом, а когда они виделись, то очень недолго. Королеву тревожили бледность лица и синяки под глазами короля. Преодолев свою неприязнь к Оливье, она пришла к нему однажды в комнату. Он читал бестиарий[6].

— Я думала, что вы можете найти себе лучшее развлечение, чем разглядывание картинок уродливых животных, месье ле Дэм.

Он поспешно закрыл книгу, которая была открыта на странице с обезьянами.

— Моё почтение, ваше величество. Они вовсе не обязательно уродливые. Чтобы понять человеческую анатомию, нужно изучать анатомию животных, поскольку эту науку учёным не возбраняется изучать.

Анатомия не была подобающей темой для разговора с королевой.

— Меня тревожит здоровье его величества.

Оливье ле Дэма оно тоже беспокоило, впрочем, его беспокоило не столько здоровье короля — оно было вне опасности, как было известно Оливье из сплетен пажей и кухарок. Королям трудно держать в секрете свою личную жизнь. Стражники нередко подслушивали под дверьми и болтали о том, как их величества получают удовольствие, оставаясь наедине друг с другом, и чем они занимаются.

Поэтому он бодро сказал:

— Его величество — это единственная моя забота, моя госпожа королева... ему лишь на пользу излишняя занятость, хотя обычного человека она могла бы убить. Да, он худоват, но и гончий пёс тоже худой. Температура? Нет. У него нормальное пищеварение. У него упадок жизненных сил? Ваше величество знает это лучше меня, и мне всё же кажется, что здоровье короля...

Королева вспыхнула и выбежала из кабинета лекаря. «Какое отвратительное существо!» В зале она опустила необъятные свои юбки, которые она приподняла на дюйм над щиколотками, чтобы удобнее было бежать, и, всё ещё в гневе от оскорбительного вторжения лекаря в её интимную жизнь, пробежала мимо стражников и распахнула дверь в личные покои короля. Тот беседовал с глазу на глаз с человеком, одетым в камзол иностранного покроя. Говорили они по-английски.

— Чёрт возьми, Шарлотта! Что случилось? Что-нибудь с принцессами? — Она никогда прежде не позволяла себе отрывать его от дел.

— Супруг мой, — её щёки всё ещё пылали, — я взбешена, меня оскорбили!

Англичанин опустился на одно колено и поклонился, как принято у англичан, с трудом сдерживая улыбку на своём красивом лице. Он был скорее всего ровесником короля.

— Не может быть, Шарлотта, конечно же, нет... — сказал король, тоже улыбаясь.

— Этот ваш ужасный цирюльник!

— Час от часу не легче, — а затем король добавил уже более официально: — Ваше величество, это — мой милорд граф Уорик. В Англии многие называют его «делателем королей».

— Во Франции эта честь принадлежит только королям, — галантно сказал англичанин, — и прекрасным королевам, таким как вы, мадам.

Шарлотте казалось, что все сговорились щёлкать её по носу сегодня. Она не ответила, и Уорик увидел слёзы гнева и печали в её глазах.

— Если позволит ваше величество, — он деликатно продолжил, обращаясь к королю, — думаю, мне лучше...

— Я тоже так думаю, господин, я потом пришлю за вами. Не попадайтесь на глаза шпионам, разумеется.

Граф откланялся. Теперь он полностью владел своим лицом, но в уголках глаз всё ещё вспыхивали искорки смеха.

— Граф не совсем хорошо говорит по-французски, — объяснил Людовик, — и кое-какие слова показались ему не совсем приличными. Так что же произошло у тебя с Оливье?

Давясь слезами, она рассказала ему.

— Шарлотта, вспомни, в каком окружении он вырос! Простые люди выражаются прямо. К тому же он — врач. И я действительно ещё не дряхлый старик.

— Вы также возмутительно выражаетесь, как и он. Людовик, может быть, мне не стоит вам говорить того, что я собиралась сказать?

— Всё же скажи!

— Вы всё равно узнаете, — она улыбнулась. — Все узнают!

— Шарлотта, дорогая, расскажи мне, что именно все узнают?

— Ничего особенного. А у этого Уорика, кем бы он ни был, порочный ум.

— О, британцы совершенно невоспитанны, особенно — знатные англичане. Но этот Уорик очень мне нужен. Немного французского золота — нет, очень много на самом деле, но оно у меня есть, — Карл думает, что оно достанется ему, но ему его не видать — так вот, моё французское золото перелетает через Ла-Манш и — готово дело! Король Генрих сносит британскую корону вместе с короной короля Эдуарда. Ты вторглась в мой кабинет, дорогая, теперь тебе придётся взвалить на себя этот важный государственный секрет и хранить в тайне... Что ещё заставляет тебя краснеть и отворачиваться?

Она положила голову ему на плечо.

— Не знаю, вы так спешите, может быть — ещё одни секрет, наполовину мой, наполовину ваш.

— О, благослови тебя Бог, о, Шарлотта, моя дорогая жена, дорогая королева!

— Я ещё не совсем уверена в этом.

— Нет, это должна быть правда. Бог услышал мои молитвы.

— Мои тоже, Людовик!

Узнав о том, что королева, вероятно, снова в положении, Людовик распустил хвост как павлин, и насмешки со стороны парижских горожан стали для него непереносимы. Чёрт возьми, он не тот человек, над которым можно подшучивать. Вскоре с амвонов всех городских церквей, с балюстрады парижской ратуши, со всех людных площадей был оглашён герольдами торжественней манифест. Оглашение его было обставлено с той же помпой, с какой до сведения горожан доводятся сведения величайшей государственной важности. Король не собирается никого вздёргивать на дыбе или вешать, но решительно предупреждает, что более не потерпит никаких упоминаний о Перонне.

Большая часть манифеста была посвящена тому, что отныне строго запрещается уличное пение, писание на стенах, порча общественного имущества, выставление принижающих достоинство короля плакатов и тому подобное, что впредь строго будет караться тюремным заключением. Конечно же, этого давно уже ждали, люди не понимали, почему он не сделал этого сразу по возвращении, а то игра стала терять интерес — как травля медведя, когда медведь уже перестаёт огрызаться на собак.

Но в остальном король Людовик был всего лишь справедлив, — никто из парижан не терял права на развлечения, кроме владельцев птиц. Этим предписывалось либо задушить своих птичек, либо переучить их, что было практически невозможно. Говорящие птицы бестактны и говорят не то что нужно.

В Париже многие держали птиц в клетках и обучали их говорить — невинное и недорогое увлечение. Но теперь и оно стало опасным. Поскольку «Перонн» — слово, которое птицам легко давалось и его усвоило множество из них...

С этого дня высочайшим манифестом вменяется судейским приставам Парижа, как гласил указ, предъявить королю всех скворцов, сорок, попугаев, воронов и соек, и вышеозначенные приставы должны переписать указанных птиц, а также имена и адреса их хозяев. И да будет известно, что все слова, которым обучены указанные птицы и которые они будут произносить, будут записаны.

Множество незадачливых птиц оказались, таким образом, в бессловесных пирогах, некоторые птицы прошли проверку и, доказав свою невиновность, благополучно вернулись к своим владельцам. Говорить «Перонн» теперь стало небезопасно, даже для птиц.

Узнав об этом казусе, высокоучёный Филипп де Комин назвал его орнитологической инквизицией, противопоставив методы короля Людовика жестоким действиям своего господина, герцога Карла. Проницательный бургундец также подметил, что король чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы в конце лета написать герцогу письмо с выражением сожаления по поводу того, что неотложные дела удерживают его в Париже и делают запланированный визит неосуществимым.

Де Комин обладал политическим чутьём. Вскоре же всё прояснилось. Из Англии пришла весть о том, что король Эдуард низложен, и корона снова перешла к королю Генриху, дружественному Франции. Паук каким-то непостижимым образом перекинул свою паутину через Ла-Манш и повлиял на ход английской гражданской войны. Теперь он был способен на нечто большее, чем устраивать восстания в бургундских городах. Герцог Карл потерял обоих союзников и лишился способности угрожать Людовику английским вторжением. Это было многозначительным предзнаменованием, даже если оно продлится недолго, и означало оно то, что фортуна повернулась к Франции. Де Комин был менее суеверный, чем многие, но даже он не мог не вспомнить, что римляне предсказывали судьбу по птичьему полёту. Письма из бургундской канцелярии стали гораздо более сердечными и тёплыми, чем того требовало нынешнее, быть может, временное, ослабление герцога Карла.

Глава 46

Вскоре стало совершенно очевидно, что у королевы были все основания сообщить королю, что она носит в себе тайну. Людовик страстно желал иметь сына, и радость его от того, что желание это может исполниться, была так велика, что он требовал, чтобы Оливье растолковывал ему каждый малейший симптом. Это было время испытания для Оливье ле Дэма. Однажды утром король спросил:

— Её величество съела несколько пикулей на завтрак. Точнее, четыре штуки, я считал их. Что бы это могло значить? Ну-ка, скажи, кто родится — принц или принцесса? Живо!

Лекарь вздохнул. Разумеется, это значило только, что королева очень любила пикули. Пикули прошлогоднего урожая уже стали вялыми, а огурцы урожая этого года ещё не поспели. Крестьянка ли, королева ли, все они ведут себя одинаково в таком положении. Но ведь королю этого не объяснишь...

Оливье напустил на себя самый серьёзный вид знатока, наклонился чуть вперёд, что подчёркивало его горб, наморщил лоб, демонстрируя сосредоточенность, и стал почёсывать бороду и ворчать что-то про себя: ни дать ни взять — мудрец.

— Чего больше всего хотелось королеве, когда она ждала принцесс? — спросил он строго.

— Насколько я помню, груши со сливками — перед Анной, а сахару, как мне кажется, — перед Жанной.

— Ах, так, — в раздумчивости произнёс лекарь, — понимаю, понимаю. Не следует делать чересчур решительных выводов, исходя из гастрономических пристрастий королевы, — предупредил он, — но кое-что можно предположить. В народе считалось, и пусть его величество, боже упаси, не подумает, что он меряет королеву теми же мерками, что тяга к сладкому — грушам со сливками, финикам, сахару — предвещает рождение девочки, а к пикулям, лимонам и другим кислым и солёным вещам — мальчика. Впрочем, тут особого дара предвидения и не требуется, ваше величество. Готов поставить на карту свою репутацию — скоро у Франции будет наследник!

Шансы были половина на половину. Доказательства Оливье были ничем не хуже, чем доказательства профессоров из университета, которые приводили в доказательство того, что Земля плоская: ведь ветры дуют со всех четырёх её сторон. Он всегда успел бы повеситься, если ошибся. Главное сейчас — что королю хотелось услышать именно это.

— Если это справедливо для простолюдинов, которые в некоторых вещах проявляют немалую мудрость, то, конечно, это справедливо и для королей. Не думаю, что здесь есть какие-либо серьёзные различия.

— Это одно из качеств, за которые народ любит ваше величество!

— Не думай, будто я не знаю, что они меня называют король-буржуа... — сердито оборвал Людовик. Это было не слишком лестное прозвище, но всё же было лучше, чем «король-паук».

В одно и то же время он мог думать и о пикулях, и о политике, и о беременности.

— Не повредит ли королеве небольшая прогулка по городу? Она бледная. Она слишком много находится в помещении.

— Только не верхом, ваше величество.

— А как же? В открытых носилках?

— Ничего нет для неё лучше, чем немного побыть на солнце.

Людовик повёз её в таверну «Еловая шишка», которая славилась своей кухней и где, по словам короля, пикули были лучшие в королевстве, заранее уведомив владельца, некоего Дэни Эсслена, о том, что ему следует приготовить. Чёрт возьми, пикули должны быть такими, каких никто ещё не едал в июне. Владелец, толстый, респектабельный, но простой человек, чуть не заплакал от радости:

— Ваше величество, вы сделали меня бессмертным. Пикули были божественные.

— Людовик, — после некоторого колебания попросила королева, — не могли бы вы попросить хозяина доставлять их прямо во дворец?

— Дорогая моя, — отвечал король, — процесс маринования огурцов требует поддержания постоянных условий, весьма сложных. Пикули выдерживают в рассоле со специями, где они как бы спят, и грубо разбудить — значит испортить их. Взболтай рассол — пряности всплывут, и всё к чёрту. Как и хорошее вино, настоящие пикули требуют выдержки.

Королева рассмеялась:

— Не обманывайте меня, Людовик, вы просто хотите, чтобы я больше бывала на солнце.

Впрочем, ей нравились прогулки в носилках, под ласковыми лучами солнца, на свежем воздухе, нравилось наблюдать за весёлыми толпами людей, приветствовавшими их.

— Признаю это, — улыбалась она.

Но ему вовсё это не нравилось. Толпы, приветствующие их, — это хорошо. Короля они видят часто, а вот маленькую застенчивую королеву — нет. А теперь и она, несмотря на своё положение, была среди них. Она завоёвывала их широкие плебейские сердца, когда поддерживаемая королём выходила из богато украшенных носилок, молодая, царственная, в своём шитом серебром плаще, она ступала осторожно, но доброй улыбкой отвечала на их приветствия, — это была их королева, готовящаяся стать матерью, как самая скромная хозяйка в королевстве.

Небольшая прогулка оказалась столь успешной, что король, никогда не упускавший своего шанса, решил быть крёстным отцом сына хозяина «Еловой шишки». После церемонии он отозвал сияющего отца в сторонку и шёпотом спросил:

— Где вы берёте эти пикули, мэтр Эсслен?

— Ваше величество, мой слуга загнал трёх лошадей, чтобы примчать их из Оверни.

Людовик добродушно рассмеялся. Чёрт возьми, какую встряску, должно быть, получили эти бочки!

В Бургундии герцог Карл, который был жизненно заинтересован в том, чтобы король не имел наследника, ждал с нетерпением рождения ребёнка. Он был в отвратительном настроении, и с ним было трудно поладить. К тому же в его провинции Лотарингия начались беспорядки. Не сумев выявить зачинщиков, он назначил самого жестокого наместника, чтобы поставить народ на место. У Филиппа де Комина опять появился повод сравнить методы правления двух властителей — один казнил бунтарей, другой же обхаживал свой народ и даже крестил сына простого хозяина таверны! В этом меняющемся мире не служил ли он но тому господину.

В субботу 30 июня 1470 года родился царственный младенец. Король Людовик наконец-то получил сына, а Франция — престолонаследника. Звон колоколов и празднества продолжались много часов кряду, согласно королевскому указу они длились целую неделю. Веселья и торжества шли за счёт короля, а фейерверки озаряли небо каждую ночь. Пленники были освобождены, кардинала Балю выпустили из клетки и перевели в камеру в тюрьме Шатле, где лишь железная решётка на окне была выкрашена в красный цвет. Король, помня свою клятву, назвал сына Карлом.

Но роды не были лёгкими.

Людовик не мог оставаться в душной зале, где собралась вся знать и духовные иерархи, чтобы увидеть родившегося ребёнка и по традиции подтвердить подлинность королевской крови. Но цело было не в его скромности — просто он не мог слышать душераздирающие крики Шарлотты. Он метался словно пантера по своим покоям, благодаря Бога, что стены их не пропускали звук, хотя он и сделал их такими по другим причинам. Оливье бегал от королевы к королю и обратно каждые несколько минут, чтобы сообщить ему новости. И наконец доктор смог сказать:

— Мальчик.

Король захотел увидеть его. Неожиданно врач сказал:

— Роды ещё не закончились.

— Не шути со мной, тварь! Как ты мог узнать, что это мальчик, если он ещё не родился?

Как можно тактичнее, чтобы не вызвать ярости, Оливье объяснил, что дофин родился не как обычно, а вперёд ногами. Нет основания для беспокойства. Повитухи знают своё дело. Но — головка была очень большая и всё ещё не появилась.

— О, Боже, так же было и со мной. Бедная моя мать! Несчастная моя королева! Нельзя ли как-нибудь облегчить её страдания?

Вообще такие средства есть, сказал Оливье, но никакие средства, известные науке, не облегчают родов, не поставив под угрозу жизнь матери или ребёнка, а может быть — и обоих.

— Ни один человек, знавший королеву, — сказал Оливье, и король вынужден был согласиться с этим, — не решился бы дать ей такое лекарство.

— Да, Шарлотта выплюнет его как яд. Чёрт бы побрал вас, докторов, придумайте же что-нибудь!

Но Оливье был беспомощен.

После того как дофин наконец-то благополучно появился на свет, начал дышать и закричал, когда он уже яростно брыкался в своей колыбельке, а королева оправилась от испытания, Людовик обратил своё внимание на совершенствование медицинских знаний. Никто, конечно, моментально не изобрёл средства облегчения родовых мук, но возникли крупные университеты в Бордо, Балансе, Нанте и Бурже. Медицинский колледж в Балансе, в провинции Дофине скоро начал выпускать лучших в Европе медиков. В Бордо, в Гиени, принадлежавшей его брату, было приказано начать изучение в первую очередь теологии, но обучали там также и юриспруденции, изящной словесности и медицине. «Но всё же я думаю, что теология — вот то, что подходит именно для Бордо. Аромат святости полезен моему брату и перебьёт, может быть, аромат духов этой его женщины».

Брату его вовсе не понравилось то, что посреди его любимого парка вдруг выросли академические здания. «Я терплю это через силу, — писал он королю. — Ваше величество испортило прекрасный вид и привлекло шумные толпы безродных студентов в мою столицу, лишив меня покоя».

Король отвечал раздражённо: «Этот великолепный университет не стоил тебе ни гроша, мой дорогой герцог Гиеньский, а что касается студентов, то я не знаю никакого закона, по которому студент должен иметь благородное происхождение».

Король не забывал и о Боге. Помимо многих гражданских зданий, он выстроил немало церквей. Церковники простили ему заключение одного кардинала, когда увидели на колокольнях новые колокола, на своих плечах — новые мантии, новые пожертвования для своих приходов, множество новых великолепных кафедр, ждущих своих епископов, на которые мог претендовать любой образованный и трудолюбивый служитель церкви. Люди охотно позабыли о Перонне теперь, когда их сыновья могли надеяться стать епископами, докторами, юристами, даже крупными государственными чиновниками. И каждому французу стало понятно, что Людовик XI делает ставку не на благородное происхождение, а на способности человека.

Он мог позволить себе эти серьёзные расходы, поскольку ни одного экю не было послано в Бургундию, так как родился дофин. И чувствуя двойную поддержку духовенства и народа, двух из трёх столпов государства, стал потихоньку повышать налоги, как делал всегда, когда чувствовал себя достаточно сильным для этого. Люди ворчали, но не бунтовали. За свои деньги они получали многое.

Людовик ничего не забыл, особенно — Перонна. В конце года, то есть на исходе срока, в течение которого он обязывался соблюдать соглашение, он созвал парламент, который внезапно весь оказался на месте. Он лично прочитал им речь, страстную и смелую, и его врождённое красноречие оказалось весьма убедительным. Взывая к старинным законам государства как король Франции и верховный правитель Бургундии, он призвал своего вассала герцога Карла Бургундского предстать перед ним и ответить за огромный список своих прегрешений; он не поклялся в верности королю во время церемонии коронации, сорвал королевский штандарт, вывешенный в Льеже, плохо обращался со своими подданными, которые в конечном счёте являются верными короне — этот феодальный довод неожиданно нашёл отклик у парламента, — захватил города на Сомме. И, наконец, он публично носил британский орден Подвязки, что запрещено французскими законами. Если же герцог Бургундский не явится в течение трёх дней, парламент будет обязан объявить его вассалом, нарушившим клятву верности, и никакие соглашения невозможны.

