Кирилл Фокин

Жизнь Ленро Авельца

ОГИ

***

С победой демократии не победит свобода.

Энсон Р. Карт

…Говорю вам: нынешнее состояние общества нестерпимо и обречено на уничтожение. Быть может, это задача для театра – но, вернее, для пулемета.

Антонен Арто

Действующие лица

Ленро Авельц – мемуарист

Ноэль Авельц – миллиардер, отец Ленро

Академия Аббертона

Энсон Роберт Карт – философ и писатель

Евангелина Карр – директор департамента «Сан Энерджи» в Южном Китае

Корнелия Францен – советник директора ЦРУ

Моллианда Бо – актриса

Организация

Мирхофф – генеральный секретарь

Керро Торре – первый заместитель генерального секретаря

Люций Грейм – заместитель генерального секретаря

Нишант Редди – главнокомандующий Армией Земли

Лидия Гиббс – начальник штаба Армии Земли

Макс Тинкер – председатель военного комитета Генассамблеи

Гелла Онассис – вице-председатель комитета по делам религий Генассамблеи

Особый комитет Организации (ОКО)

Генерал Уинстон Уэллс – руководитель

Паскаль Докери – представитель в штаб-квартире Организации

Ада Уэллс – дочь генерала Уэллса

Друзья и враги

Преподобный Джонс – национальный лидер города-государства Шанхай

Бальдир Санит – президент США

Ихаб Куливи – вождь Исламского Государства[1]

Сартадж Хазар Биджарани – сопредседатель Исламской лиги Пакистана

Феосиф – патриарх Русской Неоортодоксальной Церкви

Ювеналий – настоятель Валаамского монастыря

Александр Хейбс – политик-республиканец

1. Шанхай (I)

Когда я шёл на встречу с преподобным Джонсом, я думал, все козыри у меня на руках.

В каком-то смысле так и было – я предусмотрел всё, сам проверил позиции снайперов на ближайших крышах и даже отдал распоряжения на случай, если его святейшество окажется воистину безумен и убьёт меня. Я предусмотрел всё, и даже подлость премьер-министра Худзё, вдруг передумавшего уходить в отставку, не смогла разрушить моих планов.

Нет, меня сгубил не недостаток осторожности, а скорее избыток благодушия и добрых намерений, которыми, как известно, выстлана дорога в ад, – любимый аргумент грешников, предпочитающих побуждения исключительно низкие, не правда ли?..

Преподобный Джонс хотел быть Мартином Лютером Кингом, Манделой, Ганди и Муссолини в одном лице, но вместо свирепого воскресителя Римской империи с квадратной челюстью и громким голосом представлял собой худого богослова-вегетарианца с треснувшими очками на носу.

Я и теперь, спустя столько лет, продолжаю сомневаться: пошёл бы Джонс до конца, если бы я не вмешался? Не сбежал бы при первых выстрелах? не сел бы в тюрьму с этой умилительной, всемирно известной улыбкой? не эмигрировал бы в Сеул, Токио или Нью-Йорк, где раздавал бы интервью и получал правозащитные премии, наслаждаясь святым капитализмом, который так сочно ругал с трибуны на Народной площади?

Трагедия случилась позже; сперва был фарс.

Никто не сомневался, что премьер Худзё – вор и популист, в целом очень тупой и толстый боров. Он и руководителем-то никаким не был – так, болтун, поднявшийся на сомнительных сделках с госсобственностью и связях с триадами. Посредник, ширма для настоящих хозяев города, таких же мерзких и бесстыдных, круглосуточно доивших бюджет и бодавшихся без какой-либо внятной цели. Они просто забивали глотку Худзё деньгами каждый раз, когда он её разевал.

Даже в наших кругах я слышал разговоры, что Худзё пора на покой: хватит мозгов – уйдёт сам, нет – с треском пролетит на следующих хоть чуточку честных выборах. Насчёт честности, конечно, Худзё и его клика придерживались особого мнения. Они искренне верили, что народ их любит, коли до сих пор не поднял на вилы. Но уже и Организация, известная своим долготерпением, перестала давиться от смеха и бросала в его сторону скептические взгляды, обещая взять под контроль следующий электоральный цикл. Худзё был обречён.

Не понимаю, чего он боялся. Казалось бы, столь ничтожному человеку, который даже на посту премьер-министра не мечтал ни о чём, кроме новой яхты, ради чего бороться? Конфискуй у него половину имущества – второй половины хватит, чтобы накормить голодных двух беднейших континентов.

Ясно, когда началась вся эта суматоха с забастовками и митингами, кто из нас не порадовался втайне – мол, Худзё наконец получит по заслугам? И кто не огорчился бы, узнав, что ему приказано встать на защиту этого бездарного существа? Меня подставили – не знаю, от кого исходила инициатива отправить в Шанхай именно меня, подозреваю, то были военные. Они так и не простили мне резолюцию 418/7 и публичную порку на Генассамблее.

Я тогда как раз сопровождал своего начальника, председателя Особого комитета Организации генерала Уинстона Уэллса, в поездке по Средней Азии. Меня донимала жара, и, не буду скрывать, постоянная угроза взрывов не способствует душевному здоровью. Вопли муэдзинов с минаретов, будившие по утрам, лезущая в глаза пыль, навозные кучи на улицах, вонючие ослы и мулы, базарный галдёж и невозможность шаг сделать без армии телохранителей сводили меня с ума. Постоянные перемещения с палящего солнца под вьюгу кондиционеров и обратно привели к тому, что у меня начался страшный насморк. Я умирал.

А мой руководитель, генерал Уэллс, носился из пустыни в пустыню и инспектировал военные базы, периодически случайно пересекая границы каких-то псевдостран, и общался с аборигенами так, словно его действительно интересовала их доисторическая скотоводческая культура. Я плёлся за ним, как раб, как слуга с опахалом. Трясущимися руками я тянулся к каждому стакану воды в поле зрения и, чихая, заматывал лицо влажным платком.

На третий день пребывания в Афганистане я пришёл к выводу, что британская, российская, советская и американская империи неслучайно, захватив полмира, проиграли здесь. Помотавшись семь-восемь часов по Кандагару, лёжа в корке пота и грязи в ветхой гостинице, оцепленной танками и бэтээрами, с ржавой тёплой (тёплой!) водой из не менее ржавого крана, под неотключаемым сломанным кондиционером, человек терпит полный экзистенциальный крах.

Все триумфы разума, все взлёты человеческой цивилизации, весь ребячий восторг от видов Манхэттена и экодолин Калифорнии, космодромов и взмывающих в небо ракет, заполярных станций, атомных ледоколов и батисфер; шедевры Возрождения, сонеты Шекспира и сады Семирамиды, Эсхил и Лунная станция, «Набукко» Верди и Магна Карта, и Омар Хайям, и буддийские монастыри в горах Тибета, и отважные африканеры, мчащие на лендроверах по саваннам, – всё, что заставляет сердце биться, рассеивает мрак Вселенной и зажигает маяк смысла, – всё сокрушают босые попрошайки Джелалабада, тяжёлый взгляд погонщика овец и запах от его отары.

Иными словами, когда Уэллс меня вызвал и приказал немедленно взять его самолёт, лететь в Шанхай и навести там порядок, я воспринял это не как наказание (о чём думали мои враги) и не как шанс проявить себя (о чём думал Уэллс), а как счастливую возможность вырваться из этой геенны отчаяния.

Поднявшись в воздух и помахав рукой Кабулу, я первым делом принял душ. Приятно всё-таки стоять под струями чистой воды и не бояться, что она вдруг закончится, изменит цвет или превратится в кипяток.

Мы летели над Индией. Прямо по курсу вставало солнце, красавица стюардесса принесла мне завтрак, и я сидел в халате, чистый и гладко выбритый, истративший, наверное, полфлакона увлажняющего крема и четверть флакона парфюма, ел омлет с трюфелями, пил чёрный кофе и думал: Господи Боже Всевышний и Всемогущий, как после этого я могу не верить в Тебя и не славить Имя Твоё?..

После выяснения отношений между пуштунами и хазарейцами что угодно показалось бы мне простой задачей, даже Маргарет Тэтчер обратить в коммунизм; что и говорить о беспорядках, длившихся в Шанхае всего-то последний месяц. Доедая завтрак, выбирая костюм, галстук и рубашку, я думал: задача – проще не бывает.

Мои познания о премьере Худзё исчерпывались тем, что он коррупционер и проходимец; того, что он повредился рассудком, создал тайную полицию и отдал приказ ломать руки и ноги своим критикам, я не знал. Естественно, его тайная полиция напоминала скорее отряды хунвейбинов, чем гестапо, – и «тайным» в ней оставался разве что смысл существования. В замешательстве было не только ОКО, но даже ЦРУ, а этих ребят непросто удивить.

Гангстеры Худзё избивали журналистов, срывали муниципальные выборы, похищали активистов. Всё бы обошлось – да только тесть Худзё, великий человек, возглавивший эту шпану, решил наехать на одну транспортную компанию, топ-менеджеры которой отмывали деньги через шанхайский порт. «Тайные» полицейские нагрянули туда и учинили погром, в результате которого погибли трое рабочих. Их тела спрятали и почему-то не выдавали семьям, полиция разводила руками, пара десятков человек пришли в порт на митинг, их разогнали водомётами. Сеть взорвалась. Худзё пригрозил отключить её, но, понятное дело, не отключил.

В результате сто тысяч человек вышли на Народную площадь и потребовали отставки правительства, перевыборов в парламент и правды о событиях в порту.

Мафия, правящая городом-государством, переговоры вести отказалась. Полиция получила ордера на арест лидеров профсоюзов, начались беспорядки, за водомётами в ход пошли резиновые пули. Волнения не прекращались. Город и лично Худзё теряли миллиарды.

Когда полиция начала наступление на Народной площади и взяла протестующих в клещи, появился он.

Преподобный Джонс.

Он нёс на руках маленькую лысую девочку, раковую больную, у родителей которой не было денег на лекарства. Зато у них была страховка, аннулированная из-за того, что её отец состоял в портовом профсоюзе, обвинённом в подрывной деятельности. Девочку отказались лечить и буквально выкинули из больницы. Родители взяли её с собой на митинг, не придумав ничего лучше, чем тащить испуганного тяжелобольного ребёнка в эпицентр уличных беспорядков. Конечно, там ей стало плохо, и она потеряла сознание.

И тогда Джонс взял её на руки и вынес к полиции. Он остановился напротив сдвинутых полицейских щитов, напротив скрытых забралами лиц и стучащих о щиты дубинок. Броненосец власти – против одинокого священника в длинной чёрной рясе и в очках. Он стоял и молча смотрел на них, держа на руках умирающую девочку. На ней была белая, испачканная кровью кофта, рваные джинсы и только один розовый кед. Эту фотографию показали все мировые СМИ. Для многих она превратилась в икону, такую же, как тот китаец перед танками на площади Тяньаньмэнь.

Полицейские их пропустили. Джонс прошёл. Куда? Удалось ли спасти девочку? Что случилось с ней дальше? Никого не интересовало. Когда Джонс вернулся на площадь, разведя полицейское оцепление руками, словно море, он уже превратился в легенду и символ протеста.

После выяснения отношений между пуштунами и хазарейцами что угодно показалось бы мне простой задачей, даже Маргарет Тэтчер обратить в коммунизм; что и говорить о беспорядках, длившихся в Шанхае всего-то последний месяц. Доедая завтрак, выбирая костюм, галстук и рубашку, я думал: задача – проще не бывает.

Мои познания о премьере Худзё исчерпывались тем, что он коррупционер и проходимец; того, что он повредился рассудком, создал тайную полицию и отдал приказ ломать руки и ноги своим критикам, я не знал. Естественно, его тайная полиция напоминала скорее отряды хунвейбинов, чем гестапо, – и «тайным» в ней оставался разве что смысл существования. В замешательстве было не только ОКО, но даже ЦРУ, а этих ребят непросто удивить.

Гангстеры Худзё избивали журналистов, срывали муниципальные выборы, похищали активистов. Всё бы обошлось – да только тесть Худзё, великий человек, возглавивший эту шпану, решил наехать на одну транспортную компанию, топ-менеджеры которой отмывали деньги через шанхайский порт. «Тайные» полицейские нагрянули туда и учинили погром, в результате которого погибли трое рабочих. Их тела спрятали и почему-то не выдавали семьям, полиция разводила руками, пара десятков человек пришли в порт на митинг, их разогнали водомётами. Сеть взорвалась. Худзё пригрозил отключить её, но, понятное дело, не отключил.

В результате сто тысяч человек вышли на Народную площадь и потребовали отставки правительства, перевыборов в парламент и правды о событиях в порту.

Мафия, правящая городом-государством, переговоры вести отказалась. Полиция получила ордера на арест лидеров профсоюзов, начались беспорядки, за водомётами в ход пошли резиновые пули. Волнения не прекращались. Город и лично Худзё теряли миллиарды.

Когда полиция начала наступление на Народной площади и взяла протестующих в клещи, появился он.

Преподобный Джонс.

Он нёс на руках маленькую лысую девочку, раковую больную, у родителей которой не было денег на лекарства. Зато у них была страховка, аннулированная из-за того, что её отец состоял в портовом профсоюзе, обвинённом в подрывной деятельности. Девочку отказались лечить и буквально выкинули из больницы. Родители взяли её с собой на митинг, не придумав ничего лучше, чем тащить испуганного тяжелобольного ребёнка в эпицентр уличных беспорядков. Конечно, там ей стало плохо, и она потеряла сознание.

И тогда Джонс взял её на руки и вынес к полиции. Он остановился напротив сдвинутых полицейских щитов, напротив скрытых забралами лиц и стучащих о щиты дубинок. Броненосец власти – против одинокого священника в длинной чёрной рясе и в очках. Он стоял и молча смотрел на них, держа на руках умирающую девочку. На ней была белая, испачканная кровью кофта, рваные джинсы и только один розовый кед. Эту фотографию показали все мировые СМИ. Для многих она превратилась в икону, такую же, как тот китаец перед танками на площади Тяньаньмэнь.

Полицейские их пропустили. Джонс прошёл. Куда? Удалось ли спасти девочку? Что случилось с ней дальше? Никого не интересовало. Когда Джонс вернулся на площадь, разведя полицейское оцепление руками, словно море, он уже превратился в легенду и символ протеста.

Отныне именно его осуждающий, но в то же время кроткий взгляд из-под потрескавшихся очков, его тонкие изогнутые губы и сведённые в молитве руки с чётками, его проповеди о том, что индульгенции не выдаются «в зависимости от профессии» и политиков на Страшном суде будут судить той же мерой, что и остальных, – вот что стало главной угрозой старому правительству.

Все поняли, что Худзё время уйти, – все, кроме него самого.

Будучи человеком глупым и озлобленным, Худзё являл собой самый опасный в такой ситуации тип: истерик, неспособный успокоиться, и трус, страстно убеждающий себя, что он – человек принципов. В панике он едва не отдал приказ стрелять. Джонс, продолжавший молча стоять против заграждений полиции и отсвечивать своим серебряным крестом в стёкла бэтээров, пал бы первым – и вознёсся на небо. По крайней мере, в глазах обезумевшей толпы, которая бы ринулась на баррикады и превратила город в кровавые руины.

Повторяю, единственное, что меня интересовало, – какого чёрта Худзё до сих пор не опустошил свои сейфы и не свалил в Венесуэлу? Какая тупая сила заставляла его день за днём повторять, что он-де «не уйдёт в отставку»? Каждый день его бараньего упрямства делал Джонса сильнее.

Когда я прилетел, преподобный обнаглел уже до такой степени, что отказывался вести переговоры с кем-либо, кроме посредника из Организации. Как смог бы догадаться даже Худзё, этим посредником был я.

Премьер-министр внушал отвращение. Я сомневался в искренности Джонса, но он хотя бы проявлял определённое мужество, и в каком-то смысле я сочувствовал ему. И хотя Уэллс проинструктировал меня, что Организация не желает радикальных перемен (как всегда), я ещё в самолёте решил: с Худзё и его бандитами мы прощаемся.

Тот это почувствовал. Он примчался встречать меня в аэропорт, приехал прямо к трапу самолёта. Я специально долго не выходил, чем свёл протокол с ума, но я хотел сразу поставить его на место.

Было раннее туманное утро. Я медленно спускался по трапу и прямо видел, как извёлся толстый премьер. Костюм весь помятый, галстук съехал набок, глаза красные, одышка. Неприятно, когда двадцатисемилетний выскочка в пижонском приталенном костюме заставляет тебя ждать? Так надо нормально управлять, а не заниматься онанизмом.

Я пожал ему руку, отринув гигиену, и заверил, что всё будет хорошо, но сесть в его машину отказался и поехал со службами ОКО.

В дороге помощники спросили, что ответить Джонсу, и я согласился на встречу. Сомнений в послушности Худзё у меня почти не было. Несмотря на малоприятные вещи, которыми Организация посылала меня заниматься, несмотря на авгиевы конюшни, которые мне приходилось расчищать, я всегда испытывал приятное чувство от того, что за каждым моим словом – вся мощь Организации. Успокаивает, когда знаешь, что за твоей спиной – самая грандиозная власть, когда-либо распоряжавшаяся на Земле.

Не поймите меня неправильно: я вовсе не был уверен в успехе. Полномочия, которыми меня наделил Уэллс, меня не опьянили. Отставка Худзё – неизбежность. Отставка правительства и перевыборы – пожалуйста, vox populi – vox dei. Реформы – сложнее, это долгая игра, но ради таких задач народы Земли и создали Организацию, так что всё обсуждаемо и всё возможно. А вот судебные процессы над Худзё и его подельниками, вследствие которых могут вскрыться направления некоторых денежных потоков, – уже другая история, но я легко отыграю её у восставших за счёт остальных позиций.

Моё недоверие к Джонсу и его имиджу бессребреника носило положительный характер. Я подозревал в нём человека умного, не лишённого амбиций, но при этом рационального и твёрдого. С другой стороны, в овечьей шкуре Джонс мог прятать клыки фанатика – и если разумного, то тем более опасного. В пользу этой гипотезы были свои аргументы – он не соглашался говорить на нейтральной территории, а требовал меня к себе, без оружия и сопровождения, якобы в знак доброй воли. Он мог взять меня в заложники и торговаться уже не с никчёмным Худзё, а со всей Организацией – мечта любого террориста!

Парадоксально, но на руку Джонсу могло сыграть и моё убийство – безотказный триггер эскалации, если он её добивался. Или он мог оказаться больным параноиком – такие часто возглавляют революции – и прикончить меня по прихоти разыгравшегося воображения.

Каждый из этих сценариев равновероятен. Я рисковал, я положился на удачу, – и хоть в ОКО утверждали, что имеют агентов в окружении Джонса и наедине с ним меня не оставят, а снайперы и дроны над площадью будут меня вести, на всякий случай я всё же набросал заявление, где обвинил в своей смерти Джонса, но просил не применять огнестрельное оружие и не разгонять протестующих. Убей он меня – он разрушил бы все идеалы, за которые боролся, и сам бы себя погубил.

Поэтому я не верил, что мне грозит реальная опасность. На переговоры я шёл в приподнятом настроении: священник, решивший стать политиком, – это всегда интересно! Величайший политик наполеоновских войн Талейран, если помните, был епископом. Такие люди тяготеют к театральности, а знание древних текстов и умение напускать на себя глубокомудрый вид – то, на чём прокалывается большинство, – священники впитывают с семинарской скамьи.

Необязательно разбираться в международной торговле или праве, в истории или монетарной политике, чтобы вести за собой людей. Нужно просто внушать уважение. Показывать, что только вы знаете, куда и зачем идти. Здесь знание теологии помогает больше, чем докторская по Кейнсу, а практика проповеди даст фору любым тренингам по ведению дебатов. Неслучайно комплекс Моисея, который в разной форме присущ большинству успешных политиков, назван в честь религиозного лидера. Адольф Гитлер, кстати, тоже страдал этим неврозом – неплохо отомстили ему психиатры-иудеи.

Был ли комплекс Моисея у Джонса? Намеревался ли он возглавить оппозицию, привести её к победе и занять кресло, продавленное весом Худзё?.. Я знал (и я оказался прав) – одного слова Джонса хватит, чтобы протестующие разошлись. Чего я не ожидал – так это новых требований, которые оказались не столь экстравагантны, сколь необычны в предлагаемых обстоятельствах.

Как и было сказано, я прибыл на Народную площадь. Вокруг полиция, кучи неубранного мусора, люди скрывают лица от камер слежения; я шёл сквозь толпу, мимо импровизированных баррикад, мимо зажжённых фаеров, мимо отключённого фонтана – к наспех возведённому палаточному городку. Меня вели крепкие ребята из портового профсоюза, но значок Организации на лацкане защищал меня лучше любого телохранителя.

Джонс вышел из палатки. Я не сразу узнал его – вживую он отличался от того обличителя несправедливости, которого рисовали СМИ. Он протянул мне руку, слегка поклонился и поправил сползшие на нос очки.

– Никак не успеваю поменять, – сказал он, смешно моргая, – знаете, ведь вокруг сейчас нет ни одной работающей аптеки.

О, эти очки. Уже тогда Джонс начал делать из них, двух круглых линз без оправы, где на правой виднелись две маленькие, но заметные трещинки, символ своей революции. Наверное, он обладал даром провидения. А ещё даром убеждения и харизмой – сегодня-то я понимаю, что Джонс точно знал, что делает. Он специально играл роль маленького, но уверенного в своей правде человека. Человека, который никогда не собирался, да и не хотел восставать – но вот упала девочка, и Бог сказал: «Встань и иди».

– Когда я что-то делаю, я просто стараюсь думать, как бы на моём месте поступил Иисус, – сказал он мне, когда мы устроились в его палатке за пластиковым столом. – Хотите воды или чего-нибудь?..

– Да, мы здесь с вами задержимся, – ответил я, оглядывая его скудные запасы на столике в углу.

– У нас есть чай и растворимый кофе.

– Зелёный чай, пожалуйста.

Джонс сам встал, взял два бумажных стаканчика, налил кипятка из термоса и заварил два пакетика зелёного чая.

– Смирился бы Иисус? – продолжил он. – Ждал бы он знака от Господа и молился бы – или обрушил бы своё проклятие на тех, кто довёл нас… Я понимаю, как это звучит.

– Как это звучит? – переспросил я. Джонс поставил передо мной чай и принялся греть руки над своим стаканчиком. Чай был горячий, а мне в шерстяном пиджаке было душно, но после Афганистана я был готов потерпеть.

– Я не хочу крови. Я каждый день молюсь, чтобы не было крови, чтобы люди с площади ушли живыми.

Да, ты уже два раза употребил глагол «молиться», – подумал я, – а ещё намекнул, что понимаешь, что выглядишь в моих глазах фанатиком, то есть таковым не являешься. Ясно. Ничего нового.

– Я скажу им слушаться полицию. Я скажу им, чтобы разошлись, чтобы перестали играть в революцию.

– Это будет мудро с вашей стороны.

– Но я разделяю их гнев. И я разделяю их горе.

– Организация тоже разделяет ваше горе.

– Я хочу, чтобы ОНИ, – его голос ожесточился, – чтобы ОНИ знали: люди возмущены. Люди загнаны в угол. В таком состоянии смерть уже перестаёт казаться самым страшным. Жизнь в аду, который нас окружил, в аду без любви, в аду вранья, это страшнее, это хуже смерти.

Он перешёл на мистический шёпот. Я поймал себя на мысли, что оказался прав на его счёт. Попробовал чай. Не отравился.

Мы говорили три часа и пришли к согласию по всем важным вопросам. Лидеры профсоюзов покидают тюрьмы. Худзё уходит и забирает с собой половину кабинета. Парламент назначает досрочные выборы, а в переходное правительство включаются три представителя оппозиции (сам Джонс, разумеется, отказался). Участникам протестов, как и исполнявшим приказы полицейским, объявляется амнистия – кроме ответственных за нанесение тяжких телесных повреждений, но их дела слушаются в особом порядке. Переходное правительство проводит аудит бюджета и расследует кровопролитие в порту, за решётку отправляется тесть Худзё и его хунвейбины. Но люстраций нет, и никаких ограничений на вывод капитала – негодяй спасёт свои деньги.

Последнюю позицию я внёс впроброс, посмотреть на реакцию, и Джонс немедленно согласился. Прокол. Идейный борец, несведущий в политике священник отправился бы советоваться с соратниками или потребовал разъяснений. Но Джонсу ни советы, ни разъяснения не требовались.

Наши переговоры прервали на середине. Какой-то приспешник вбежал в палатку и тихо сообщил, что всё это обман и Худзё заявил, что уходить не собирается. Джонс кивнул и продолжил говорить со мной.