Парламент одобрил.

Герцог Карл не явился.

Пероннское соглашение больше не существовало.

Год выдался замечательным.

Тем временем в Бургундии Филипп де Комин взял было перо написать секретное личное письмо. Отчёты о неизменно хорошем состоянии здоровья наследника достигли его ушей, и он хотел повидать маленького принца и возобновить своё приятное знакомство с королём. Если приглашение его величества ещё остаётся в силе, он приедет немедленно, хотел написать он.

Но именно в этот момент из Англии пришла весть о том, что Уорик, делатель королей, погиб в битве, король Генрих заключён в Тауэр, а король Эдуард снова занял свой трон. Филипп де Комин отложил перо. Терпение. Нужно подождать и понаблюдать.

Глава 47

Сперва Людовик отказывался верить этим сообщениям. Они были хорошо проверены, но он пытался усилием воли сделать их как бы несуществующими. Если бы только это было возможно, у него оставалось бы ещё несколько дней, может быть, даже несколько недель, чтобы гулять с Шарлоттой по парку, где цветы были особенно хороши в этом году, чтобы склониться над колыбелькой наследника, чтобы умилиться вместе с ней его царственным брыканием ножками, и может быть, убедить королеву — и себя заодно, — что большая голова этого Валуа свидетельствует об уме, намного превосходящем умственные способности обыкновенных принцев. Она может уместить столько добродетелей, знаний, способностей, отваги и прочих доблестей, которые понадобятся ему для управления государством, принадлежащим ему по праву рождения, все уроки, которые усвоил его отец и передаст сыну. Королева, которая обожала всех своих детей, была благодарна судьбе за то, что та послала ей наконец мальчика, потому что теперь Людовик стал проводить меньше времени в своей душной зале для приватных аудиенций, куда с парадного входа попадали важные дипломаты, а с чёрного — проникали маленькие, вертлявые, дурно пахнущие простолюдины. И муж королевы был счастлив более чем когда-либо со времени их знакомства.

Людовик знал, что существуют люди, способные усилием воли менять ход событий. Он тоже пытался. Но общедоступные новости, а также отчёты его агентов, иные из которых были англичанами, — подтверждали известия о перевороте за Ла-Маншем. Тогда он пытался успокоить себя доводами разума. Да, новости плохие, но, чёрт возьми, британская корона переходит из рук в руки уже много лет. Генрих наверняка снова заполучит её. Он, Людовик, увидит, как это произойдёт.

Но королю вскоре с неохотой пришлось признать, как бедолаге, у которого отняли чашу с водой после первого раздразнившего его глотка, что он не обладает способностью делать факты несуществующими. Как счастлив был старый герцог Филипп Добрый — его недуг позволил ему построить целый мир, где всё, что он бы ни желал, становилось явью. Его собственная болезнь лишь обостряла ощущение опасности. Новости из Англии становились всё хуже и хуже.

У английского короля Генриха был восемнадцатилетний сын. Сначала сообщили, что он был ранен в битве, которая стоила его отцу короны. Но следующее сообщение гласило, что победоносные рыцари короля Эдуарда убили мальчика сразу после сражения. А вскоре Оливье доложил, что это сам король Эдуард заколол его.

В течение нескольких невнятных недель считалось, что ко роль Генрих томится в темнице в лондонском Тауэре. Затем сообщили, что он умер, как король Карл Простоватый в Перонне. А потом было открыто признано, что убил его король Эдуард.

У Людовика мурашки по спине побежали: королей убивают, сыновей королей тоже убивают. Он посмотрел на королеву поверх колыбельки.

— Боюсь, впредь я не смогу проводить так много Времени с тобой, Шарлотта. Но то, которое мы провели вместе, было благословенным временем. Вспомни о том, что я сказал тебе это, когда тебе покажется, что я пренебрегаю тобой. У меня такое предчувствие, что если сейчас я как никогда прежде не посвящу себя исполнению своего долга, дофин не доживёт до того дня, когда ему нужно будет занять своё место.

— Неужели дела настолько плохи, Людовик?

— Ранее я всегда побеждал! — сказал он. Но ей не понравилось выражение его лица. Жестокость была неуместна здесь, в детской, при спящих детях.

Он не ответил ей прямо, но, конечно же, дела были необычайно плохи. Правда, король Генрих был всегда самым незадачливым монархом и из лучших побуждений делал непростительные промахи. Но было слишком много общего между ним и Людовиком. Английский король также основал выдающиеся учебные заведения, Итон и Кембридж. Он также боролся с феодальной раздробленностью. Был глубоко религиозен, образован, трудолюбив, придерживался широких взглядов. У него также был наследник. На минуту Людовик представил клинок в груди сына, провёл рукой по его лбу и вздохнул. И у короля Генриха, как у Людовика, тоже был дед, старый сумасшедший Карл VI Французский.

Вскоре поступающие из Англии новости стали просто катастрофическими. Убиты не только король Генрих и его наследник. Сразу после них было казнено шестнадцать знатнейших людей в Англии. У Эдуарда не оставалось другого выхода, его трон утопал в крови, и тем не менее стоял теперь крепко. Войны Роз закончились, и победил не тот, кому следовало бы.

Бургундская канцелярия теперь стала получать из Франции успокоительные письма. Пусть дорогой кузен не воспринимает слишком серьёзно последнее решение французского парламента, писал Людовик. Он бы желал остаться с Карлом в дружеских отношениях. Филипп де Комин откладывал их в сторону — они только того и заслуживали. Король-паук никогда не сможет повернуть колесо судьбы в свою сторону. Филипп знал то, чего даже Людовик не знал и о чём узнавал лишь через несколько напряжённых месяцев.

В Гиени начал медленно соображать своими неповоротливыми мозгами его брат. До последнего времени он имел право наследования французского престола в случае смерти Людовика. Но теперь существовал дофин, наследный принц. Карл Гиеньский теперь стал просто младшим братом, без всяких надежд на будущее. Даже устрица начинает передвигаться, когда появляются условия, подходящие для этого: когда солнце ярко светит и наступает прилив. В такое время инстинкт говорит ей: пора поесть.

Теперь или никогда, подстёгивал себя Карл. Многие побуждали его к действию. У него была амбициозная возлюбленная, которая видела себя любовницей короля, а может быть, и королевой Франции. Он был окружён обиженными на Людовика аристократами, которые, опасаясь укрепления его власти, видели в Карле не паука, а овцу, которую они будут стричь себе на радость. То, что в Англии король Эдуард сделал с королём Генрихом и принцем Уэльским, они задумали сделать с Людовиком и его сыном. Эдуард был на стороне Карла, равно как и злейший враг Людовика, герцог Бургундский. Придворные нашёптывали, что у него замечательные перспективы, если он поддержит власть герцога.

— Ваш бессердечный брат, который испортил вам парк, сейчас беспомощен, — исподволь внушал ему граф де Сен-Поль, — он окружён с трёх сторон герцогом Карлом Бургундским, герцогом Карлом Гиеньским...

— Мы оба Карлы, и оба герцоги! Это же замечательно! Просто замечательно, не правда ли?

— Великолепно. Но это ещё не всё. С моря Людовик заперт флотом короля Эдуарда. Это тоже хорошо. Теперь Гиень может снова торговать с Англией. Англичанам нравится ваше вино.

— Мне тоже, — сказал Карл. — Наверное, у нас его хватит, чтобы продавать.

— Конечно, хватит, всем хватит, ваша светлость! Нужно продать ровно столько, сколько нужно заплатить за победоносную войну, которая грядёт, и когда вы победите, вы станете королём Франции.

— Я хочу стать наихристианнейшим королём. Я же ничем не хуже Людовика?

— Лучше, ваша светлость, — хором убеждали его придворные, внушая, что во главе с ним, или, по крайней мере, его именем на этот раз уж точно они свергнут короля-паука. Но прежде для надёжности — ведь в исторических кризисах такого рода кронпринцы всегда создают ненужные осложнения — следует насильственно устранить дофина.

Герцог Карл не сразу понял смысл этого вкрадчиво изложенного убийственного предложения.

— Это совершенно необходимо сделать? — спросил он.

— Король Эдуард не колебался ни минуты ради блага Англии. И вы не должны — ради блага Франции. Великие короли никогда не бывают нерешительными.

— Это кто назвал меня нерешительным?

Весьма нелегко было преодолеть все те барьеры, которыми окружил себя Людовик, стараясь обеспечить себе безопасность: личная охрана, внешняя стража, солдаты, шпионы, шпионящие за шпионами. Зная подозрительность короля, никто не стал бы предпринимать немедленных попыток. Король никогда не утратит бдительность, а вот другие, менее осторожные, которым терять нечего, с течением времени — утратят наверняка.

Слухи о том, что все старые враги и предатели собираются вокруг трона его брата, достигли наконец ушей Людовика. Он писал брату дружеские письма, просил его объяснить, почему он не довольствуется тем, что владеет богатством Гиени, предлагая одну, две... четыре провинции в придачу к тем, что уже были у Карла. Карл Гиеньский даже не удостаивал его ответом, но герольд, который тщетно ждал ответа, сообщил, что армия открыто собирается в Гиени, и корабли курсируют между Бордо, Портсмутом и Дюнкерком. Гиень, Англия и Бургундия имеют морское сообщение! Медленно, упорно они плели сеть, в которую он попадётся. Теперь нет смысла спрашивать, почему брат не удовлетворён!

Он готовил себя и своих полководцев к гражданской войне, самой печальной на свете, потому что друг против друга будут воевать он и его брат. Оливье часто давал ему выпить лекарство на ночь, и всегда он выпивал его, но всё же он не мог заснуть — и тогда Оливье за свой счёт, ведь теперь он мог себе это позволить — нанял арфистов, чтобы те играли под дверью комнаты, где он спал теперь один. Шарлотта никогда не видела его во время приступа. В теперешнем состоянии Людовик боялся, что у него случится приступ. Он сказал королеве, что ей теперь безопаснее было бы находиться в детской спальне. Решётки на её окнах были не менее надёжны, чем в камере кардинала Балю. Король редко разрешал ей выходить с детьми даже в сад. Он напомнил ей, как однажды давно черепица сорвалась с крыши и упала в дюйме от него, чуть не задев. Королева жаловалась, что взаперти страдает здоровье детей.

— Зато они живы, — резко возражал он. Если Сен-Полю, герцогу Алансонскому, Немуру и другим его вассалам удастся сделать его брата королём, детям не жить. Герцог Гиеньский с обезоруживающей наивностью хвастался, что станет наихристианнейшим королём уже в этом году. Он поставил графа Жана д’Арманьяка командовать гиеньской армией. Услышав об этом, Людовик не мог поверить своим ушам, но это был шаг к гибели.

Король разослал людей в Италию, Швейцарию, Шотландию, Савойю для пополнения своей армии. Он предлагал такое жалованье, какое не получал до этого ни один наёмник. Тысячи мужчин вступали в его армию. Но были тысячи и в гиеньской армии, и ещё больше — в английской, и то были ветераны войны Роз. Старые воспоминания об этих жестоких убийцах терзали его. И нужно добавить к этому бургундцев.

Он обратился к Папе с просьбой рассудить их с братом. Папа ответил предложением выпустить кардинала Балю из клетки, которая, насколько известно его святейшеству, была четырёх футов шириной, шести — высотой и восьми — длиной. Король сердито отвечал, что Балю был в заключении лишь несколько месяцев, а теперь содержится в удобной сухой камере в Шатле, что совершенно не отвечает распространённым слухам, и предложил святому отцу прислать миссию по расследованию, добавив саркастически, что его клетки совершенно не такие, как итальянские: гораздо более просторные. Он, конечно, порвал это письмо и написал ещё одно, более дипломатичное. Но не отпустил кардинала, и Папа не стал вмешиваться в его ссору с братом.

Одна из дипломатических акций, о которой упоминалось в письме к Папе, вошла в историю. Людовик приказал точно в полдень всем возносить молитвы о мире. И каждый француз, кто бы он ни был, что бы он ни делал, должен был остановиться и, заслыша, как колокола возвещают поддень, склонить голову и трижды прочитать «Аве Мария».

. Массовые молебны в масштабах всей страны, предписанные королевским указом, прежде известны не были. Людовик настойчиво стучался в райские врата и надеялся быть услышанным. Если даже один молящийся имел шанс, что молитва дойдёт до небес, то у молитв шестнадцати миллионов человек, сливающихся в одну, было в 16 миллионов раз больше шансов.

Не все молились истово, особенно — знать. А вот простые люди, как всегда, хотели мира. Угроза новой, ещё более долгой, более жестокой войны, где будет использоваться другое, более изощрённое оружие, мрачной тучей нависла над землёй. Тысячи людей в мастерских, миллионы — в полях, везде, где только быв слышен колокольный звон, — простые люди Франции обнажали головы, останавливались и молились Пресвятой Богородице. Прекрасному национальному обычаю суждено было продолжать своё существование ещё очень долго, даже после того, как все забыли о том, что вызвало его к жизни, превратились в прах первые поколения участников этих всенародных молебнов, а король, приказавший их учредить, стал легендой.

Сам Людовик не молился Пресвятой Богородице.

Он не обнажал головы, и компания свинцовых святых на его шляпе ходила ходуном, когда его тело содрогалось, не от болезни, а от ярости. Его лицо покрывалось капельками пота вблизи опаляющего жара печи, где палач раскалял свои железные предметы для пыток. Он не слышал колокола Парижа, потому что был глубоко под землёй в тюрьме, и вопли человека, которого жгли раскалённым утюгом, заглушали все иные звуки.

Для палача, которого комендант тюрьмы Шатле нанял на работу, так же как и прежде — его отца, это была обычная работа. Иногда он проявлял небрежность к узникам, но только не сегодня. Ибо никогда ещё король не изъявлял желания присутствовать при допросе узника.

— Может ли он умереть прежде, чем начнёт говорить? — грустно переспрашивал палач. — Конечно же нет, ваше величество! Наш труд не ценят по заслугам. А ведь наша работа вполне законна. У нас есть гильдия, и нам приходится учиться, так же как юристам или хирургам. Эта работа — искусство, ваше величество. Я учился с детства и достиг совершенства. Он даже сознания не потеряет. Он всё скажет, когда предстанет пред судом, на нём и ссадины видно не будет. Я никогда лица не трогаю...

— Тише!

— Я только хотел объяснить...

— Тише! Мне нельзя пропустить ни слова из того, что он скажет. И ты там тоже молчи! — Тюремный капеллан молился слишком громко.

— Я всегда молюсь, ваше величество. Иногда они отходят очень неожиданно...

— У Бога есть острый слух, и дай мне услышать, что этот человек скажет.

Растянутый на дыбе человек, чьё тело ещё дымилось в местах, к которым прикладывали раскалённые докрасна железные прутья, был молодым садовником, служившим в дворцовых садах. Он всегда был надёжным и заслуживал доверия. Шпионы, которые следили за садовниками, докладывали Людовику, что он вёл упорядоченный образ жизни, разве что позволял себе выпить по субботним вечерам. Поскольку с понедельника с утра он был всегда трезв, король не обращал на это внимания. А Шарлотте же он нравился. Он был мастером в обращении с розами.

Этим утром она повела детей с собой в сад — на прогулку, которые были столь редки — Людовик не особенно разрешал их. И тут садовник внезапно выскочил из-за розового куста, который он обрезал, и с ножом бросился на дофина.

Казавшийся полуидиотом его помощник, — садовник всегда жаловался на его идиотизм, — вдруг показал себя совершенно другим человеком. Он вскочил, властно окликнул садовника и бросился между ножом и ребёнком. Несмотря на полученное лёгкое ранение, он смог удерживать преступника до тех пор, пока не подоспела подмога. Шарлотта думала, что сад был совершенно пуст. Но в считанные мгновения он наполнился шпионами Людовика.

Уже через несколько минут садовник был вздёрнут на дыбе.

— Почему ты сделал это? Кто тебя послал? — допытывался Людовик. Его не трогали муки человека, который мог убить его сына.

— Я всё равно уже мёртв, — прохрипел садовник. — Ничего не скажу.

Людовик недовольно улыбнулся. Да, он умрёт, потому что так решил король. Но не раньше, чем откроет, кто его нанял.

— Ну-ка, прижги его посильнее, палач! — Снова шипение мяса и дикие вопли. Это был крепкий человек. Палач умело подтянул колесо дыбы, натянув верёвки так, чтобы пленник не мог корчиться, и направил раскалённый прут в одно из наиболее важных и уязвимых мест его тела.

— Ну вот, это тебе вряд ли понравится. Почему ты это сделал? У тебя есть сын? Представь себе, что я бросился на него с ножом. А ты стоишь рядом и видишь это. Каково?

— Нет у меня сына! — прохрипел пленник, скрипя зубами. — Будь проклят ты, король. Бог низвергнет тебя в ад!

Людовик пожал плечами. Священник молился, Оливье ле Дэм издали наблюдал с любопытством в своих маленьких острых глазках. Король кивнул палачу, который опять прижёг садовника прутом.

Когда крики стихли, король спросил:

— Ну а теперь ты скажешь? Почему? Из-за выпивки, денег? Женщины...

Выражение лица садовника слегка изменилось. И в тот же момент Людовик уже шептал ему в ухо:

— Никто не причинит ей вреда. Клянусь всеми моими святыми. Никто не узнает. Ты сделал это ради женщины? Это можно понять. Ты захотел стать богатым и покупать ей разные красивые вещи? Скажи мне как своему отцу-исповеднику. Дай мне положить конец твоим страданиям. Я могу сделать это. Я сделаю это, если ты скажешь. — Голос его был полон сочувствия, лицо его казалось добрым.

Распятый человек согласно кивнул. Это было из-за женщины, он хотел покупать ей красивые вещи.

— Тебе следовало прийти ко мне. Я тоже люблю женщин. Я мог бы дать тебе денег. И дам, если ты скажешь мне, кто заплатил тебе. Скажи мне, кто заплатил тебе.

— Тот человек исчез.

— Кем он был?

— Вы не будете больше жечь меня?

— О, клянусь всеми святыми! Шепни мне, кто заплатил тебе? — король приблизил своё ухо.

— Это был посланник, — признался садовник, — посланник, который потом исчез, посланник герцога Гиеньского.

Король глубоко и удовлетворённо вздохнул.

— A-а! Я не удивлён. — Он поднялся и стоял позади узника, который, запрокинув голову, смотрел на короля с надеждой.

— Теперь убейте его! — сказал король.

Палач поднял добела раскалённый массивный железный брусок, чтобы опустить его на живот человеку.

— Лжец! — завопил пленник. — Лжец, лжец, лжец!

Оливье ле Дэм вышел из тени за спиной короля.

— Нет, нет! Не на живот! Вы всё разрушите! Ваше величество, вы обещали мне!

Священник положил руку на руку палача, чтобы удержать её.

— Ваше величество, вспомните о тюремных записях! Подождите! Этого человека ещё не судили... Ваше величество, законы ваши так широко известны. Суды нынче очень строги...

— Ты хочешь суда? Что ж, пусть он предстанет перед судом! Суд! Король есть суд, суд в последней инстанции. Узник, ты признался в государственной измене и заслуживаешь высшего наказания. Святой отец, занесите ход разбирательства в тюремные реестры. Признавшийся обвиняемый! Знаешь ли ты закон, карающий государственную измену? Слушай! Замышлять, организовывать, даже воображать смерть короля, участвовать в заговоре с целью убийства короля, королевы, их старшего сына и наследника, — есть ли у меня другой сын? — является государственной изменой. Таков закон! Знаешь ли ты наказание за это преступление? Слушай! Преступник должен быть в клетке доставлен на место казни. А там повешен за шею, но не до смерти. Затем его следует вынуть из петли, выпустить кишки и четвертовать. Голову и четвертинки тела следует отдать на милость. Теперь ты подвергся суду по всей форме и признан виновным! Но король может проявить милосердие. Я обещал, что тебя избавят от мучений. Король не лжёт. Палач, казни его быстро, пока я сам этого не сделал.

Лекарь крикнул:

— Ваше величество забыли своё обещание! Ваше величество меня забыли!

Палач, смущённый противоречивыми криками и приказаниями, в сомнении взялся за топор.

— О. нет, нет! — умолял Оливье.

— А, подожди, — приказал Людовик. — Я кое-что обещал своему врачу.

Оливье прошептал:

— Он испортит отличный экземпляр!

— Тогда сделай сам всё, что нужно!

— Я же хирург, а не палач, сир!

— Вот два дурака! Разберитесь сами, чёрт вас подери!

— Я ему покажу, что делать, — сказал Оливье.

Король согласно кивнул. Священник осенил себя крестом.

Под руководством Оливье палач аккуратно набил тряпок в горло пленнику и зажал ноздри, пока тот не умер от удушья.

— Отходи, о христианская душа! — пропел священник.

— Ну, конечно, так я ещё никогда не делал, — сказал палач. — Я думаю, ему было совсем не больно.

— Сомневаюсь, что это было приятно, — сказал Людовик.

— А теперь можно мне его взять? — спросил Оливье. Король поднялся, чтобы уходить.

— Мне всё равно.

— Что, что вы будете делать с телом? — спросил священник. Он боялся чёрной магии и некромантии[7]. Об Оливье ходили разные слухи.

— Я анатомирую его, ваше преподобие.

— Нельзя!

— Знать строение тела — вот обязанность хирурга. Как я смогу лечить живых, если не буду изучать мёртвых?

— Это противоречит закону Божьему, — сказал священник.

— Вы уверены, святой отец? — подозрительно спросил Людовик.

Священник задумался. Он был из крестьянской семьи, простолюдин, исполнявший столь неблагодарную обязанность. Люди сторонились его на улице. Его служба в Шатле не требовала от него глубоких знаний и изучения монументальных трудов по закону Божьему, к тому же он не был достаточно умён, чтобы разъяснить его. Он сказал упрямо:

— Это, во всяком случае, против обычая!

Оливье, видя, как добыча ускользает из рук, запальчиво возразил:

— Вы режете трупы святых, кстати, совершенно неумело, и рассеиваете части по всему миру. А мне вы говорите, что я, хирург, не могу рассечь один лишь труп преступника в интересах науки.

— Полегче, Оливье! — сказал король. — Мы предоставим это решение настоящему знатоку. Если мне память не изменяет, кардинал Балю ещё проживает в этом дворце. Сходи к нему, Оливье, и узнай его мнение. Вы тоже можете пойти, мой добрый капеллан, если вы не верите слову Оливье ле Дэма.

— Я не хотел сказать ничего подобного, — испуганно сказал священник. — Конечно, если кардинал разрешит, значит, я был совершенно не прав и...

Когда они ушли, Людовик кое-что вспомнил. Глядя на неподвижное тело на дыбе, он прошептал:

— Жалко, что он не назвал имя той женщины. Я бы послал это ей.

Неспешно он положил две медные монетки на глаза покойника. — Вот, держи. Я обещал тебе денег. Я всегда держу своё слово.

Глава 48

Оливье ле Дэм получил свою добычу. Недели напролёт он проводил запершись в своём мрачном кабинете, из-под двери которого тянуло спиртом, ароматическими веществами и смертью. Его никогда не любили, а теперь дворцовая прислуга, проходя мимо его кабинета, осеняла себя крестным знамением, каким бы святотатством он ни занимался, это было что-то запретное. Дурная репутация Оливье по ассоциации бросала некоторую тень и на короля. Оливье, несмотря ни на что, пребывал в радостном возбуждении. Насколько этот экземпляр был лучше тех разложившихся останков, которые он выкапывал из могил!

— Сколько всего я изучил, ваше величество! Сколько я уже узнал! История медицины вас не забудет!

— Гм?

Мёртвый садовник перестал интересовать короля. Он исполнил своё предназначение, указав на королевского брата как на персону, стоявшую за покушением на жизнь дофина. Людовик боялся, что не исключены и другие попытки покушения, по крайней мере пока жив Карл Гиеньский. Он удвоил охрану Шарлотты и детей, он удвоил свои усилия, направленные на подготовку Франции к гражданской войне. Занятый исключительно военной деятельностью, он совершенно забыл о своём лекаре.

— Что это ты говорил, Оливье? — очнулся он.

— О том, что я узнал нового, ваше величество. Оказывается, у людей есть желчный пузырь. Так же как у хорьков.

— Очень может быть! — рассеянно сказал король. — Запиши это, вообще всё записывай. А, кстати говоря, как тебе удалось убедить кардинала?

Оливье слегка замялся.

— Я ему дал маленькое обещание от вашего имени. Я ему сказал, что вы его освободите. Его светлость не смог вспомнить никаких канонических законов, что запрещали бы рассечение тела. Хотя он был непреклонен насчёт осквернения. Как будто я могу осквернить этот замечательный опытный образец.

Совесть не пошевелилась у короля, да ему было и не интересно.

— Это ты обещал, а я — нет. — И ему было безразлично, один желчный пузырь у человека или дюжина. Он был слишком занят, даже чтобы тревожиться о своём здоровье.

Внезапно лекарь заболел, впервые с тех пор, как король знал его. Он приготовил новое лекарство для короля. Если хорьковая желчь полезна для больного, не естественно ли предположить, что свежая человеческая желчь будет ещё полезнее? Множество медицинских методов основывалось на таких, аналогиях — к примеру, открытие лечебных свойств экстракта, извлечённого из мумий, которые никогда не разлагаются, для предотвращения дряхлости. Но чтобы не отравить новым лекарством своего господина, Оливье сам его первый испробовал. Оно не подействовало, а лишь вызвало спазмы и рвоту, и он его уничтожил.

Он использовал свою болезнь как предлог для осуществления новой опасной затеи: он сказал, что хочет на пару недель удалиться от двора.

— Я не могу отпустить тебя, — сказал король, — хотя сейчас я и здоров.

— Зато я болен, ваше величество.

— Франция тоже. Оставайся.

— Я подумал, что небольшое путешествие на юг восстановит мои силы. Там есть много лечебных трав, которые нельзя достать в Париже, поскольку граница с Гиенью закрыта.

Король озадаченно посмотрел на него:

— Куда ты собираешься направиться?

— В Гиень, ваше величество.

— В Бордо?

— Может быть.

— Ты с твоей бородой и в элегантном платье довольно хорошо известен, Оливье ле Дэм, — предостерёг его король.

— Никто не узнает ещё одного кривобокого нищего, без бороды, одетого в лохмотья и, — он отвёл глаза, — с подбородком, который не захочется близко рассматривать.

Король сказал, горько вздохнув, подбирая слова:

— Твоё здоровье имеет большое значение для меня и для Франции. По размышлении я решил, что не имею права удерживать тебя.

— Спасибо, ваше величество, — взволнованно зашептал парикмахер. — Я хочу...

— Держи свои замыслы при себе. Но прими мои искренние пожелания успеха твоей миссии, которая, видит Бог, состоит в сборе трав.

— И я их привезу, чтобы доказать, что так оно и есть, клянусь всеми святыми.

Людовик отстегнул кошелёк от пояса.

— Держи, это ускорит твои передвижения.

Оливье взял мешочек без колебаний.

— Несомненно, мне придётся нанять помощников, чтобы собирать травы.

— Я не желаю знать подробности. Я очень занят.

Он не услышал ничего дурного и ничего дурного не сказал. Даже перед Страшным судом, если бы какой-нибудь педантичный ангел обвинил его, он мог сказать:

— Докажи! Я следую букве закона! Докажи, где, когда, словом ли, делом ли, замышлял я каиново преступление? Всё свершилось без моего участия, я ничего не знал!

Пока Оливье отсутствовал, угроза войны приблизилась вплотную. Гонцы Людовика не могли добраться до его брата в Бордо.

Письма из Бургундии перестали приходить. В Англии победивший Эдуард устраивал празднования в честь своей победы — он невероятно любил поесть — в городах, которые поддерживали его, и творил кровавое правосудие над жителями тех городов, которые ему противостояли. Уже было казнено шестнадцать знатнейших людей, и он обратил свой взор на менее знатных.

«И это его-то гербом была белая роза! — подумал Людовик. — Какой же кроваво-красной стала она теперь». Людовик принципиально не любил обжор, инстинктивно ненавидел всех англичан, но всё же признавал, что Эдуард умел навести порядок в хаосе гражданской войны.

Долгое отсутствие Оливье пугало короля. Сначала он говорил себе, что ему недостаёт его расторопной и нежной бритвы и бдительности сторожевой собаки, с которой Оливье стоял на страже его здоровья. Однажды, например, ему показалось, что он простудился. Он просил чашку из сурьмы, решив лечиться тайком, и налил в неё глоток вина. Но голова его была слишком занята другими делами, и вино оказалось не тем, что надо, или стояло слишком долго. Вино горчило — должно быть, у яда такой же привкус, — и на следующий же день у него случилось тяжёлое расстройство желудка. Но потом он понял, что на самом-то деле боится того, что Оливье узнали и поймали. Он не был уверен, что Оливье выдержит пытки. Его трясло при мысли, что тот мог рассказать палачу.

Однажды ночью он услышал знакомое царапанье в тайную дверь своих личных апартаментов. Одетый в лохмотья, снова заросший щетиной, Оливье вошёл в комнату. Он положил замызганную тряпичную котомку, слегка пахнущую обычной мятой, на письменный стол королю.

— Травы, которые я обещал вашему величеству. Благодаря вашей доброте я опять в добром здравии.

Как и брат короля, насколько было известно его величеству. Он снова и снова запрашивал у своих лучших агентов о герцоге Карле Гиеньском. Новости были отрывочными, и точно узнать что бы то ни было представлялось весьма сложным, но ничего необычного не сообщалось.

— Твоя миссия была успешной?

— Да, сир, — в голосе лекаря послышалась победная нотка.

— Я обычно хорошо информирован, но о тебе ничего не было слышно.

— Я рад буду изложить подробно, что я делал там.

— Не нужно.

Но Оливье понял по выражению лица короля, что он вовсе не имел в виду того, что сказал.

— Естественно, я старался не делать ничего подозрительного, что могло быть каким-либо образом связано с вами или с моим отсутствием.

— Есть ли известия о моём брате? — спросил Людовик, словно переменяя тему разговора.

— Герцог Гиеньский ужинает каждый вечер с госпожой де Монсоро, которая румянее и пухлее, чем обычно. Часто с ними ужинает Фавр Везуа, ведающий у него раздачей милостыни.

— Хорошенькая компания, чёрт подери, — раздатчик милостыни и любовница. Она — и есть милостыня?

— Они все трое — хорошие друзья и весёлые собутыльники.

— Плохой брат, плохая женщина и плохой священник!

На следующий же день Оливье ле Дэм официально появился при дворе. Взглянув на него, король перекрестился. Этот хитрец — точно колдун! За одну ночь его борода отросла до пояса — блестящая чёрная, навощённая и уложенная клинышком по обыкновению. Людовик с отвращением вспомнил, что точь-в-точь такие же волосы были у садовника, и не мог заставить себя позволить Оливье его брить.

Цирюльник рассмеялся:

— Это всего лишь конский волос. Все цирюльники знают, что волосы на голове тонки и слабы, а в бороде же толще и жёстче. Нет, нет, предателя уже давно вернули в Шатле, и, безусловно, добрый капеллан похоронил его по христианскому обычаю. Он снова выглядел как человек. Даже кардинал остался бы доволен. Хорошо, хорошо, молчу.

— Сегодня не было новостей из Гиени, — сказал король, подставляя лицо под лезвие бритвенного ножа.

— Если бы я был астрологом, — улыбнулся Оливье, — я бы предположил, что через неделю расположение планет станет благоприятным для вас.

Неделя прошла, ничего благоприятного не произошло, и Оливье слонялся по дворцу с загадочно удручённым видом, объяснить который мог лишь король. Ну что ж, как бы хорош ни был план, он наверняка сорвался. Тем лучше, ему не придётся оправдываться на небесах. Он не благодарил Бога за то, что душа его чиста и не запятнана убийством брата, поскольку он раньше договорился с Богом, что ничего об этом не знает.

Затем из Бордо просочился слух, что госпожа де Монсоро заболела. Через неделю ей стало хуже. Затем слухи долетели быстро: она умирала, а Карл Гиеньский от горя впал в прострацию, неспособный подписать те несколько писем и приказов, что составляло его единственную обязанность как главы антикоролевской коалиции. Четыре недели спустя госпожа Монсоро умерла.

Оливье сказал:

— Это ещё не то благоприятное расположение планет, которое я предсказал, ваше величество.

— Молчи об этом, я запрещаю тебе говорить на эту тему. Ты собирал травы. Они лежат у меня в письменном столе. Почаще бывай среди людей. Пусть люди видят тебя. Пусть они запомнят, что ты был в Париже больше месяца. Почаще говори об этом. Пусть никто не сможет сказать: «Се — причина, се — результат!»

Людовик послал гонца к брату с выражением соболезнования. Увидев траурные лилии, вышитые по краям его плаща, пограничная стража пропустила его. Но его остановили, грубо обыскали и развернули обратно у ворот Бордо. Письмо будет передано его милости, но его милость не желает видеть послов короля Людовика.

В отличие от угрюмых и неразговорчивых стражников, крестьяне всегда были рады поболтать. Герцог Гиеньский тоже болен, говорили они шёпотом. У него такие же боли в животе, какие мучили его отца короля Карла VII.

— Скажи королю, — говорили они, — что мы молимся Богу, чтобы он также не захворал.

— Аминь, — горячо подхватил Людовик, когда гонец передал ему добрые пожелания людей, — они молились Богородице?

— Повсюду, даже в Гиени.

— Отлично! А ты сам остановился, чтобы молиться?

— Сир, признаюсь, что я так быстро мчался...

— Ты был бы наказан, если бы остановился. Я рад слышать, что ты молился на ходу.

Всегда приятно узнать, что люди желают тебе добра. Всегда приятно также слышать, что враг недееспособен. Хорошие вести продолжали поступать. Английский и бургундский послы вместе наблюдали, как ключевая фигура в антикоролевской коалиции день ото дня всё худел и слабел. Некоторые непокорные феодалы стали колебаться, поскольку если Карл Гиеньский умрёт, то не останется и принца королевской крови, вокруг которого можно было бы объединиться. Их восстание против короля лишится малейших законных оснований. Кроме того, они не доверяли друг другу.

И они были испуганы тем, что Людовик, находясь на расстоянии сотен миль, способен был распоряжаться жизнью своих врагов. Снова заговорили о том, что король — колдун. Рассказывали и новые истории об особой комнате во дворце, где король уединяется с лекарем и откуда веет смертью. Говорили, что там они пьют кровь, колдуют и вызывают злых духов.

Герцог Карл Бургундский бесился, бушевал и призывал к немедленному вторжению. Эдуард Английский отвечал, что должен дождаться, пока не выздоровеет Карл Гиеньский. Захватчик должен иметь нужную ему дружескую поддержку на территории, куда он вторгается.

Через восемь месяцев после смерти мадам де Монсоро герцог Гиеньский пожелтел, стал кашлять кровью и умер, проклиная Людовика за то, что тот отравил его.

Затем вспомнили, что Фавр Везуа поймал, сам приготовил большущую рыбу и подал её к столу Карла Гиеньского и его любовницы. Это случилось за месяц до её смерти.

Послышались истерические крики: «Отравление!» Незадачливый раздатчик милостыни был брошен в тюрьму. На следующее утро его нашли задушенным в камере.

В Бургундии герцог Карл поднял крик о братоубийстве, но король Эдуард со всей своей британской флегматичностью заявил, что ему неизвестен такой яд, который через месяц убивает женщину, а мужчину — и того более, за восемь месяцев. Король Эдуард был знаком с хаосом и беспорядком достаточно близко. Из неразберихи, которая наступила после смерти брата короля, он понял, что ни одной французской коалиции и ни одному французскому феодалу доверять нельзя. Не подошло ещё время для вторжения на континент. Он вернулся к заботам об объединении своего государства.

Одни за другим восставшие вассалы Людовика покидали Бордо, расставались друг с другом и разъезжались по поместьям. Теперь не существовало королевской овцы, с которой можно было бы стричь шерсть. Остался только ужасный король-паук.

Единственная вещь, которая могла разбить коалицию, свершилась. Испуганная Европа могла только предполагать, каким образом Людовик смог подстроить смерть своего брата, но то, что он был ответствен за эту смерть, такую удачную для него, так ему необходимую, не подвергали сомнению ни враги, ни друзья. Все заметили, что внешне он очень постарел.

Карл Бургундский объявил войну в одиночку.

Глава 49

Это была война, но война лишь на одном фронте, со стороны Бургундии, а не кольцо окружения, которого так боялся король.

Герцог Карл Бургундский издал исторический манифест, в котором речь шла о давних временах, о смерти Карла VII, и Людовик обвинялся в его отравлении, хотя все знали, что в этот момент Людовик был в Бургундии. Далее говорилось о том, что Людовик пытался и его самого, Карла Бургундского, отравить в Перонне, хотя всем было известно, что Людовик был там один и сам угодил в тюрьму. А теперь, гласил манифест, король-паук с помощью ядов, колдовства, заклинаний и дьявольских чар навлёк смерть на своего брата в Гиени.

— Он слишком много валит на меня, — сказал Людовик, с отвращением читая копию манифеста. — Это писал не Филипп де Комин. Он сделал бы это тоньше. Люди охотно поверят в одну большую ложь, но не в кучу мелких, которые выдаёт путаница в объяснении целей.

Людовик удивился тому, как такой глупый манифест мог родиться в бургундской канцелярии. Возможно, из-за неисправимого дурного характера герцога Карла. Герцог всерьёз поклялся отомстить за смерть своего союзника и обречь всю Францию огню и мечу.

Он держал слово, если у него было достаточно сил, чтобы обеспечить верность ему. Он перешёл Сомму и вторгся во Францию. В маленьком городке Нель, который был беззащитен перед его армией, он вызвал на переговоры главу городского магистрата, чтобы обговорить условия сдачи. Ворота были открыты, и его солдаты вошли в город. Перепуганные жители, мужчины, женщины, дети сбежались в церковь, ища убежища. Герцог отдал приказ вырезать их всех на месте. Влетев в церковь верхом на лошади, он крикнул солдатам:

— Клянусь святым Георгием, ребята, неплохую скотобойню вы тут устроили! — Ноги его лошади были красными от крови.