Много лет я возвращаюсь к той нашей встрече. Я вспоминаю его походку, мимику, манеру улыбаться, положение рук, заикание и то, как он вдруг начал путаться в словах, словно от волнения, и будто бы пытался это волнение в себе погасить… Я понимал, это спектакль. Но думал, он играет от неопытности: только новичок – пусть и талантливый – поверит, что такие фокусы пройдут с эмиссаром ОКО.

Главным трюком Джонса стал самый примитивный из приёмов, какой только можно вообразить, – поэтому он сбил меня и застал врасплох.

– Пока вся суматоха уляжется, пройдёт время, – сказал он, давая мне бумагу. – Здесь список людей, в основном дети, они нуждаются в незамедлительном лечении. Его прервали из-за протестов или из-за того, что у них нет теперь страховки… Очень прошу вас: не могла бы Организация пока оплатить их лечение и взять на себя… Потом, если будет нужно, а лекарства дорогие, я уверен, новое правительство компенсирует, я сам соберу деньги, если будет нужно…

– Думаю, мы с этим разберёмся, – осторожно сказал я, пробегая глазами список. Всего-то двести фамилий – такого бюджет Организации даже не заметит. – Мы это решим.

– Обещаете? Там и та девочка, с которой я… Ну, тот момент, который меня прославил.

– И как вам живётся с этой славой? – решил пошутить я.

– Я согласен на славу, если это поможет спасти её.

– Поможет.

– Можете пообещать мне лично?

– Обещаю вам лично.

Бедный преподобный Джонс, помню, подумал я. Правительство компенсирует, он лично соберёт деньги, а пока, если можно, поможет Организация, она ведь должна заботиться о людях, и вы, Ленро, господин Авельц, пообещайте лично, пожалуйста, дайте мне слово… Серьёзно? Взять половину военного бюджета Организации – треть, четверть, да одну десятую! – и бесплатной можно сделать всю медицину мира.

Эти аморальные цифры даже у меня вызывают отторжение. И святой отец гневается, прекрасно понимая, что таков мир и мы не в силах это изменить. Потому на переговорах, посвящённых совсем другим материям, он вдруг вручает мне лично в руки список из двух сотен фамилий – хочет воспользоваться шансом и спасти хотя бы их.

У меня чуть слёзы на глаза не навернулись.

Теперь-то я знаю: это был двойной блеф. Я думал, он хитрец, который играет в идеалиста. А он играл в хитреца. Что ж, значит, в конечном итоге это я остался в дураках. Разоблачи я его тогда, прояви я чуть больше внимания… Кто знает, вдруг я бы смог всё изменить?

Он меня провёл, наш преподобный Джонс, – но кто без греха, пусть бросит в меня камень. В свою защиту скажу, что мои решения не были продиктованы личной симпатией или заблуждениями на его счёт. Окажись на его месте другой революционер – оратор, акула уличной схватки, Троцкий или Кастро, я поступил бы так же.

Из палатки мы вышли вместе. Люди стояли затаив дыхание. Джонс поднял руку и кивнул – и лавина радостных криков обрушилась на нас. Переговоры завершились успехом, рассерженные толпы победили – Организация их услышала. Я похлопал Джонса по плечу. Он улыбнулся. Странно, я уверен: нас снимали, – но тех фотографий я не видел. Если вам интересно, о чём грезят мои враги, просто представьте это фото с Народной площади, где мы вдвоём с Джонсом, найдите его и подарите им – уверен, они озолотят вас.

Когда я покинул площадь и направился в резиденцию Худзё, где тот окончательно растерялся после звонка генсека Мирхоффа, я думал, это ситуация win-win.

Худзё ушёл, и ещё пару дней я уламывал парламент допустить в переходное правительство хоть пару приличных физиономий. Джонс отказался от поста председателя новообразованной Народной партии и объявил о создании благотворительного фонда, но после долгих уговоров всё-таки согласился выдвинуться от родной окраины как рядовой депутат.

Генерал Уэллс прислал мне из Кабула поздравления и сообщил, что наверху мной довольны. Мне осталось передать дела постоянным представителям Организации в Шанхае, а самому вернуться к повседневной работе. Хвала всем богам (возможно, помогли молитвы Джонса, он ведь обещал молиться за меня), Уэллсу наскучил Афганистан. Он вылетал в штаб-квартиру ОКО в Цюрих и поручил мне подготовить совещание по гражданской войне в долине реки Конго.

У меня появилось нехорошее предчувствие. Свободного спецборта у Организации не оказалось, так что я нанял небольшой самолёт до Цюриха и уже в воздухе стал сочинять с помощниками максимально оптимистичный прогноз.

Избежать выпаривающей мозги пустыни Средней Азии – только для того, чтобы нырнуть к москитам и в лачуги дикарей, в отличие от афганцев не переживших даже грекобуддизма, а только сплошную бесконечную и беспричинную бойню? Спасибо, нет. «Личное присутствие председателя У. Уэллса и его помощника Л. Авельца не требуется», так и запишем.

Что может быть лучше тихой бумажной работы на борту «боинга», совершающего перелёт от одной агломерации к другой? Как писал автор «Золотой ветви» сэр Джеймс Фрэзер: «Настоящему джентльмену вовсе не нужно покидать Остров и общаться с невежественными туземцами, чтобы о них писать», – вот это я понимаю настрой.

Как может человек, столь презирающий других людей, и в особенности население далёких регионов планеты, работать в «призванной служить» Организации?

Честно: не знаю.

Бьюсь над этой загадкой последние тридцать лет и никак не могу найти ответа. Я работаю на человечество всю сознательную жизнь и что-то не замечал, чтобы это самое человечество хоть раз меня поблагодарило.

Но я верю в свободу, в разум, в отвагу и честность, в нравственность и верность; верю в правду и красоту, верю в любовь. Я не верю в тупость, невежество, ненависть и раболепие, не верю в тиранию и несправедливость, в ложь и религиозные догмы. Я верю, что жизнь человека священна и он имеет полное право решать, как ей распорядиться.

В меня стреляли, меня пытались отравить, по моему самолёту пускали ракеты, мою машину взрывали и закладывали мины на пути следования, мою семью брали в заложники, меня разыскивали и преследовали, называли террористом, дьяволом и антихристом, меня проклинали, судили и отлучали, ненавидели, угрожали и стремились убить чаще, чем вы желаете друг другу приятного аппетита.

Однако я жив, здоров и чувствую себя вполне сносно. Писать воспоминания – прихоть, и я искренне веселюсь и даже несколько пугаюсь, но это приятный страх перед новым интересным делом.

Моё имя Ленро Авельц, да, тот самый Ленро Авельц.

И вот что я хочу вам рассказать.

На пути к Шанхаю

2. Мистер Авельц-старший

Я родился и провёл детство на Южном берегу Франции, где Октавиан сражал лигуров, крестоносцы жгли еретиков-катаров, Наполеон громил роялистов в Тулоне, творили Стивенсон, Фицджеральд и Томас Манн, где средиземноморские ветра доносят корсиканские напевы, растворяясь в виноградных садах Ривьеры.

Помните, у Киплинга есть стихотворение о центурионе, отказавшемся покинуть Альбион, когда легионам дали приказ отступать?

Вдоль Родануса вам идти, где зреет виноград,

И клонит лозы бриз, летя в Немауз и Арелат…

Ваш путь туда, где сосен строй спускается с бугра

К волне Тирренской, что синей павлиньего пера.

Киплинг на месте центуриона представлял британца, которому приказали уйти из Индии, – а я вот представляю себя на месте того, кто бросил бы к чертям промозглую Англию, поля вереска и диких пиктов и с радостью вернулся в Рим, к цезарям и авгурам.

Наш дом находился недалеко от Канн. Незадолго до моего рождения отец приобрёл большой участок прибрежной земли и выстроил там свои владения: виллы, конноспортивный комплекс, гольф-клуб и офисные здания сперва для «Авельц Корп.», а затем для своего траста.

Почему Ноэль Авельц решил обосноваться на Лазурном берегу, притом что недолюбливал Францию, я не знаю. Его «официальная» биография всегда вызывала у меня вопросы. Он утверждал, что родился в Дании, в семье разорившихся банкиров, причём по материнской линии наследовал голубоглазым шведам, а по отцовской, коей я обязан экзотичной фамилией, – креольским мигрантам. Его старший брат Кристофер, мой дядя, якобы занимался генетикой, и в молодые годы они создали венчурный фонд и принялись инвестировать в биотех. Дядя проводил экспертизу, а отец обеспечивал финансирование.

Какая удача – вложить деньги в биотех за три года до «генной революции»! Предположим, это заслуга дяди – как учёный он мог понять, что рынок вскоре заполонят дешёвые и практически бесполезные генные модуляторы. Грандиозная афера, обещания исцелить шизофрению, покончить с раком и СПИДом, выбрать сексуальную ориентацию детей и превратить их в гениев – люди потратили триллионы долларов, чтобы в итоге получить доступное средство от выпадения волос и сексуальной дисфункции.

На волне ажиотажа «Авельц Корп.» превратилась из скромного инвестфонда в крупнейшую компанию сектора. Ноэль и Крис вошли в сотню богатейших людей мира по версии «Файнэншл таймс», но точную оценку их состояния не рискнул дать даже «Форбс». И теперь, много лет спустя после его смерти, я не могу даже примерно сказать, насколько богат он был в те годы.

После гибели брата мистер Авельц-старший получил его долю и недолго думая продал «Авельц Корп.» южнокорейскому конгломерату – подписал сделку буквально за месяц до того, как разочарование в «генной революции» сменилось депрессией.

Произошёл несчастный случай – они летели над ранчо своего приятеля в Техасе на вертолёте, внезапно отказали двигатели, и вертолёт разбился. Дядя и пилот погибли, а отец отделался переломами обеих ног. У него развилась аэрофобия – и в Европу он возвращался на трансокеанском лайнере.

Нет, я не обвиняю отца в смерти дяди – но стоит ли объяснять, что дядя был не в восторге от грядущей продажи «Авельц Корп.»? И нужно ли говорить, что меня не удовлетворяет озвученная версия основания «Авельц Корп.», потому что я не понимаю, откуда безработный Ноэль Авельц взял стартовые двадцать четыре миллиона евро?

Отец до такой степени мистифицировал свою биографию, что на исходе дней, кажется, и сам запутался. Документов практически не сохранилось, а на мои прямые вопросы он каждый раз отвечал по-разному. Доходило до смешного: он то утверждал, что добился всего сам, а брат ему только мешал, то, наоборот, рассказывал о нём как о провидце с золотой рукой, подлинном вдохновителе «Авельц Корп.».

Вопрос его религиозности тоже оставался загадкой: официально он считался агностиком, но за слухи о своих добрых отношениях с папой зачем-то платил Ватикану; он и клялся на Библии, и отрицал историчность Иисуса.

И ладно бы это была игра на публику! Нет, это шоу – с распятием в спальне, покупными мироточащими иконами, ночными бдениями – он разыгрывал дома. Он никак не мог определиться, во что верит: то ли Господь создал мир и ушёл в отпуск, то ли следит за нами и протоколирует прегрешения; то ли спасение зависит от чтения молитв, то ли молитвы не имеют значения, а важны даже не поступки, а интенции.

Я ещё ребёнком заметил здесь противоречие. Его непоследовательность во всём, от метафизики до автобиографии, можно было бы списать на эксцентричность взбалмошного миллиардера, но, я полагаю, причиной был банальный страх смерти, а ещё усталость и разочарование в жизни. Он просто не мог смириться с тем, что Вселенная неспособна предложить ему ничего сверх того, что он уже имел.

Я появился, когда ему было за шестьдесят и он впервые женился. Не знаю, были ли у него продолжительные связи и внебрачные дети раньше (по крайней мере, прав наследования никто не предъявил), но мою мать он любил. Не потому, что сделал ей предложение, – это как раз ничего не доказывает.

Но в день, когда она разбилась в автокатастрофе на Ибице, я застал его в слезах.

Как думаете, что он сказал мне, пятилетнему, отняв от заплаканного лица ладони?

– Больше ты такого не увидишь.

Он считал, это должно меня ободрить? Он хотел меня впечатлить?.. Он всегда разговаривал со мной на равных. Откровенно о смерти и о сексе. Единственная константа в этом полном противоречий человеке – отношение к сыну: любовь, смешанная с родительской завистью.

Уверен, он хотел бы родиться мной. И потому постарался дать мне идеальное, как он сам это понимал, детство. В поместье на Лазурном берегу он возвёл для меня стеклянный дворец, окружил гувернёрами и учителями. Первые четырнадцать лет моей жизни, вплоть до поступления в Академию Аббертона, прошли там.

Я скакал на лошади вдоль линии прибоя, играл с родителями (пока жива была мама) в гольф на лугах Прованса, шёл на яхте к Сицилии и взбирался на обрывистый берег, изображая английского солдата, прибывшего освободить Италию от фашистов.

После катастрофы отец боялся полётов, поэтому все мои ранние путешествия ограничивались югом Франции, севером Италии, Швейцарией и островами Западного Средиземноморья: мы часто ездили в Канны, в Тулон и в Ниццу, гуляли в Альпах и пересекали Люцернское озеро на пароходе, кормили голубей перед Миланским собором и обошли Семихолмие Рима. Венецию, к сожалению, я не застал – вода забрала и Сан-Марко, и Дворец дожей; но Флоренцию и Тоскану я полюбил сразу и люблю до сих пор, и дорогу Аппия, и акведук на фоне закатного солнца…

Когда я подрос, отец стал брать меня на север – в Нормандию, Бретань, Нидерланды и Данию – и всегда проездом через Париж.

Париж выглядел другой вселенной. Пёстрая масса людей, мешанина цветов и народов, суматоха, отсутствие тишины, громоздящиеся друг на друга здания и узкие улочки, где в пробках стоят даже велосипедисты, а воздух тяжёлый и душный, – запретный плод сладок, и я захотел переехать туда. А уж побывать в настоящей агломерации, вроде Токийской, Нью-Йоркской или Шанхайской, казалось несбыточной мечтой.

Как, должно быть, интересно, размышлял я, жить там, где неведома сама идея скуки, а времени читать или смотреть кино почти не остаётся – разве что на огромном экране, не в интимном одиночестве, а вместе с сотней незнакомцев!..

Впервые я сел в самолёт в семнадцать – и сразу влюбился. Без смога агломераций и судорожных ночных перелётов я не представляю свою жизнь. Но отдам должное фобии отца: благодаря ей моё знание мира не стало фрагментарным. По Европе я путешествовал как в старые века: видел каждый город и каждую гору, каждый памятник вдоль дороги, каждый полуразрушенный замок.

В этих поездках со мной всегда был отец. Отец и его уроки, преподанные на заднем сиденье машины и в купе поездов. Я мало что помню из его бессвязных речей: он либо говорил о себе (больше врал), либо разглагольствовал о жизненном пути, о том, что я не должен его разочаровать или подвести, что никогда не должен сдаваться, что должен бороться за то, во что верю, и так далее и тому подобное, список продолжите сами.

– Ты добьёшься большего, Ленро, – утверждал он, сидя во главе нашего громадного обеденного стола и ужиная стейком, и чтобы задать вопрос, уточнить, чего же «большего» я обязан добиться, мне нужно было напрячь всю мощь детских связок. – Я верю в ваше поколение.

Спасибо, не стоило. К сожалению, тогда мне не хватило воли поинтересоваться и расспросить его подробнее, ибо в дверях столовой меня уже поджидали учителя, и я медленно пережёвывал пищу, оттягивая начало урока.

Продав «Авельц Корп.», отец создал траст и периодически входил как частный инвестор в крупные проекты. Времени хватало: за моё воспитание он взялся как за свой последний крупный проект. Дрессировал, изматывал лекциями, учил принимать решения и готовил к выходу на биржу – поступлению в Аббертон.

Место мне забронировали чуть ли не с рождения. Как скоро начнётся обучение, отец уведомлял меня ежегодно, словно отсчитывая время до конца света.

Я совершенно не представлял, как буду учиться там, совсем один, в какой-то далёкой Англии, окружённый другими детьми; с другой стороны, я понимал, что Аббертон – единственная возможность скрыться от отцовского всевидящего ока.

– Что ты сделал не так? – задавал он вопрос, когда я неправильно произносил титул нашего гостя, когда забывал про данное обещание, врал, бросал салфетку на пол или предпочитал игру учебнику. – В чём твоя ошибка?

И до тех пор, пока я не отвечу – обстоятельно и подробно, – мне не уйти. Не ретироваться в комнату, нет времени на раздумья – стой навытяжку прямо перед ним, нависающим над тобой, и молись, чтобы губы не задрожали.

– Что это такое? Что? это? такое? – голос ожесточается, но превращается не в ор, а скорее в брезгливое шипение. – Что это? Ты мой сын или чей? Приёмный? Мои гены и гены моей жены не были бракованными, разве нет? – обращается он к горничной, и та покорно кивает, не имея выбора и желания воевать за справедливость. – Закончил? Теперь скажи, что ты сделал не так. В чём твоя ошибка? В чём?..

Когда отец решил, что я должен сосредоточиться на поступлении, он продал моего любимого коня, чёрного араба Париса, невысокого и спокойного, с лебединой шеей. Отец не стал лгать, что Парис уже старый или больной – он был мой ровесник, а арабские лошади живут долго. Но мне не сказали, когда за Парисом приехали: у меня был урок французского, и он таким образом «утвердил приоритеты».

Я пошёл в конюшню и застал только запах моего любимца. Я не успел с ним попрощаться и в знак протеста решил не приходить на ужин и не разговаривать с отцом. Конечно, за мной пришли, и меня привели, и отец отчитал меня, но я молчал, и отец спрашивал своё любимое «что это такое?», а я молчал и заплакал от злости. Отец ударил меня по щеке, и я ответил: «Простите, мистер Авельц».

Позже ночью мне приснилось, что покупатель завёл Париса в бурную горную реку и утопил. Не знаю, что с ним случилось на самом деле.

Однако домашним тираном я бы отца не назвал – когда он срывался на меня в присутствии друзей или прислуги, поднимал на меня руку, заставлял глотать слёзы и рыдать по ночам, он хотел добра. Он так хотел вырастить из меня «совершенного ребёнка», так хотел вылепить из меня свою улучшенную копию.

Сейчас я понимаю: отец ошибался почти во всём. Его проповеди зависели от настроения, его этика и философия менялись ежегодно, если не ежемесячно. Но давление, якобы дисциплинирующее, помогло отрастить толстую кожу, которая позже очень пригодилась в Аббертоне.

Там, в Академии, где нас учили мыслить самостоятельно и смотреть на мир шире, я возненавидел его. Не за унылые пытки, которые он мне устраивал, – в сравнении с истязаниями в Аббертоне это были детские забавы. Я возненавидел его за то, что моё детство могло быть безоблачным и счастливым, как у многих моих однокурсников, а вместо этого стало чередой гладиаторских сражений.

Это всё правда, но правда и то, что именно годы, проведённые с отцом, научили меня притворству; они научили меня ценить свободу и привили иммунитет к боли и одиночеству. Если бы не отец, не уверен, что выдержал бы девять лет в Академии. Более того, я понимаю, почему моё обучение в Аббертоне было для него так важно: у самого отца в моём возрасте не было и малейшего шанса туда попасть.

– Ты не глупый, – «поддерживал» он меня в тяжёлые минуты, – но вот что насчёт воли? Есть ли у тебя воля? Окончишь Академию? Посмотрим!

Жаль, до своего триумфа – моего выпуска – он не дожил ровно месяц. В гробу он выглядел столь же грозным. Высокий, с очень длинными руками и ногами, высоким лбом и худым телом, мёртвый саблезубый тигр.

Когда он неожиданно умер, мой главный враг, с которым я намеревался разругаться сразу после выпуска, мой тиран и угнетатель, казавшийся бессмертным, как Солнце, я не плакал. Я даже слегка обрадовался, когда узнал, что помутнения старческого сознания перестанут мне докучать, а необъятные ресурсы семьи теперь в моём распоряжении. Напоследок, правда, отец мне подсобил: треть состояния он внезапно пожертвовал «Церкви восьмого дня», какой-то эсхатологической секте, о которой я раньше и не слышал. Она на эти деньги попыталась устроить в Бразилии госпереворот, но это случится позже.

Всё остальное отошло мне. И ещё я узнал, что на окончание Аббертона он планировал приехать сам и сделать мне подарок: золотой перстень с печаткой, большой буквой «А». Я ношу этот перстень до сих пор, хотя надеваю теперь не на безымянный палец, а на мизинец.

Я смотрю на эту букву «А» и думаю: специально ли ты выгравировал лишь «A», решил не добавлять треугольник «L», для которого как раз есть свободное место?.. Не изменил ли ты заказ в последнюю секунду, чтобы напомнить, на кого я должен равняться?..

Поглядывая на перстень, покручивая его в минуты напряжения и раздумий, словно призывая его дух на помощь, я вспоминаю о нём, о мистере Ноэле Авельце-старшем, слышу стук копыт, крики чаек и шум волн, и его гены просыпаются во мне.

3. Аббертон

Политическая академия Аббертона при Правительстве Евросоюза и ныне считается самым элитарным и закрытым учебным учреждением планеты. Её основали семьдесят лет назад, ещё на заре Организации, когда мир вдруг оглянулся на себя и понял, что пора выбирать: либо саморазрушение и похороны в ядерном пепле, либо надо что-то менять.

Новой эпохе понадобятся новые политики – не ослеплённые шорами «национальных интересов», высокообразованные и разбирающиеся в науке космополиты, способные работать не на «свою страну», а на общее благо.

Отдаю дань уважения основателям Академии – они, старые дипломаты и пожилые вояки, поняли в кои-то веки, что их время подходит к концу. У них, всю жизнь защищавших нерушимость границ и суверенитетов, просто не хватало силы духа, знаний и интеллекта, чтобы понять, как можно образумить, образовать и изменить разобщённое, противоречивое и влюблённое в свои предрассудки человечество. Привести его в мир без войн, государств и насилия, в справедливый единый мир, где международная политика исчезнет и уступит место всеобщим законам и глобальному парламенту, а армия превратится в полицию. Люди больше не будут тратить время на распри друг с другом, а займутся наукой и творчеством. И полетят ракеты к далёким звёздам, и Марс превратится в цветущий сад, а Галактика – в обретённый Эдем.

Те ветхозаветные политиканы едва ли могли вообразить такое. Но они сделали первые шаги: заложили фундамент Организации, создали Евросоюз, Азиатский союз, Лигу Южной Америки и ещё – Политическую академию Аббертона. Там они собирались растить новую элиту, чтобы она возглавила человечество и провела его сквозь смуты и тревоги в обещанный золотой век.

Ничего из этого, естественно, не вышло. Остались лишь слова «Et unum sint» («Да будут все едино») на железных старинных воротах, торжественные речи преподавателей и выпускников, полные пафоса книги и фильмы об Академии.

Однако, хоть стать кузней «новых людей» Аббертону не удалось, выдающихся людей Академия исторгала из своего чрева исправно. Её выпускники действительно составили некую политическую, культурную и бизнес-элиту Земли. Пусть они и не справилась с изначальной мессианской задачей – возможно, проблема была не в Академии, а в задаче?

Обучение здесь стоит целое состояние, а чтобы получить грант или стипендию, вы должны быть гостем из будущего, пришельцем или искусственным интеллектом. Из всех, с кем я общался в Академии, я знал только двух, кто учился не на деньги родителей, – и поверьте, это были не люди. Я бы заподозрил в них савантов, вот только саванты обычно талантливы в чём-то одном, у них проблемы с социализацией и тому подобное. Наши же гении-самородки были идеальны во всём.

Поступить в Аббертон самостоятельно – раз и навсегда устроить свою жизнь. На окончивших Академию дикий спрос: их мечтают заполучить все компании и все государства мира; стоит ли уточнять, что за стипендиатов борьба идёт в разы жёстче?

Нас, только вышедших из учебных стен желторотых птенцов двадцати с лишним лет, сразу угодивших на верх в банке с пауками, куда прочие карабкаются десятилетиями, – разумеется, нас ненавидят. Нам завидуют, нас презирают и оскорбляют, от нас ждут наших неминуемых провалов, ждут, когда мы сломаемся и сдадимся (понимаете, почему именно меня послали в Шанхай?). В нас видят неопытных, зазнавшихся, возомнивших о себе детей из слишком богатых семей.

Только вот незадача – мы почему-то не ломаемся и не проигрываем.

Обучение в Аббертоне, вопреки сплетням болтунов, представляет собой вовсе не томные прогулки вдоль аллей и почтительные беседы с наставниками в духе перипатетиков. В этом заблуждении мы и сами виноваты: выпускники Академии любят вспоминать о ней, произносить трогательные речи и «вдохновлять» новые поколения. Я и сам грешен: ходил на торжественные вечера, жал руку канцлеру, смеялся с педагогами.