Судьба города Нель послужила предупреждением другим городам.

Приблизившись к Бове стоявшему на пути к Парижу, бургундцы встретили ожесточённое сопротивление. Даже женщины поднялись на защиту города, и ещё одна Жанна, подобно Жанне д’Арк, вписала своё имя в анналы героев Франции. Её звали Жанна Лэне. Бургундский воин водрузил было свой флаг на городской стене, когда она бросилась на него с топором и, разрубив, сбросила его в ров вместе с флагом.

— Жанна Ашетт![8] Жанна Ашетт! — восторженно кричали защитники города.

Бургундцы, обескураженные и пристыженные в равной мере, отступали и осадили город, что не сулило им ничего хорошего. Позже Людовик со своей армией освободил подступы к городу, и герцог Карл отвёл войска. Его честь пострадала вдвойне: бургундцы потерпели поражение, и женщина — женщина! — помогла победить их.

Король оставался в Париже, сердце своего королевства, но он научился быть одновременно везде. Курьеры неслись по замечательным дорогам, паутиной покрывавшим всю Францию, пушки через определённые промежутки времени отмеряли дневное время, световые ракеты — ночное, даже почтовые голуби приносили ему информацию. Благодаря им он двигал свои войска не в забытьи, как было тогда, у Монтлери, а так, как искусный шахматист, который видит каждую клеточку на доске, и вместе с тем — держит в голове всю картину. Пока одна армия освобождала Бове, другая следовала на юг, чтобы восстановить порядок в провинции своего покойного брата. Силе сопутствовала удача. Никогда ещё жители Гиени не имели права голоса в управлении своей провинцией. Королевский эмиссар, присланный туда во главе армии, созвал совет нотаблей. Король был бы рад, сказал он, улыбаясь, если бы вы выбрали представителей для самоуправления. Восторженные жители провинции тесно сплотились вокруг короля. Армия же продолжала идти на юг и осадила графа Жана д’Арманьяка в Лектуре. Город пал. Граф Жан был заколот. Верхний и Нижний Арманьяки отошли в королевские земли.

— Мне следовало бы сделать это уже давно, — сказал король с удовлетворением, — я был слишком мягким в те дни.

У его агентов тоже дел было по горло. Вскоре в Бургундской Лотарингии люди восстали против наместника герцога Карла, тирана Петера фон Хагенбаха. Бюргеры устроили суд над ним, суд признал его виновным, его пытали и повесили.

Карл Ужасный, до той поры столь гордый, искал встречи в надежде на перемирие. Людовик милостиво назначил встречу в Сенлисе, 23 октября 1472 года после почти года боевых действий.

Наступило время расправиться с ещё одним предателем. Весной он, герцог Алансонский, предстал перед парламентом, который признал его изменником и приговорил к смерти. Людовик смягчил наказание, назначив ему пожизненное заключение, но с конфискацией всех его владений в пользу короны. Пал дом Арманьяков! Пал дом Алансонов! Как ветхие замки, он уничтожил самые знаменитые феодальные семьи...

Перонн, где он испытал такое унижение когда-то, превратился теперь в ночной кошмар, исчезнувший при свете победоносного Сенлиса. Ни один нерешительный человек, ищущий господина, теперь не сомневался в выборе.

Во время церемонии подписания Сенлисского договора Филипп де Комин, подав герцогскую печать Карлу Бургундскому, чьё лицо было красным, словно его вот-вот хватит удар, прошептал, наблюдая, как герцог приложил печать и бросился вон из зала:

— Не подарит ли ваше величество мне одну личную аудиенцию?

Король согласно улыбнулся.

— Да, я ждал вас много лет, мессир д’Аржансон. — Это означало победу, даже большую, чем перемирие, поскольку Филипп де Комин был флюгером, следовательно, политический ветер стал благоприятен для Франции.

Филипп де Комин пришёл на службу к новому хозяину не с пустыми руками, он приложил все усилия, чтобы сразу же стать полезным на новом месте, в королевской канцелярии. Людовик дал ему это место, не сомневаясь, сказав:

— Я теперь непобедим. — У Комина была на руках очень интересная корреспонденция, касающаяся графа де Сен-Поля.

— В мои обязанности входило перехватывать её, ваше величество. Теперь мой долг — передать её вам. Письма вам и адресованы. — Сен-Поль предлагал свои услуги королю.

— Чёрт возьми! Вечный предатель!

— Меня совесть грызёт, что я не отдал их в своё время герцогу Карлу, — сказал Комин притворно. — Но, к счастью, перемирие наступило, и ещё не поздно исправить мою ошибку. Герцогу всегда нужны деньги. Ничто не порадует его так, как идея прибрать к рукам фламандские владения Сен-Поля.

— А меня ничто так не порадует, как возможность прибрать к рукам его французские владения. И его голову.

Король послал армию на север. Филипп де Комин отослал предательские письма Сен-Поля герцогу Карлу. Встревоженный приближением войск, Сен-Поль бежал за границу к другу своей юности, у которого служил когда-то конюшим. Людовик написал ему, чтобы тот ничего не боялся, поскольку задача французской армии состоит лишь в том, чтобы в соответствии с рядом старых договоров, которые он тут же и цитировал, вернуть территории вдоль берега Соммы. Называя Сен-Поля его французским именем, он писал: «Приезжайте ко мне, у меня всегда найдётся применение такой голове, как ваша». Следующее замечание короля было именно таким, какого ожидал Комин. «А вот применение телу вряд ли найдётся». Комин улыбнулся.

Сен-Поль предусмотрительно оставался в Бургундии. Тогда Людовик потребовал его выдачи, как французского вассала.

Герцог Карл ответил, что он готов обменять графа Сен-Поля на Рене Лотарингского, бургундского вассала, восставшего против своего сеньора и сбежавшего во Францию в поисках убежища.

Людовик колебался только одно мгновение. Рене был дальним родственником, он приходился внуком старого короля Прованса, Рене, но связь между ним и внуком его дяди была в конце концов эфемерна.

— Такой обмен устранит двусмысленность, которая может возникнуть в связи с завещанием вашего дяди, — напомнил ему Филипп де Комин. После смерти Рене Прованс отойдёт Людовику.

Циничный обмен был произведён. Сен-Поль потерял свои французские владения, и в придачу свою голову. Пал ещё один знатный феодальный дом — дом Сен-Поля.

Рене Лотарингский также умер. На юге в Провансе его умирающий дед рисовал мрачные картины, но завещания своего так и не изменил. Он знал, что это бесполезно, Людовик всё равно захватит Прованс, как только он умрёт. Что ж, пусть так и будет. Пусть Франция ширится, как удивительно она росла при Людовике XI, настанет день, даст Бог, когда воцарится мир. Никому и никогда ещё не удавалось добиться мира. Людовику, может, удастся. Вскоре король Рене умер. Карта Франции расширилась на юг до Средиземного моря. От Пиренеев до Соммы, от Альп до Атлантики, от Ла-Манша до Средиземного моря — всюду Франция!

— А теперь, — сказал король, — мне нужен Рейн.

Глава 50

Рейн был необходим ему, поскольку галльская любовь к порядку требовала, чтобы эта широкая величественная река стала северной границей страны вместо Соммы, которая бессмысленно петляла, уходя то на север, то на юг как бы в соответствии с непостоянным характером герцога Карла, чьи владения она опоясывала: сплошное бесцельное движение и отсутствие постоянного направления. В неуклонном же течении древнего Рейна к морю присутствовала целеустремлённость, столь понятная королю.

Но король хотел получить Рейн без войны. Он должен был отойти к нему автоматически, когда Бургундия будет захвачена. Он не хотел вдевать даже и за Бургундию. Он всегда считал, что судьба государства может быть решена благодаря последствиям одной-единственной битвы, и битва может быть проиграна за какой-нибудь час из-за глупой случайности. Он не забыл Монтлери, где смог бы победить, если бы Карл Меланский не запаниковал. Де Мелюн был трусом. Но известно, что даже храбрые воины могут покинуть поле битвы по непредвиденным личным причинам. Смелые воины иногда неблагоразумно завтракают перед сражением, и в разгар битвы у них случается тошнота, их рвёт прямо в шлемы, тесно прилегающие к голове, и им приходится покидать поле битвы. Слишком многое может зависеть от слишком малого на войне.

В зрелости война стала для короля лишь одним из аспектов дипломатии. Он особенно не любил эти торжественные ритуалы, с которых начинались войны: церемониальное бросание перчатки, традиционный выкрик: «Вызываю!» Он будет сражаться, чтобы заполучить Рейн, он будет сражаться, чтобы отобрать всю Бургундию, но объявленная война, начатая с феодальной пышностью, и грозящая непредсказуемым риском, не была его стихией. Дипломатия медленнее, зато надёжнее.

По мере того как король становился всё более расчётлив, Карл Смелый впадал во всё большее неистовство, и даже без постоянного тайного влияния Людовика был обречён погубить сам себя. Каждый год в его пограничных городах происходили восстания против властей. Каждый год на его границах случались стычки с соседними правителями. Он вешал бунтовщиков и отбивал внешних врагов безжалостнее, чем когда-либо. И таким образом, Бургундия становилась с каждым годом всё слабее, в то время как Людовик твёрдой рукой всё более укреплял мирную Францию. В битве со швейцарцами, которую Карл надеялся выиграть без усилий, бургундцы потерпели позорное поражение и вынуждены были отступить. Необъяснимым образом среди пленников, захваченных бургундцами, оказалось много французов. Герцог повесил их всех и послал гневное письмо Людовику с требованием прекратить нарушать мир. Он обвинил Людовика в том, что тот ведёт против него тайную войну. Людовик отвечал, что знать не знает ни о каких пленных французах. Они, должно быть, добровольные наёмники и воевали на свой страх и риск. Чёрт возьми, он ведь не находится в состоянии войны со своим добрым кузеном. Он взращивает свой сад и посвящает время тому, чтобы лечить, а не убивать людей.

И это было правдой, отчасти во всяком случае, ибо у Людовика всегда было больше времени, чем у других людей, чей сон не отнимала бессонница. У него оставалась, например, уйма времени, чтобы субсидировать швейцарских врагов герцога Карла, что Людовик делал с большим размахом. Конечно, это было дорого, но всё же обходилось дешевле, чем война. В год, когда Карл повесил французских добровольцев, король предоставил Оливье ле Дэму ещё одного преступника для его исторических опытов. С тех пор, когда Оливье анатомировал садовника, он не переставал просить короля разрешить ему повторить эксперимент.

— Сначала мне надо посоветоваться с моим знатоком церковных догм, — отвечал король. — Я знаю, где искать его, я уверен, что его высокопреосвященство ещё не поменял своей резиденции. — Кардинал Балю был пленником Шатле уже шесть лет.

Один преступник, осуждённый за убийство столь жестокое, что капеллан считал его одержимым дьяволом, ожидал казни в железной клетке и каждый день умолял повесить его. Напившись, он с диким рёвом сбил с ног странную, но безвредную старуху с улицы, отрубил ей голову и выкинул в окно. Размахивая мясницким тесаком, орудием своего труда, он вопил, что она — ведьма и вселила демонов ему в пах.

Оливье обследовал его, расспросил соседей и узнал горькую историю год за годом спивавшегося человека. Укрывшись в тёмном углу подземелья, он слышал душераздирающие крики несчастного, которого обуревала похоть.

— Это, несомненно, камень в почках, ваше величество! — восклицал Оливье воодушевлённо. — Я могу его вырезать за минуту. Позвольте мне попробовать! Всё совпадает. Ведь он же пил, чтобы утолить боль!

Из Шатле кардинал Балю с готовностью послал своё разрешение на операцию. Его даже не пришлось обманывать пустым обещанием свободы. Он смирился с пожизненным заключением. С точки зрения церкви, сказал он, нет ни малейших возражений против операции.

Оливье вздохнул:

— Я никогда не пойму! Резать нечувствительное мёртвое тело — грех, но не грех резать живое!

— Когда получаешь то, чего хочешь, не спрашиваешь почему. Забудь об этом. Но ты не будешь оперировать этого человека, Оливье, — сказал король.

— Почему? — Оливье спросил голосом дофина, которому не дали ещё одну конфету.

Король вздохнул.

— Я прощу человека, если он выживет. Очень возможно, что пьянство и боль от камня довели его до сумасшествия, и он станет добропорядочным гражданином после операции, но ты не станешь делать её. Люди скажут, что я выдумал новую пытку, и дьявол Оливье ле Дэм осуществил её. Нет, какие-нибудь известные мне профессора из университета сделают её.

— Но. ваше величество, у меня есть свой способ очищения и зашивания ран. Они могут убить его.

— Если они его убьют, никто не сможет обвинить тебя. Или меня.

Человек прожил почти месяц, не страдая от болей, благословляя короля и Парижский университет, хирурги которого с искусством, которое удовлетворило даже Оливье, вырезали у него жемчужно-белый камень двух дюймов длиной. Его сохранили и демонстрировали в прозрачной склянке на лекциях. Это была историческая операция. К несчастью, больной скончался от заражения крови — обычного осложнения, которое объясняли в те времена как следствие нарушения баланса телесных жидкостей, никак не связанного с операцией.

— Ты недоволен, Оливье? Ты действительно оказался прав — это действительно был камень, и человек выжил, а умер потом совсем от другого.

— Если бы они позволили мне зашить рану! Я мог бы спасти его!

— Они разве не зашили её?

Лекарь беспомощно пожал плечами:

— Зашили... Нитками паутины.

Король нахмурился. Нитки паутины всегда использовались в подобных случаях. Но это могло оказаться скрытой насмешкой в адрес «короля-паука».

— Возможно, тут и нет связи, — сказал он низким голосом.

Оливье же думал только об эксперименте.

— Возможно и нет, ваше величество, но я не могу считать успешной операцию, если она кончается смертью.

— Всё ею кончается, — заметил король.

Его близким — а их становилось всё меньше с каждым годом, казалось, что приступы меланхолии случались с королём чаще, чем в прежние времена. Их едва ли можно было связать с неудачами в управлении государством, ибо таковых просто не было. Успех сопутствовал ему во всём. Франция была объединена, знатные феодалы — успокоились немного, униженные горожане немного воспряли, противоречия сглаживались, как он мечтал в юности, когда умирал от страха высоты, страха, который порой подкрадывался к нему и теперь, когда волосы его поредели и начали седеть. Государственные дела шли вполне удовлетворительно, его заклятый враг сокрушён и ослаблен из-за собственной жестокости и выдающейся способности наживать себе врагов. Бургундия чересчур занята своей защитой, чтобы снова начать угрожать Франции. Королева видела причину меланхолии в том, что он жил в неподходящем месте.

— Мой дорогой повелитель, вы достигли зенита вашего царствования, а живёте в тюрьме как кардинал Балю, — вам и впрямь следовало бы отпустить этого несчастного. Почему вы заперли себя в подобном месте?

Король жил в замке Плесси-ле-Тур на Туреннской равнине, который больше напоминал крепость, чем замок. Он ощетинился сторожевыми башнями, солдатский стон эхом отзывался в его стенах... Шпионы таились в засаде в его парках. Пушки, готовые открыть огонь, перекрывали все подходы. На ночь мосты поднимались и железные решётки опускались вниз. Вдоль рва были расставлены капканы на людей.

— Он не был бы таким мрачным, если бы ты жила здесь, — отвечал Людовик. Но он не хотел приказывать ей. Она была южанкой, ещё молодой, и всегда очень любила солнце. — Было бы святотатством просить у Бога, чтобы роза и мухомор росли в одном саду.

— Я никогда не говорила, что не стану жить в Плесси, Людовик, — с жаром сказала она. — Я знаю свой долг, и хотя гордость — грех, я горжусь тем, что всегда исполняла его.

— Бог никогда не создавал женщины лучше тебя, — сказал он тактично.

— И я не роза, я никогда не была красавицей.

— Моя дорогая королева, что ты такое говоришь... — перебил король.

— А ты — вовсе не гриб, хотя такой же бледный.

— «Я никогда не была красавицей»... — король улыбнулся. — А знаешь, Шарлотта, что, бывало, угнетало меня? Я хотел быть таким же высоким и красивым как Анри Леклерк.

Теперь была её очередь улыбнуться:

— Этот старый мрачный боевой конь! Был ли он когда-нибудь красивым? Не может быть! — она перекрестилась. — Мне не следует так говорить. Он был хороший человек.

Так же как врагов короля, смерть настигала и его друзей. Великий магистр умер от лихорадки, которую он подцепил в болоте, где, слишком старый для такой работы, целый день объезжал строительство одного из новых военных мостов. Король тоже перенёс приступ лихорадки с осложнением, которое Оливье считал серьёзным и намеревался принять решительные меры, если приступ повторится.

— Ты не знала его в молодости, дорогая. Я был даже моложе его, но, чёрт возьми, как я ему завидовал!

— Вы всегда были расположены к нему.

Он посмотрел на неё, словно не понимая.

— Ну разумеется, Шарлотта. Он был особым человеком.

— Кем он был на самом деле, Людовик?

— Просто великим французом, дорогая.

— О, это прекрасно. Но я думаю, вы ещё что-то знаете о нём.

— Быть великим французом — этого вполне достаточно.

— Дедушка кардинал, бывало, заставлял меня запоминать родословные всех моих придворных дам. Отец тоже уделял большое внимание генеалогии. Я стала настоящим знатоком, — заявила она. — Никогда вам не приходило в голову, что на старости лет великий магистр стал удивительно похож на старого принца де Фуа? — она снова перекрестилась, и король тоже. Галантный принц тоже умер, а внук его был теперь королём Наваррским, дружественным Франции, Людовик щедро помогал ему в первые годы его правления. Правда, за это молодой король отказался от притязания на отцовские владения на французской стороне Пиреней. Молчание, смерть и раздел — вот что позволило Людовику сохранить тайну, теперь сокрытую навсегда, тайну причудливого скрещения человеческих судеб, которое могло бы обернуться опасным союзом южнофранцузских территорий. Оливье ле Дэм ошибался: в известном смысле операция может быть успешной, если кончается смертью.

— Великий магистр похож на Гастона де Фуа не больше, чем, чёрт возьми, прости мне это чудовищное сравнение... чем граф д’Арманьяк, допустим.

— Это монстр! Боже сохрани!

— Аминь, — сказал Людовик, подумав: «Интересно, кого БОГ сохранит, а кого нет?» Но он хотел рассеять подозрения Шарлотты. — И что касается Анри Леклерка, то он до кончиков ногтей Коменж. По крайней мере — это хороший корень для семейного древа, дорогая.

Молодой Жан в те дни был счастлив. Ему льстило внимание короля и доверительность королевы, он гордился своим назначением на должность наставника дофина в военном искусстве. Дофин, который швырялся чернильницами в учителя латыни, старался при первой же возможности ускользнуть в дворцовый сад, чтобы поупражняться с Жаном в фехтовании.

— Я буду, — говорил дофин, распрямляясь настолько, насколько позволяли ему его сутулые плечи, — таким же великим рыцарем, как граф Жан де Монфор.

Прогуливаясь под руку, король и королева приблизились к сыну. Он был не очень похож на графа Жана, как видел каждый, кроме, пожалуй, короля. У него были тонкие ноги, большая голова, грудь, как бочка, он был вспыльчив и своеволен. Но он хорошо управлялся с мечом и уже ездил верхом в отцовском седле. Они услышали звон мечей на лужайке за кустами близ дорожки.

— Давай посмотрим, — сказал король и потянул её за руку. Она никогда не поспевала за его стремительным шагом.

— Это похоже на подглядывание, Людовик.

— Ну и что в этом плохого?

— Я всегда боюсь, что Карл поранится.

— Если Монфор когда-нибудь ранит ребёнка, я, чёрт возьми, посажу его в клетку.

Дофина не поранили. Дважды, согласно правилам игры, Жан пронзил его, но затем, нарочно допустив несколько ошибок, был трижды обезглавлен мощными ударами меча дофина.

— Хватит! — смеялся Жан, — вы убили меня, монсеньор, с каждым днём вы фехтуете всё лучше и лучше. Это мне нужно искать учителя фехтования. — Он фамильярно похлопал дофина, который с гордостью смотрел на него, по плечу, и вместе они удалились.

Шарлотта улыбнулась:

— Хитрый придворный! Он же проиграл намеренно!

— Но Карл фехтует очень хорошо для начинающего, — сказал Людовик упрямо. Он хотел бы, чтобы его сын занимался прилежнее. Карлу предстоит править Францией во времена, когда блеск стали и мелькание лезвия, столь увлекавшие его сейчас, не будут иметь большого значения. Но дофин был молод, терпение придёт с годами. Теперь король часто молился, чтобы Бог дал ему увидеть сына в его зрелые годы, хотя бы в начале их. По иронии судьбы всю свою жизнь он посвятил тому, чтобы сосредоточить власть в лице короля. Следующему монарху придётся быть исключительно сильным человеком, чтобы нести на своих плечах бремя ответственности, которую нынешний монарх взвалил на них.

— Не слишком ли много Карл спит ночью? — спросил он королеву неожиданно.

— Вы должны знать это лучше, Людовик. Спросите его наставников. Когда он был ребёнком, и я за ним ухаживала, он спал крепко и много. — В её голосе прозвучала резкая нотка.

— Ну, Шарлотта, будь умницей. Ты не можешь нянчить его всю жизнь. У него уже пушок на щеках. Он просит меня разрешить, чтобы Оливье его брил, — мягко сказал король.

— Кошка могла бы слизнуть этот пушок! — ответила она.

— Даже сына простого рыцаря отсылают в соседний замок от матери, чтобы он там научился манерам в мужском окружении. И тем более это необходимо наследнику престола. Ты ведь не лишена возможности общаться с сыном, Шарлотта.

Это была простая правда: таков незапамятный обычай.

— Нет, мой повелитель, — покорно ответила Шарлотта. — Но я не знаю закона, который бы обязывал мать радоваться этому.

— Принцессы тоже подрастают, — вздохнул Людовик, — скоро мне придётся выдавать их замуж.

Шарлотта просияла:

— Думаю, это верно. По крайней мере, тут мы единодушны. Анне уже тринадцать.

— Она выглядит такой маленькой, — раздумчиво сказал Людовик.

— А сколько лет было мне? — напомнила королева.

— Это разные вещи. Анна — моя дочь.

— А Карл разве не мой сын?

— Чёрт возьми! Он — мой сын!

— Людовик, Людовик, Людовик... — вздохнула королева. Иногда ей было приятнее и спокойнее в Савойе или Дофине, где она теперь проводила большую часть времени, вдали от угрюмой крепости Плесси-ле-Тур и споров с королём, чей характер она понимала всё меньше и меньше. Он всегда говорил, что скучает по ней, часто писал письма, когда был вдалеке от неё. Но она подозревала, что самые нежные из них сочинял Филипп де Комин, а те же, в которых всё было о политике, — вот те писал сам король. Теперь он не находил времени писать собственноручно.

Он лишь подписывал своим аккуратным, быстрым и очень разборчивым почерком: пять уверенных жёстких букв. Когда же она приехала на север, чтобы повидаться с ним, он оставался далёким, словно большое расстояние разделяло их. Она задавалась вопросом, были ли они вообще близки друг другу когда-нибудь?

Решив выдавать замуж принцесс, он времени даром не терял. Анну он выдал за Пьера де Боже Бурбонского, чтобы покрепче привязать мощный Бурбонский дом к трону; маленькую уродливую десятилетнюю Жанну — за Луи Орлеанского, ветреного молодого принца, который, можно было быть уверенным, не станет докучать ей, поскольку предпочитал соколиную охоту и скачки верхом через пятнадцатидюймовые барьеры. Однако брак Жанны обеспечивал преданность знаменитого дома Орлеанского. Ибо было нерыцарственно с феодальной точки зрения, некрасиво — с семейной, непрактично — с любой, поднимать руку на сюзерена, короля, и баснословно богатого тестя, который осыплет тебя милостями, если будешь послушен ему, и заключит в железную клетку — если нет. Анна писала матери, что счастлива. Жанна же так и не научилась писать.

Обе свадьбы сыграли пышно как национальные празднества. Но королева чувствовала себя одиноко без дочерей и упрекала себя за то, что слишком поспешно предложила выдать их замуж. Из Гренобля она писала, что собирается вернуться в Плесси-ле-Тур. Это было уступкой.

Из Парижа король отвечал ей, что настоятельно советует оставаться на юге. У него опять неприятности, писал он, старые неприятности, сейчас у него нет времени объяснять в чём дело, но в связи с этим у него нет ни одного свободного ото сна часа, который он мог бы посвятить ей.

— А таких часов — девятнадцать, — вздохнула королева. Не было смысла ехать.

Она написала, что вместо этого нанесёт визит новой герцогине Бурбонской, своей дочери Анне.

Из Сен-Кантена — как быстро переезжает король с места на место! — пришёл короткий ответ:

«Нет, мадам. Герцогиня сама приедет к вам. И вы обе оставайтесь на месте. Никому не говори, но северу угрожает вторжение. Здесь сейчас место только солдатам. Пришли мне шесть своих самых красивых фрейлин, весёлых, не жеманных. Людовик».

— Не понимаю, — прошептала королева, пряча письмо, пока какая-нибудь из весёлых фрейлин не прочитала его. Она стала подозрительной по отношению ко всем своим придворным. — Каких же распутниц я вскормила, сама того не подозревая.

Она показала письмо своему духовнику, мрачному престарелому савойцу.

— Преподобный отец, король, оказывается, такой же, как и все!

— Нет, мадам. В этом его не заподозрит и злейший враг, — он надел очки и стал читать.

— Я ненавижу его, — сказала королева.

Он посмотрел на письмо и улыбнулся.

— Думаю, в этом нет необходимости. Да, король достиг того возраста, когда ему нужно особое понимание и много искренних молитв. Но мой опыт в таких делах, о котором, возможно, мадам и не подозревает, позволяет мне с уверенностью сказать, что ни один мужчина не станет просить собственную жену прислать ему другую женщину. Необходимость такого количества молодых дам это — верный признак...

— Король свободен в своих действиях, — недовольно сказала Шарлотта. Но у неё появилась надежда. Король был также скрытен. Если бы они были нужны ему самому, она бы узнала об этом последней.

Поджав губы, духовник медленно произнёс:

— Увы, кажется, я понял. Это ещё одно следствие заключения кардинала. Ему нужны женщины для Зем-Зема.

Слух о том, что король посадил в клетку кардинала, объяснил он, вышел за пределы христианских земель.

— В Турции, — сказал духовник, — султан Баязет прослышал об этом, хотя мне жаль говорить об этом, он поздравил короля с таким смелым поступком. Что менее печально, турецкий властитель послал ему множество бесценных реликвий из Константинополя. У турок такой обычай — делать дорогие подарки, которые мы назвали бы взятками, тем, от кого они ждут каких-либо услуг.

Королева улыбнулась. Людовику это тоже было не чуждо...

— Великий султан послал к его величеству также своего брата Зем-Зема, закованного в золотые цепи, предположив, что если король решился посадить в клетку кардинала, то он без сомнений может заточить и Зем-Зема, который так же опасен для турецкого трона, что и покойный Карл Гиеньский был опасен для французского.

— Ни кардинал, ни Зем-Зем не сидят в клетках, — сказала королева.

— Нет сомнений в том, что его величество тут же освободил принца от золотых оков.

— Он говорит, что Зем-Зем — очень интересный молодой человек, образованный, не совсем темнолицый, и пользуется большим успехом при дворе. Он проявляет к Зем-Зему щедрое гостеприимство.

— Итак, — продолжал духовник, постукивая очками по письму, — похоже на то. Но полагаю, вам следует напомнить его наихристианнейшему величеству, что христианское гостеприимство не должно доходить до поощрения кощунственного многожёнства.

— Мои бедные дамы, — сказала королева, — не беспокойтесь, ваше преподобие, я позабочусь, чтобы они оставались здесь в безопасности.

К тому времени, как Людовик получил отказ от королевы, у него были уже другие дамы, но предназначались они вовсе не Зем-Зему. Этот красивый молодой язычник прекрасно обходился и без них, в безопасном изгнании занимаясь организацией флота, который вскоре уже бороздил просторы Чёрного и Средиземного морей. Среди всех забот и тревог Людовик нашёл время подумать о французской торговле. В обмен на то, что он удерживал Зем-Зема под своей охраной, он выжал из султана торговый договор, который давал Франции преимущество перед всеми другими европейскими странами. Герцог Бургундский кричал: «Позор! Теперь Паук торгует с язычниками!» Эдуард Английский ворчал: «Нечестно!» Об этом-то Паук и подумал в первую очередь.

Герцог Карл ничего не понимал в торговле, но он знал, что от неё зависит состояние казны. Его фламандские купцы всё время твердили ему, что Людовик добивается баснословно выгодных монополий, и если так пойдёт дальше, Бургундия скоро обанкротится. В отчаянии герцог прибегнул к дипломатии, поскольку она, казалось, становится новым средством выживать в нынешнем мире.

Рука его была тяжёлой по сравнению с утончёнными методами Людовика, но никто настолько не ожидал хитрости с его стороны, что манёвр его чуть было не увенчался успехом. Ему помогло также и то, что английский король был неумелым и непроницательным политиком.

Бургундский шпион прокрался в камеру Жака де Немура, последнего предателя из знатных французов, всё ещё не прощённого или повешенного. Трижды восставший, Немур представлялся королю независтливым, но слабым, на него нельзя было положиться. И король держал его в клетке.

Сквозь её прутья шпион Карла шепнул Немуру обнадёживающие слова о свободе.

— Вам только нужно подписать бумагу, мой господин Немур. Она уже написана. Быстрее! Я уже обмакнул перо!

— Как я могу быть уверен, что вы не королевский провокатор?

— Паук обречён, если вы подпишете это.

— Я боюсь.

— Вы хотите выйти на свободу?

— О Боже! Да!

— Тогда — вот здесь...

Немур нацарапал своё имя.

— О чём это письмо?

— Вы обещаете открыть ваш город Сен-Кантен для врагов Паука.

— Кому это послание предназначается?

Шпион растворился в темноте.

— Эдуарду Английскому. Будьте благоразумны.

— Боже правый!

Слишком поздно об этом узнал король.

— Нерасторопный, медлительный предатель! Ты должен был перехватить письмо!

— Ваше величество, ведь я узнал об этом только благодаря случайности. Ведь всё дело в том, что бургундец переоделся стражником. Побег так хорошо был организован.

— Благодаря случайности... Ты ответишь за это. Мне нужно проверить, хорошо ли ты слышишь? — Палач отсёк ушные раковины и проколол барабанные перепонки раскалённой иглой.

— Его побег был хорошо организован? — Начальник тюрьмы был уволен без денежного пособия. Стражников отправили на галеры на десять лет. Так создавался новый торговый флот короля.

— Тюрьмы — место, где царит духота, — заметил король. — Пусть посидят за вёслами, подышат свежим воздухом и укрепят своё тело физическими упражнениями.

Но как ни странно, король не причинил вреда Жаку Немуру за то, что тот поведал о происшедшем. Король изменил своё к нему отношение совершенно неожиданно. Он навестил его.

— Ты — пустышка, Немур. Чёрт возьми, я должен был тебя вздёрнуть. — Он отошёл от клетки и внимательно всмотрелся в прутья.

— Как вздёрнуть? — Закричал Немур в ужасе. В этот страшный Момент, под гипнотическим взглядом короля, он представил себя жертвой, принесённой демонами. Ему вспомнились все старые истории о колдовстве: глаза короля горели ненавистью.

Герцог Карл отправил письмо в Англию. Если Людовика XI вообще когда-нибудь можно будет остановить, то надо это делать сейчас же. Франция не такая уж цельная, как может показаться из-за океана.

Он докажет это всем. Королю Эдуарду придётся лишь преодолеть пролив вместе со своей армией. И Сен-Кантен, северная твердыня, тотчас откроет перед ним двери. Бургундская и британская армии объединятся и устремятся вперёд, к Парижу, где, говорят, в сокровищницах лопатами гребут драгоценности. Он напомнил Эдуарду, что сам когда-то, без поддержки, смог продвинуться до Бове.

Английский каллиграф, бывший когда-то дипломатом при бургундском дворе, чрезвычайно способный человек, служивший теперь печатником в Вестминстере под гербом с красной широкой полосой, Уильям Какстон, подтвердил подлинность подписи Жака де Немура.

Эдуард удивился такой проворности герцога Карла: никто не ожидал, чтобы французского короля подвела стража. На Эдуарда давили со всех сторон. Лондонские торговцы были в ярости от того, что Людовик без промедления прибрал к рукам большую долю европейской торговли. И британская знать, многие представители которой могли вспомнить потерянные поместья во Франции, подталкивала его к вторжению. Эдуард прибыл в Кале с хорошо экипированной и обученной армией и ожидал встречи с армией герцога Карла.

Обеспокоенный совсем другими событиями, герцог встретился с ним через неделю, имея с собой лишь небольшой отряд бургундских рыцарей, едва ли бывший представительнее отряда личной охраны. Ему пришлось заняться другими делами, сообщил он, из-за неожиданного посягательства швейцарцев на его провинцию в Франш-Конте. Он был вынужден оставить большую часть армии в тех местах, чтобы одновременно отбиваться от захватчиков.

— Вы не остались разочарованными при встрече с этими пастухами, не так ли? — спросил король подозрительно.

Они направились к Сен-Кантену, расположенному в долине Соммы, проезжая по пути через всю Бургундию.

Людовик уже ждал их там. На валу реял королевский штандарт Франции. Вся артиллерия Франции держала их под прицелом.

— Я ожидал большего гостеприимства, дорогой мой зять, — процедил сквозь зубы Эдуард, — и больше поддержки от тебя, Карл.

— Людовик — трусливый обманщик! Эти пушки — подделка! Он так уже поступал раньше! У него не могло быть сведений о нашем переходе. Посылайте свой вызов на битву! Сен-Кантен падёт так же, как Иерихон!

Эдуард неуверенно ухмыльнулся и повернулся к своему лучшему советнику.

— Мой дорогой зять, наверное, слишком много провёл времени на солнце. Он говорит совершенно несуразные вещи. Вы возложили на меня корону, господин кардинал. Скажите, что здесь нужно мне, королю Эдуарду? — сказал он, смотря в направлении Сен-Кантена, — неужели сокрушить эти стены как стены Иерихона?

Подыгрывая ему, кардинал Буршье ответил:

— Вам сперва, конечно, необходимо стать Иисусом. Затем вам необходимо получить божественное волеизъявление, поскольку я не наблюдаю здесь этого. Всё это скорее выглядит как изъявление воли короля Людовика. И вам понадобятся ещё такие необходимые атрибуты, как семь священников с семью трубами, которые бы обходили семь раз вокруг города целых семь дней...

— Карл, — сказал король, — ты выставил меня на посмешище перед всей Европой. Даже его высокопреосвященство смеётся над этим.

— Брат! Ты клялся святым Георгием!

— Я сдержу своё слово, — проговорил Эдуард. Но ему многого стоило пересечь пролив без сопровождения своего любимого повара, в надежде найти сильного союзника и слабого врага. Он обнаружил, что всё выходит наоборот. И теперь он мог надеяться только на то, что сумеет выйти с честью из этого положения, сохранив, насколько это возможно, своё имя и славу. Он послал через герольда свой вызов. Однако Эдуард выбрал одного из самых спокойных герольдов, шепнув ему на ухо:

— Если король примет тебя милостиво, дай ему понять, что Англия не будет против мирного решения. Здесь слишком много французских пушек и слишком мало бургундцев.

Король Людовик принял вызов Эдуарда, сидя за столом, под тентом с золотым шитьём на широкой лужайке прямо у городских ворот. За ним стояли несколько помощников, а в остальном он казался беззащитным. Но герольд смог разглядеть лица солдат и шпионов, спрятавшихся в ветках деревьев и за кустами, и к тому же везде в тёплом августовском воздухе чувствовался запах уже тлеющих фитилей.

Герольд подъехал поближе, бросил на землю перчатку и громко произнёс слова, которые вызывали Францию на войну.

— Отличный парень! Смелый парень! — закричал король в ответ. — Я много раз это слышал, но ведь никто лучше не говорил этого! — Он соскочил со стула и поднял перчатку. — Вина всей Франции — в том, что перчатка не зазвенела как надо. Всё из-за густой травы. Это я виноват, надо было выбрать почву пожёстче. Но зато как прозвенел твой голос, герольд! — Широко улыбаясь, он вернул перчатку. — Теперь, когда твоя миссия исполнена, и к тому же так блистательно, сядь и выпей со мной вина. Сегодня жарко.

На короле была длинная мантия из шкурок куниц. Задыхающийся от жары герольд не понимал, как король может носить её в такой жаркий день.

— Пойдём, посидим со мной, — повторил король.

— Это не принято, ваше величество.

— Дорогой мой, ничто не начинается, если самому не начать. Выпей за Францию, а я выпью за Англию. Мы же собираемся убивать друг друга, и нам ничего но стоит быть вежливыми.

Оливье вынес два серебряных кубка. Герольд бросил взгляд на его горб, подумал и присел. Он с неприязнью заметил, что кусты загораживают ему вид английской армии. Король поднял кубок:

— За Англию!

— Ваше величество не будет обижено, если я предложу поменяться кубками?

Король улыбнулся и присвистнул:

— Слышал, Оливье? Слышал, Филипп? Вот это человек! Ты мне нравишься, герольд! Я знаю, о чём ты думаешь. Как ты верно подметил! Нет, нет, ты не должен пить из моего кубка. Я мог бы предвидеть, что ты захочешь поменяться, и отравил бы свой собственный. Но вот из твоего кубка я выпью.

Он осушил кубок наполовину и поставил перед герольдом.

— Ну, англичанин?

Герольд допил вино.

— За Францию, ваше величество. — Потом на мгновение он замолчал.