Даже в тесном кругу выпускников (а это особое общество, и я не раз видел, как прежде незнакомые люди роняли в разговоре название городка к югу от Колчестера и между ними возникала настоящая магия), за разговорами о прошлом меня не покидает впечатление, что все мы притворяемся. Вспоминаем Академию пусть с ругательствами, но и с признательностью, с горькой ностальгией, с какой-то неизбывной грустью.

Боюсь, и мой рассказ может стать сентиментальным: всё же речь о подростковых годах, когда мы впервые завели настоящих друзей и впервые влюбились; и я прошу меня за это простить. Но, по крайней мере, я отдаю себе отчёт: ни одно доброе слово выпускника не имеет ни малейшего отношения к тому, что в реальности происходило (и происходит до сих пор) в Академии.

Вы, должно быть, слышали новомодные разговоры об образовании? Что дети лучше воспринимают информацию в процессе игры? Что объём человеческой памяти ограничен и даже интересные вещи имеют обыкновение забываться? Что интеллектуальный труд изнурительнее, чем труд физический? Что полноценный и регулярный отдых для обучения не менее важен, чем усердие и концентрация? Что учиться лучше в благожелательной атмосфере, учителя должны улыбаться, дружить с учениками и не давить на неокрепшую психику грузом заданий? А ещё вы, наверное, считаете, что не все одинаково способны? Кто-то быстрее разбирается в математике, кому-то проще даётся стихосложение, а кто-то предрасположен к абстрактному мышлению и легко визуализирует модель атома и взаимодействие химических элементов. Наверняка вы знаете, что есть старательные зубрилы, а есть лентяи, которые всё схватывают на лету. У кого-то дислексия, у другого аналитическое мышление, у третьего хорошая наследственность. У каждого есть особый талант, его надо только обнаружить и развить, но любой ученик имеет «потолок». Или вы начитались Монтессори и верите в естественное развитие, подготовленную среду и творческое вовлечение?

Забудьте. Педагогов Аббертона о прогрессе гуманизма уведомить забыли.

Они не знали, что у человека вообще есть лимиты. Академия не считала, что у вас есть право быть неспособным. Вы должны были знать всё, от начала и до конца, помнить каждый термин, каждое слово в прочитанных книгах, сформулировать собственную точку зрения и отстаивать её до конца, а в итоге, после недельных дебатов и тысяч написанных слов, сдаться и признать её неверной.

В Академии учились девять лет: обычно поступали после средней школы в четырнадцать – пятнадцать лет и выпускались в двадцать три – двадцать четыре.

Нас учили всему. Географии – политической, экономической, физической и исторической; антропологии, общей истории, древней истории, теории и методологии исторической науки и науки вообще; современной истории, политической науке, политической теории, междисциплинарной политологии; исламской и христианской теологии (вероисповедание значения не имело), классической филологии, безусловно, латыни и греческому, мировой, древней и современной литературе, как минимум двум языкам на выбор (по-французски я говорю свободно, а вот русский, увы, подзабыл); клинической психиатрии, наркологии и медицинской этике; философии и истории философии; математике и математическому моделированию, теории игр, классической логике; эволюционной биологии и социобиологии, генетике, нейроанатомии, астрофизике и теоретической физике; экономической теории, экономическому, общему и международному праву, психологии бизнеса и прикладным основам управления и администрирования. На (обязательном) спецкурсе «публичное выступление» преподавали ведение дебатов, язык тела и актёрское мастерство: системы Станиславского и Михаила Чехова, биомеханику. Некоторой разгрузкой служили занятия по физической подготовке: карате, бокс, фехтование и стрельба.

И, кажется, я забыл свой любимый предмет! «Общее искусствоведение». Ренуар и Лучо Фонтана, Заха Хадид и Дали, византийская мозаика и Антониони, Паваротти и Марина Абрамович, венский акционизм и Мейерхольд, «Комеди Франсез» и Филип Гласс. Перед вами ставили две картины и спрашивали, где шедевр, а где фикция.

Думаете, вопрос вкуса, личного восприятия и контекста? Красота в глазах смотрящего? Нет. Здесь всегда был правильный ответ, А или Б, картина слева или картина справа. И если накануне вам не шепнули старшекурсники, если вы не озаботились разведкой и не имели понятия, как отличить квадраты Малевича от компьютерной имитации, вам оставалось только закрыть глаза и угадать.

Пяти-шести лет обычно хватает. Долгий утомительный устный и письменный анализ, обсуждения с наставниками и однокурсниками, сотни часов отсмотренного визуала и курсы по истории искусства – и вы, к собственному удивлению, действительно начинаете разбираться. И вдруг – без подготовки и шпионажа, впервые видя два абстрактных рисунка, – вы отличаете Поллока от безымянного ИИ.

Не потому что вы прониклись. Потому что другого выхода нет. «Не могу», «не хочу», «не понимаю», «заболел», «устал», «забыл», «не знал» – забудьте. Да, были срывы, были антидепрессанты и снотворное, были попытки суицида и набеги испуганных и разгневанных родителей. Но Академия предупреждала: за невысокими стенами близ городка Аббертона, меж зелёных полей и дубовых аллей, где старинные корпуса библиотеки стоят бок о бок с современными корпусами и вертолётной площадкой, теряют силу слёзы, физическое истощение и деньги семьи. С медленным издевательским скрипом ворот прежняя жизнь заканчивалась; впереди ждали девять кругов ада.

Академия не признавала посредственностей. Её не устраивали ученики со средними способностями. Ей нужны были гении, необычные и уникальные дети и подростки, и если вы таким не являлись, это была ваша проблема.

Никаких учебников. Фильмы, романы, научные статьи или трактат «О вращении небесных сфер» – всё, что обсуждалось на уроках, мы должны были изучать в «свободное время»; то же самое «свободное время» отводилось на физические тренировки и домашние задания. Текст за текстом, эссе за эссе, исследование за исследованием, речь за речью, анализ поэмы за анализом картины, аудит банка за рефератом по сильному взаимодействию.

Понятно, почему я взял «свободное время» в кавычки? Будем справедливы: нам оставляли два часа днём на обед и короткий отдых, а после восьми вечера мы могли заниматься хоть всю ночь вплоть до заветных десяти утра.

Предполагалось, что мы будем спать с одиннадцати или двенадцати до восьми – вполне достаточно, чтобы выспаться и с утра проверить и поправить написанное накануне. Но на практике не получалось. Мы ничего не успевали. Библиотека закрывалась в одиннадцать, и мы продолжали заниматься у себя в комнатах, смотрели усталыми глазами в мониторы ночи напролёт.

Мы жили в больших комнатах по двое или трое. Мы все ничего не успевали и потому проводили ночи за выполнением заданий, размышлениями и мозговыми штурмами.

Те ночи – единственное, по чему я скучаю. Мы спали не больше трёх-четырёх часов в сутки, отсыпались по выходным и доводили себя до изнеможения в будни; но эти страшные ночи, проведённые бок о бок, сплачивали нас и дарили иррациональную уверенность.

Да, я ничего не успел, и я на грани нервного срыва, и до рассвета всего час, и поспать сегодня не выйдет точно, и меня вполне могут отчислить (к моей тайной радости и вящему горю отца), но рядом друзья, и у них тоже завал, и все мы бодримся, перешучиваемся, обсуждаем девчонок и параллельно выстукиваем на ноутбуках какие-то умопомрачительные тексты.

Недалёкие люди полагают, что гении скрывают свои идеи, опасаясь конкурентов. Настоящие гении, окружавшие меня в Аббертоне, гордились именно тем, что их генератор идей никогда не выходит из строя. Только этим мы спасались: ловили это электричество из воздуха, тянули друг из друга.

Чувство локтя, знание, что ты не один и окружён равными, – вместе с естественной завистью, желанием выделиться и быть лучшим, но лучшим не в рейтинге (хотя и там тоже), а по совету, который ты можешь дать другу. Главный урок мы преподавали себе сами, создавая общее пространство свободного обмена идей. Бесценный опыт.

Выдерживали не все. Некоторые были недостаточно умны, другие – очень способные – не могли войти в ритм и, погрузившись с головой в учёбу, перегорали. Для меня отдушиной стали друзья: мы могли отложить занятия и, постоянно поглядывая на часы, пойти погулять по парку или съездить в город, вместе посмотреть фильм к занятию. Многие не решались отдыхать. Боялись не успеть, не сдать работу вовремя, и в результате растрачивали все силы, и не показывали прогресса.

Прогресс! Самое страшное слово. Каждый должен показывать прогресс. Вы можете писать тексты лучше Тома Вулфа, произносить речи не хуже Линкольна, знать физику как Ричард Фейнман, а по теории эволюции прочитать лекцию Гексли, – но всё это не стоит и цента, если вы не продвигаетесь вперёд.

«Нет прогресса» – самая пугающая пометка из тех, что учитель мог написать на вашей работе. «Нет прогресса» или «несамостоятельность суждений» – куда страшнее низкой оценки или требований переделать.

– Нет прогресса, – произносимое с задумчивой улыбкой, – несамостоятельность суждений…

Мы слышали эти слова в кошмарных снах.

Возвращаясь с каникул, мы с содроганием ждали нового семестра. За первый год отчислили процентов тридцать учеников, и из года в год количество предметов увеличивалось и требования ужесточались. Не просто тяжёлый, но изнурительный, выматывающий процесс, сплошная мясорубка, сквозь которую нужно было проползти.

Только к шестому или седьмому году становилось легче. Мы взрослели: нагрузки не уменьшались, но в отношении учителей появлялось всё больше уважения и интереса. Они сами начинали черпать у нас энергию, вдохновение и идеи.

Отчисление не означало конец света: отучившегося хотя бы пять лет в нашей Академии с удовольствием забирал любой университет мира. Но окончить именно Аббертон стало вопросом принципа. Некоторые стремились обеспечить себе интересную карьеру, другие не хотели подвести родителей, а третьи – из упрямства.

Я особо упрям не был и не могу сказать, что в последние годы так уж сильно боялся разочаровать Авельца-старшего. Он, конечно, подготовил меня к Академии: мне, заранее научившемуся хитрить, было проще. Но Аббертон никогда не был моим выбором. И даже обманывая окружающих, успешно маскируя недостатки своих текстов, спать я всё равно не успевал – в отличие от одного моего сокурсника, соседа по комнате, который ежедневно засыпал в два.

Это был один из тех двоих, чьё обучение Академия оплачивала сама. Энсон Роберт Карт. До сих пор не понимаю, как ему это удавалось. Я видел трудолюбивых, я видел самоуверенных, я видел гениальных и исключительных. Но часовые стрелки для всех бежали одинаково – для всех, кроме него.

Не иначе как он повелевал временем. Всегда жизнерадостный, подтянутый, бодрый. Уже тогда мы понимали – его судьба, если только её не прервёт нелепый случай, будет стремительной и яркой.

Энсон был лучшим. Это не преувеличение, не выражение моей симпатии или восхищения; так сказал Господь на седьмой день, отдохнув: «Вчера я создал людей, а сегодня, на свежую голову, создам-ка Энсона Карта». Карт всегда был лучше всех, первый во всём. Донжуан, джентльмен, франт, денди, атлет, поэт, голубоглазый гетеросексуальный белокурый ариец с фотографической памятью.

Когда он всё успевал, я не знаю, но ему не требовалась подготовка: он читал речи с белого листа и потом стойко слушал укоры учителей, смягчённые, правда, тем, что его импровизации были лучше, чем трижды переписанные и четырежды подготовленные выступления других. С «прогрессом» проблем у него не было: на предпоследнем курсе главный редактор «Юнайтед таймс», читавший у нас лекцию, лично позвал его вести еженедельную колонку. Что касается «самостоятельности», то на сто советов, данных другим, Энсон просил два себе: как правило, один исходил от вашего покорного слуги.

Хотя он был солнцем, согревавшим и одновременно затмевавшим нас, и бросить ему вызов (на уроке или в компании) считалось высшим проявлением доблести, он не зазнавался. Удивительно, но он никогда ни с кем не разговаривал свысока. Мне это настолько же непонятно, сколь возмутительно. Единственный, кто имел право смотреть на меня сверху вниз, этим правом так и не воспользовался.

Я добился его дружбы с трудом, и она стала главной причиной не возненавидеть Аббертон.

Утомительная гонка, тысячи ненужных предметов, бесконечные дискуссии и тексты, работа с утра и до следующего утра – всё это закаляет и развивает, но, с моей точки зрения, эффективность подобного обучения ничтожна. Оно помогает скорее слететь с катушек, нежели превратиться в сверхчеловека. Единственная функция, в исполнении которой Аббертон преуспел, – это отбор. Искусственный отбор самых упрямых и стойких, самых амбициозных.

Год за годом, с первого курса и до последнего, Академия проводила отбор. И в конце мы оказались вместе: необычные студенты, подвергшиеся нечеловеческой нагрузке, мы перенимали сильные стороны друг друга и прикрывали слабые.

Не думаю, что таков был оригинальный замысел. Не думаю, что наставники это понимали.

Но это работало.

Я попал в Аббертон запуганным и меланхоличным подростком. Первые три года у меня не было друзей. Первые четыре года я регулярно видел две страшные пометки на своих текстах.

Всё изменилось, когда я однажды разговорился с Энсоном, когда случайно провёл полтора часа в кабинете наставника наедине с Корнелией, дочерью друзей отца, – она училась на два курса старше. Когда разыграть отрывок из пьесы «Троянской войны не будет» меня поставили вместе с лучшей лицедейкой курса – светловолосой и очень талантливой Моллиандой Бо.

И только тогда, постепенно став частью этого нового общества, восторгаясь тем, насколько интересными могут оказаться люди, если общаться с ними, как увлекательно с ними спорить или просто дурачиться, – только тогда я полюбил Аббертон. Только тогда я научился принимать Академию, лишь потому, что она познакомила меня с ними.

Если вас интересует вопрос любви – милых школьных романов, – то я не буду хвастаться, как начал бы Энсон. Романы начались не сразу – сперва на них не хватало времени. Только когда нам исполнилось по шестнадцать-семнадцать, разгорелись настоящие страсти.

На это время пришёлся пик отчислений, депрессий из-за учёбы и на почве неразделённых чувств, попыток травли (жёстко и естественно пресекаемой), скандалов с пронесёнными наркотиками и пойманными «наедине» студентами.

За секс в стенах Академии отчисляли сразу. Никого, кроме меня, это не останавливало. Стыдно признаваться, но я, наверное, был единственным, кто не пробовал заняться сексом в учебных аудиториях, или в женском корпусе, или приведя девушку в наши комнаты. Особо бесстрашные старшекурсники уже на пороге выпуска экспериментировали ночью в парке.

Для осторожных же тихонь вроде меня существовал сам прекрасный город Аббертон – с тремя дешёвыми гостиницами и четырьмя квартирами в аренду. Если пара жила не в Академии, а снимала комнату в городе, то подняться утром нужно на десять минут раньше, но проблема, считай, решена.

По числу романов Энсон лидировал – когда с учёбой справляешься быстро, образуется излишек свободного времени. В отличие от него, я влюблялся в Академии лишь трижды: во-первых, мне нравилась Корнелия, но она предложила остаться друзьями; во-вторых, была девочка на курс младше, которую до меня бросил Энсон (чем и была знаменита); в-третьих, та самая Моллианда Бо.

Ближе к выпускному мы стали задумываться о будущем. К чести выпускников, отношения продолжать никто не решил. Энсон проделал нечто подобное в шутку – сделал предложение нашей общей подруге, прекрасной брюнетке Евангелине Карр.

Она отказала, но в ответ предложила незабываемое, верю, прощание в четырёхзвёздочном мини-отеле «Блэк Бонд Холл».

В ту ночь шёл дождь. Наш третий сосед дописывал диссертацию в Берлине, и я остался в комнате один. У меня умер отец, и мне следовало немедленно всё бросить и лететь в Париж, где пару часов назад в больнице оборвалась его жизнь; но все мои мысли (что взять с молодых?) были прикованы к великолепной Моллианде Бо.

У Энсона была Евангелина, у меня – Моллианда. Он шутил, что мы с ним эстеты. Слышать такое от самого Энсона Карта, первого ловеласа Академии, было приятно, не скрою.

4. Специализация – для насекомых

После Аббертона даже война в Южной Африке казалась увлекательным приключением. Восстановить экономику Аргентины, сместить правительство в Австралии, выиграть выборы в Марокко, развязать войну или войну предотвратить – адекватные, выполнимые задачи.

Чтобы решить, кто разожжёт мировой пожар, а кто его потушит, Господь Всемогущий в лице канцлера и совета Академии учредил «общепрофильное собеседование».

За этим скучным названием скрывалось важнейшее событие нашей жизни. На выпускников Аббертона высокий спрос: каждый на выходе имеет ряд привлекательных предложений о трудоустройстве, и какое принять – его личное дело. Но выпускники Аббертона, честолюбивые и самовлюблённые, гонятся не за деньгами, а за влиянием, престижем или по-настоящему интересной работой.

Некоторые слушались родителей. Другие возвращались в семейный бизнес. Остальные, и таких было большинство, выбирали сами – и здесь важно не ошибиться, чтобы потом не обнаружить себя гниющим от скуки где-нибудь в Центральной Азии.

Обсуждая между собой будущее, мы подчёркивали, что после Академии уже никому и никогда не позволим нам указывать – ни родителям, ни наставникам, ни политикам. Это мы, гениальные выпускники Академии, сформируем касту тех, кто будет указывать остальным.

Общепрофильное собеседование проводилось как для нас, так и для потенциальных работодателей. Оно длилось несколько дней подряд: каждый выпускник входил в аудиторию и беседовал с комиссией. Беседу вели сам канцлер Аббертона, куратор курса, персональный наставник – и, что гораздо важнее, прибывшие со всего мира охотники за юными талантами, представители корпораций и правительств, чиновники и миллиардеры, инвестбанкиры и военные.

У «охотников» были наши резюме, они получали рекомендации и характеристики от педагогов, и некоторые заранее назначали встречу со студентом, их заинтересовавшим. Но разговаривали мы на равных. Комиссия, убеждённая, что знает нас лучше нас самих, пыталась помогать советом – и иногда у них получалось.

Корнелия Францен, например, собиралась продолжить политическую династию матери: в их роду два премьер-министра Дании и несчётное количество министров по всей Скандинавии, а уж не быть депутатом фолькетинга считалось неприличным и в семействе отца, возглавлявшего крупнейшую морскую транспортную компанию Балтики.

Но, посоветовавшись с наставником, Корнелия внезапно отправилась в Америку и нашла себя в роли финансового консультанта ЦРУ (чем сослужила мне хорошую службу в дальнейшем).

А вот Ева Карр, любовница Энсона, с самого начала тяготела к термоядерной энергетике и отправилась помощницей вице-президента «Сан Энерджи» в Южный Китай, место во всех смыслах, кроме расщепления атома, малоприятное.

Я же грезил мегаполисами.

С самого детства меня увлекал мир беспокойных больших городов, растущих агломераций, переплавляющих миллионы людей разных наций и культур. Потрясающее богатство, бурлящие потоки денег, показная роскошь – а по соседству трущобы, нищета, преступность и загрязнение. Небоскрёбы с микроклиматом – и типовые лачуги без водоснабжения. Институты, запускающие спутники на орбиту, – и подполья неонацистов.

Контрасты притягивали. Мне не терпелось отправиться туда, в это сжатое, но точное самовоспроизведение Земли в миниатюре, где учёные изобретают бессмертие, а неподалёку люди умирают от голода.

На каникулах я летал в Токио, в Москву и в Нью-Йорк. Я с интересом изучал их жизнь, и мегаполисы не обманули моих детских ожиданий. Но как истинный наследник Бронислава Малиновского я знал: нельзя понять жизнь племени, пока не отрешишься от своего мира и не погрузишься в туземный мир.

Я собирался найти работу в Токио, Москве, Нью-Йорке, Шанхае или Гонконге. Париж и Лондон меня не устраивали: слишком старинные и слишком понятные.

Я отправил запросы, воспользовавшись в том числе и отцовскими связями, и отовсюду получил положительные ответы.

Токио и Москва хотели видеть меня в городском руководстве; Нью-Йорк предлагал заняться проблемами безопасности и курировать пилотные проекты частных полицейских организаций; но самое заманчивое предложение поступило из Шанхая.

Город-государство тратил огромные деньги, пытаясь вытащить пригороды из бедности. Потоки беженцев из центральных районов Китая, отравленных после техногенной катастрофы, стекались на побережье, экономика находилась на грани коллапса, и город учредил несколько холдингов для аккумуляции длинных денег на социальные проекты. В надежде, что со мной придут деньги из Европы, мне предложили должность в руководстве одного из таких холдингов.

Очень высокая позиция для начала. Я немедленно принялся листать англо-китайский разговорник и учить карту Шанхая.

Поразительно, как часто в моей биографии всплывает этот город. Я отвергаю мистику и судьбу, молюсь лишь одной богине – Удаче, но так странно, что именно Шанхай выпадал мне столько раз. Отправься я туда после выпуска из Аббертона – кто знает, на чьей стороне я бы оказался в конфликте Худзё и преподобного Джонса?.. Уверен в одном: я бы увидел катастрофу на горизонте, я бы не дал ей случиться и не дал городу погибнуть.

С другой стороны, не могу гарантировать, что в таком случае катастрофа не случилась бы на другом конце Земли: тяжело жить на планете, где на двенадцать миллиардов жителей один-единственный Ленро Авельц.

Но в Шанхай я не поехал.

За три года до выпуска я пригласил Корнелию, Еву и Энсона к себе на Лазурный берег. Они неплохо поладили с отцом, если не считать небольшого спора за ужином: Энсон симпатизировал альтерглобалистам и критиковал концепцию общей партийной системы Евросоюза, в то время как отец защищал христианских демократов.

После ужина Корнелия и Ева отправились на верховую прогулку, а мы с Энсоном и бутылкой «Романе-Конти» лежали у бассейна и вяло обсуждали политику.

Рассуждая о том, какими средствами принуждения должна обладать Организация, мы вспомнили подписанный в 1928 году Парижский пакт. Госсекретарь США Фрэнк Келлог и министр иностранных дел Франции Аристид Бриан декларировали «отказ от войны как орудия национальной политики». К пакту примкнули почти все значимые страны той поры, включая Японию, Италию, Германию и Советский Союз. Насколько законопослушны они были – показало время. Пакт вспомнили на Нюрнбергском процессе, но потом снова забыли, запутавшись в нагромождениях международного права и замысловатом Уставе Организации.

Я утверждал, что Парижский пакт нужно возобновить, однозначно объявив «войну во имя национальных интересов» вне закона. Государства должны отказаться от собственных вооружённых сил и передать их под контроль Организации, которая будет выполнять функции всемирной полиции, станет метисом от брака «Левиафана» Гоббса с «Вечным миром» Канта. Чем скорее традиционный патриотизм признают человеконенавистническим, тем лучше.

Да, последнее прибежище негодяя, – соглашался Энсон, – но посмотри вокруг. И Лига Наций, и старая ООН, и наша Организация – все обладали полномочиями. Вооружённые силы Северного альянса – войска США, Евросоюза и России, мощнейшая военная машина мира, – уже фактически выполняют те задачи, о которых говоришь ты. Что изменится?

Войны, раздирающие Южное полушарие, ведутся под прикрытием информационных бомб и пропаганды – скорее деньгами, чем живой силой. Любой диктатор всегда найдёт предлог.

Возникнет так называемая Армия Земли, объявят войну вне закона – ничего не изменится. Мы просто будем врать ещё бесстыднее – и вести не старые добрые «лобовые» войны, а новые, «гибридные», одновременно промывая мозги, поддерживая террористов и убивая людей не снарядами, а синтетическими вирусами. Речь не о национальных интересах, а о реальном капитале и ресурсах.

Меня возмутил его ответ. Я пытался его переспорить – безуспешно. Энсон отбивал мои атаки одну за другой. От злости я написал пространное сочинение о юридических обоснованиях всемирной монополии на насилие, к которой так стремилась Организация.

Искренности в тексте осталось мало: я не написал, что офицерские погоны следует прибивать гвоздями, а «отцов нации», трогательно пишущих письма родным и близким погибших солдат, следует вешать; что суверенитет – гнуснейшее из слов, придуманных человеком; и странно, если речь идёт об убийстве одного – это преступление, а убийство тысяч – «тяжёлый и трудный долг главнокомандующего».

Вероятно, именно по причине сдержанности текст высоко оценили, в моём досье отметили, что я интересуюсь международной безопасностью, и на моё собеседование прибыли господа из так называемой Специальной комиссии Организации по пределам применения силы.

Если вы оглянетесь, то поймёте, откуда вырос наш с Энсоном спор.