Король рассмеялся:

— Видишь, мой друг? Ты ещё жив, и я тоже. Какой у тебя красивый камзол, — он дотронулся до него пальцем, на котором блестел самый крупный изумруд, какой только видел герольд. — Но ткань! Чёрт побери, ещё грубее шерсти на ощупь! Его неудобно носить в походе, но сегодня особый день... Оливье, подойди ко мне! Я думал, твой король нарядит тебя более подходящим образом, герольд. Оливье, покажи гостю тот бархат, о котором я сегодня тебе говорил. — Он понизил голос и прошептал герольду: — Я вообще-то его припас для королевы, но ты его получишь!

Герольду показалось, что король Франции принимает его очень милостиво. Он почувствовал, что сможет передать послание Эдуарда. А ведь нелишним было бы и бархат взять. Бархат был великолепен, Оливье ле Дэм показал его. Он был совершенно мягкий, удивительно лёгкий и красивый. Такой только самые богатые могли себе позволить.

— Тут около тридцати ярдов, ваше величество, — сказал лекарь.

Герольд начал что-то говорить. Людовик поднял руку:

— Нет; нет. Я знаю, знаю. Не здесь. Твой оруженосец обнаружит его в твоей палатке после битвы. Ты мне нравишься.

— Но, ваше величество...

— Что ещё? Ах, конечно! Тебе понадобятся деньги, чтобы портной скроил тебе камзол. Комин, давай сюда свой мешочек!

— Думаю, что в нём найдётся только около сотни экю, ваше величество, — сказал великий канцлер.

— А в моём — только две сотни, да ещё два су и два динара. Это составит двести фунтов, восемь шиллингов и два пенса. Это и деньги моего канцлера смогут покрыть счёт у портного в Англии, герольд? — Он положил свой кошелёк рядом с кошельком Филиппа де Комина. Это было большой удачей.

— Я не знаю, как мне отблагодарить ваше величество. Я ведь не богатый человек.

— Под камзол, парень, засунь их под свой камзол. Это ничто по сравнению с тем, что я собираюсь сделать ради твоего господина короля Эдуарда, чьё человеколюбие мне нравилось на протяжении многих лет. Если он будет иметь со мной дело на основе мира и нашей взаимной выгоды, то...

— Сьер, я думаю, его можно будет убедить.

— У него было слишком много расходов. Перевезти армию через пролив обошлось около пятидесяти тысяч экю. Герцог Карл предал и бросил его, но мы с ним будем друзьями. Я заплачу, сколько бы это ни стоило, чтобы ваших храбрых англичан увезли на другой берег. Их кровь не должна пролиться в битве, которой избегают даже бургундцы. И ещё ведь у твоего короля будет множество расходов в Англии. Я буду помогать своему брату королю. Скажи ему, что каждый год я буду посылать ему тридцать, нет — сорок тысяч, Англия и Франция должны быть друзьями. Кто же сможет определить цену дружбе?

— Я не уполномочен вести переговоры с вашим королевским величеством.

— Передай ему, — доверительно сказал Людовик, — что я хочу мира. Скажи, что сейчас с ним говорит моё сердце, а не французские пушки. Если он вынудит меня стрелять, я сделаю это с большой неохотой. Но ты должен сказать ему, что я готов, хорошо готов к войне, которой, надеюсь, не будет.

Эдуард согласился. Помощники заранее обговорили все условия переговоров. Павший духом герцог Карл оставил Сен-Кантен со своим небольшим отрядом, для того чтобы снова присоединиться к своей армии, которая по-прежнему продолжала бороться со швейцарцами. У тех, казалось, были неистощимые силы — они уже захватили и разграбили всю провинцию Франш-Конте.

Представители начальства британской армии были встречены так же любезно, как и герольд. Каждый день на ту лужайку выставлялись широкие столы. Чтобы насытить жителей острова, зажаривали кабанов. Бараны, олени и быки, целиком насаженные на вертела, проворачивались над угольями, поджаривались, покрывались хрустящей корочкой и наполняли английский лагерь приятными запахами. Весёлые толстые французы повара в фартуках, с корзинами, полными бутылей вина и кусков мяса, ходили безоружными между английских палаток, раздавая еду и уговаривая сомневающихся выпить за здоровье их предводителя и короля Людовика. Они прибывали в несметном количестве, и голодные пешие солдаты, которые не были приглашены на пир, поедали их лакомства очень жадно. Целый поезд из повозок свежей французской провизии и бочек пива прибыл, чтобы поздравлять завоевателей. Никакая армия не получала ещё такой встречи.

Король приказал поставить навесы над длинными столами, чтобы защитить английскую знать и офицеров от солнца. Внимательные слуги поставили перед ними блюда с мясом и подливали им в кубки благородные вина, которых многие из них и не пробовали, омывали им руки и осушали льняными салфетками. Жонглёры и менестрели развлекали их. Каждый становился королём на том пиру. А потом, чтобы разнообразить развлечения, слуг мужского пола заменили прелестными француженками, смеющимися, обращающимися по-свойски с англичанами и гулявшими с ними по тенистым аллеям после захода солнца.

Обмениваясь мыслями с Филиппом де Комином в палатке для заседаний, где проходили переговоры, кардинал Буршье удивлённо поднимал брови.

— О Боже! Мой господин великий канцлер! Никогда ещё со времён, как Иоиль вбил гвоздь в голову Сизеры, не использовали женщин в войне таким образом. Конечно же никогда так не было! Ради всех добрых жён этих людей я должен подвести наши переговоры к быстрейшему завершению. Это будет стоить... хм-м, ваш король говорил о пятидесяти тысячах фунтов. Итак, нам понадобятся ещё корабли, чтобы увезти людей в спешке — и это будет стоить, ну, скажем, восемьдесят тысяч фунтов.

— Семьдесят пять, — возразил великий канцлер. — Конечно, не каждый англичанин женат.

Кардинал согласился.

Потом встал вопрос о ежегодных выплатах английскому королю. Буршье хотел называть это данью, а Комин — даром. Они сошлись на названии, и в договор была введена оговорка о ежегодной пенсии королю Эдуарду. Размер пенсии — пятьдесят тысяч фунтов.

Договор был подписан, и печати поставлены.

В Европе назвали это перемирием торговцев.

Король Эдуард был совершенно удовлетворён. Но Людовик, который части ужинал с ним и поражённый количеством пищи, которую он поглощал, опустился на колени и принялся молиться, когда увидел, что английская армия двигается в обратном направлении.

— Чёрт возьми, когда-нибудь этот человек умрёт от обжорства!

Теперь он узнал больше об английском короле и увидел его слабости. Эдуард был жесток, эгоистичен, на редкость жаден и основательно ленив. С тех пор как он получит свою пенсию для своих собственных расходов, он никогда не выйдет из себя. Франция в безопасности. Людовик поставил его первым номером в списке иностранных вложений.

Угроза вторжения прошла, но осталась угроза для его собственного здоровья. Ему пришлось сесть на сильную диету. Он пил горькие капли, которые давал ему Оливье. Он молился. В письме, которое случайно попало в архивы, видимо чтобы история подсмеивалась над ним, он щедро жертвовал денег аббатству Сен-Клод на молитвы за «хорошее состояние моего живота». Хорошее состояние живота — могло ли теперь оно волновать его всерьёз?

Он вернулся в Париж, приказал отрубить посреди городской площади голову Жаку Немуру и возвратился в Плесси-ле-Тур. Последний предатель Франции был мёртв, последнее крупное поместье конфисковано. Последний иноземный враг, кроме одного, был побеждён, тот, оставшийся — изолирован и оставлен без союзников, да и к тому же — со всех сторон подвергается угрозам. Ещё немного, и Бургундия тоже падёт.

Теперь он должен исполнить клятву перед Господом. Он обещал при коронации, что если Господь передаст ему Францию и разрешит ему объединить её, он будет славить Богородицу так истово, как никакой король не делал.

Именно этим Людовик и занялся.

Глава 51

Вера короля отличалась практичностью. Под покровом религиозности скрывалась глубокая суеверность, как и у миллионов его подданных. Он никогда не усмехался, когда видел крестики из чеснока, развешанные на крестьянских дверях для защиты от оборотней, поскольку у него был собственный талисман. Он носил свой изумруд поверх одежды, чтобы отогнать болезнь, которую никто никогда ещё не мог вылечить и которая, возможно, происходила от демонов. Его поклонение святым сочеталось с убеждением в том, что ему необходимо сотрудничество с ними, как будто они — союзники в одном деле. Тот святой, который помогал ему, мог ожидать щедрых дарений в пользу церкви, носящей его имя, а те, кто не помогал ему, могли рассчитывать лишь на то, что со шляпы короля будет убрано их изображение и растоптано. Небеса — огромная Франция, Бог — великий король, демоны, вероятно, это что-то вроде неверных французских вассалов.

Теперь Бог позволил ему уничтожить французских демонов. Теперь он выполнил свою клятву Богу. Твёрдо решив сдержать её, он подтвердил благородное происхождение Девы Марии, одарил её титулом французской графини и поместьем и забрал поместье обратно, чтобы управлять этим вассальным владением самому.

Никто не смеялся над ним, а многие преданные церкви люди обвиняли его в грехе.

Озадаченный, Людовик спрашивал:

— Грех! Ради бога, скажите, в чём он?

— В унижении имени Святой Богородицы, — отвечали те.

Но он отвечал, что не мог найти большей почести, и предлагал им найти в его правлении хотя бы один момент, когда бы он подарил кому-то хоть клочок земли да ещё и просил хозяина позволить ему управлять поместьем. А это и было тем, что он сейчас делал. Это была особая почесть, которую он оставил только для Богоматери.

Люди вспомнили красивую легенду о нотр-дамском менестреле. История эта была зловещей и трудной для понимания, хотя, возможно, менестрелю тоже была оказана подобная почесть.

Зловещим представлялось и то, что он заключил себя в своём угрюмом убежище, куда даже королева не допускалась без разрешения. А ведь в прежние времена он ужинал с ней в обычной таверне в окружении простых людей. Распространились слухи о том, что Оливье собрал нескольких помощников, которые исчезли во тьме Плесси-ле-Тур и появлялись только изредка. Их тубы были сжаты, они были подавлены и, видимо, боялись выразить вслух своё мнение, даже о погоде.

Оливье докладывал королю:

— В народе говорят, что ваше величество больны.

— Они же не говорят, что я мёртв, — пошутил король.

Вскоре лекарь смог сообщить, что говорят и это. Слухи возникали совершенно разные. Затем неожиданно король появился на молитве в соборе, совсем не изменившийся, как все могли заметить, разве только постаревший, как будто год ему шёл вместо двух. Люди думали, что он становится всё более хвастливым к старости: никто ещё не надевал столько дорогих мехов сразу. В народе разошлось это убеждение. Казалось, что искра недовольства вспыхивает среди железной дисциплины: «Король всегда старался произвести впечатление на других, а теперь обманывает таким образом всю Францию». Людовик сделал Францию могущественной, и он же сделал её скучной.

Внезапно, зимой 1477 года король, Франция и весь мир были потрясены нежданным видением в небе. Это была комета, не менее яркая, чем та, которая появилась в 1456 году, когда Людовик ещё дофином бежал ко двору герцога Филиппа, подальше от своего разгневанного отца. Это была необъяснимо зловещая комета. Жизнь была слишком скучна и слишком однообразна — французам нравилось появление кометы, поскольку оно давало им пищу для размышлений и переживаний. А король, помня, чем кончилось появление первой кометы, закутывался плотнее в свои меха и молился. Он чувствовал предостерегающий озноб, который приближался перед приступами. О Боже, у него опять будет приступ!

Оливье пытался ободрить его:

— Когда вы подхватили лихорадку, вы не получили приступа, хотя и озноб был. У меня есть план. Верьте в меня. Чтобы излечиться, вашему величеству необходимо переболеть перемежающейся лихорадкой.

— Делай что хочешь. Но торопись. Я боюсь. Я потерял своё наследство, когда появилась прошлая комета.

Оливье и его доктора рыскали по всему городу и окрестностям, стучали в двери всех домов и больниц, тюрем и монастырей и искали, где только можно, жертву перемежающейся лихорадки. Король желал отужинать с этим человеком, будь то ребёнок, женщина или мужчина. Теперь. Сегодня вечером!

А тем временем комета всё ещё была видна в небе. Люди шарахались, когда видели Оливье и его помощников — докторов. Многие больные люди вставали из кроватей и принимали такой вид, как будто они совершенно здоровы. Один или два калеки, больные настолько, что не могли идти, были отвергнуты. Болезнь должна быть определённая, а именно лихорадка, которая длится приступами каждые четыре дня.

Никого невозможно было найти.

Укутанный в тёплую мантию, потирая свой изумруд о голову, король неохотно покинул своё убежище и провёл ночь на болоте, вдыхая болезнетворный воздух под тем самым мостом, где схватил погубившую его лихорадку Анри Леклерк.

Но несмотря на все эти попытки, Людовику не суждено было подхватить перемежающуюся лихорадку, и даже слабости он не почувствовал. Но заметно было, что поведение его изменилось, и даже королева, которая была в Савойе, прослышала о его причудах. Она не могла объяснить это.

— Но он не колдун, он не вызывает духов под тем мостом, — говорила она уверенно, — я хочу навестить его. Возможно, это помогло бы прекратить злые толки.

«Всё равно, — думал король, — та комета что-то да значила». — Может быть, она появилась к добру? — предположил Оливье. — Да ты и сам в это не веришь.

И никто не верил. Доктор тяжело вздохнул. На следующий день комета исчезла.

На следующий день курьер из города Нант прискакал на взмыленной лошади, покрытой жестокими ранами от плети и шпор. Он принёс невероятные новости.

Герцог Карл, потерпевший несколько тяжёлых поражений от швейцарцев, наблюдал, как они вышли из Франш-Конте и вторглись в Лотарингию, провинцию, соединяющую южную и северную части обширных бургундских территорий. Если Лотарингия падёт, Бургундия будет расколота пополам. Во всех операциях швейцарцев просматривалась прекрасная стратегическая подготовка, а также, казалось, неистощимые запасы денег, припасов, оружия, провизии. Всем было ясно, что всё это поступает из Франции, но никто не мог доказать это.

Пастухи, о которых герцог отозвался так пренебрежительно, но теперь не мог победить, заняли Нанси, столицу Лотарингии. Засыпанные снегом, неравные силы герцога Карла осадили город.

В воскресенье 5 января в жестокой битве маленькая бургундская армия была рассеяна, а солдаты взяты в плен или погибли. Сам герцог убит неизвестным солдатом. Лишь на следующий день один из его пажей нашёл его труп, оказавшийся уже без прекрасных чёрных лакированных доспехов, обнажённый, растерзанный, обмороженный, наполовину занесённый снегом.

— Теперь, — закричал король, дрожа от радостного возбуждения, — Рейн будет моим! Звоните в колокола! Пускайте фейерверки! Разжигайте костры! Объявите праздник и выкатите бочки с вином на угол каждой улицы! — он взял под руку великого канцлера и протанцевал с ним по комнате.

Едва-едва не падая, Филипп де Комин танцевал, уставившись на свои туфли. Он ведь тоже был бургундцем и когда-то служил герцогу.

— Филипп! Ты какой-то неуверенный партнёр! Ты скорбишь о несвоевременно ушедшем господине? Нет, нет, я же лучше! Я выиграл, а он проиграл! Я жив — а он мёртв! Я великий монарх и ты — мой слуга. Он погиб, и я получу Рейн.

— Ваше величество! Вы совсем ослабеете, — предостерегал Оливье ле Дэм.

— Убирайся, ты, обезьяна!

Лекарь ушёл. Он решил позвать королеву, присутствие которой благостно влияло на короля, поскольку он следил за собой, когда она была рядом. Людовик услышал шорох её юбок, когда она входила в залу, торжественно, ровно и спокойно, и волна энтузиазма прошла.

— Расскажите ей всё, Филипп. Я сам себе не верю!

Филипп де Комин поклонился, улыбаясь. Он стал опять дипломатом и придворным, все его сомнения исчезли.

— У его величества есть прекрасные новости, мадам.

— У Франции есть прекрасные новости, — поправил король.

— Бургундия пала, сударыня. И всё говорит о том, что Франция скоро захватит её, если непредсказуемые случайности, как то: укрепление власти Габсбургов в Австрии или борьба за независимость в Нидерландах не помешают...

— Шарлотта, — перебил король, — канцлер будет объяснять тебе ещё десять минут то, что я могу выразить в двух словах. Мой последний враг погиб, и Бургундия распалась, но мне, пожалуй, ещё рано радоваться, потому что сейчас-то и начнётся борьба за главную добычу.

— Вы получите свою долю, — улыбнулась королева.

— Мою долю? Неужели?

Борьба шла за руку и сердце единственного ребёнка герцога Карла, его дочери Марии. Если бы даже она была уродлива и стара, всё равно вокруг неё собралась бы целая толпа поклонников, потому что она была богатейшей наследницей во всём христианском мире. К вящему удовольствию Людовика XI, Марии Бургундской было девятнадцать, она была крайне красивой, романтичной, как её отец, и гордой, как вся бургундская знать. Энергичная, любопытная, обладающая превосходными манерами, она воплощала в себе всё лучшее, что только могло быть в принцессе. По закону она могла унаследовать все владения отца. Мария была самой Бургундией. Кто женится на ней, тот получит власть над сильнейшим государством, которое не смогли разрушить бесчисленные войны и реки пролитой крови, и заодно — великолепную партию.

Король страстно желал, чтобы она вышла замуж за дофина. Но Мария не была податливой принцессой, и у неё не было ни малейшей склонности к политическому союзу с Францией. Независимо от обстоятельств, ей нравился лишь один человек из всей стаи обожателей, окружавшей её. Дочь Карла Смелого унаследовала, помимо вьющихся кудрей и пылких глаз, ещё и несгибаемую волю. Человек, которого она любила и кто отвечал ей взаимностью, был принц Максимилиан Австрийский, сын и наследник священного римского императора. Он был смел, образован и мужествен, она же была невероятно красива. Его родословная являлась самой древней и наиболее почитаемой в Европе. Даже если бы эта пара была скромного происхождения, их небогатые соседи сказали бы, они созданы друг для друга. Людовику же было необходимо заменить этого принца своим сыном.

Шарлотта покачала головой:

— Политическую выгоду я вижу, дорогой, но не выбрасывайте Марию из ваших расчётов. Она уже давно должна была бы выйти замуж, а наш маленький бедный Карл на десять лет младше её.

— Это не имеет значения для принца. Он выглядит старше своих лет.

— Выглядит он, так сказать, не совсем обычно. А австрийский принц такой высокий и красивый.

— Это — не то, что нужно, Шарлотта, герцог Карл тоже был высокий и красивый, и что же с ним сталось сейчас?

— Женщины думают не так, как мужчины, дорогой.

— Тогда женщины не думают о том, о чём нужно. Я всегда это знал.

Но он попытался увидеть своего сына глазами женщины, и ему пришлось согласиться, что у Шарлотты нашлось достаточно разумное объяснение.

— Я знаю, что Максимилиан пишет ей стихи на латинском языке, — сказала Шарлотта.

— Тогда, чёрт возьми, наш дофин должен усерднее заниматься латинским... Овидий... Он научится писать так же, как Овидий, стихи его будут полны любви, волнений и страстного ожидания. Я читал Овидия.