То было время смятений и новых надежд. Организация располагала лишь стерилизованным корпусом миротворцев и правом просить Совбез о международной коалиции; в крайнем случае Организация запрашивала Северный альянс о вмешательстве. Разговорами о том, чтобы создать Организации полноценный военный департамент, полнились коридоры мегаломанской штаб-квартиры в Ньюарке.

Речь шла не о создании собственных вооружённых сил, но о передаче под контроль Организации всех арсеналов Северного альянса, включая ракетно-ядерный.

Мы наблюдали затаив дыхание. Беспрецедентный шаг: в одно мгновение Организация должна была превратиться из беспомощного арбитра в полноценное мировое правительство. Северный альянс и сам стремился всучить Организации свою армию: Организация хотела развязать себе руки в Южном полушарии, а страны Альянса – избавить бюджеты от растущих военных расходов.

Генсек Мирхофф уверял, что деньги в бюджете Организации есть (теперь понятно, насколько он лукавил). Для осуществления плавного перехода он создал специальную комиссию, куда меня и позвали работать.

Болтая у бассейна, мы с Картом могли наплевать на общественное мнение; избранные же политики сильно переживают о рейтингах и об имидже, который националисты и правые им тут же испортят. Консерваторы в Альянсе, военное лобби, легальные и теневые торговцы оружием, частные военные компании, боевые и штатские генералы, возрастные избиратели в ключевых для реформы России и США – все были против.

Комиссия собиралась перехватить рычаги управления у политического руководства Альянса и местных военных министерств. Но процесс нуждался во внятном обосновании и безупречном пиаре.

На собеседовании, разом перечеркнув мои мечты о мегаполисах, мне предложили войти в эту команду. На раздумья мне потребовалось три минуты.

Принять предложение значило отправиться в захудалый провинциальный Брюссель, но в перспективе – войти в истеблишмент Организации. Заложить камень в основание первой в истории справедливой армии, где солдаты будут воевать не за дурацкие фантомы raison d’état, а за свободу, разумный порядок и общую безопасность. Кто бы отказался от такого?

Если Армия Земли будет создана, то комиссию перенесут в Нью-Йорк и вырастят из неё военный департамент Организации. Одним словом «да» и парой лет мучений в бельгийской деревне я мог попасть в руководство не одного мегаполиса, а всех сразу – работа в обновлённой Организации означала управление миром.

Я согласился. Неделю спустя, отметив выпускной, похоронив отца и передав наследство в доверительное управление, станцевав с Моллиандой зажигательный танец и погостив три дня у родителей Корнелии в Копенгагене, я вылетел в Брюссель и заступил на службу человечеству.

И моя долгая вахта не окончилась до сих пор.

5. Война в Южной Африке

Три человека могли разобраться в причинах той войны, но один из них умер, второй сошёл с ума, а третий занял высокий пост и правды уже не расскажет. Я в их число никогда не входил: снобы из Сьянс По и Чатэм Хауса считают, что из деталей рождается знание. В Аббертоне мы говорили: «причины переоценивают».

Народы Южной Африки всегда бомбили друг друга, устраивали геноциды, перевороты, путчи, гражданские войны и мятежи с тех пор, как обрели независимость; более-менее спокойная ЮАР держалась дольше всех, но после Манделы и её настиг печальный фатум деградации.

Любимая наша Организация по обыкновению сидела нахохлившись на своём ньюаркском насесте и молча наблюдала, вмешиваясь лишь тогда, когда озверевшие боевики вдруг по ошибке вторгались на суверенные территории авторитетного транснационального бизнеса.

Всё изменилось, когда у них появилась бомба. После экологической катастрофы, опустошившей Центральный Китай и уничтожившей коммунистическую Китайскую Народную Республику, эвакуацией ядерного арсенала занялся не Северный альянс, как планировалось, а Организация. Предшественники Мирхоффа хотели заработать очки – и проиграли. Торговцы оружием слетелись как мухи на мёд – купить обогащённый уран на чёрном рынке стало едва дороже тротила.

Небольшой запас приобрели террористы из Конго, спонсируемые Замбией, Танзанией и Анголой, и террористы из Ботсваны, спонсируемые Конго. Первый взрыв оставил кратер в центре города-миллионника Лубумбаши. Второй прогремел на окраине Лусаки. Третий и четвёртый – на границе с Малави.

Организация запаниковала. Совбез проснулся и отправил в Замбию подразделения Северного альянса. Разведку дезинформировали, расследование саботировали, и военные действия унесли жизни четырёх тысяч солдат из России, Норвегии, Франции и Америки.

Тогда привлекли частные военные компании, но их огневой мощи не хватало: Северный альянс продолжал наносить удары с воздуха, но ясности, кто и с кем воюет, так и не появилось. Правительства ЮАР, Замбии и Зимбабве подавили восстания, остальные страны региона ввели военное положение и закрыли границы. Панафриканский конгресс призвал Организацию срочно отступить, чтобы «не усугублять гуманитарный кризис»: лучше измазаться глиной и есть соплеменников, чем снова пустить к себе белых людей, верно?..

Последнее, чем я хотел заниматься, – расхлёбывать эту кашу из спеси и варварства, сверху покрытую густым слоем профнепригодности и алчности сотрудников Организации и военных.

Но я прилетел в Брюссель. Мне выделили маленькую служебную квартиру на другом конце города, неделю не могли подобрать кабинет и совершенно не озаботились размещением моей охраны.

И вместо того чтобы заняться решением этих по-настоящему важных проблем, мой начальник, руководитель комиссии господин Керро Торре, вызвал меня и поручил заняться Африкой.

Вы, наверное, знаете Керро Торре как генерального секретаря Организации, у которого во время терактов в Париже погиб первый заместитель. Его имя может ассоциироваться у вас со свёртыванием космической программы и запретом на свободный доступ в Сеть. Если вы мудрее, то помните его как президента Лиги Южной Америки, отдавшего приказ потопить корабли с беженцами из Эквадора. А уж если вы любитель древностей, то да, Торре – один из непредумышленных убийц Шанхая, и об этом я ещё расскажу.

Но тогда его ещё не звали «монстром из Валенсии» и никто не смеялся над ним из-за скандала с виртуальными БДСМ-рабынями. Тогда Торре ещё не облысел, носил усы и здоровенный «ролекс» на запястье, брезговал наркотиками и занимался спортом, но уже выкуривал по двадцать пять безникотиновых сигарет в день и матерился на подчинённых.

Его просторечный, якобы «близкий к народу» говор меня всегда раздражал. Он подцепил его на улицах Мадрида, где на заре карьеры агитировал за выход из Соглашения о Европейской безъядерной зоне. Вскоре он сменил свои взгляды, из евроскептика обернулся глобалистом и сделался послушным инструментом в руках своего патрона – генсека Мирхоффа.

Провались затея с Армией Земли, Мирхофф бы отдал Торре на растерзание. Но если у кого и был шанс воплотить голубую мечту Организации, то лишь у Торре, плюющего на принципы и готового лечь под любого захудалого президента в Генассамблее. Мирхофф не ошибся – Торре обладал чутьём, иначе не поручил бы невыполнимую задачу единственному в мире волшебнику, Ленро Авельцу.

В кабинете – угловой каморке, которую я делил со своим референтом и для которой мне пришлось купить шторы, чтобы закрыть стеклянную дверь без функции затемнения, – я разложил документы и отправился спасать Чёрный континент.

Керро Торре рассматривал военную кампанию как пробный камень: сумей силы Альянса и ЧВК навести там порядок, мы бы представили это как настоящий триумф, победу сил объединённого человечества над всемирным террористическим злом. Свободные люди всей Земли вместе сражаются за свободу и права человека на другом конце света! Такая трактовка могла пробить щиты консерваторов.

Но потерпи Организация поражение… затягивание конфликта и превращение его в современный Вьетнам уже рождали новых пацифистов.

Бюрократическая неспособность наладить эффективное взаимодействие между военными могла обернуться крахом самой идеи Армии Земли. Если самая мощная армия в истории не может навести порядок в четырёх-пяти странах третьего мира, то как она собирается обеспечивать безопасность всего человечества? Правы националисты, нужны «суверенитет» и «границы», колючая проволока, выездные визы и берлинские стены!

Поражение в Африке нанесло бы удар по сути Организации, провозгласившей своей окончательной целью единство Земли. Начался бы раскол, которого мы все так опасались: богатый Север, защищённый ракетным щитом, орбитальными станциями и спутниками, навсегда бы обогнал разорённый, раздираемый войнами и беспорядками, нищетой и изменением климата Юг.

Оглядываясь назад, я смеюсь над нашими страхами.

Мы предвидели будущее – и страдали, а нужно было радоваться. Мы почему-то решили, что река времени течёт в одном направлении и миражи нацизма, изоляции, мировых войн и средневекового упадка навсегда в прошлом. Народы Земли преподали нам урок разочарования. И война в Южной Африке, которую я тогда приостановил, стала лишь началом грядущих кровавых событий. Но значит ли это, что и пробовать не стоило?..

Сам я никогда не воевал. Я презираю оружие и последний раз стрелял из пистолета в Аббертоне. Танки и ракеты внушают мне отвращение, а мысль о том, чтобы подчиняться какому-то идиоту из-за цвета его погон, кажется мне преступной.

Но если бы не я, вполне возможно, ваши дети, а то и вы сами отправились бы воевать в радиоактивные котлы Замбии и до сих пор оттуда возвращались бы даже не трупы, а только списки, списки и списки.

Первым делом я провёл войне ребрендинг.

Я придумал отказаться от трусливой вывески «операция по восстановлению мира» и назвать вещи своими именами – и если в вашем школьном учебнике параграф называется «война в Южной Африке», то спасибо мне.

Наша информационная политика не выдерживала критики: каждый аналитический центр или сетевой ресурс работали сами по себе.

Организация пыталась транслировать умолчание, но безрезультатно. Неудивительно, ведь ядерные грибы, заметные чуть ли не из Осло, заставляют тревожиться. Я настоял на смене паттерна: отныне нашей повесткой стала максимальная гласность о войне, разрушениях и потерях.

Люди должны знать – потому что знание рождает страх. Нет, не всё в порядке в этом мире, и война идёт не где-то в Африке, у далёких берегов, она идёт у порога вашего дома, и единственное, что стоит между кровожадным боевиком и вашими детьми, – солдат, воин с мандатом Организации и Армии Земли.

Я культивировал страх, чтобы вырастить надежду, – и мой план одобрили. С помощью Торре, знавшего тайный ход в резиденцию Мирхоффа, мне дали провести через Совбез и Генассамблею несколько деклараций. Смысла в них не было никакого, полная тревоги бессмыслица, но инфоповод получился, и общественное мнение снова озаботилось Южной Африкой и увязало войну с проблемой Армии Земли.

Оставалась сущая мелочь, маленькая незначительная подробность – войну выиграть.

Нет, у нас были варианты и на случай поражения, и на случай вывода войск, и на случай разгрома – при всех исходах я бы смог объяснить, почему действия армии следует считать успешными. Вину за поражение я планировал возложить как раз на отсутствие централизованного руководства и внятной правовой основы; но доверие – исчерпаемый ресурс.

Для реализации моих планов мне нужно было много, много доверия, величайшие его залежи, – и чтобы их обнаружить, мне нужна была война, выигранная на деле, а не в пресс-релизе.

Так что я презрел субординацию и вмешался в разборки командования.

И страшно за это поплатился.

Главными бедами наших сил в Южной Африке я считал раздробленность, недопонимание задач и нулевое взаимодействие с местными военными и ЧВК. Я сочинил доклад для Керро Торре, где написал, что требуется консолидировать политические позиции Альянса и Организации, создать единый войсковой штаб и встроить страны региона в вертикаль командования. С террористами, ведущими партизанскую войну, бороться можно столетиями – значит, нужно сменить приоритеты и сперва закрепить и защитить лояльные и дееспособные режимы региона.

Торре со всем согласился, внимательно меня выслушал и приказал вылетать в Кейптаун.

Такого предательства я от него не ожидал. Читать отчёты за чашкой кофе на Гран-плас, ругаться в коридорах Ньюарка, отдавать приказы из бездарного, но всё-таки чистого кабинета на набережной Сенны – это одно, но лететь в Африку самому?.. смотреть в глаза людям? вдыхать пепел разорённых городов, при виде воды хвататься за счётчик Гейгера?

Той ночью я всерьёз обдумывал увольнение.

Через два дня я приземлился на военной базе недалеко от Кейптауна. Шёл дождь, небо застилали мрачные тучи, много военных на улицах, боевая техника, беспорядки и выстрелы, которые ночью мешали спать. Фронта не было, война шла везде, ты нигде не был в безопасности. Мои полномочия так никто и не определил, военные не смогли оценить ценность моей персоны и выделили всего одного телохранителя, который к тому же плохо говорил по-английски.

Несколько недель я перемещался между военными базами в ЮАР и бился, как об стену, о мозги военных: они не хотели давать мне информацию, не рассказывали о ситуации, отсылали к начальству или подчинённым, ни у кого не было на меня времени; и если так вели себя военные Альянса, то вы легко представите, какой приём я встретил у местных.

Торре из Брюсселя приказал мне провести переговоры с правительствами, ещё сохранившими остатки адекватности и влияния. Но до них нужно было добраться, а я не мог вылезти с территорий военных баз, потому что у меня не было транспорта, и я не мог отправиться ни на север, в самое пекло, ни на запад, ни на восток, где бои шли не с террористами, а с местными президентами.

Я умолял Брюссель хоть о каких-нибудь полномочиях, но Торре ссылался на занятость и всё обещал и обещал какую-то мифическую санкцию лично от генсека. Но пока санкции не было, меня никто не слушал, и я уже начинал думать, что это всё – одна большая ошибка и мне остаётся лишь подкупить ВВС и свалить на пляжи Мадагаскара. И вдруг удача мне улыбнулась.

Я как раз застрял в Претории, где частники из «Эрго» при поддержке авиации Альянса уже пятый раз пытались начать наступление. Повстанцы взяли в заложники дипломатов и требовали переговорщика, а я оказался единственным человеком из Организации в радиусе ста миль. Меня срочно притащили в оперативный штаб, и пришлось объяснять, что переговоры с террористами не являются моим профилем. В результате головорезы «Эрго» взяли здание штурмом и перестреляли пленных вместе с бандитами.

Полдня меня рвало и лихорадило, но мои страдания были вознаграждены: простимулировать «Эрго» прибыл начальник штаба Северного альянса. Я проник на переговоры, добрался до начштаба и перекинулся с ним парой слов.

У меня было минут пять, не больше, пока он шёл от здания штаба к своему броневику.

Представьте себе: три утра, моросит противный тёплый дождь, в воздухе вонь и запах гари, на тёмном небе вспышки артиллерийских залпов, от которых уши заложены вторую неделю, – и я, зелёного цвета и шатаюсь, в бесформенном дождевике поверх помятого испачканного костюма, двадцатипятилетнее небритое ничтожество с одним жалким охранником. И он – боевой генерал, ветеран, высокий, седой и внушительный в камуфляжной форме, окружённый адъютантами.

Да будь я хоть трижды представителем Организации, будь я ртом и языком самого генсека – что я могу сказать ему? чем заинтересовать?

Я знаю, как победить? Я ваш единственный шанс выиграть? Дайте мне самолёт, охрану и ваши погоны? Детский сад. Керро Торре ясно указал мне ждать инструкций, а пока сидеть тихо и собирать информацию, но не пошёл бы он… Дрожать при каждом взрыве и ждать, когда меня возьмут в заложники и убьют, как тех дипломатов? Хотел бы Торре меня сохранить – не отправил бы в Африку.

Так что к чёрту Торре, к чёрту Мирхоффа и к чёрту инструкции.

Я подошёл к начштаба и сказал:

– Генерал, меня прислал Керро Торре, он полный идиот, но мы с вами – единственные разумные люди здесь. Я считаю, командовать нашими силами должны вы, и я могу это устроить.

На словах про Керро Торре он остановился и посмотрел на меня. В его глазах мелькнула тень удивления, но когда я закончил, он не двинулся дальше. Он молчал, ожидая, что я скажу ещё.

Честно говоря, на его месте я бы себя послал к чёрту. Наверное, в этом наше с генералом Уинстоном Уэллсом главное различие. Его, пусть и на пару секунд, мог заинтересовать даже аферист.

Конечно, я не мог назначить его командующим, у меня не было никакой власти. Своими жалобами я раздражал господина Торре, который уже подумывал отозвать меня из Африки и перевести в канцелярию. С другой стороны, я вовсе не был уверен в Уэллсе: признаюсь, до нашей первой встречи я прочитал лишь краткую справку о нём и думал, что договориться с ним не выйдет.

Англо-израильский военный, он прошёл войны на Ближнем Востоке, в Южной Азии и в Африке; недавно перешёл в армию Северного альянса, где один из немногих в генералитете поддерживал создание Армии Земли. Собственно, это всё, что я о нём знал.

Ещё слышал, что у местных военных – и прямых подчинённых, и наёмников – он пользуется авторитетом. При этом в наземных операциях коэффициент эффективности у него был средний.

Я задал вопрос: отчего один из самых талантливых, как говорили, военачальников оказался посредственностью? И получил ответ: посмотри на процент потерь личного состава. Я посмотрел. Самый низкий в Южной Африке. Генерал Уэллс не спорил с приказами, которые считал бессмысленными, но и не добивался их исполнения любой ценой. Из-за этого молчаливого саботажа командующий переместил Уэллса в штаб – и тем самым поднял в иерархии фактически до своего заместителя.

Мне показалось, что заменить командующего – осторожного и политизированного человека – на боевого генерала, ценящего жизни людей, – первый шаг к победе.

Не ошибаюсь ли я на его счёт? Стоит ли работать в этом направлении?

До нашей встречи я не знал.

Но Уэллс остановился, выслушал меня, отложил вылет и вернулся со мной в штаб. В маленькой подвальной комнатке, где было очень жарко и через стену тарахтел и вонял дизельный генератор, мы проговорили полтора часа. Когда мы закончили, я имел в своём распоряжении небольшой самолёт, допуск высшей категории, адъютанта-советника в звании майора, трёх охранников и прямую линию связи со штабом.

Следующим утром я вылетел в Луанду, через день посетил Виндхук, через два – Мапуту, а вечером третьего дня меня едва не сбили над осаждённым Хараре, где Уэллс из штаба войск Альянса руководил обороной.

С собой я привёз ушибленную спину и письменные согласия Анголы, Мозамбика и Намибии на совместную военную операцию под руководством штаба Северного альянса. Это стоило мне десяти лет жизни, но я подписал эти согласия у президентов вышеназванных стран – я их запугивал, я угрожал, я представлялся помощником Мирхоффа, но я это сделал.

Торре мне не поверил. Когда я заявил ему, что теперь необходимо заменить командующего операцией, он сказал: «Это невозможно». Более того, сказал я, нужно не просто заменить командующего силами Альянса – нам требуется единый командующий и единый штаб для всех: Альянса, местных и ЧВК. Торре объявил: «Ты головой ударился». Я ответил: «Лечу в Брюссель, готовьте встречу с генсеком».

Я покидал штаб Уэллса, пояснив, что никаких гарантий дать не могу. В залог я оставил подписанные президентами согласия, но мы оба понимали, что этих президентов могут в любой момент сместить. Уэллс предупредил, что командующий осведомлён о нашей интриге и уже активизировал лобби в Нью-Йорке.

– Если меня тут случайно убьют, я подавлюсь зубочисткой или вроде того, – сказал он мне на прощание, – это ты виноват.

Я бы на его месте так не шутил. Ещё одно отличие.

За пятнадцать часов, пока я добирался из Хараре через Париж в Брюссель, Торре навёл справки и вдруг переосмыслил своё отношение к жизни.

Через неделю бортом Организации мы вылетели в Нью-Йорк, где нас ждал генсек Мирхофф. Я впервые встретился с ним лично: Торре взял меня с собой на полуночное совещание в резиденцию на Статен-Айленде. Невысокий, чуть полноватый, с непроницаемый лицом, с залысинами и в больших очках, генсек произвёл смешанное впечатление (почему он не сделал пересадку волос и коррекцию зрения? не хотел менять сложившийся годами имидж?).

Они с Торре сидели и общались, много курили, а я стоял в длинном ряду помощников-референтов и думал, насколько обманчива эта непринуждённость. И скупые шутки Мирхоффа, и поглядывания краем глаза – манера, которую Торре перенял у него.

– А это… – генсек указал на меня, – тот самый ваш героический сотрудник?

– Ленро Авельц, – представил меня Торре. – Вы его запомните.

– Не курите? – спросил Мирхофф. – Как там в Африке?

– Тяжело, господин генеральный секретарь, – сказал я, – весь в шрамах.

Торре усмехнулся в усы. Мирхофф тоже сдержанно улыбнулся.

Он уже провёл консультации с руководством Северного альянса – те не соглашались. Естественно, они протестовали, их возмутило моё самоуправство и кандидатура Уэллса. Но Мирхофф, только-только вознёсшийся в кресло генсека, бывалый товарищ Торре по митингам и забастовкам, старый шакал, – учуял кровь.

Он созвал Совет Безопасности и под камеры заявил, что войну мы проигрываем. Это была ложь. Никаких доказательств ухудшения – мы всё глубже и глубже загоняли террористов в подполье, просто слишком медленно. Но Мирхофф представил дело так, будто каждая минута промедления стоит жизни сотням солдат, а ещё – миллионы долларов, на которые предстоит Южную Африку восстанавливать. Ведь именно Организации, напомнил Мирхофф, придётся этим заниматься, так что «в наших интересах минимизировать ущерб» (любопытно, о какой минимизации он говорил после четырёх ядерных взрывов?).

Не знаю, что за тёмный обряд он сотворил, но Уэллса назначили главнокомандующим. Наблюдая за тем, как он приватизировал и воплотил мою идею, я выучил новый урок: как хорошо иметь в подчинённых Ленро Авельца!

Обратно в Брюссель мы с Торре летели триумфаторами. Уэллс уже планировал полномасштабное наступление и находился в ежедневном контакте с Ньюарком. Торре почему-то решил, что я должен вернуться в ЮАР; я развеял его заблуждения и остался координировать работу над имиджем операции в Брюсселе.

Упреждая следующий вопрос: нет, я не знал, что Уэллс собирается ответить террористам их же методами. Я не был ни на одном совещании, посвящённом боевым действиям, мне хватало Сети и партий Старой Европы. Голосование по проекту резолюции об Армии Земли приближалось, и мы с Торре совершенствовали навыки компромиссного мышления, забыв обо всём остальном.

Я считал Уэллса профессионалом и полагал, что советы ему не нужны. Так и было. Он справился, и вполне неплохо, учитывая результат.

Да, при ковровых бомбардировках Чомы, Мазабуки, Габве и прочих городов с невнятными названиями, полных оружия и боеприпасов, погибали гражданские – и я этого не одобряю. Но они погибали и так – в карательных чистках так называемого нового правительства.

Да, Уэллс разрешал пытки, но их и так использовали – Уэллс просто не стал врать, как его предшественники, а открыл миру, как действительно ведутся современные войны. Обыватель ужаснулся – и в два раза быстрее признал, что только коллективная безопасность спасёт от повторения кошмара.

А что до биологического оружия, применённого в Ботсване, и эпидемии эболавируса EVZ-11, то следствие Организации установило: это была совместная акция Намибии и Анголы; исполнители, организаторы и синтезировавшие EVZ-11 учёные предстали перед судом. Уэллс ввёл карантин, чтобы его люди не пострадали. Я понимаю солдат, кто отказывался стрелять по несчастным, пытавшимся выбраться из оцепленных районов. Но если бы Уэллс этого не сделал, если бы эболавирус вырвался за пределы зоны отчуждения – вы представляете, какими были бы потери? Возможно, всю операцию пришлось бы свернуть. Это стало бы большей катастрофой для континента, чем гибель нескольких тысяч крестьян.

Не их вина, что родились в примитивном, окружённом великой красотой, но дремучем, полном ненависти мире; моя удача, что я не родился там. Наверное, их жизнь шла бы своим чередом и без политических прав и свобод; наверное, образование, кроме навыков ведения сельского хозяйства, было бы им обузой; их вполне устроило бы, приди к власти очередной диктатор или тиран, лишь бы был порядок, и им вовсе не было нужно, чтобы непонятные люди из далёких стран приходили и «освобождали» их.

Они бы поддержали любую партию, кто обещал бы стабильность и уверенность в завтрашнем дне; они пошли бы за фанатиком и завербовались бы в армию, уверенные, что в смертях их детей был смысл. Озлобленность и невежество политиков питает озлобленность и невежество избирателей. Вот поэтому я всегда был противником демократии, что, однако, не делает меня другом диктаторов, параноиков и маньяков.

Свобода и интеллект обрекают на принятие тяжёлых решений. Порой они весят больше, чем жизни людей, иногда от них зависят судьбы мира, и я не преувеличиваю. Вся болтовня Толстого, Маркса и Ленина меня даже не забавляет: нет никаких мифических «масс», есть личности, которые принимают решения. И завтра какая-то из этих личностей будет решать, жить вам или умереть. Надеюсь, та личность, от которой зависит ваша жизнь, будет достаточно моральна и притом достаточно решительна и не погубит вас промедлением.

Вы не поймёте ни Уэллса, ни Мирхоффа, ни меня, ни даже богомерзкого Торре, если сами никогда не принимали тяжёлых решений. Не верьте тем, кто скажет, что это просто. За моими плечами горы человеческих тел, растерзанных законов и поруганных святынь. Я знаю цену тяжёлым решениям, а вы не судите и не судимы будете – это моя прерогатива. Я понимаю, почему Уэллс действовал так; и я знал, что если сейчас мы не принесём в этот бедный край свободу на крыльях ракет, то наши враги принесут туда геноцид.

Решения Уэллса себя оправдали.

Через год Северный альянс завершил войну, и лет на пять Южная Африка успокоилась, постепенно перейдя под косвенное управление Организации. Ей занимались мои коллеги, и я много слышал о продолжающихся терактах, путчах, налётах на нефтяные вышки и так далее. Но разве это могло сравниться с полномасштабной войной?

Сейчас там снова разгораются конфликты: в долине реки Конго всё тянется гражданская война, в Кейптауне снова жгут белые кварталы, в Виндхуке опять танки на улицах. Я бы хотел окончить все войны навсегда, установить тысячелетний мир – но я не бог, и люди, с которыми я делю планету, слишком ущербны, чтобы из моего начинания вышел толк.

А вот из выигранной нами войны толк вышел. Через полтора года Генеральная Ассамблея по представлению Совбеза приняла резолюцию об Армии Земли.

6. Армия Земли

Нет, я не собираюсь вас убеждать, что это было необходимо. Тем более я не буду оправдываться.

С возрастом я вообще перестал верить в безальтернативные решения. Если вы спросите, стала ли планета безопаснее после того, как Евросоюз, Россия, США, Япония, Корея, Австралия, Новая Зеландия и ЮАР отдали свои вооружённые силы в распоряжение Организации, вы не услышите уверенного «да» от меня.

Примкни к соглашению остатки Китайской Республики – города-государства побережья Шанхай и Гонконг, унаследовавшие ядерные арсеналы, – а ещё Индия, Пакистан, Аравийский альянс, Израиль и Южная Америка… да, мир бы изменился. Но они испугались. И вымучили обязательство сделать это в ближайшие пятьдесят лет. Их трудно упрекнуть: китайские равнины к западу от побережья и к северу от Мьянмы стали небезопасным местом, где на останках красного левиафана в облаках ядовитых отходов пытались взять реванш банды коммунистов-анархистов, а на Ближнем Востоке вело свой вечный джихад бронзовеющее Исламское Государство.

Организация давала гарантии защиты – но кто бы ей поверил? Всю свою историю человечество только и делало, что обманывало и предавало, но разве Организацией руководили марсиане? «Отказники» поступали по-своему мудро: хотели посмотреть, как будет действовать Армия Земли. И та их не подвела.

Отправилась воевать в Исламское Государство, вернулась в Африку, разворошила гнёзда анархистов в Китае, а ещё оказалась столь эффективна в Шанхае, что теперь кое-кто зовёт её Welt-Wehrmacht.

Но тогда предвидеть это мог разве что Энсон Карт, сразу после войны в Африке опубликовавший знаменитое расследование наших «военных преступлений». «Вы убийцы: не навоевались?» – так называлась его статья, где он предрёк новые войны и новые катастрофы. «С победой демократии не победит свобода», – писал он с таким апломбом, что вывел меня из себя.

Я знал, что мы по-разному смотрим на мир, но впервые Энсон (а я считал его другом) не только выступал против, но фактически обвинял лично меня. Он провёл не пунктирную, а настоящую границу между нами: с траншеями, окопами и блиндажами. Сегодня я понимаю, что оттуда идёт отсчёт дней до его смерти; но тогда я просто взбесился и отмахнулся, потому что он молол языком, а я делал дело и менял мир.

В те месяцы Торре командировал меня в Нью-Йорк. Я жил на территории штаб-квартиры в Ньюарке, спал по три часа и каждый день оббегал Генассамблею, Совбез и приёмную генсека, согласовывал каждую запятую в резолюции и добывал нам голоса.

Агитацию вели по всему миру, но главным полем боя оставался Ньюарк. К генсеку доступа у меня не было, но я наладил связь с парой его помощников в обход Торре и задышал свободнее. Главнокомандующим Армией Земли планировали поставить Уэллса – и я был одним из немногих, кто из нашей комиссии сохранил с ним хорошие отношения.

Уэллс был ключевой фигурой. Без его авторитета в армейских кругах нам бы вряд ли удалось задавить лобби консерваторов и торговцев оружием. Он лично летал в Вашингтон, Сидней, Стамбул, Буэнос-Айрес, Мехико и Дели, где обхаживал старорежимных военных и лидеров бессмысленных стран, по недоразумению имевших голоса в ГА.

Их возражения как тогда, так и сейчас вызывают у меня рвотный рефлекс.

«Сосредоточить такую огневую мощь в руках нескольких людей, пусть и избранных, и одобренных, и назначенных, и подконтрольных, значит подвергнуть мир серьёзной опасности!» Едва ли эта опасность могла быть больше той, с которой мы жили целое столетие, пока оружие массового поражения находилось в руках психически нездоровых людей, причём не пары, а целой когорты задир с комплексом неполноценности.

«Займи кресло генсека человек дурных намерений, – апокалиптическим тоном вещали они, – он бы мог использовать Армию Земли в своих интересах!» Серьёзно? А раньше армиями и государствами руководили сплошь святые, исключительно здравомыслящие гуманисты? Вы-то смеётесь, а я, выслушивая всё это, такой возможности был лишён.

В результате нам пришлось пойти на ряд компромиссов. Неожиданностью стало то, что генсек Мирхофф сдал Уэллса и назначил главнокомандующим Нишанта Редди, военного из Индии, предложенного Азиатским союзом. Мирхофф исходил из того, что главком должен быть функционером, а не самостоятельной фигурой.

Решение о применении Армии Земли генсек мог принять только с одобрения Совбеза, Наблюдательного совета, военного комитета ГА и двух заместителей.

Кроме того, и главнокомандующий, и офицеры, и рядовые получили беспрецедентное право игнорировать приказы, которые посчитают преступными: террор в отношении гражданских лиц, продовольственную блокаду, использование оружия массового поражения и тому подобное. Это было правильное решение, и хотя юристы сходили с ума, я считал этот принцип главным и лучшим своим достижением.

Без одной поправки, которую тихо приняли два месяца спустя, он бы мог спасти Шанхай.

Тогда я этого не понимал. Может, мне стоило не обижаться и взять в советники Энсона? Его принципиальность раздражала, но принципы – единственное, что одних чудовищ отличает от других, а беспринципным монстром я быть никогда не соглашался.

Мы выдумали так называемое «право окончательного решения». Генсек и главнокомандующий получили возможность издать приказ под особым грифом, который армия обязалась немедленно и без обсуждений выполнить. Прикажи они стереть с лица земли Нью-Йорк водородными бомбами – этому приказу пришлось бы подчиниться. Безумие, да?

Но генсек и главком отчитываются перед Объединёнными Нациями, за малейшую провинность им грозит импичмент и суд, так чего опасаться? Наблюдательный совет успеет среагировать до того, как гипотетический «генсек судного дня» обречёт нас на смерть, – так рассуждал я и так думали остальные. Такого жёсткого контроля, таких ограничений не было ни у одного из лидеров ядерных держав прошлого, а они ведь постоянно ругались, то и дело ставили мир на грань массового истребления и ещё оправдывались «интересами государства», избегая всякой ответственности за свои кровавые игры.

Да, «окончательное решение» нас подвело, и, поверьте, я прекрасно это понимаю.

Если бы мы остановились, если бы я остановился и немного подумал, если бы мы вынесли «окончательное решение» на публичные дебаты… не уверен, что это всё изменило бы. Но шанс был – маленький, незначительный, но он был, и мы его упустили, и я каюсь перед вами.

Но поймите и вы: ненависть застилала мне взор.

Дураки те, кто уверен, что войну можно возненавидеть, лишь столкнувшись с ней лично; это не гуманисты и не пацифисты, это лицемеры. Я побывал на войне в Южной Африке, но нужен ли был мне этот опыт? Разумеется, нет. Войну, государства, нации и религии я ненавидел с детства. Аббертон взрастил мой интеллект и вместе с ним взрастил ненависть к экстазу военных парадов, прославлению машин убийства и обезумевших «родин».

Знаете, я верю в самоубийство. Цепляться за жизнь до конца – это мне чуждо. Человек может уйти, когда пожелает, в этом смысл великой пошлой игры, что мы здесь ведём.

Я хочу уйти сам, но никому не позволю прервать мою жизнь преждевременно и уж тем более не отдам ее в руки негодяев, истребляющих себе подобных и гордящихся этим. Им бы ходить в трауре и посыпать голову пеплом, просить прощения у каждого встречного, а они надевают награды, ходят в форме и презирают штатских. Опухоль, злокачественная киста человечества.

Я ведь вас, вас спасал от тех, кто всегда готов по малейшей прихоти поставить под ружьё и отправить на смерть поколения. За вас я боролся – и потому торопился. Потому столько денег потратил на подкуп и лоббирование, потому зубами вырывал голоса, и толстый ленивый Торре удивлялся моему напору.

«Это всего лишь работа, Ленро, не относись так серьёзно», представьте? Это он мне сказал, будущий генсек, будущий лидер свободного мира!

Мне не нужны слова благодарности. Мысли о спасённых людях не согреют в тяжёлые дни и не дадут надежду. На суде будет что сказать в защиту – и только. Со временем приходит понимание, что проблемы человечества не в формах управления, не в идолах театра, рынка или пещеры – а в идолах рода (словами Бэкона), в несовершенстве нас как вида, иррационального и ограниченного, склонного к психическим эпидемиям.

Поэтому если вы спросите, стоила ли Армия Земли той цены, которую мы заплатили, даже Шанхая, я не буду разглагольствовать и отвечу «да». Мы не добились всего, мы ошиблись и поплатились, но мы шли вперёд. Иногда стоит пытаться снова и снова, даже зная, что ты обречён проиграть. В том, чтобы получать удовольствие даже от тщетных попыток, и состоит эволюционное преимущество лучших из нас, к которым я, понятное дело, себя отношу.

7. Генерал Уэллс (I)

Знал ли о моих убеждениях Уэллс, казалось бы военный до мозга костей? Да, он знал.

И я бы хотел рассказать о нём.

Не только потому, что Уэллс стал важнейшим человеком в моей жизни; я хочу рассказать, кем он был, я хочу его вспомнить. Хочу, чтобы вы вместе со мной услышали сдержанный низкий голос, приятный в застольной беседе и пугающий хладнокровием в гневе. Я хочу, чтобы вы оперлись на его плечо и ощутили твёрдую походку, заглянули в его карие глаза, рассмотрели морщины на лице и шрамы на теле.

Он всегда возвышался над собеседником, и всегда казалось, он слушает тебя одного. Он мало двигался, но энергия выплёскивалась из него наружу. Он любил молчать, и только грудная клетка поднималась и опускалась в медленном ритме дыхания. На широком лбу, на толстой шее и мускулистых руках были видны вздутые вены, но сам он отличался таким здоровьем, что в противоборстве легко завалил бы быка.

Иногда я так и представлял его – голый по пояс, с мулетой матадора, он выходит на арену против быков или диких львов; зрители вопят, по вискам стекает пот, а император в ложе нервничает и мнёт край пурпурного плаща. Он знает: если генерал выстоит, его правлению конец, его худощавую шею перережут преторианцы; и потому он смотрит, бледнея, как на арене Колизея великан сходится со зверем, с гиенами, с разинувшим пасть львом, с буравящим землю быком. В этом есть нечто языческое.

Уэллс руками расшвыривает гиен, разрывает пасть льву, валит быка, но бык вырывается и бьёт Уэллса копытами, и густая кровь льётся на арену, толпа ревёт, а сердце императора радуется. Но Уэллс ломает быку позвоночник, медленно встаёт, невзирая на раны, одну ногу ставит на тело быка. Он молча смотрит наверх, в ложу императора. Тот вскакивает, кричит, приказывает убить Уэллса, но преторианцы молча обступают его. Время мелочных и подлых карликов подходит к концу. Начинается время античных гигантов.

Я представляю его рядом с Леонидом в Фермопилах; рядом с Фемистоклом в морском сражении при Саламине; с легионами Траяна или в сенате, спорящим с Катоном; вижу его ведущим слонов на Рим с Ганнибалом или дерущимся против Цезаря с Гнеем Помпеем. Он был рождён стать правой рукой Филиппа и наставником Александра; войти с триумфом на Капитолийский холм, гнать на колесницах в пустынях Нумидии; идти походом сквозь леса Галлии, совершать вылазки за Адрианов вал. Он, а не Катон младший, мог броситься на меч; он, а не Антоний, мог полюбить Клеопатру и проиграть при Акциуме, но выиграть в одах Вергилия, Плутарха и Горация.

Развернуть реки, осушить моря, построить и разрушить Храм, висеть вниз головой распятым, вернуться в охваченный пожаром Рим Нерона, взять в руки само время, как Иисус Навин.

Всесильный Уэллс родился на две с лишним тысячи лет позже. Он не мог надеть костюм и галстук, сделать лицо, подняться на трибуну Организации и врать человечеству.

Такой человек не мог возглавить Армию Земли. Странно, что я сразу этого не понял.

После Африки мы сблизились. Мы часто виделись в Нью-Йорке – чаще, чем требовала необходимость.

Он меня привлекал – в некотором смысле Уэллс был для меня человеком из другого мира, и дело вовсе не во внешнем виде, но в характере и биографии. Характер человека – это его судьба, так говорили греки?

У генерала была непростая судьба. Его родители жили в нищете и рано умерли. Он вырос в бедности на окраине Иерусалима, где с юных лет связался с бандитами – не с городской шпаной, а с настоящими бандами из трущоб мегаполиса. Он чудом избежал тюрьмы и был призван в армию, и его тут же отправили воевать с арабами. С семнадцати лет – и дальше всю жизнь он воевал. Операции в гетто Палестины, крещение огнём в пустыне, военная академия в Британии, десять лет миротворцем в Африке, ранения и потери, конфликт с офицером из-за гибели взвода, отставка – и частная военная компания «Ада».

Её основал Уэллс и трое его сослуживцев. Они начали с консалтинговых услуг и частных лекций, а спустя пятнадцать лет «Ада» превратилась в крупнейшую международную ЧВК с разведывательными, научно-исследовательскими и боевыми подразделениями. Её арсенал превосходил арсеналы некоторых стран Европы. Роботы, корабли, танки, вертолёты и даже четыре спутника на орбите – неудивительно, что Уэллса стали опасаться.

Тогда он продал «Аду» и перешёл на работу в Северный альянс. Колоссальный боевой и организационный опыт – и притом отсутствие амбиций в публичном поле, нелюбовь к камерам и церемониям; уникальное и полезное сочетание.

Его боялись и ему завидовали – ясно, что политическое руководство не собиралось ставить его во главе южноафриканской кампании. Его выдвижение на первые позиции, обеспеченное внезапной прямой связью через меня с руководством Организации, стало для многих неприятной неожиданностью.

Враги не могли позволить ему вознестись ещё выше. Хотя Мирхофф оценил работу Уэллса с торговцами оружием и использовал как икону для консерваторов, не думаю, что его терзали сомнения, когда он отставил его в сторону. Генсек был человек хитрый и проницательный, в отличие от Уэллса он не любил конфликтов и избегал конфронтации. За два дня до голосования по резолюции Мирхофф вызвал Уэллса к себе – тот согласился играть в команде и получил утешительный приз.

Вместе с законом об армии Генассамблея принимала пакет реформ, прояснявших структуру управления и возможностей Организации. Строго говоря, именно тогда Организация превратилась в мировую полицию и именно тогда полномочия генсека оказались стиснуты между Наблюдательным советом, Совбезом и ГА. Мирхоффа это не устроило, и он решил создать ещё одно ведомство, так называемый Особый комитет Организации (ОКО) – что-то вроде собственной антитеррористической спецслужбы, которая бы аккумулировала данные от национальных разведок, как ЦРУ и МИ-6, и действовала по прямой санкции генсека.

Комитет отчитывался исключительно перед генсеком. Руководить им должен был не функционер, и не штатский, и уж тем более никто из старых разведчиков-патриотов.

Эту должность Мирхофф предложил Уэллсу.

Вы скажете: и это утешительный приз? Возглавить самую влиятельную и засекреченную структуру в мировой истории – вместо того чтобы в почётном звании главнокомандующего просиживать штаны на совещаниях и интриговать в Совбезе? Армия Земли оперирует на всех континентах одновременно, так что основная забота главкома – найти опытных генералов и покрывать их потом перед ГА.

Но правда в том, что должность главнокомандующего дала бы Уэллсу шанс всё изменить. Политический вес, который бы он приобрёл, несравним с закулисным влиянием шефа ОКО. Стань Уэллс главнокомандующим, любое решение в области безопасности генсек был бы вынужден согласовывать с ним. Минусы публичности и рядом не стояли с такой перспективой.

Но Уэллс предпочёл командую игру и ушёл в ОКО, а главкомом стал удобный для Мирхоффа и политически выгодный Редди.

Логика в его решении присутствовала, и я его принял. Тем более что в тот же день, когда Уэллс сообщил, что уходит в ОКО, он предложил мне стать своим помощником. Меня это более чем устроило – хотя мой прежний руководитель Керро Торре и получил в награду за мою работу должность заместителя генсека и вроде собирался взять меня с собой, воодушевления от работы с ним я не испытывал.

С Уэллсом же мы быстро нашли общий язык. На него я хотел работать. Дело не только в карьере – я действительно проникся к нему.

Пожалуй, он единственный человек, кого я хотел видеть своим наставником и у которого хотел учиться. Не каким-то премудростям политики, а жизни – как он жил и ради чего. Мы с ним часто и откровенно спорили, но я его уважал.

Сегодня я понимаю – таким, как Уэллс, я бы хотел видеть своего отца. Те вещи, которые я обсуждал с ним, я хотел обсудить с отцом (но не успел, ибо мой деспот эвакуировался в мир иной).

Но похожим на него я быть не хотел.

В Древнем Риме я был бы Цицероном, а в Древних Афинах – Алкивиадом, но не Цезарем и не Периклом. Ему нужен был такой, как я, – шулер, знаток тайников, который проникнет в замок ночью и откроет ворота. А ещё – верный человек, друг, ученик и сын.

Мои слова могут насмешить, но вы бы не смеялись, если бы знали, какой печалью они окрашены. Сколько мёртвых тел у подножия постамента, который я воздвигаю последнему Дон Кихоту, генералу Уэллсу.

Он был мне дорог, я любил его, и уважал, и восхищался им, и погубил его.

Сожалею я об этом? Ничуть.

Но вспоминая, как ранним февральским утром мы встретились в аэропорту Либерти и полетели в европейский штаб ОКО в Цюрихе, как обсуждали за обедом будущее, как он рассказывал мне военные байки про Мали, а я ему – про проклятие Девятой симфонии; как строили Комитет и отправлялись на край света, и страшные дни в Афганистане, Мьянме и Конго… Я чувствую горечь оттого, что отправил на тот свет последнего великана, последнего, кто искренне хотел изменить мир к лучшему.

Жаль, что бескомпромиссная этика привела его к пропасти и столкнула вниз. С другой стороны, такие люди не могут окончить жизнь в музее, превратиться в экспонаты на обозрение туристов.

Его порода вымерла. Гиганты ушли и больше не затопчут нас случайно; мы вздыхаем: «Какое счастье!..» – и радуемся, любуясь на их прощальные следы. Мир обнищал. Гиганты не вернутся.

8. Кофе с генералом Уэллсом

Здание, где мы расположились, находилось в десяти минутах езды от Цюриха. Через прозрачные стены открывался прекрасный вид на горы и озеро, которые по вечерам окутывал нисходящий туман. Старинные улицы города манили витринами кафе, колокольным звоном, запахами кофе и свежего хлеба, неторопливыми трамваями.

Казалось, время здесь остановилось, и нет на свете огромных монстров-городов, нет радиоактивных кратеров в Африке, нет выжженных ультрафиолетом пустошей Китая, осиротевших городов; всё, что взаправду существует, – альпийская пастушья деревушка и близкая Ривьера.

В этом тихом закутке, скрытом от штормов цивилизации горной грядой и иронией местных банкиров, наша работа приобретала умозрительный характер – наверное, именно поэтому Уэллс не любил европейский штаб и постоянно норовил смыться в какую-нибудь горячую точку; по той же причине я полюбил Цюрих и при первой возможности пытался вернуться сюда и решать проблемы злосчастной планеты, находясь от них как можно дальше.

Это тоже было непросто – особенно в первый год, когда мне приходилось совмещать должности начальника канцелярии Уэллса и его личного помощника.

Приказ о создании ОКО был подписан за день до того, как мы приземлились в Цюрихе, полномочия ещё не прояснили, команду и штат только предстояло сформировать, бюджета не было, а коллеги из Лэнгли и с набережной Альберта инициативы в общении не проявляли. Мне пришлось лично заниматься оснащением и декорированием кабинета Уэллса (вот где неожиданно пригодился спецкурс по дизайну интерьера в Аббертоне).

Сам я занял смежный кабинет в штабе и снял небольшую трёхэтажную виллу в Цолликоне. По новым правилам я был вынужден расстаться со своими телохранителями, нанятыми ещё отцом, и заменить их на охрану из ОКО. Ребята, отправившиеся сторожить владения на Ривьере, несильно огорчились: если в Брюсселе и в Нью-Йорке они всего-то провожали меня от дома до работы и обратно, то в ОКО им пришлось бы попотеть.

Как личный помощник Уэллса, я должен был следовать за ним днём и ночью, а генерал не имел привычки нормировать рабочий день или следовать графику. С тех пор как Организация выделила нам борт, самолёт постоянно был заправлен и готов к вылету. Уэллсу ничего не стоило вскочить посреди совещания и отправиться в Камбоджу или в Эквадор, и тамошним службам безопасности оставалось лишь купить машину времени, чтобы успеть подготовиться к визиту.

Личная безопасность его мало заботила, хотя Мирхофф и ввёл его в число наиболее охраняемых руководителей Организации. Наши поездки совершались в условиях полной конфиденциальности, с батальоном охраны и приведённым в боеготовность спецназом, машинами скорой помощи и врачами.

Зачем требовались врачи, я понять не могу: Уэллс одним своим видом мог поднять на ноги неизлечимо больного. Он мало спал, ежедневно ел мясо, пил по утрам витаминный коктейль и не доверял компьютерам – всю документацию ему приходилось распечатывать.

Мои усилия по обустройству его кабинета пошли прахом: офисную работу Уэллс не любил, и в этом роскошном помещении (где висели, между прочим, добытые мной оригинальные полотна дадаистов) больше времени проводил я сам – принимая подчинённых, выслушивая доклады и составляя для него краткие сводки. Вообще, если собеседник не горел желанием выхватить нож и приставить его к горлу Уэллса, генералу он казался неинтересным.

Общение со скучными, по его мнению, клиентами оставалось мне. Год спустя Уэллс наконец-то нашёл подходящего начальника канцелярии, и я рассчитывал хоть немного расслабиться. Но генерал назначил меня своим спецпредставителем, и мне пришлось летать на совещания в Ньюарк, курировать работу региональных подразделений и иногда исполнять миссии особой важности – как, например, в Шанхае.

Существовало четыре точки зрения на то, каким должен быть ОКО. Первую и самую скучную представляли так называемые «Регионы» – им казалось, мы должны заниматься исключительно антитеррором, причём лишь в случае, если страна не может справиться своими силами и запрашивает поддержку.

Вторая точка зрения была у администрации Мирхоффа: они видели нас своими длинными руками. Туда, куда Организация не могла дотянуться легально, в серых зонах международного права, мы должны были гарантировать её интересы и защищать от явных и неявных угроз.

Третья точка зрения – моя собственная – заключалась в том, что у нас есть политический потенциал. Борьба с террором – важное дело, но угрозу терроризма сильно преувеличивают; что действительно представляет опасность для мирового порядка – это политическая нестабильность, фашистские и милитаристские режимы, страны-изгои и военные кризисы. Я видел роль ОКО в том, чтобы победить оппортунистов и проложить дорогу к единству Земли.