— Я никогда не думала, что Овидий лучше других поэтов, — сказала королева неожиданно.

— Я уверен, что это совершенно подойдёт Марии.

Он позвал сына.

— Карл! Как твоя латынь? Ты читал Овидия?

— Я ещё на «Записках» Цезаря, сир.

— Хорошо, хорошо. Наследник Галлии должен знать галльские войны. Ты продвигаешься?

Дофин честно сказал, поникнув головой и смотря вниз на свои кривые ноги:

— Мне жаль признаваться, сир, что я всё ещё на первой строке, Gallia est omni divisa in partes... Вся Галлия разделена...

— He продолжай, сын. Я никогда не любил эту строку. — Ему стало интересно, почему печатник, которого Какстон прислал из Англии, не поменял est на erat — ведь Галлия была раньше разделена на три части, но не сейчас! — Прикажи своему учителю научить тебя писать любовные поэмы, как Овидий.

— Я не люблю поэм, мне нравятся истории о войнах.

— Не торопите мальчика, Людовик.

— Мадам, сам я торопился целых пятьдесят пять лет.

Он не отказался от своего решения женить дофина на Марии. Та пребывала в своей резиденции в Генте во Фландрии. Король решил отправить туда посла с драгоценными подарками. Посол будет вести переговоры для того, чтобы подготовить приезд сына.

— Если бы я была принцессой, я бы захотела заранее увидеть своего будущего мужа, — сказала Шарлотта.

— Но ты же не видела меня раньше, до свадебной церемонии.

— Но мне не было ещё девятнадцати лет!

— Гм? — задумался Людовик. — Очень хорошо.

Он послал в королевскую библиотеку за художником.

— Мэтр Форке, изобразите моего сына. Придайте его облику всё необходимое, чтобы завоевать сердце женщины. Вы сможете закончить картину за день?

Заинтригованный художник отвечал:

— Дофин — чрезвычайно интересный типаж. Я очень польщён, ваше величество. Но я признаюсь, что поставлен в несколько неловкое положение приказом вашего величества. Существует много способов выразить притягательность человека...

— Наилучшим. Всё в ваших руках.

— И, конечно, существует много разных женщин. Кого... какой тип женщин ваше величество имеет в виду?

— Очень красивая, благородная, энергичная, девятнадцати лет, чувственная. Делайте работу с расчётом на то, чтобы заинтриговать такую женщину.

— Это займёт немногим больше одного дня, ваше величество.

Король прищурился.

— Вам не обязательно быть совершенно точным, мэтр. Изобразите великий дух молодого человека. Конечно, он должен выглядеть немного постарше. Пусть будет похож немного на Жана Леклерка. Нет, лучше нарисуйте Жана Леклерка и сделайте его похожим на дофина. У Карла освободится немного времени для изучения Овидия, поскольку он не будет стоять и позировать.

— Это затруднительно, — сказал художник, — но я постараюсь.

Затем король занялся поиском подходящего посла. Жаль, что нельзя было назначить Филиппа де Комина, ибо он при всех своих выдающихся способностях стоял вне вопроса. Мария Бургундская ненавидела человека, который предал её отца и переметнулся в стан врагов.

— Оливье, сможешь ли ты исполнить дипломатическое поручение чрезвычайной для Франции важности?

— Однажды мне уже предоставлялся случай, ваше величество, когда я собирал травы в Гиени.

— Это совершенно другое поручение, Оливье, без всяких трав. Хотя нет, может быть... Любовное зелье! Как оно действует?

— Достаточно быстро и надёжно, ваше величество.

— Когда любовное зелье начинает действовать?

— Через день.

— И достаточно долго, чтобы подписать свадебное соглашение?

— Пациент даже и не задумается о свадьбе, ваше величество.

— Тогда — никаких трав.

Он рассказал свой план женить юного Карла на Марии.

— Я недостаточно хорошо смотрюсь в качестве простого шевалье, ваше величество. В Бургундии все обращают большое внимание на титулы.

— Будь ты проклят. Получай графство Меданское. Очень хорошо, господин граф. Теперь вы удовлетворены?

Цирюльник ловко использовал своё положение. Король всё больше и больше зависел от него.

— Я должен также иметь военное звание, чтобы общаться на равных с бургундскими рыцарями.

— Как хорошо учат лекарей вымогательству! Подлец, будь губернатором Сен-Кантена. Но ты не будешь жить там, поскольку ты нужен мне здесь. Но прими титул и назначение.

Оливье ле Дэм, губернатор Сен-Кантена, граф Меданский, выехал с великолепным эскортом, включавшим также и мула, груженного бесценными подарками и портретом Жана Леклерка в дофинском облачении, — это было единственным, что напоминало в нём сына короля и что художнику удалось всё-таки изобразить на портрете.

Мария отказалась принять его. Каждый день она проводила вместе с императорским принцем, катаясь верхом — она была бесстрашной наездницей. Он занимался соколиной охотой, она же в то время стреляла из лука по фазанам. Французская делегация провела целую неделю в Генте. Когда принцесса узнала, что люди на улицах открыто смеются над горбом посла и его платьем, она сжалилась и согласилась на встречу.

Она галантно заметила, что дофин выглядит гораздо лучше, чем она предполагала и слышала, отказалась от подарков и заметила, что, «несмотря на все препятствия других заинтересованных сторон», она выйдет замуж за человека, которого любит. Лекарь покинул Гент в разочаровании. Собаки облаивали лошадей его эскорта, а бродяги пытались оторвать золотые застёжки от туфель Оливье.

Он знал, что проиграл. Не нужно было быть врачом, чтобы заметить разницу между маленьким согбенным Карлом и высокой, умной принцессой. Все одобряли её союз с «белым австрийским рыцарем».

Но ему удалось узнать кое-что, что могло бы смягчить гнев короля. Он внимательно прислушивался, когда принцесса говорила о «всех препятствиях». Он выяснил, кто кроме Людовика препятствовал браку.

Оказалось, что это были вольные и свободолюбивые голландцы. Филипп де Комин был прав. В Нидерландах зрела волна свободы. И теперь, когда один тиран погиб, голландцы боялись попасть под иго другого, будь то Людовик Французский, такой опасный и близкий сосед, будь то священный римский император, которому триста граничащих с Нидерландами немецких принцев уже принесли клятвы верности. Почему бы, спрашивали они, Марии не выйти замуж за голландца?

К удивлению королевы. Людовик решил подождать. Если дофин не произведёт впечатления на принцессу, то король сам «произведёт впечатление» на голландцев, которые будут вынуждены всеми силами препятствовать браку. Он понизил пошлины на ввозимые фламандские товары и поставил в выгодные условия фламандцев, которые могли теперь устроить своё производство во Франции и получать большую прибыль. Появились новые отрасли промышленности, связанные с производством тонкой керамики и оптического стекла. Французы тоже освоят эти технологии, и фабрики будут продолжать работать и без фламандцев.

Казалось, дела шли хорошо. Вскоре голландцам удалось кое-чего добиться. Они укрыли принцессу в тайном убежище в Генте, Максимилиану было разрешено её видеть только в присутствии других. И сама того не желая, принцесса пообещала исполнять то, что ей будет приказано. Представители Фландрии, Рейна, Зеландии, Брабанта и Голландии принесли ей в дар документ, названный Великой Привилегией. Это была их привилегия, но не её. В документе говорилось о том, что в случае, если она отказывается от своего права подписывать договоры, объявлять войны и повышать или понижать пошлины без ведома представителей указанных областей, будет свободна выйти замуж за кого считает нужным. Она подписала, предпочтя этим правам крепкие объятия Максимилиана.

— Какого же чёрта? — недоумевал Людовик. — Она же всё потеряла!

— О, я и сама не могу понять, — улыбнулась королева.

— Я думаю, что теперь мне следует разгромить Максимилиана!

— Разве это так необходимо теперь? Бургундия уже и так разбита на несколько беспомощных маленьких областей.

— Нет, нет, Шарлотта. Я не боюсь Бургундии. Но мне нужен Рейн. Он будет нужен Карлу. Он будет нужен каждому королю, каждому французу.

— Нам не нужна война, Людовик.

— Все знают, что я не хотел войны.

Но порох извлекли из арсеналов, колёса пушек смазали жиром, и армии короля начали двигаться через бургундскую Пикардию к провинции Артуа. Максимилиан сражался яростно, защищая наследство своей юной невесты, но был отброшен от Гвинегаста. Максимилиан не умел вести войны, а его бургундские войска были полностью лишены боевого духа. Его австрийский отец ничем не помогал ему, поскольку не был достаточно осведомлён о текущем положении дел. Принц отдал в залог драгоценности своей жены, поскольку был банкротом. Участились восстания, как это случалось и прежде. Людовик смог отправить французские войска домой. Фландрия также восстала. Из Фландрии Максимилиан бежал в Гельдерланд. И Гельдерланд восстал. Людовик же находился в крепости Плесси-ле-Тур и мрачно усмехался. Ему удалось погрузить Нидерланды в пучину хаоса.

В то время как Нидерланды распались, Людовик обратил своё пристальное внимание на укрепление порядка во Франции. Ему стало известно, что один из его судей отрезал уши парижскому еврею, которого подозревали в подделке монет. В Провансе за такое же преступление человеку прокололи язык.

— Почему их наказали по-разному? — спросил король.

Ему объяснили, что в каждой провинции законы различны.

— Почему?

— Потому что они испокон веков отличались.

— Я приказываю наказывать преступников одинаково! Проследите за этим!

Существовал только один способ уравнять наказания. Еврею, которому отрезали уши, прокололи язык, а жителю Прованса, у которого был проколот язык, отрезали ушные раковины. Но деловому королю было недосуг убеждать в справедливости его приказов в каждой из провинций Франции. Он был занят постройкой дорог, мостов, каналов, церквей, улучшал систему постов на границах и усиливал армию. Чтобы не было несправедливости в будущем, он приказал собрать Единый свод всех французских законов, согласовать один с другим, освободить от ненужных оговорок и дополнений и разослать по одному экземпляру каждому судье в стране.

Университетские профессора, которым он приказал собрать воедино все законы, отвечали, что только лишь переписка всех законов займёт годы.

— Тогда печатайте их! — У него уже был один печатник, и теперь король послал в Италию и Германию за печатниками.

Также как прядильщики, стеклодувы и изготовители керамики, печатники устремились во Францию, привлечённые большими заработками, ведь король обеспечивал многие отрасли промышленности. Но при создании Свода законов обнаружилось ещё несколько затруднений. Не хватало профессоров, которые знали философию. Профессора жаловались королю, что он заставляет их лезть из кожи вон.

— Я не понимаю философии, — говорил король, — и я не думаю, что кто-нибудь способен её понять. Прекратите вообще преподавание философии, пока не закончите мой Свод. Это даст вам много времени.

К изумлению всей Европы, великие французские университеты стали на некоторое время единственными центрами обучения в Европе, где была запрещена философия. На всякие доводы король отвечал:

— Моему сыну будут нужны законы, чёткие и ясные законы, когда он начнёт правление.

Дофин тем временем оставался всё ещё на первой строчке Цезаря. Король заметил новый тревожный признак. Он торопился всю свою жизнь, он вынужден торопиться и теперь. Он давал время профессорам, и он просил Бога дать ему времени.

Без какой-либо видимой причины и без каких-либо ощутимых последствий, кроме собственного страха перед приступом, Людовик стал страдать необъяснимыми приступами головокружения. Ему также казалось, что предметы выглядят по-другому, если смотреть на них правым глазом, а звуки приглушаются, если слушать правым ухом. Он никогда не открывал свою болезнь королеве, и теперь его гордость не позволяла поведать это никому, кроме Оливье. Тот, кстати, не был лишён ни графства, ни доходов Сен-Кантена. Доктор королю сейчас был нужнее, чем когда-либо.

Докторам сильной медицинской школы в Валенсе, в Дофине, куда ветер Возрождения доносил смелые идеи из-за Альп и где доктора были более умелые, чем в Париже, он отправил трупы четырёх казнённых преступников для анатомирования и изучения. Было обещано доставлять ещё по четыре трупа в год. Он хотел, чтобы хирурги выяснили, почему правая половина человека слабее, чем левая. Чёрт возьми, одна половина износилась быстрее, чем вторая! Он посоветовал им пересчитать рёбра человека. Возможно, ошибка в строении человеческого организма шла ещё от Адама, а в этом случае ничего уже не поделаешь.

Королева подметила привычку короля слушать левым ухом, когда она говорила, и улыбалась, что король прячет от неё этот недостаток. Старые люди всегда немного глохнут, она же знает это! Она стала говорить чуть громче, когда прогуливалась с ним по садам Плесси... О, гордый и стыдливый король!

Гуляя с ней однажды весной 1480 года, он передавал ей кое-какие хорошие новости из Фландрии:

— Мне нужно было засеять голландское поле, перед тем как я смог собрать урожай. — Посреди предложения она почувствовала, что его рука ускользает. Он замолчал, упал и остался лежать.

Она думала, что они одни, но даже в саду нельзя было укрыться. Сразу же в сад выбежал Оливье ле Дэм. Он грубо потянул её за плечо:

— Уходите, ваше величество, уходите... Оставьте его наедине со мной.

Она недовольно стряхнула его руку и присела на коленях перед королём.

— Нет, нет, ваше величество. Я умоляю вас. Он казнит меня! Он всегда угрожал мне этим, если я позволю вам видеть его в таком состоянии. О Боже, уходите, уходите...

— Тише, Оливье!

Она подняла голову короля и посмотрела ему в лицо. Казалось, что Людовик спал. Его тело было расслаблено и неподвижно. Она заговорила с ним, но он не отвечал. Его дыхание было глубоким, щёки надувались при каждом выдохе, как будто он глубоко спал, как спит рабочий после долгого дня. Лицо его было чуть розовым.

— Людовик!

Оливье тоже присел, внимательно наблюдая за королём. Он проверил пульс и сказал, что пульс крепкий.

— Что с ним случилось, Оливье?

— Слава Богу, не то, чего я боялся, — проворчал Оливье.

— Чего же ты боялся?

— У короля раньше уже был апоплексический удар, ваше величество.

Шарлотта перекрестилась и, заплакав, стала молиться.

— Это не опасно. Не думаю, что это смертельно.

— О, Оливье, вылечи его!

— Хорошо, хорошо. Не волнуйтесь, мадам. Я вылечу своего господина. — Но голос его дрожал, и в нём не чувствовалось той уверенности, которую он хотел придать ему.

Он подал сигнал, который Шарлотта даже и не заметила, и тут же их окружила стража. Да, в саду было ещё больше народа, чем она думала. Теперь она была рада этому. Оливье ле Дэм растянул свой плащ, и они уложили в него тело короля.

— Осторожней! — прикрикивал Оливье. — Осторожней, ради Бога, а то я вас всех упрячу за решётку. — Они знали, что он мог сделать это.

— Пожалуйста, будьте аккуратней! — просила Шарлотта.

Оливье взял две пики у стражников и умело, как швея, пропустил их через толстый бархат. Теперь их можно было использовать как ручки импровизированных носилок. Они осторожно понесли короля к замку.

После этого глубокий покров тайны и мрака окружил Плесси-ле-Тур. Послов из Нидерландов встречал Филипп де Комин, который выслушивал их жалобы на то, что торговля во Фландрии уничтожена и что необходима помощь короля против Максимилиана, которого они винили во всех бедах. Филипп де Комин отвечал, что король, несомненно, рассмотрит этот вопрос. Также приезжали послы и от Марии, доставившие во дворец прошение королю. Она обращалась к нему как к кузену и просила помощи против своих восставших подданных. Филипп им ответил, что король изучит этот вопрос на предмет удовлетворения её прошения.

Итак, хотя Людовик лежал беспомощным, парализованным и безмолвным, его политика постоянно осуществлялась. Его враги уничтожали друг друга, друзья сражались вместо него в битвах.

Преданный круг близких людей хранил тайну. Но никто не мог положить конец слухам, которые возникли сразу же после того, как король перестал появляться на публике. Оливье ле Дэм же искал одного цирюльника, у которого он купил для короля пинту человеческой крови, общепринятого средства для восстановления сил. Кровь можно было законным путём купить у любого цирюльника, те получали её прямо от пациентов при лечении многих болезней. Узнав, что это был Оливье, тот лекарь сбежал, испугавшись расправы. Но, наверное, он распустил слухи, и имя короля было опорочено. Многие люди верили, что король, устав носить человеческое тело, превратился в огромного паука. Другие же шептались в тавернах и за вечерней выпивкой о том, что король был летучей мышью-вампиром. Это казалось вероятнее всего. Даже профессора в университете, работавшие над Сводом законов, а они-то уж были наименее суеверны, спрашивали, почему король боится показаться на глаза, если он жив.

Уже год ответа не было. Слухи распространялись повсюду.

Наконец, Филипп де Комин сказал королю:

— Мне пришлось распустить посредством своих людей слух о том, что вы немного нездоровы.

Людовик возлежал на горе подушек, на голове его была меховая шляпа со всеми святыми на полях. Мало-помалу, с помощью Оливье он восстановил движения своих конечностей. Но правый угол рта был опущен, и правая рука была настолько слаба, что почти не двигалась.

— Зачем вообще кому-то что-то говорить?

— От духовенства вчера прибыл представитель, который узнавал, молиться за вас или нет!

— А они делают это? Чёрт возьми, прикажите им!

— Они хотели получить разрешения на специальные молитвы за ваше здоровье.

— Ты разрешил им?

— Да, ваше величество!

Король вздохнул:

— Я хотел, чтобы они молились всегда, но мне пришлось бы для этого признаться, что я болен. — Это было трудным решением. — Теперь я удовлетворён.

Он обвинял в своём приступе Марию Бургундскую. «Если бы я отправил женщину послом к этой страшной принцессе, мне бы не пришлось этого испытать».

Филипп де Комин сказал испуганно:

— Но ваше величество, женщина не может быть послом. — Удар, наверное, повредил разум короля.

— А почему собственно? Насколько я помню, насчёт этого нет никаких предписаний.

Теперь, когда всё прояснилось, он применял любые способы, которые могли бы привести к победе. Он упражнялся в письме своего имени с бесконечным терпением, поддерживая правую руку левой, стараясь, чтобы буквы получались чёткие и прямые. Он посылал запросы к соседним правителям и выписывал себе животных, как будто оставался страстным охотником: оленей из Швеции, лошадей из Испании, собак — из Англии, охотничьих птиц — из Швейцарии.

Он решил освободить кардинала. Молитвы кардинала действуют как тяжёлые пушки. Поздно вечером он послал за кардиналом Балю. В страхе смерти кардинал медленно приблизился к королю и встал на колени у трона. Лк5дЪвик внимательно глядел на него. Он сидел на троне, рукой подперев голову. Он выглядел уверенно, но всё же пытался скрыть свой искривлённый уголок рта. Несмотря на все усилия, рот не мог выпрямиться.

— Будешь ли ты молиться за меня? — спросил король.

— Я всегда молился за вас, — просто ответил кардинал.

— Почему?

— Потому что за десять лет забвения и прощается многое, ваше величество.

— Если я отпущу тебя, ты будешь молиться сильнее?

Балю мигнул. Он не сразу понял.