Наконец, существовала последняя, самая важная позиция – её втайне разделял сам Уэллс. Контроль над пространством Сети, цифровая и полулегальная слежка – этим занимался каждый, кому не лень, от государственных спецслужб до частников и ТНК. По Европе и Америке шли судебные процессы, законодательство резали по живому, а доблестные рыцари жучка и кабеля продолжали собирать информацию о миллиардах жителей Земли.

Уэллс соглашался, что цель оправдывает средства, но добавлял: нужно прояснить цель. Он считал, что подобная информация, фактически полный объём знаний о каждом, кто живёт на планете, ни в коем случае не должна становиться предметом торга в руках грызущихся спецслужб. Он был уверен, что только ОКО, и исключительно потому, что им руководит сам Уэллс, имеет право и возможность употребить эти данные во благо.

Знаете банальную метафору, когда тайную организацию изображают как осьминога, который щупальцами опутывает мир?.. Не поймите превратно, но Уэллс строил именно такой ОКО – всевидящий, всезнающий, близкий к всемогуществу. И тот ОКО, который существует сегодня, построен по его чертежам. Этим легко объяснить его ущербность, несовершенства и вредоносность. Уэллс сделал уникальный инструмент, но настроил его под свою руку.

Наверняка вы слышали, как ОКО называют «всемирным КГБ» – этот штамп родился как раз в пору моей работы. Но не заблуждайтесь: Уэллс тогда только начинал, и даже я, ближайший его соратник, идеологически вполне солидарный, не представлял, до какой степени в будущем он раскрутит полномочия Комитета.

В сражении за очевидное право использовать подразделения Армии Земли для срочных операций без согласования с Ньюарком, победой в котором стала резолюция 418/7, я заслужил очередную порцию ненависти военных, вылившуюся в подставу с беспорядками в Шанхае. Среди других моих побед на Генассамблее – засекреченный бюджет и дополнительное финансирование на строительство суперкомпьютера. За последнее достижение Уэллс подарил мне саблю адъютанта Роберта Клайва из личной коллекции.

Мы натворили много дел, но бóльшая часть того, что нам приписывает Сеть, – клевета. Оппозиции в Алжире мы помогали, но открытое восстание никогда не предполагалось; о финансовом крахе Мумбаи мы сами узнали из новостей, а концлагеря в Ливане создала местная военная хунта. Да, мы «арендовали» там камеры для наших подопечных, но остальное, что там творилось, отношения к нам не имело.

Об этой беспокойной планете, где кризис каждый день, я расскажу две истории.

Первая случилась ещё перед революцией Джонса в Шанхае. Помните, в Оттаве распылили штамм эболавируса? Менее летальный и заразный, чем EVZ-11, он тем не менее унёс с собой триста тридцать восемь жизней. Проблема была в бездарной эвакуации, но вина лежит и на нас: мы вели японских террористов от самого Пуэрто-Рико, где они синтезировали вирус. Через Гавайи они прилетели в Ванкувер, откуда двинулись на восток. Их целью был Нью-Йорк, мы могли перехватить их по дороге, но администрация генсека умоляла подождать: они хотели получить прямое свидетельство опасности биологического оружия. Теракт недалеко от Нью-Йорка дал бы возможность Организации получить контроль над всеми ведущимися в этой области работами.

По команде сверху мы их спровоцировали. Я не снимаю с себя вину и признаюсь: на совещании стоял вопрос, оповещать ли муниципальные службы Оттавы заранее. Уэллс колебался. Я выступил против. Я его убедил.

Так что, в отличие от Чили, Алжира, Мумбаи и даже пыток в Ливане, за Оттаву я несу персональную ответственность.

Спросите, как мне спится по ночам? Отвечу: спокойно.

Оттава – не самая приятная страница моей биографии, но я давно превратился в утилитариста, так что описывать свои переживания, как сделали бы другие, не вижу смысла. Душевных терзаний я не испытывал: тех людей судьба выбрала наугад – трагедия, но данность. Realpolitik, которой я занимаюсь всю жизнь, неприятная штука: не злая, жестокая или гнилая, как любят показывать в плохих фильмах, но неприятная и способная поколебать чувствительных.

Решения принимаются не на основе убеждений, а из профессиональных знаний, подготовки и воображения. Люди погибнут. Есть вариант, как их спасти? Обсудим. Если нет – голосуйте «за».

Я не собираюсь рассказывать о высших целях или справедливости, я знаю, что у генерала Уэллса был моральный кодекс и он старался ему следовать, но у меня такого кодекса никогда не было. Некоторые вещи мне противны, а некоторые вызывают у меня восхищение. Я не перекладываю ответственность за свои решения на мифологических персонажей или умерших тысячелетия назад людей. Я принимаю решения сам. Это вопрос личного выбора.

Такая работа не для всех, и многие уходят. Они преподают, консультируют, анализируют, заплывают жиром, основывают школы и университеты, занимаются полезным и эмоционально стабильным делом. Правильно ли они поступают? Я не знаю.

А вот что я знаю наверняка, так это то, что именно вы, дорогие мои золотой миллион и серебряный миллиард, купающиеся в роскоши супермаркетов и бутиков, комфортабельных жилищ и сытых желудков, накормленных и здоровых детей, – вы хотите быть порядочными людьми. И ради того, чтобы вы оставались порядочными, мы вынуждены быть мерзавцами. Такая наша социальная функция – мы ограждаем вас от вашей неспокойной совести. Мы идём на преступления, чтобы вы жили спокойно и ругали нас, читая Сеть весенним утром, целуя супругов и планируя будущее детей и внуков, имея работу, зарплату и отпуск в экзотическом краю.

Это моё оправдание? Если вам нравится так думать, то пускай. Я не хочу вас переубедить или, упаси господь, устыдить. Я не считаю себя виновным перед вами или вас виноватыми передо мной. И я, и вы сделали выбор, и нам нечего делить.

Второй эпизод – это Дели. После Шанхая прошло около года, и Уэллс поручил мне не допустить поглощения концерном «НАТ» корпорации «Синяя птица». «Птица» занималась производством и распространением лёгких наркотиков. Организация полностью её контролировала, в то время как «НАТ» играл самостоятельно и имел сомнительные корни из Юго-Восточной Азии.

Формально, конечно, это была работа экономических служб Организации – но те умыли руки, сославшись на скрижали «свободного рынка», так что у генсека остались только мы. Я дни и ночи просиживал вместе с юристами «Птицы» и юрисконсультами Ньюарка, в то время как в пригородах Дели началась эпидемия.

«Пыльца» – сравнительно безвредный опиоидный наркотический препарат, который «Синяя птица» на законных основаниях поставляла в Индию. Но в Дели в состав «пыльцы» добавили синтетический компонент: он усилил привыкание и добавил психотропный эффект. Оригинальная «пыльца» не вызывала ломки, в то время как суррогат превращал человека в маниакального зомби, способного жить от порции до порции.

Мы подозревали, что это была провокация «НАТ», стремившихся дискредитировать «Птицу». «Птица» сотрудничала и отрицала вину, и я им верил, однако факт оставался фактом: первичный рынок потребления «пыльцы» создала именно «Птица», и если бы не миллионная клиентская сеть, суррогат бы никогда не смог распространиться так быстро.

В пригородах начались беспорядки, новоизбранное правое правительство ввело комендантский час и прибегло к помощи армии. Были перегибы, была стрельба по гражданским, но ОКО к этому отношения не имел.

Семнадцать отставных полицейских, у которых во время облав погибли дети-наркоманы, захватили среднюю школу в Нью-Дели. Их бы выкурили спустя пару часов усыпляющим газом и на этом бы всё тихо закончилось, если бы не внезапное требование, которое выдвинули несчастные люди. Обвиняя во всём «Синюю птицу» (а не правительство, за которое они, надо думать, голосовали), они обратились даже не к генсеку Мирхоффу, а напрямую к председателю ОКО Уэллсу. Они требовали открыть расследование против «Синей птицы» и угрожали, что начнут расстреливать заложников-школьников.

Можно было бы объявить о расследовании, вывести людей, задержать террористов – и расследование закрыть. Но по протоколу ОКО не имеет права исполнять требования террористов, даже фиктивно; и это правильно – я сам писал этот протокол. Достаточно представить реакцию генсека, чтобы снять этот вариант с обсуждения. Я предложил заблокировать информацию в Сети – и о том, что террористы требуют встречи с Уэллсом, никто не узнал.

А потом случилось странное.

Уэллс сел в машину и поехал в аэропорт. Официально он заявил, что не доверяет индийской полиции и хочет лично контролировать ход штурма. Кого, интересно, он думал обмануть? Председатель ОКО летит в другое полушарие, чтобы руководить рядовой полицейской операцией?.. На самом деле он собирался получить независимую информацию о роли «Синей птицы» в распространении «пыльцы». Информаторы «Птицы» тут же забили тревогу. В течение часа они добрались до самого Мирхоффа, тот позвонил Уэллсу и запретил лететь в Дели.

Представляю, как Уэллс сидел на заднем сиденье своего бронированного лимузина и с белым лицом выслушивал отповедь Мирхоффа: «Это не ваше дело, генерал, нельзя показывать слабость, мы не ведём переговоров с террористами». Уэллс развернул автомобиль.

На следующий день полиция пустила усыпляющий газ, спецназ вошёл в здание школы, ликвидировал террористов и спас заложников. Наши алгоритмы отлично сработали: Сеть ничего не заметила. Военные зачистили трущобы, и вскоре «пыльца» исчезла из списка наших проблем. Дальнейшее расследование вывело на лабораторию в Северном Пакистане. Улики указывали на «НАТ», хотя я лично убеждён, что и без гонконгских денег там не обошлось (но об этом я расскажу в другой раз).

И тут Уэллс совершил второй странный поступок. Он бросил дела в Цюрихе и улетел на Сицилию, где на территории природного заповедника, к северу от Палермо, у него было огромное поместье, купленное ещё во времена «Ады». Несколько дней от него не поступало никаких вестей.

Руководители региональных департаментов обрывали телефоны, Ньюарк вызывал ежечасно, бумаги на подпись впору было жечь кострами, а по коридорам поползли слухи о подробностях разговора с Мирхоффом. Якобы генсек заявил о нестабильности и непредсказуемости генерала, Уэллс пригрозил отставкой, и Мирхофф пообещал, что рассмотрит этот вариант.

Я как мог пытался сдержать нарастающий хаос, но на исходе четвёртого дня зафрахтовал борт и полетел на Сицилию.

Уэллс принял меня на своей колоссальной старинной вилле. Мы сидели на террасе. По стенам поднимался плющ, мраморные колонны отбрасывали длинные тени. Был вечер, дневная жара спала, и заходящее солнце скрыли тучи в багровом обрамлении.

Уэллс сварил мне крепкий кофе, и мы сидели рядом, пили кофе и молчали, наблюдая за спокойным морем. Казалось, вокруг ни души – только мотыльки роятся вокруг ламп в саду и комары жужжат над ухом. Уэллс спросил меня о «Птице», и я его кратко проинформировал. Краем глаза я следил за реакцией, но не увидел ничего необычного. Всё тот же уверенный человек, тот же, кто объявил карантин в Африке и одобрил провокацию в Оттаве, – не его отставку, должно быть, сейчас обдумывал Мирхофф.

– Я уйду, – сказал мне Уэллс. – Если он потребует, я уйду.

– Уверен, – ответил я, – мы сможем найти решение.

– Я не буду работать, если он мне не доверяет, – сказал Уэллс. – Поддерживать «Птицу» – это ошибка.

Я промолчал.

– Он поддерживает подонков. Ты думаешь иначе? Скажи мне.

Я думал иначе, но промолчал. Что его возмутило? Принципиальное несогласие с политикой Организации в отношении лёгких наркотиков? Или какой-то давний конфликт, для которого ситуация с заложниками стала триггером?..

Кое-что страшное я увидел в его глазах. Я увидел сомнение. Но в чём? Что ответственность изначально на «Птице»? Что Мирхофф, защищая её, руководствуется личными интересами, а не благом человечества? – тоже мне тайна.

– Генерал, – сказал я, – давайте вернёмся в Цюрих. Мирхоффа мы переубедим. Вам нельзя уходить. Мы носом будем землю рыть, но найдём настоящих виновников.

– А они скрываются?

Я снова промолчал.

– А если нет? – спросил он снова. – Если мы никогда не сможем их найти и наказать, что тогда?

Он смотрел на меня. Я плохо понимал, о чём он. От горячего кофе меня пробил пот.

– Тогда, генерал, я уйду вместе с вами.

Он кивнул. Мы что, заключили какой-то пакт?.. Я не понимал. У меня были подозрения, но я оставил их при себе.

Утром мы вылетели в Цюрих. Мирхофф простил Уэллса – «Птицу» я спас, «НАТ» отступил, и про «пыльцу», захват школы и эксцентричную попытку генерала полететь в Дели все забыли.

Но после разговора на террасе, когда он думал, что предстоит отставка, а я был уверен, что он преувеличивает, – лишь ночью я вдруг понял, какой ответ дал Уэллсу. Не зная, прав он или нет, не задавая вопросов, не понимая, что он имеет в виду и что им движет, я обещал держать его масть.

Нетипичное для меня поведение. Более того, сильнее всего меня напугали не мои слова, но внутреннее ощущение. Я осознал, что под командой Уэллса я готов пойти в бой – я хочу пойти в бой. Ему я готов вверить жизнь. Скажи он лететь в Дели вопреки приказу Мирхоффа – я бы исполнил; скажи он уничтожить «Синюю птицу» и объявить Организации войну – я бы исполнил.

Я знал: случись что – он меня не бросит. Наверное, это и называется верностью.

Ему одному на всём белом свете я верил.

Но те времена давно прошли.

9. Интермедия

Пять лет работы в Особом комитете плохо сказались на моём здоровье.

В наши добрые времена, если у вас есть мозги и деньги (а я не обделён ни тем ни другим), вы можете жить так долго, как захотите.

Датчик здоровья мне вживили в пятнадцать лет, на здоровье я не жаловался, хотя и заставлял медчасть прививать меня от всякой экзотики перед каждым турне в Африку или Азию. Но к тому моменту, как я помирил оппозицию Шанхая с властью, а Уэллс впервые вошёл в конфронтацию с Мирхоффом, эта лихорадочная жизнь привела меня на грань нервного срыва.

Если я не собираюсь пересаживать сердце, почки и печень в ближайшие десять лет, сказал мне врач, то нужно сбавить обороты. Я глотал успокоительные и антидепрессанты – Уэллс настоял, чтобы я взял отпуск.

На пару недель я уехал к себе во Францию, где, выключив телефоны и Сеть, принялся перечитывать Флобера, Аристотеля, Платона, Гобино и Маркса. Странный набор, скажете вы: Гобино и Маркса я никогда не любил, к Платону относился настороженно, а вот «Политику» и «Афинскую политию» давно хотел освежить в памяти.

К выпуску из Аббертона я думал, что знаю о мире всё. Не могу сказать, что я разуверился в передаче опыта и превратился в позитивиста, но теперь, поездив с Уэллсом и рассмотрев его в деталях, я пришёл к ряду новых умозаключений.

Гегель заблуждался. Всё действительное неразумно. Ни моральный абсолютизм деонтологии, ни этика утилитаризма в реальном мире не работают: нигде человек не счастлив, нигде общество не справедливо, никто не получает воздаяния, а наши поступки диктует даже не выгода, а извращённые алогичные побуждения. В Академии нам преподавали нейрофизиологию принятия решений, мы долго разбирались в том, как функционирует мозг; но, подводя итог странствий с Уэллсом, я мог резюмировать: мозг работает плохо.

Экономический детерминизм Маркса проваливается; рынок Смита схлопывается, превращаясь в змеиный клубок, а человек разумный ведом не разумом, а архаичными инстинктами – и сопротивляться им бессилен; расизм Гобино неверен, все расы плохи одинаково, а между здравой евгеникой и нами – тысячи барьеров, что Организация возводила и возводит на пути генной инженерии; «человек – животное общественное», и грамотно выстроенное гражданское общество политии способно скрыть его уродства, но первое потрясение – и правовые институты деградируют, а милые фермеры превращаются в куклуксклановцев.

Может, действительно депрессия? Работа в ОКО исказила моё мышление? Я больше не верил в лучшее в людях, и никаким Аристотелям и Расселам меня было не переубедить. В унынии я взялся за Флобера, и злоключения Бовари чуть-чуть подняли мне настроение.

Ещё я успел пройтись по верхам последней философской моды – мой однокурсник Энсон Карт, оказывается, превратился в публичного интеллектуала и даже пару лет возглавлял экспертный совет Евросоюза по образованию. Он написал две книги, еженедельно выступал в Сети и зарабатывал популярность самыми низкими способами: Сеть пестрила хроникой его любовных похождений, и каждая его фотография с блондинкой или брюнеткой увеличивала продажи его депрессивных, полных зловещих пророчеств книг.

На случай, если вы не читали Карта, я не буду лишать вас удовольствия и пересказывать его книги. Вспомню только названия: первая – «Почему это конец», вторая – «Вы уже мертвы». Жизнеутверждающе, правда? Не поленитесь, скачайте их в Сети и насладитесь тем, как Энсон катком проходится по вашему образу жизни. В его филиппиках нашлось место и мне: свой пламенеющий взор он обратил на резолюцию 418/7.

«Сколько разговоров, сколько споров, сколько времени убито на пресловутую “систему сдержек и противовесов”, сколько нам клялись, что контроль над так называемой Армией Земли будет коллективный и прозрачный! И для чего? Чтобы отдать право ей руководить – ОКО, полузасекреченной, закрытой спецслужбе, подчинённой напрямую генсеку!» – ругался он.

Энсон, безусловно, презирал национализм и не доверял старым государствам, но по какой-то причине, мне до конца не ясной, ещё больше он ненавидел Организацию. Он относился к миру как неоромантик: не видел разницы между нечистоплотной властью в одной стране или во всём мире, любая «вертикаль» вызывала у него отвращение. Он считал, что патернализм – подлинный враг человечества, и бездоказательно верил, что только свободные люди, лишённые «отцов», создадут здоровое общество.

Организация олицетворяла для него все грехи мира: покровительство, узурпацию, ограничение прав и свобод, враньё, коррупцию, лицемерие и безразличие. Те же грехи отягощали и старые государства, но от них хотя бы можно сбежать через границу и выбрать меньшее из зол – не Гитлера, а Сталина; не Сталина, а Гарри Трумэна. А от Организации уже не сбежишь, резюмировал он, и ответом на всемирную монополию может быть только всемирное же восстание.

В таком взгляде на мир, в отрицании общества потребления и достатка во имя призрачных фантомов, я вижу неисправимое ребячество. Естественные эксперименты доказывают, что в безвластии зарождается не либертарианская утопия, а бандитская анархия; но кто я такой, чтобы спорить с великим Энсоном Картом, пять лет подряд входившим в десятку самых влиятельных мыслителей мира?..

Он прислал мне обе свои книги с автографами. Периодически он звонил и предлагал увидеться, но времени не было, да и желания видеть его я не испытывал. Аббертон остался в прошлом, а меня занимало будущее. Я размышлял о нём, вращая в бокале сухое вино с нашего виноградника и любуясь солнцем, садящимся в Средиземное море. На этом берегу ярмарка тщеславия, на том – нищета, болезни и гражданские войны; и единственный шанс обрести нормальную жизнь – раздобыть билет на корабль, идущий на север.

Мы получаем мир, который заслуживаем, или вы не согласны? Попробуйте с этим поспорить.

И если пришло время что-то менять, то изменением должен стать я.

На работе в ОКО я приобрёл редкий опыт. Я любил и уважал Уэллса, но не мог всю жизнь носить за ним портфель и нашёптывать из-за плеча. Я хотел собственный голос.

Когда истекли две недели отпуска, я встретился с Уэллсом в Нью-Йорке и попросил походатайствовать за меня перед Мирхоффом. Уэллс меня поддержал: ему как раз нужен был человек в представительстве Организации в Восточной Европе, и моя кандидатура легко получила бы одобрение генсека. И всё же скажу, что он просто хотел мне помочь.

Не прошло и месяца, как Керро Торре вызвал меня и сообщил, что принято решение отправить меня в Москву.

10. Моя миссия в России

Я приземлился во Внуково-5 в начале осени. Москву заливали меланхоличные дожди. Муниципалитет старался изо всех сил, но, не будучи (в отличие от меня) всесильным, так и не смог перебороть долготу и широту. С изменением климата зимы в России ослабли, и судьбы Наполеона я избежал, но с сентября шёл мокрый снег, зверствовал ветер и хлестали ледяные дожди; коммунальные службы не успевали расчищать дороги и поливали их химикатами.

Не могли они справиться и с преступностью, и с бедностью. Небоскрёбы уныло смотрелись на фоне хмурого неба, мокрый снег налипал на окна. Вы поднимались наверх, в чистые и светлые помещения, и никогда не знали, нет ли меж этажей скрытых лабиринтов, где снуют наркоманы.

Старинный и довольно красивый, хотя и мрачно-серый исторический центр города запрудили грязь и лужи, и сохранить обувь чистой на пешей прогулке было сложной задачей. Уэллс оставил мне телохранителей ОКО, и первое время я относился к ним недостойно, полагая, что опасная работа осталась в прошлом.

Вскоре одного из моих сотрудников ограбили в подземном переходе на Боровицкой площади, избили и сбросили в реку с моста. Записи с камер видеонаблюдения оказались стёрты – с тех пор я и шагу не ступал без вооружённой охраны. Более того, поняв, что русские очень трепетно относятся к количеству свиты, я завёл себе ещё пару ассистентов, а для визитов в Кремль, Белый дом или Парламентский центр брал машины сопровождения у полномочного представителя Организации или нашей службы безопасности.

И всё же, несмотря на все уродства, Москва могла быть очень красивой. Порой мне нравился и мягкий снег, и старые улицы, и лесные долины Подмосковья, где я часто гулял, и огромные собаки, которых обожали местные бизнесмены и чиновники.

Изначально мне, как советнику-посланнику и заму полномочного представителя, выделили большую квартиру в одном из комплексов Организации на окраине города. Квартира была хорошая, но мне там не понравилось: вокруг коллеги, не вздохнуть. Я переночевал там один раз, а утром уехал в гостиницу. Спустя месяц я арендовал загородный дом в посёлке, где обитала местная элита. С соседями завязал дружеские отношения, на выходных общался с их семьями и, что важнее, с их догами, овчарками и сенбернарами, каждый из которых ревновал меня – не имевшего своего питомца – к остальным.

Первым узнавая сплетни, перешучиваясь о позапрошлой ночи или перемигиваясь в коридоре с каким-нибудь министром, я демонстрировал свой неформальный статус.

Статус в России очень важен. Так же он важен и в Нью-Йорке, и в Токио, и почти везде, кроме разве что моей любимой Франции, где любому оборванцу нальют вина, и тихого Цюриха, где положением не хвастаются просто потому, что невозможно угадать: вот этот старичок в потрёпанном костюме, сидящий напротив с газетой и кофе, не бывший ли это премьер Люксембурга или лендлорд, скупивший половину Европы?

Но есть места, где социальные противоречия выползают на поверхность и приобретают характер скрытой гражданской войны. Такие места называются мегаполисами, или агломерациями, и именно в таком месте я мечтал работать, оканчивая Аббертон.

Уровень преступности и расслоение общества, несправедливые суды, коррупция и загрязнение, наркотики, произвол полиции, смертность и этот глупый индекс счастья – всё против мегаполисов, и все приличные люди бегут из городов в двухэтажные маленькие посёлки и модные ныне экодолины.

Но я с ними не согласен.

Я считаю их трусливыми эскапистами.

В мегаполисах, и только там, кипит настоящая жизнь. Поинтересуйтесь данными о социальной мобильности в больших городах; поинтересуйтесь, из каких слоёв общества происходят родители тех снобов, что сбежали в экодолины, презирая «амбициозный сброд», что стягивается в города; поинтересуйтесь, где тратят деньги на доступное здравоохранение, где учёным финансируют самые безумные эксперименты и строят лаборатории. Где ещё из безымянного ничтожества вы за год превратитесь в рок-звезду, миллионера, революционера, художника или писателя, в кого угодно? Где, по-вашему, началась борьба за гражданские права? Где восстали женщины, пацифисты и цветные? И что за газеты разоблачали президентов – сельские, что ли?..

Поинтересуйтесь, и вы поймёте, что города – это огромные моторы, которые приводят нашу планету в движение; исчезни они, и вас не станет. Не будь городов, вы и ваши родители до сих пор бы обрабатывали землю, мылись в реке и умерли бы в тридцать или в сорок лет. Жить в моторе не очень приятно: шумно, грязно, жарко, течёт масло, и молиться стоит не на икону, а на технику безопасности.

Это всё правда. Но куда мы без моторов и турбин? Кажется, Фуллер сказал, что Земля – это огромный космический корабль, несущийся в холодной вечности. Погибнет её ядро – мы все погибнем; погибнут наши города – конец придёт нашей культуре, которой мы так гордимся. И понять эту культуру и нас самих, презирая город, невозможно. Я радикален, но я так считаю, и мою любовь к большим городам вам не убить нудными моралите. Идите в церковь, слушайте пастора и пойте там нестройный гимн. А моя жизнь лучше пройдёт в моторе.

Сражаясь с умиротворением подмосковных лесов, в свободное время я стал перечитывать русскую классику. Воспринимать Достоевского или Толстого всерьёз можно только в сумасшедшем доме, а вот Чехов и Лермонтов – да, это люди серьёзные.

Помню, стоял в пробке на авеню Кутузова, торопился на встречу с обнаглевшим польским премьером, читал «Героя нашего времени» и встретил замечательный пассаж:

Я люблю врагов, хотя не очень-то по-христиански. Они меня забавляют, волнуют мне кровь. Быть всегда настороже, ловить каждый взгляд, значение каждого слова, угадывать намерения, разрушать заговоры, притворяться обманутым, и вдруг одним толчком опрокинуть всё огромное и многотрудное здание их хитростей и замыслов, – вот что я называю жизнью.

Здорово, правда? (При первом прочтении я не заметил – должно быть, потому что читал в Аббертоне в пять утра, наперегонки с Энсоном.) Или вот, смотрите ещё:

История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа, особенно когда она – следствие наблюдений ума зрелого над самим собою и когда она писана без тщеславного желания возбудить участие или удивление.

Знаю, в кого эта стрела. Лермонтов погиб в двадцать шесть, и к тому моменту я уже пережил его на три года.

Моя история, конечно, полезнее и любопытнее историй целых народов; назвать же свою душу мелкой я никак не могу, хотя, подозреваю, желающих это сделать немало, и наверняка кто-то издевательски процитирует поэта в адрес этих мемуаров.

А вот в грехе тщеславия признаюсь легко, как и в желании возбудить интерес и даже в грехе лжи. Любые воспоминания – это ложь. Кое-что я забываю, кое-что приукрашиваю – порой намеренно, порой случайно. Если вас не устраивает, то не читайте дальше. Я лжесвидетельствую, вру, оправдываюсь, и у меня есть на то основания. О них я вам не скажу. Но если вам нужен не пересказ, если вам нужна не поверхностная, а холодная глубокая правда, то оставайтесь. Но когда будете ругать меня – вспомните, я предупреждал. Не верьте мне на слово, каким бы честным я ни казался, какой бы исповедальной ни стала моя речь.

Инструкции, которые я получил в Нью-Йорке, были предельно расплывчаты.

Казалось, на Земле остался лишь один человек, свято веривший в то, что Организация не вмешивается во внутренние дела государств, – генеральный секретарь Мирхофф. Представитель Организации в Восточной Европе и России, заместителем которого я стал, должен был доносить до суверенных правительств точку зрения Организации, способствуя безопасности и стабильности региона.

Точка зрения Организации была известна: свобода слова и рынка, нивелирование границ, верховенство международного закона, демократия etc., – но инструкции (сюрприз!) оставляли право определять границы этих абстракций нам. Что и говорить, в соревновании по перекладыванию ответственности Мирхофф бы уверенно занял первое место.

В теории наша функция была консультативной, на практике же мы постепенно превращались в надзирающую инстанцию. Формально суверенные правительства могли отмахнуться от наших советов, но тогда следующим этапом стало бы вынесение вопроса на Генассамблею или Совбез, и мудрые правительства предпочитали решать проблемы на нашем уровне, а не поднимать их в администрацию генсека.

Работу непосредственно в России усложняло то, что она была соучредителем Северного альянса и, значит, одним из главных доноров Организации – и Армии Земли. В случае противоречий между Организацией и, скажем, Словакией конфликт окончился бы капитуляцией последней; конфликт же между Организацией и Россией заводил в тупик первую. Таким образом, в Москве нашей первостепенной задачей было сохранение у власти лояльных Организации людей.

Что из себя представляла Россия?

Московская агломерация мало чем отличалась от Нью-Йорка, Токио или тогдашнего Шанхая, разве что погодой. Европейскую часть страны покрыли милые ухоженные города, а вот за Уралом, на тянущихся к Тихому океану просторах, начиналась настоящая новая Россия.

Мерзлота отступила, климат Сибири стал мягким и благоприятным, и новые города росли как на дрожжах, а дети московской элиты уезжали туда как на фронтир: строить заводы и добывать полезные ископаемые. После катастрофы в Китае жители его северных районов мигрировали в Забайкалье и Сибирь. Киплингу бы понравилось: с мест сошли Запад и Восток, и встретились, и родили детей.

Москва относилась к Новокузнецку или Нововладимиру как метрополия к своим колониям. В колониях строили школы, больницы и фабрики, молодёжь бежала на европейский запад за образованием и достойной жизнью, а из Москвы на восток ехали стяжатели денег, карьеры или даже славы. Не забывайте, всю дальневосточную границу требовалось охранять от банд, промышлявших теперь по Китаю и Монголии.

Как выразитель интересов Организации, я занимался иностранными инвестициями в освоение Сибири и лоббировал максимальное участие Армии Земли в охране границ, сбивал тарифы и добывал преференции для ТНК, вкладывавших в Организацию деньги. Об этом не принято говорить, но бюджет Организации тогда раздулся до такой степени, что даже максимальные годовые взносы (которых не было) всех стран-участников не могли покрыть больше трёх кварталов. Избавившись от военной нагрузки, страны Северного альянса неожиданно (в первую очередь для генсека) отказались выделять средства на Армию Земли в былом объёме.

Это и породило пагубную, как считают некоторые, связь Организации с ТНК, плоды которой мы пожинаем сегодня. Лично я не думаю, что зависимость от ТНК принципиально хуже зависимости от старых государств, но одно зло не оправдывает другое. Хотя разница есть: драконов прошлого мы изучили и знали их слабые места, а вот кракены современности тогда только начали показываться над водой.

11. Русские боги

К Русской Неоортодоксальной Церкви я никогда не относился серьёзно.

О так называемом «Религиозном пробуждении», с которым теперь в массовом сознании увязан Шанхай, переворот Санита в США и восстание «Регионов», ещё мало кто думал. Усиление Организации воскрешало реакционеров – но мы ждали удара от традиционных противников, дорогих и любимых антиглобалистов, и с трудом могли представить атаку призраков из такой древности. Наверное, профессиональная деформация – с ходу не вспомню ни одного искренне верующего выпускника Аббертона.

Духовные стороны религии или богоискательство нас не интересовали: неоклассическое образование избавляет от предрассудков. Мы учили историю и теологию, мы понимали, какое значение имеет религиозное сознание и какой магией обладает сей джинн; в одном ошибались – думали, он давно упрятан в лампу.

Когда я летел в Москву, религии представлялись мне развлечением для любителей: в коридорах штаб-квартиры я не встречал людей, всерьёз обсуждавших догмат о Троице или учение об Ахура-Мазде. Израильтянам говорили «шабат шалом», но они – наш фронт в борьбе с Исламским Государством, и пусть верят хоть в Шиву, если им это поможет; мы с Уэллсом занимались ИГ, но никогда не рассматривали борьбу с государством-террористом как войну с исламом.

Поскольку в мои скромные обязанности не входило пророчествовать, проповедовать или просвещать, а идеологию в России запрещала конституция, мне было совершенно всё равно, во что верят местные.

Я думал, буду заниматься безопасностью, правовым регулированием, экономикой и прочей скукой. Я видел белокаменные соборы и трогательные церквушки, но думал, РНЦ превратилась в фикцию вроде англиканства. Тогда все кликушествовали о приходе фундаменталистов к власти в Америке, и по сравнению с США Россия была страной глубоко атеистической.

Верующих в стране было около 75 %, якобы неоортодоксов – всего 50 %, в том числе практикующих – не более 10 %. В Московской агломерации и того меньше – 5 %. Да, правящие центристы использовали религию в своей пропаганде, но я полагал, они делают это в силу традиции. Я никак не мог предположить, что РНЦ не только свободна от налогообложения, но и использует эту лазейку для своих коммерческих операций. Мне забыли сообщить, что выросшие в лоне РНЦ радикалы могут оказаться опаснее боевиков Исламского Государства – вторые хотя бы не угрожали по глупости разрушить всю архитектуру международной безопасности.

Позже сложилось мнение, что мой конфликт с РНЦ начался на заседании Парламентского комитета по образованию. Я приехал туда по делам, к образованию отношения не имеющим, – мне нужно было переговорить с вице-премьером по Дальнему Востоку. Я сидел там, слушал вполуха, ждал вице-премьера и воображал. Воображал, как следующим утром приземлюсь в Каннах, позавтракаю на Круазетт и отправлюсь в отчий дом, где вечером поужинаю с друзьями и хорошим вином по случаю своего тридцатилетия.

У меня тогда был недолгий, но приятный роман с молодой певицей из Большого театра. В сравнении с предыдущей должностью оказалось много свободного времени, я часто летал к себе во Францию, и в этот раз она обещала сбежать от мужа и полететь со мной. На ужин я пригласил её, генерала Уэллса и Корнелию с мужем (она специально прилетала из Вашингтона, где продолжала работать на недружественное нам ЦРУ).

Я размышлял, не стоит ли воспользоваться поводом и позвать Энсона, но отказался от этой идеи. Во-первых, он не мог сидеть за одним столом с Уэллсом; во-вторых, мне претило то, во что он превратился: лёгкая слава, эфиры и толпы недалёких поклонников сделали его высокомерным и самодовольным. Мне было грустно наблюдать, как гибнет его потенциал.

Так что да, на том заседании меня занимали мысли поинтереснее, чем строить планы по «разрушению последней святыни России», как вскоре прокомментирует тот же Энсон.

Я действительно оживился и прекратил плевать в потолок, когда слово взял человек в рясе и с крестом на шее. У него были маленькие глаза и даже не особо ортодоксальная борода, жиденькая и короткая, зато громкий голос, широкие плечи и внушительный живот. Ничего похожего на кротких священнослужителей, которых я видел в Англии и во Франции; никаких тривиальных мудростей, никакой патоки в речах, ничего от припадочных пасторов «библейского пояса».

Он сразу начал обвинять – строго, как прокурор, словно мы дождались Страшного суда и Господь назначил его дознавателем. Его речь меня удивила. Я привык слышать критику от «зелёных», социалистов, альтер- и антиглобалистов, регионалистов, националистов, правых, левых, центристов, консерваторов, ультраконсерваторов, неомарксистов, анархистов, либертарианцев, моралистов и прогрессистов – но от священника?..

Я ещё не так долго пробыл в России, чтобы понимать сложную химию взаимодействия власти и РНЦ. Наивный француз, шпион еврейского тайного мирового правительства, я слушал раскрыв рот. (Кстати, с «еврейским» я, может, и соглашусь, всё же фамилия генсека была Мирхофф, но вот с «тайным» поспорю – мы никогда не скрывались!)

Человек в рясе прочитал длинную нотацию о том, как Организация своими международными стандартами что-то там разрушает и куда-то затягивает, что надо противодействовать, что нельзя, что нужно, что через детей, что идентичность, что традиции, что права человека – троянский конь, что следует, что мировой капитал, что патриотизм, что русский народ, что церковь, что безбожие и мировое господство, бла-бла-бла и так далее. Должно быть, господа депутаты позвали комика, и я решил им подыграть.

Клянусь, на моих губах была улыбка, когда он закончил и я в отведённое регламентом время задал вопрос.

– А что вы здесь делаете, гражданин? – спросил я.

Иронию не оценили.

Гражданин в рясе насупился, став похожим на шарпея, и захрипел, что он здесь живёт, что это его страна, что он не «гражданин», а «отец Феосиф», и он не понимает, кто я такой.

Я честно признался, что я на работе; что если бы мой работодатель не настаивал, я бы никогда не узнал, что на заседания парламентского комитета по образованию приглашают граждан страны, которые даже в качестве получателей с образованием не соприкасались.

Тот вспылил: заявил, что у него тоже есть работодатель, это сам Господь Бог, а мой работодатель – человек и, скорее всего, сатанист, так что его работодатель сильнее моего.

В ответ я попросил охрану – исключительно в шутку – вывести «гражданина» из зала. Некорректно, непрофессионально, недальновидно. Мне следовало догадаться: если он пришёл сюда и произнёс эту феерическую речь и если его сопровождает своя охрана, на то есть причины.

С другой стороны, мне слабо верилось, что в парламенте одной из важнейших стран мира, входящей в Северный альянс, могут всерьёз принимать клоуна. Я думал, здесь какой-то трюк, какая-то отдельная и безопасная для меня интрига; я устал и предвкушал отпуск.

Следующим утром, когда я летел в Канны, вся русскоязычная Сеть обсуждала, как представитель Организации назвал «гражданином» и попросил «вывести из зала» отца Феосифа, который оказался фаворитом в борьбе за пост патриарха РНЦ. Коллеги удивлялись, как я мог не знать, но я правда понятия не имел: думал, это вне сферы моей ответственности.

Я ошибался.

Через полгода его избрали патриархом Московским и Вселенским РНЦ.

Второй раз я встретил его летом в Кремле, на приёме в честь какого-то праздника. Он внезапно появился и затесался в один ряд с премьером. Все обращались к нему уважительно, говорили «ваше святейшество», целовали перстень. Надо ли уточнять, кто – единственный из присутствующих! – панибратски шепнул ему под камеры: «Как дела, гражданин?»

Это был скандал. Но кто сказал, что я хотел избежать скандала?

Традиции – это прекрасно, но я ненавижу традиции. Если глупость передаётся из поколения в поколение, это не делает её мудростью. Британские колонизаторы очень уважали традиции и сперва почти не вмешивались в традиции аборигенов, великолепные традиции – сжигание вдов, жертвоприношения, каннибализм, женское обрезание. С собой они принесли тоже очень уважаемые в южных штатах Тринадцати колоний традиции – рабовладение и работорговлю. Политика – это лицемерие, я постоянно улыбаюсь неприятным людям, но иногда, очень редко, позволяю себе хулиганить и быть честным. Некоторым пастырям душ людских нужно указывать их место, потому что иначе они примутся вести даже тех, кто идти не хочет.

Так что да, я прилюдно унизил патриарха, но если вы думаете, что это вопрос личной неприязни, спешу вас разочаровать. Мне уже тогда донесли, чем Феосиф собирается заниматься и как он говорит об Организации.

У него было своё видение России. Патриарший жезл был не целью, а средством. Власть, богатство – ему всё не хватало. Он хотел больше, больше. Хотел видеть себя духовным вождём, Россию – осаждённой крепостью. Организация, говорил он, работает на Антихриста, и год последней битвы близок. Несломленный крестоносец, воин Святой Церкви – не сломленный прежде всего здравым смыслом.

Для начала он собирался изменить конституцию страны. Всего-то добавить туда пункт об «особой исторической роли» РНЦ – что такого? Признать национальным достоянием, заткнуть рот критикам, ввести патриарха в госсовет – великого ума стратагема, такая изощрённая.

У него было серьёзное лобби: выходцы из силовых структур, националисты, агропромышленный комплекс и прочие любители протекционистских субсидий. Сто лет РНЦ копила ресурсы, пользуясь отсутствием налогов, её агенты вырыли норы под кремлёвскими коврами – и вот явился патриарх, который начал накопленное тратить.

Он создал общественную организацию под оригинальным названием «Союз веры» и завалил её деньгами. Глашатаи заполонили телеканалы, боты хлынули в русскоязычную Сеть; священники по всей стране призывали вступать в «Союз» всех «добрых христиан», неоортодоксов, католиков или протестантов.

Около четверти депутатов Государственной думы от правящей партии (плюс министр культуры) приехали в московское отделение «Союза» и торжественно в него вступили. Они вряд ли понимали, что и зачем делают, – церковники их просто обманули; но партийные боссы всё равно настучали им по головам. Как выяснилось, это стало ошибкой – Феосиф сразу побежал в Кремль жаловаться.

Близился избирательный цикл – сперва парламентские, а через полгода и президентские выборы, – и Феосиф пообещал, что если «небольшое исправление» не будет внесено в конституцию, то он поддержит оппозицию.

Не знаю, отчего правительство так перепугалось. Соцопросы отрицали связь между позицией РНЦ и поведением избирателей. Должно быть, в руководителях страны заговорила неизжитая русская родовая травма: они согласились пропустить через праймериз и включить в избирательные списки членов «Союза». Эти квазидепутаты, если их изберут, внесут проект поправок в конституцию.

«Союз веры» начал проправительственную агитацию, и внезапно выяснилось, что не четверть, а треть, едва ли не половина депутатов от правящей партии – сторонники идей Феосифа. Я запросил Ньюарк, собираясь вмешаться, но Организация приказала сохранять статус-кво. Из Нью-Йорка, разумеется, им было виднее.

Позвольте пояснить, что меня так напугало. Россия – ключевой участник Северного альянса, на её территории располагаются ядерные арсеналы. Номинально они находились в распоряжении Армии Земли, но Россия в любой момент могла выйти из соглашения и вернуть контроль над вооружением. Есть и другой момент, о котором часто забывают: не правительство, а именно парламент формирует делегацию страны в Генассамблею. Российская делегация, в отличие от консолидированной делегации Северного альянса, не имела решающего голоса, но могла саботировать работу Генассамблеи и парализовать Организацию даже без прекращения финансирования или ветирования в Совбезе.

Не имея в руках исполнительной власти, лишь сформировав в парламенте маленькую фракцию внутри правящей партии, «Союз веры» отправил бы своих делегатов в Нью-Йорк. И хорошо, если туда поедут ряженые «сторонники». Но я видел списки, предложенные Феосифом и согласованные Кремлём. Это были радикалы. Немного, несколько десятков, но и их бы хватило, чтобы внести разлад в работу совместной делегации Альянса. Возможно, ближайшие четыре года прошли бы спокойно и горстка умалишённых в Ньюарке не причинила бы особого вреда, но какой это задел на будущее! Ведь с неоортодоксами, в отличие от социалистов или даже патриотов, вообще нельзя договориться. Они считали Организацию орудием Сатаны, отрицали экологический кризис и цикличность мировой экономики.

Таких людей даже близко нельзя подпускать к управлению страной. Организация уважает избирательные права свободных народов, но одно дело – буддисты у власти в Бутане, а другое – христианские фундаменталисты в Москве. Я обстреливал Ньюарк докладами до тех пор, пока утомлённый Керро Торре не прислал мне расплывчатое сообщение, где как бы пообещал вне зависимости от исхода лично доложить Мирхоффу о «любых действиях, которые предпринял советник-посланник Авельц».

Значит, диспозиция такая: победителей не судят.

Во-первых, мне нужно вбить клин между правительством и РНЦ; во-вторых, при этом я не должен допустить поражения правящей партии.

Я задавал себе вопрос, который часто встаёт перед каждым из нас: как это сделать в рамках закона?

Не устаю повторять, демократия – важнейшее изобретение, несоизмеримо полезное и прогрессивное для XVIII века, – сегодня устарела. Она слишком толерантна к врагам, её иммунитет слабо их распознаёт, и в результате у власти оказываются популисты, фашисты или фанатики.

Наши ньюаркские эксперты любили повторять, что это естественный цикл развития общества, что оно должно этим переболеть. Некомпетентные популисты, придя к власти, учинят такой бардак, что с треском пролетят на следующих выборах.

Я так не думал. Я был уверен: если враги демократии придут к власти, то следующих выборов не будет. Экстремисты имеют привычку менять законы: сперва они вводят цензуру, затем клеймят оппозицию нацпредателями, а потом запрещают все партии, кроме лояльных и беззубых. Что дальше? Упадок? Дряхление? Восстание? Революция? Кровь, и слёзы, и та девочка, умирающая без лекарств на руках преподобного Джонса?

Нет, лучше преступить закон, лучше самому стать преступником. Моралисты причитают: если вы нарушаете закон во благо, то где гарантия, что однажды вы не ошибётесь? Где та грань, которая отделяет вас, желающих добра, от идущих по дороге благих намерений в ад? Кто сторожит сторожей?..

Глупые вопросы, но я отвечу и внесу ясность. Грани нет. Я сторожу сторожей. И я могу определить, где граница, которая меня, спасшего Россию, отделяет от Феосифа, желавшего её погубить.

При всех издержках профессии я работал в этой стране и хотел ей добра. А Феосиф был врагом человечества.

Если он думал, что после смерти за свои старания попадёт в Рай и там Христос разопьёт с ним русской водки, – ничего не имею против. Уверуй он как настоящий ортодокс и удались в далёкий монастырь куда-нибудь на Соловки, реанимируй он вместе со сторонниками Соловецкий лагерь – я был бы счастлив.

Но нет, им же недостаточно «спастись» самим, им нужно «спасти» нас всех! Какой-то «спасительный» зуд не даёт им уснуть. «Разве спрашивает пожарный разрешения у кошки, которую вытаскивает из огня?» – задавал вопрос Феосиф, и я нахожу, что отношение к своим последователям как к неразумным животным вообще характерно для церквей. Рабы любят хозяев, как рабовладельцев-людей, так и рабовладельцев-идеи.

Аболиционизм – не моё призвание. У меня есть дела поважнее, чем переубеждать вверивших свои души и банковские счета проходимцам. Настоящее уважение к свободе – уважение даже к самому отвратительному и глупому выбору. Но что я должен был и, сказать честно, очень хотел сделать – так это уберечь разумную часть России и остальной мир.

Я вызвал на встречу парламентскую оппозицию.

Сперва я планировать тайные переговоры, но по здравом размышлении передумал. Российская оппозиция не способна что-то держать в секрете, поэтому я решил только имитировать секретность и оказался прав: первые сообщения о нашей встрече появились в Сети спустя десять минут после её окончания, и источником был не я.

Всемирный банк любезно предоставил мне зал для переговоров. Оппозиционеры тихо заползали в здание через служебный вход и долго петляли по коридорам, пока наконец в конце пути не открывали дверь и не попадали в тёмное помещение, где за длиннющим столом в окружении безвкусных аквариумов сидел я, как итальянский дон.

– С чем вы пришли ко мне? – задал я вопрос, но оппозиция не оценила эстетику момента и, вместо того чтобы подыграть мне, сразу принялась ныть.

Они жаловались, что им запрещают агитацию в регионах, ограничивают в эфирах на ТВ, блокируют в Сети, что мобилизованы бюджетники и РНЦ через посредников спонсирует своих депутатов, и прочее, и прочее, и прочее.

«С такой командой нам Рим не взять», – думал я, выслушивая их стенания. Я принёс им кое-какие бумаги, закрытые данные заказанных Организацией опросов: они демонстрировали, что общество устало от медийного присутствия Церкви и есть спрос на антиклерикальную повестку.

– Хорошо, но как нам её отработать? – хныкал какой-то социалист. – Мы постоянно ругаем патриархию, но этого мало, это не работает.

– Конечно, не работает, – сказал я. – Вам нужно переходить к действиям.

– Авельц, мы не в Нью-Йорке, – обиделся тот. – Хотите что-то предложить – предлагайте уже!

Я вздохнул и протянул им проект закона, написанный моими помощниками прошлой ночью. Назывался он «О налогообложении религиозных организаций». Предлагалось отменить льготы для всех коммерческих операций, конечным бенефициаром которых становилась церковь; кроме того, законопроект предполагал обязательное декларирование доходов, получаемых в качестве «пожертвований», – и делал бухгалтерию Церкви прозрачной.

Мои оппозиционеры ломались: да, если этот закон принять, РНЦ конец. В её собственности заводы, рестораны, концертные залы, коммерческие банки и даже инвестхолдинги; за лоббистские услуги она принимает огромные пожертвования от олигархов. Стань все эти схемы достоянием общественности… Но каковы шансы, что закон пройдёт хотя бы первое чтение? «Центр» держал относительное большинство, и без сотрудничества нескольких его депутатов оппозиционная коалиция не сможет выиграть голосование. Кроме того, «религиозные организации» – это не только РНЦ: против закона восстанут и мусульмане, и буддисты, и иудеи, и всякие мелкие секты.

– Шансы ничтожны, выгода призрачна, – заявили мне. – Что вы скрываете?

– Я обеспечу вам поддержку Организации, – ответил я и узрел блеск в их глазах. Столкнуть правящую партию с Организацией – даже по такому вроде бы незначительному поводу – заманчиво! С другой стороны, повод действительно яйца выеденного не стоит и Организация легко поддержит местную оппозицию.

Те уехали воодушевлённые, а я начал распускать слухи, что собираюсь перекупать депутатов от «центра», тайно враждебных РНЦ.