— Ваше высокопреосвященство, я задал вам вопрос. Если я отпущу вас, вы будете молиться за меня сильнее?

Кардинал смущённо сказал:

— Буду. Конечно, буду. Это было бы самой естественной на земле вещью...

Людовику не нужно было ничего естественного. Он хотел сверхъестественного вмешательства кардинальских молитв крупного калибра.

— Так ты будешь молиться за моё здоровье?

— Конечно, ваше величество! — священник молится за всех.

— Ты свободен. Теперь иди. Я не желаю знать, что ты во Франции.

Едва зная, куда направиться после десяти лет в заключении, кардинал Балю шептал дрожащие, неуклюжие слова благодарности.

— Не надо меня благодарить. Молись за моё здоровье, или я посажу тебя в клетку и уже никогда не выпущу.

Кардинал отъехал в Рим, и скоро весь мир узнал, что Людовик XI ещё жив и всё ещё способен казнить и миловать.

Король опять позволил университетам вести преподавание философии. Реакция духовенства на запрет была однозначной — не хочет ли король запретить ещё и религию? Религия и философия были неразделимы. Они были отделимы друг от друга только в сознании короля, но ему были нужны молитвы духовенства. Своду законов придётся подождать.

Посещения королевы только расстраивали его. Вместе со старой боязнью высоты вернулась и повышенная чувствительность к своему внешнему виду. Он стеснялся своего искривлённого рта и прикрывал его платком. Он говорил, что чувствует себя «отвратительно».

— Мой дорогой господин, — сказала королева, — это не просто заблуждение, это — чепуха. Вы с каждым днём выглядите всё лучше и сильнее. Скоро вы будете ездить верхом.

— О, конечно, нет, Шарлотта. Тебе всё-таки трудно будет видеть меня в таком состоянии.

Но он ходил с ней по парку больше и проводил больше времени с дофином, который добрался до «guarum imam incolunt Belgae» в «Записках» Цезаря.

— Да, Карл, бельгийцы ещё живут там, по эту сторону Рейна. Мы подчиним их себе, как только завладеем Рейном. Эта область должна принадлежать Франции.

Он почти завладел Рейном. Торговля в распадавшихся на части Нидерландах умирала. Страна готова была забыть своё стремление к свободе, свой страх перед порабощением и обратиться к единственному защитнику, достаточно сильному, чтобы обеспечить безопасность и процветание страны. Нидерланды были готовы подписать любой договор. Однако там уже существовала партия, которая не одобряла такой позиции, утверждая, что если амбиции Людовика XI так же претенциозны, как у Карла Великого, то его власть и сила его армий смогут реализовать их в полной мере. 27 марта 1482 года «та страшная принцесса» снова обманула. Лошадь Марии на полном скаку подвернула ноту и упала на бок. Мария по-прежнему оставалась в седле, боясь спрыгнуть, пока её лошадь падала, и ногу девушки придавило. Она получила сильное ранение бедра. Будучи слишком горда, чтобы позволить лекарю посмотреть рану, она вскоре умерла от заражения крови. Максимилиан немедленно покинул Нидерланды, которые он ненавидел, и прибился ко двору одного немецкого принца, который был дружествен Империи.

Голландские торговцы теперь оказались совсем в другом положении. Они всё ещё хотели мира, но были достаточно проницательны, чтобы понять, что восстания в их провинциях утихнут. Они предложили Людовику заключить договор о дружбе и торговле накануне Рождества. Они предлагали многое, но только не свою независимость и не Рейн. Устав от бесконечных проволочек, Людовик подписал соглашение. Голландцы стали союзниками Франции, а для выполнения планов Людовика требовалось два противника, которых можно было бы заставить сражаться между собой. Раньше он подвёл бы всё под эту схему, теперь же удар подкосил его силы. Людовик жил в постоянном страхе смерти.

Голландские послы застали его в тёплой комнате, сидящим перед жарким камином. Он был настолько бледен, что его практически не было видно в глубине мехов. Он с трудом подписал соглашение. Он знал, что не может дольше скрывать то, что ослабевает день ото дня. Шарлотта оказалась не права. Он терял силы.

По соглашению ему доставались Пикардия, Артуа, Франш-Конте, герцогство и графство Бургундское. Целая Империя. Но бургундские провинции вдоль Рейна и сама великая река были потеряны для него. Он знал это. Но его сын... он мог только надеяться.

Когда пришло время поклясться на Библии в том, что он будет соблюдать соглашение, он обнаружил, что не может поднять руку. Она слишком ослабла, когда Людовик писал своё имя.

— Я коснусь Писания левой рукой, господа. Прошу меня извинить. Моя правая рука немного затекла, — сказал он.

А затем, вспомнив, что клятва, подтверждённая прикосновением левой руки, может быть в любой день нарушена, сделал нечеловеческое усилие и, скрипя зубами, попытался поднять пуку, но не смог.

Наконец, ему удалось поднять правый локоть на уровень книги. Он поклялся сдержать своё слово.

Сознание приближающейся немощи лишило его последних сил. Он писал Фердинанду, королю неаполитанскому, напоминая ему о своих старых претензиях на неаполитанский трон, основой к которым послужил завет его дяди Рене Провансского. Но не по своей воле он предъявляет эти требования. Ему нужен калабрийский пустынник, имя которого знают все. Ему нужны молитвы Франциска Паольского.

Франциск был монахом ордена францисканцев, известных как минориты, «меньшие». Неудовлетворённый тем, что их устав не был достаточно суров, Франциск основал свой собственный орден, минимов, или «последних». В его уставе указано, что начальники религиозных братств не могут носить звания аббатов, приоров, стражей, ректоров, но могут именоваться критиками. Монахи по его уставу должны постоянно воздерживаться не только от поедания мяса, но и яиц, молока, масла и сыра.

— Они, наверное, живут дольше, — одобрил Людовик. И он надеялся, что тоже проживёт дольше. Ему был знаком страх смерти, поскольку каждый приступ, который с ним случался, уже был похож на смерть. Но даже сильнее, чем страх перед смертью, был страх перед тем, что может случиться с Францией, если он умрёт, пока дофин ещё так молод.

Вскоре приехал Франциск Паольский, — он бы приехал с такой же готовностью к любому, даже к слуге, если бы слуге была так же нужна молитва, как королю. Несмотря на титул наихристианнейший, как было заметно, король не был самым истинным христианином в мире. Никто не отрицал, что он заложил новые камни в устройство государства и что все народы стремились подражать ему. Но ему были известны многие способы, даже самые крайние, чтобы осуществлять свои замыслы. Его понимание общей нравственности не имело ничего общего с его пониманием индивидуальной морали. Отдельный француз мог согрешить, Франция же — никогда.

Франциск Паольский отправился в путь сразу же по получении приглашения, но он не мог бы прибыть к Людовику быстрее, чем ветер, надувавший его паруса, или чем мул, на котором он ехал от Монтпелье до Плесси. Королю было трудно ждать. Время тянулось неимоверно долго. Он вспомнил о песочных часах, которые могли засориться. Он приказал извлечь песок, промыть и высушить его в печи. Но даже от этого время не стало бежать быстрее.

Боясь смерти и гневаясь на то, что ни Франциск, ни Оливье, ни его изумруд, ни доктора, ни святые, никто ничего не делает, чтобы спасти его, он придумал план своего собственного спасения. Он вспомнил свою коронацию и святое мирро, которое нужно было для этого обряда. Он продолжал верить, что голубь принёс его с небес. Это же было возможно!

Он отправил гонца в Париж с требованием предоставить ему священный сосуд. Он собирался помазаться сам, с головы до пят.

В ужасе обитатели Нотр-Дама спрятали драгоценную реликвию. Гонец, знающий, что его казнят, если он вернётся без сосуда, исчез.

Прибыл Франциск Паольский. Король бросился ему в ноги, но продолжал говорить требовательно:

— Ты должен был поторопиться. Я же мог умереть. — Он изложил свой план помазаться самому. — Но теперь это сделаешь ты! — и посетовал на то, что хранители священного сосуда не исполнили его просьбы.

Он приказал Франциску использовать своё положение и поставить их на место. Франциск Паольский сказал:

— Для начала позвольте мне объяснить вам, что вы не сможете силой обрести милость Господа.

«Чёрт возьми, — подумал Людовик, — какой же это наивный мечтатель!»

Франциск Паольский чувствовал себя в королевской часовне так уверенно, как в собственном доме. Король предполагал также, что самый суровый пустынник в мире будет назначать ему многочисленные обеты и истязания. Но Франциск разговаривал с ним как с ребёнком, так же запросто, как брат Жан. Короля удивляло и то, что его не расспрашивали о жизни, ведь он было приготовился к объяснениям и оправданиям каждого своего шага. Великий человек не спрашивал его.

— Ты сам задаёшь себе вопросы, Людовик. Отвечай на них перед Богом честно.

— Я всегда мечтал о таком рассудительном собеседнике, как вы, ваше преподобие.

— Идём со мной, — он подвёл короля к алтарю и указал на распятие.

— Ты просишь меня быть твоим собеседником, Людовик? У тебя уже есть великий собеседник.

Но Франциск не приносил мира в душу короля. Король рассказал, что боится смерти, а тот отвечал:

— Ты не боялся появиться на свет, а ведь смерть — это только второе рождение. Не надо бояться.

Но Людовику всё же было не по себе. Хотя всё же приятно было найти друга, который ел ещё меньше, чем он сам, спал ещё меньше, и который, несмотря на отсутствие особой галантности в обращении с Всевышним, метил прямо в святые. Людовик часто направлялся в молельню в бессонные ночные часы, и видел, что Франциск уже молится там. Король знал, что Франциск Паольский не спит, потому что видел его открытые глаза. Всё будет хорошо! Он не ленится! Уж если молитвам вообще суждено дойти до Господа, его молитвы уж точно дойдут! Людовик Французский будет жив!

В апреле 1483 года шпион доставил ему свежие вести: умер Эдуард Английский.

— Как же он умер?

— За столом, ваше величество.

Король рассмеялся.

— Я знал, что так и будет, я знал это! А что он ел в тот момент?

— Паштет из шпрот.

Король снова засмеялся.

— Рыба! Дешёвая рыба! Это — всё, что он мог себе позволить. Я ведь прекратил платить ему пенсию ещё год назад!

Он намеревался подорвать авторитет английского короля, которого считал слишком могущественным. Смерть его пришла неожиданно, но являлась благоприятной для Франции, поскольку сыновья Эдуарда были ещё слишком малы, чтобы управлять страной. Теперь в Британии наступит период регентства.

— Я всё-таки расправился с этим самым великим из обжор! Замечательные известия!

Но вскоре положение изменилось. Оба британских принца были убиты в Тауэре, и Ричард III занял английский трон.

— Это страшно. Человек с иссохшей рукой. Я ненавижу убийц королевских сыновей.

Настроение Людовика совсем упало. Ведь убитый принц Уэльский был точно такого же возраста, как дофин.

— Бедные беспомощные мальчики... — Но всё же новости эти были благоприятными для Франции. Узурпатор обычно не в ладу с подданными. Возможно, опять вспыхнет война Роз.

Оливье следил за его здоровьем, Франциск молился за него. Король окружил себя святыми реликвиями, но всё же ему становилось хуже. Внезапно он заметил, что королевская семья съезжается в Плесси без его призыва. Прибыли дочери, Анна и Жанна, с мужьями. Королева и дофин сновали из комнаты в комнату, и вовсе не нуждаясь в приглашении.

— Я всех вас проведу, мне всё же станет лучше, — ворчал он раздражённо. — Оливье, не хочешь ли ты стать герцогом? Вдохни в меня силу! Вылечи меня! Я бы не хотел, чтобы во Франции настало регентство, как и в Англии.

Но желудок короля уже не выдерживал лекарств. Оливье давал королю сахарные таблетки и слабые настои безвредных трав, которые были очень горьки. Людовик считал, что лекарства бесполезны, если они сладкие. Лекарь подменил чашу из сурьмы свинцовой. Король даже не заметил разницы — зрение его также слабело.

Он цеплялся за жизнь, но готовился к смерти, поскольку всегда старался защитить себя со всех сторон. Он подготовил страну к регентству, всё проверив и взвесив, всё предвидев.

— Главным условием, — диктовал он Филиппу де Комину, — будет то, что моя дочь Анна усыновит дофина, — и добавил своему великому канцлеру, — все женщины глупы, Филипп, но Анна наименее глупая из всех них. Прислушайся к этому!

Он приказал подготовить эскизы его надгробия. Стараясь угодить ему, художники изображали его на портрете в короне, в латах, безразличным, словно предводителя крестоносцев.

— Глупцы! — прорычал он, сбрасывая наброски с постели левой рукой. — Как будто никто достаточно меня не знает! Изобразите меня на коленях в простой накидке. Голова — склонена в молитве. И изобразите также мою собаку. Пусть Пегас будет рядом со мной.

Одна из собак, выписанных из Англии, когда он впервые пытался скрыть свою болезнь, была гончей, слегка напоминавшей Пегаса, убитого снежным барсом в Альпах. Плохо видевшему королю, окутанному старыми воспоминаниями, сходство казалось полным. Он назвал гончую Пегасом, и этой собаке было позволено спать прямо у камина в его комнате.

Никто и не заметил, что собаки никогда ранее не изображались на могильных памятниках королей. Всё правление Людовика состояло целиком из нововведений. Тщательно художники нарисовали собаку на эскизе надгробия. И он одобрил его.

— Теперь воплотите это в камне. Чёрт возьми, я не хочу чтобы что-то менялось после того, как я умру. Никаких изменений ни в чём! Не хитрите. Показывайте мне завершённый документ об оплате трём, нет, шести скульпторам каждый день! Покажите мне памятник, когда будет готов. И оставьте меня довольным.

Молотки стучали, мрамор крошился. Это происходило ещё в середине августа.

Но они не смогли вывести Людовика на улицу, чтобы показать ему памятник. В ночь на воскресенье, 29 августа 1483 года, он сказал Шарлотте:

— Дорогая, не идёт ли сейчас дождь?

— Нет, Людовик.

— Даю руку на отсечение, что идёт. Выгляни и посмотри...

Королева подошла к окну.

— Нет, мой король, дождя нет.

— Чёрт возьми, как же ты можешь сказать? Ведь сейчас уже темно. Выставь руку в окно. Я слышу шум ливня.

Шарлотта вздохнула и подержала руку за окном.

— Мой господин, там нет дождя.

Он нетерпеливо сказал:

— Никто больше не станет говорить мне правды. Я ведь совсем не боюсь дождя. Почему ты не хочешь признать, что там идёт дождь? Очень хорошо, я посмотрю сам.

Но он не смог подняться. Попытки подняться изменили его положение, и это роковым образом повлияло на его ослабевший от долгой болезни организм. Его рот искривился ещё больше. Она бросилась к кровати, но он уже откинулся на подушки.

Он прохрипел:

— Это ливень, это — наводнение! Спасайте пушки! — Его произношение было чётким, хотя и неосознанным и бессмысленным.

Он слышал нарастающий гром водопада. Он был особенно силён в глухом правом ухе. Чёрт возьми, к нему возвращается слух! Он обманет весь мир! Он будет жить!

Королевская семья собралась у его кровати. Оливье ле Дэм сказал потрясённо:

— Ещё один удар. Удар молнии, апоплексический удар. Теперь я совершенно бессилен.

Глава 52

Король лежал и ждал смерти в ночи, и лишь изредка губы его шевелились. Окружающие его люди не могли разобрать слов, а король Людовик не мог узнать их лиц.

Комната была полна духов королей будущего.

— Нет, Карл! — кричали сыну его незаметно шевелящиеся губы. — Только не в Италию! Не выступай за опоясывающие страну Альпы! Они защищают юг. Обрати внимание на север! Рейн! Дай Франции эту северную границу! Чёрт возьми, ты не слушаешь меня, ты делаешь по-своему, ты, неразумный глупец!

Франциску Первому в прекрасном расшитом камзоле:

— Смешалась кровь! Где же мои настоящие потомки? Такие ноги и такие плечи не могут принадлежать Валуа. Позор тебе за связь с этой женщиной! Но ты правишь и наслаждаешься этим. И именно я позволил тебе это!

Генриху IV, в его тесном рюше:

— Протестантизм? Что это? Выкинь из головы, чем бы это ни было.

Власть и сила королей росли:

— Всё моё, моё! Я посадил росток! Где нет семени, не будет и цветка! Прорастай, цветок лилия, прорастай!

Людовику XIV:

— Самые великие носят моё имя! Король и государство — едины. Это должно всё упростить! Чёрт возьми, почему ты ещё не облысел? Ты тоже страдаешь этой ужасной болезнью? Ты тоже ошибаешься? Ты не скажешь мне. Но ты всё же мог бы сказать. Ты вышагиваешь на высоких красных каблуках — ведь и ты невысок. Я жалею, что не подумал о высоких каблуках.

Людовику XVI:

— Так много тех, кого называют Людовиками. Я не забыт! — Щелчок ножниц и удар гильотины. — Это удачное приспособление! О, ужас! Падает голова короля.

Замешательство правительства — видение пришло ненадолго и было затуманенным.

— Мой взор ослаб, но я могу слышать грохот пушек, французских пушек по всей Европе.

Неизвестный человек в тускло-коричневом одеянии, захвативший власть и советующийся с парламентариями:

— Я не против парламентов, но должны же быть короли?

Карта вздрагивала и меняла очертания. Её границы извивались как змеи, но только Альпы и Пиренеи оставались на месте. «Темнеет. О, Бог мой! О пушки! Горы! Храните Францию в отсутствие короля, пока люди не научатся, если они способны, править сами». Парламент избирался регулярно, постоянно законы совершенствовались, и сила закона распространялась по всей Франции.

— Моё, моё! Всё же моё! Мой труд живёт, хотя исчезли короли! Или они здесь?

— На голове каждого депутата, на голове каждого гражданина покоилась корона Карла Великого.

— Народ у власти! Как же у них это получается? Карту, карту! Дайте мне увидеть Францию!

Видение исчезало, темнея.

— Отходи, христианская душа... — звучал голос Франциска Паольского.

— Нет, ещё, ещё! Принадлежит ли Франции Рейн? Дайте мне увидеть карту!

И карта Франции озарилась. Франция владела северными просторами и простиралась до Рейна.

— Чёрт возьми! У простых людей получилось то, что не могли сделать короли! Но ещё... не обманывайте меня! Это же не конец...

— Из этого мира, — раздавался голос священника, — отходи. Губы короля больше не двигались.

Но при смерти поникший уголок его рта приподнялся в улыбке. Всё же это ещё не конец.

Примечания

1

Если повесить двух из каждых трёх сержантов, мир станет только лучше (фр.). (Здесь и далее примеч. перев.).

2

Лига — мера длины. Сухопутная лига = 4,83 км.

3

В руки твои, Господи (лат.).

4

При всех изменениях (лат.).

5

Daim — лань (фр.).

6

Книга о животных.

7

Некромантия — гадание по мёртвому телу.

8

Ашетт (Hachette) — топорик (фр.).

Content

Король-паук

КНИГА ПЕРВАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

КНИГА ВТОРАЯ

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

КНИГА ТРЕТЬЯ

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

КНИГА ЧЕТВЁРТАЯ

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

КНИГА ПЯТАЯ

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Примечания