Осиное гнездо закопошилось: моего шефа, представителя Организации, вызвали в администрацию президента. Он поклялся, что всё это провокация и его заместитель Авельц обсуждал только экономические аспекты программ оппозиции. Вернувшись в представительство, он немедленно подписал заботливо приготовленный мной меморандум об одобрении Организацией налогообложения религиозных организаций.

Не думаю, что ему нравился мой план, скорее он не хотел ссориться со мной (и Уэллсом за моей спиной) по такой (как мои люди доложили ему) мелочи.

За три месяца до выборов теневой министр финансов вышел на трибуну и сделал, должно быть, первый антиклерикальный доклад в истории современной России. Он рассказал, как РНЦ зарабатывает миллиарды, обозначая доходы коммерческих операций как доходы от религиозной деятельности, и зачитал копию обращения в контролирующие органы с просьбой предоставить отчёт по использованию государственных субсидий. По моему совету он уточнил, что для «добросовестных духовных организаций» систему льгот и послаблений нужно сохранить: «цель закона – не разорение церквей, а борьба с махинациями».

Правительство попыталось опрокинуть закон в первом чтении, но, как выяснилось, мне удалось оживить парламентаризм в России. Слухи о том, что я подкупаю депутатов «центра» и убеждаю их откреститься от Феосифа, грозящего забрать их места для своих кандидатов, оказались не слухами.

Отступи Феосиф сейчас, прояви он выдержку, как рекомендовали ему кураторы, – и законопроект всё равно забаллотировали бы во втором или третьем чтении, в крайнем случае правительство не согласовало бы его или отложило внесение поправок до выборов. Но мог бы он думать головой – не стал бы неоортодоксом. Вспыльчивый, наглый, недальновидный – куда ему тягаться с другим священником, о ком тогда я едва ли помнил?..

Его святейшество Джонс, пока я на кулаках дрался с Феосифом, украдкой, в тишине, далеко на востоке опутывал паутиной Шанхай. Изменить конституцию, шантажировать правительство?.. Нет, такой путь напролом могли выбрать только истинные наследники ортодоксов – это в их традиции запрещать Сеченова, отлучать Толстого, поддерживать Сталина и сажать музыкантов.

Феосиф был мальчишкой. Неудивительно, что на компромисс он не согласился – потребовал вмешаться в работу парламента и пресечь обсуждение.

Тут-то я его и подловил.

Он правда думал, что вывести на улицы людей – это хорошая идея? Он действительно считал, что протесты заставят правительство испугаться?

Всё началось с того, что подкупленные Феосифом депутаты демонстративно покинули заседание и кворум для второго чтения собрать не удалось. Оппозиция бросила клич в Сети, её депутаты, отсутствовавшие на заседании, двинулись к зданию – но проход к парламенту со стороны Охотного Ряда вдруг загородил полк хоругвеносцев. Они не пускали депутатов, а полицейские не знали, как себя вести.

Крики были слышны уже из зала заседаний: неоортодоксы вывели на улицы всех, кого могли, – они заявили о миллионе, мы же насчитали семнадцать тысяч человек. Они кричали: «Свободу совести!», «Христианство или смерть!», жгли конституции и грозили библиями.

Замеры в Сети показали, что к ночи до сих пор не подозревавшая о законе страна проснулась: митингующих поддержало около тридцати процентов населения. В Москве протестующие заполонили центральные улицы.

Феосиф приказал стоять. Они и стояли, развернув знамёна, под хлопьями мокрого снега, все перепачканные грязью.

Правительство собрало совещание. Керро Торре позвонил мне и потребовал доложить обстановку – генсек якобы «переживал».

Делегация вернулась в зал, законопроект почти отклонили, но из штаба партии перестали поступать команды, а наученные мной оппозиционеры устроили итальянскую забастовку: задавали вопросы, ломали регламент, вносили поправки. И во всём этом хаосе, когда Феосиф уже готовился из Храма Христа Спасителя в паланкине переехать в Кремль, только один человек оставался спокоен.

Помню, моя машина встала на Тверской улице, пытаясь из мэрии прорваться в наше представительство на Софийской набережной. Улицу перегородила полиция, пытаясь отсечь митингующих у здания парламента. Охрана пыталась донести до полиции, кто я такой, и открыть проезд, телефоны разрывались от звонков, а я сидел в кресле с подогревом, скинул пиджак и туфли, распустил галстук и включил григовского «Пера Гюнта».

Оппозиционеры всего мира, я обращаюсь к вам! Никогда не сдавайтесь, боритесь, создавайте партии и сидите в тюрьмах, получайте Нобелевские премии и пишите романы в изгнании – но, запомните, никогда не выходите на улицу, если не готовы стоять до конца. Если вы не готовы, то никогда, никогда, никогда по-настоящему не злите своё правительство. Оно милосердно, международное право связывает его по рукам и ногам, – но, поверьте, правительство сильнее вас. Не оно должно вас бояться – это вы должны бояться его. Пока вы не переходите черту, пока не демонстрируете превосходство, оно будет мириться с вами. Но если оно распознает в вас угрозу, то попытается вас уничтожить. И если в ответ вы не готовы уничтожить его – вас раздавят.

Не верите мне – спросите экс-патриарха Феосифа, сейчас у него достаточно времени для разговоров. Недавно он выпустил мемуары: там он разглагольствует о смысле жизни, но лучше бы рассказал, что почувствовал, когда «Союз веры» обвинили в ранении трёх полицейских на Болотной площади.

Я знаю, Феосиф просил «проявить тактичность». Он надеялся припугнуть Кремль, не более; он не давал приказ прорывать полицейские заграждения и штурмовать Минфин. И уж точно не он приказал неоортодоксам в Калининграде поджечь штаб оппозиции. Да и погромы в Пятигорске, Махачкале и Грозном не имели к нему прямого отношения.

В «Союзе веры» было не так много безумцев, но, как обычно бывает, именно они создали «картинку». Картинку, которую внимательно рассмотрели в Кремле.

После начала беспорядков и столкновений бóльшая часть протестующих разошлась по домам: они верили в Бога, верили, что Церковь не следует облагать налогами, но вовсе не собирались подставляться под удары полицейских дубинок.

Парламент отклонил закон во втором чтении и отправил на доработку – таким образом, главное требование протестующих оказалось выполнено. На второй день все нормальные люди уже покинули улицы, а оставшихся маргиналов без труда разоружила и задержала полиция.

По счастливому стечению обстоятельств все они были членами «Союза веры».

Спустя неделю всех лидеров «Союза» арестовали, а их программные документы, в которых встречались пассажи о введении в России официальной религии, суд классифицировал как призывы к насильственной смене строя.

Прокуратура потребовала признать «Союз веры» экстремистской организаций. Феосифа перестали ассоциировать с Кремлём. В отчаянии он заявил, что дело сфабриковано и что заговор против него развязала Организация «руками Ленро Авельца». До этого момента журналисты меня не замечали – теперь я стал для них желаннее супругов!

– Как вы прокомментируете роль советника-посланника Организации Ленро Авельца?!! – орали они пресс-секретарю президента, который, недурно извернувшись, с показным равнодушием спросил:

– Ленро Авельц – это кто?

Они знали ответ. Они заставили фургонами с аппаратурой и без того узкую Софийскую набережную.

– Да, мы против насилия в любой форме; нет, Организация не вмешивается во внутренние дела суверенных государств; конечно, свобода вероисповедания – краеугольный камень нашей повестки, – миллион раз повторил я журналистам бессмысленные словосочетания.

И продолжил работу.

Феосиф всё ещё занимал престол. И хотя Кремль от него отвернулся, исключил депутатов от «Союза» из списков и забыл всё, что связано с реформой конституции, политтехнологи с Охотного Ряда и Старой площади продолжали строить планы на участие РНЦ в выборах. У Феосифа оставался шанс на реванш.

Меня это не устраивало – и меня, и многих других.

Вы же не думали, что Русская Неоортодоксальная Церковь – это армия? что власть там любит один Феосиф? Врагов внутри церкви у него было не меньше, чем вне её. Но если извне он вызывал раздражение, то внутри – более адекватные эмоции: зависть и ревность.

С Уэллсом я встретился в Баку. ОКО планировал акцию против Исламского Государства, и Уэллс проводил закрытое совещание с региональными спецслужбами. Я прилетел туда на день – ждал его до утра, на пять часов отложил обратный вылет, но всё же дождался.

Он торопился в аэропорт и пригласил к себе в машину, чтобы продолжить разговор. Кажется, он был рад меня видеть.

– Что там у тебя творится? – спросил он и долго смеялся, пока я рассказывал. – Да, слышал, Торре донёс Мирхоффу. Тот тебя «сдержанно одобрил».

– «Сдержанно одобрил»? – переспросил я. – О, это внушает надежду.

– Не обольщайся, – всё потешался Уэллс. – У твоих храмовников хватит денег и Мирхоффа переубедить.

– Как раз поэтому, мой генерал, – ответил я, – я прошу помощи у неподкупного – у вас.

Уэллс хмыкнул. Мы уже въехали на аэродром, и на залитом солнце южном раздолье возвышался любимый мой «боинг» председателя ОКО.

Через два дня я получил полное досье на всех архиереев РНЦ. Я собирался сместить Феосифа и поставить на его место своего человека. Лояльный и разумный, такой первосвященник мог под предлогом возвращения к традициям изменить РНЦ изнутри. Другого выхода я не видел: чем яростнее атакуешь церковь, тем сильнее она становится.

Единственный способ победить – заставить отречься от модного социального уклона, сконцентрироваться на богословии и ритуалах, успокоить, – и в современности она скоро усохнет, испарится, превратится в жизненную философию вроде буддизма. Против такой религии и церкви я ничего не имею.

Эту авантюру я попытался провернуть без поддержки Организации, которая всё равно запретила бы, и без ведома правительства России, которое всё дулось на меня за митинги.

ОКО предоставил мне сведения и агентурную сеть, а сам я обладал достаточным состоянием и мог позволить себе развлечение на пять миллионов долларов. После митингов РНЦ и так раскололась – я всего-то обеспечил информационную поддержку.

Сперва нужен был призовой рысак. Светлым зимним днём, когда Москву покрыл слой белого, ещё чистого снега, я поехал на встречу с епископом Петербуржским. Преодолев на поезде три часа до Северной Пальмиры, я побывал в Александро-Невской лавре. ОКО позаботился об утечке, и вечером того же дня Феосифу донесли, что епископ просил у Авельца помощи в деле его свержения.

Ложь: епископ, хоть и возглавлял оппозицию Феосифу, отказался сотрудничать. Но наша встреча проходила за закрытыми дверями, и я перед лицом многочисленной свиты на прощание склонился и поцеловал епископу перстень. Не помню, кто в том году получил «Оскар» за лучшую роль, однако уверен: имей киноакадемия совесть, статуэтка стояла бы у меня в шкафу.

Следующий визит я совершил за Урал – в Якутию, потом во Владивосток, а после вернулся в Москву, где меня уже дожидалась делегация европейских неоортодоксов. В отличие от русских коллег, заграничные иерархи горели желанием сместить Феосифа и согласились содействовать. Мне нужно было расколоть Синод, этакое правительство РНЦ, и поставить там вопрос о смене патриарха через созыв Архиерейского собора. По счастью, подстрекаемый паранойей Феосиф совершил очередную ошибку: публично заявил, что ему известно об «измене» некоторых архиереев.

Он хотел напугать врагов, ему удалось: враги объединились и предложили созвать Собор, чтобы «публично разрешить вопрос о несогласных иерархах». Феосиф сдрейфил, но выхода не было – он с утра до вечера названивал высоким покровителям, но те не подходили к телефону.

А я тем временем подобрал себе рысака.

Обрящет ищущий! По рекомендации агента Уэллса в Ватикане я обратил внимание на настоятеля Валаамского монастыря, отца Ювеналия. Епископ Ювеналий в миру учился в Московском университете, защитил диссертацию по биофизике и долго преподавал в Англии, где из атеиста превратился в добропорядочного христианина. Сан он принял уже профессором в Массачусетсе. Набиравшая тогда силу РНЦ пригласила его возглавить секретариат по межхристианским отношениям; там он приобрёл репутацию либерала, чуждого неоконсерваторам. Его фигуру использовали, выставляя на переговоры с католиками и протестантами.

Ювеналий был популярен у прозападного крыла и пользовался уважением за его пределами. Как умный человек, он не решился открыто выступить против патриархии и вовремя свернул заигрывания с Западом. Избежав обвинений в униатстве и экуменизме, он подал в отставку и получил синекуру на Валааме. Оттуда он не выезжал уже несколько лет, управлял хозяйством, молился, писал книги и жил в своё удовольствие.

Но его заслуг и смелых взглядов не забыли ни РНЦ, ни Ватикан. Вытащить его на Собор и представить новым патриархом – эффектный ход. Абсолютно нереальный, как мне сказали. Настоятель Валаамского монастыря – слишком мелкий чин для патриарха, его карьера слишком яркая, а отличные от мейнстрима идеи одиозны.

Мне предстояло, во-первых, убедить его приехать в Москву на Собор; во-вторых, добиться его избрания, выдав за компромиссную фигуру, с которой согласны правительство и Организация. В-третьих, если Ювеналия всё же изберут, я должен убедиться, что он будет достаточно сильным, чтобы сдерживать радикалов, и в то же время достаточно мягким, чтобы подчиняться мне и правительству.

Самым тяжёлым оказался пункт номер один.

Я приехал на Валаам, небольшой остров на Ладожском озере, и долго гулял с настоятелем по лесу и вдоль берега, меж ветхих храмов и белокаменных колоколен, под перезвон и крики чаек. Ювеналий, ещё сравнительно молодой и поджарый, с выбритой головой и аккуратной бородкой, никак не желал соглашаться. Он твердил и твердил, что осознанно сделал выбор удалиться от суеты и посвятить себя Богу. Что, хоть ему противен Феосиф и не нравится нынешняя РНЦ, менять её должны другие.

– Есть притча, – сказал он мне. – Наш мир полон греха. И давно бы погиб, если бы не монахи-отшельники в своих далёких скитах. Мир спасается только их молитвами.

Байка хорошая, адаптированная еврейская притча о тайных праведниках. А вот сам Ювеналий лукавил: в его-то келье был и компьютер, и свежие выпуски «Нэйчер». Не просветление заставило его дезертировать.

– Да, – ответил я, – может быть, молитвы отшельников спасают мир. Но что делать с теми, кто не может отойти в сторону? Миллионы честных людей сбивают с пути, учение Христа искажают. Люди продолжают бороться. Они не теряют надежды, они просят вашей помощи. Закрыть глаза и отвернуться, когда вы нужны им, – это разве не грех? Или вы думаете, если Феосиф победит, они не придут за вами? Рано или поздно эта чума доберётся даже сюда, но только меня рядом с вами уже не окажется, и вам придётся либо драться одному, либо предать вашего Бога и стать одним из них.

В первый день он отказывался. На второй пытался сменить тему. На третий уточнил, что от него требуется, – и получил ответ: приехать в Москву, выступить на Соборе и вернуться на драгоценный Валаам, ничего больше, разумеется!

Я ни слова не сказал про патриарший сан. Ему не нужны были деньги, власть или влияние, он не стремился оставить след в истории. Он хотел просто жить своей жизнью. Но судьба (в моём лице) не имела для него такой опции.

Ювеналий был одним из немногих честных людей в РНЦ. Это осложняло дело, но, с другой стороны, я сразу нашел к нему подход. Чувство долга и совесть – пустые слова для демагогов вроде Феосифа – для него что-то значили. Чем-то он напоминал Уэллса – будь генерал менее уверен в себе и своей правоте, он стал бы лёгкой добычей.

Ювеналий был неуверенным, но принципиальным, а это уязвимое сочетание. Достаточно заронить мысль, и дальше он будет переваривать её и грызть сам себя, и вам останется лишь наблюдать.

На четвёртый день он начал торговаться. Утром пятого дня я его убедил. Ночью на шестой день мы уже летели в Москву.

Он согласился выступить на Соборе против Феосифа. Я поклялся, что на следующий же день самолёт унесёт его назад на Валаам.

Это вовсе не просто, в расцвете сил отказаться от борьбы и признать, что ты ничего никому не должен. Это мужество. Я уважал Ювеналия, он был мне симпатичен. Я жалел, что при честном сердце он обделён решимостью мне отказать. Я редко испытываю угрызения совести, но оттого, что я разрушил персональный рай этого человека, мне до сих пор неловко. Он этого не заслужил.

В Москве я поселил его в «Ритце» у самого Кремля, нанял ему машину и охрану и организовал встречи с оппозиционно настроенными архиереями. Сторонники Феосифа и пресса бились в истерике, из Ньюарка от меня требовали рапорт, но зато друзья в Кремле сменили гнев на милость: до Собора оставались считаные дни, а в Ювеналии они увидели адекватного партнёра.

Тот всё ещё тешил себя уверенностью, что произнесёт обличительную речь и тотчас вернётся в свою уютную обитель. Наивно думать, что искушение властью так просто отогнать. Встречи со сторонниками, рассказы о безумии, в которое Феосиф вверг Церковь, ужасные картины будущего, если к власти придёт кто-то столь же бессовестный…

Он слишком долго отстранялся. А я окунул его в наши ежедневные страхи – и он, как честный человек, не устоял. Ювеналий единственный среди архиереев имел безупречную репутацию, его уважали все: либералы – за убеждения, консерваторы – за то, что умел промолчать.

Все пытались его использовать. Все убеждали, что его голос будет решающим. Под постоянным давлением он несколько растерялся, но моя улыбка его приободрила. Он выступил на Соборе в первый день, и его слова разлетелись по всей русскоязычной Сети.

– Феосиф превратил неоортодоксализм в квазирелигию, – заявил он. – Собор должен однозначно оценить его деятельность и избрать нового патриарха. Патриарха, который меньше будет озабочен политикой и ненавистью и больше – любовью.

Он закончил свою короткую речь под бурные аплодисменты. В тот момент его лицо светилось ярче позолоты зала. По тому, как он смотрел и как держался под одобрительным гулом, я видел: он решил. Он осознал ответственность. Он понял, чего хочет Бог или чего люди хотят от него – не так важно; но он способен им это дать. Он знает, как будет лучше. Он знает, куда их нужно вести, и это его ответственность, его долг – повести и сберечь неразумных детей, хороших людей, он должен стеречь в ночи и не спать в дозоре.

Посмотрите видеозаписи выступлений тиранов – вы увидите тот же огонь в их глазах.

Вечером я приехал в отель к Ювеналию и совсем не удивился, когда тот отказался возвращаться в монастырь.

– Я не могу их оставить, – сказал он мне, и я видел нимб над его головой, ангельские крылья за спиной, меч в левой руке и Евангелие в правой. – Это не та Церковь. И я не смогу просто служить этой Церкви дальше. Я не смогу просто жить, зная, что происходит здесь. Наверное, вы были правы, Ленро. Это было не смирение – я просто струсил и сбежал. Но больше я не побегу. С вами или без вас, я должен это изменить. У меня нет выхода. Даже если теперь вы откажетесь помочь мне, я всё равно попробую. Может, это искушение, но я знаю, что иначе не смогу жить дальше.

Бедный, бедный Ювеналий! Конечно, я пообещал всё; конечно, я возблагодарил Господа вместе с ним.

Следующий шаг был проще. Патриарх должен уйти, его покинули даже преданные сторонники. Тяжелее было не победить консерваторов, а разобраться с другими оппозиционерами, которые ждали отставки Феосифа вовсе не для того, чтобы престол занял какой-то биофизик с Валаама.

К счастью, Ювеналий и сам оказался не промах. Расправил крылья, поднял пламенеющий меч и проповедями на Соборе раз за разом сносил голову гидре порока.

Архиереи навострили уши и встали в стойку. Ювеналий каждому разъяснял, что вовсе не желает быть патриархом, но чувствует, что именно сейчас его опыт и его знания нужны Церкви. После кризиса, после Феосифа его долг – вернуть Церковь к истокам, напомнить о главном. Он не задержится на посту – лет пять, не больше, – а потом уйдёт, потому что, видит Бог, нет для него муки страшнее, чем политика, и нет большей радости, чем умиротворение скита.

Это как же надо верить в Бога, чтобы убедить кого-то в такой очевидной лжи. Как можно не заметить этот блеск в глазах, святые отцы, как не услышать эти снисходительные нотки?..

Своё дело сделали и агенты Уэллса, которых я попросил связаться с некоторыми членами Синода и убедить оказать поддержку моему протеже, и мои собственные обещания паре иерархов, касавшиеся не столько денег, сколько их благополучия.

Феосифа низложили безапелляционно и запретили в служении. Вместе с наиболее упёртыми своими сторонниками он уехал в Казахстан, где основал «Истинную Неоортодоксальную Церковь». Насколько я знаю, он до сих пор сидит где-то в степи и периодически клевещет на меня; что бы он ни написал – подписываюсь под каждым словом: оскорбления из его уст – услада для моих ушей.

Ювеналий стал вторым в первом туре голосования. Вперёд с небольшим отрывом вырвался епископ Петербуржский – тот самый, кому я предлагал сотрудничество и кто меня отверг.

Месть любовника страшна, епископ, уж вам-то полагается это знать. Даю совет: если вы хотите стать патриархом, не стоит увлекаться молодыми послушниками и уж точно не стоит играть с возрастом согласия. В нашем толерантном обществе даже к педофилам относятся с сочувствием: вас пожалеют, если вы признаетесь, и вряд ли ваша жизнь рухнет – но только если вы не иерарх. Тогда вам не оправдаться возрастом и не сослаться на то, что это был «всего лишь» порносайт, а ночь с послушником – пятнадцать лет назад… И если к вам придёт улыбчивый человек и намекнёт на некрасивую историю, то не стоит негодовать, и всё отрицать, и вопить, что я ничего не сумею доказать. Хватит анонимного блога, одного нанятого артиста и одного продажного журналиста. Обман раскроют завтра – но кого это будет волновать, если выборы сегодня?

Так что запомните: оказавшись в такой ситуации, последуйте примеру мудрого епископа Петербуржского, отказавшегося идти во второй тур и всецело поддержавшего Ювеналия «во имя единства Церкви в сложное для неё время».

Ювеналий стал патриархом, и я открыл бутылку сорокалетнего «Шато Латур» из винного погреба отца и выпил её с замужней певицей. Уэллс позвонил с поздравлениями из Лондона, а ночью нас разбудил звонок Керро Торре. Он сообщил, что говорил с генсеком и санкций за самодеятельность ко мне не применят.

Впрочем, после того как правящий «центр» выиграл выборы при полной (и ненужной) поддержке РНЦ и позиция России при голосовании в Генассамблее не изменилась ни на йоту, Мирхофф оттаял. Я прилетел на открытие сессии в Нью-Йорк, Уэллс подвёл меня к Мирхоффу, и тот сдержанно похвалил мою тактику.

Место полномочного представителя Организации в регионе как раз освободилось, и Мирхофф меня повысил.

Следующие несколько лет в Москве прошли тихо.

Представительство наконец начало работать результативно: вместе с Уэллсом мы организовали атаку на позиции Исламского Государства в южных предгорьях Кавказа, выбили у русских гуманитарный коридор для беженцев и завершили передачу ядерного щита под контроль Армии Земли. Я контролировал Ювеналия, но он и сам неплохо справлялся. Власть его околдовала, он объяснимо стал прирастать к трону. Не знаю, понимал ли он, что своей умеренностью обрекает Церковь на медленную смерть, но меня он слушался.

Новая должность, однако, нравилась мне меньше прежней.

Реальные решения принимались уровнем выше или ступенькой ниже. Мне оставалось ездить в нелепом лимузине, ежемесячно посещать Минск, Варшаву, Ригу, Киев и Белград и болтаться по президентским приёмам.

Моё постоянное нежелание участвовать в торжествах неожиданно построило мне репутацию: меня стали считать одним из идеологов Объединённых Наций, пророчили в скором будущем высокие посты и невероятные карьерные взлёты. Шептались, будто в «восточную ссылку» меня упрятали потому, что Керро Торре испугался моего влияния на Уэллса.

Когда сам Уэллс прослышал о том, что его бывший помощник Ленро Авельц превратился в политического гуру, серого кардинала Восточной Европы, то отреагировал в своём духе. Мы встретились, кажется, в Хельсинки, и, завидев меня издали, он вдруг стал нервно оглядываться по сторонам, замедлил шаг, чем всполошил охрану, а протянув мне руку, вдруг склонился к уху и прошептал:

– О, Ленро Авельц… Хвоста нет. Поведай, где источник вечной юности?..

В чувстве юмора ему отказать нельзя.

К тому времени я уже засиделся на востоке, вдали от небесной обители высших чинов Организации – великого Ньюарка. Москва стала интересной школой, и русские боги определили мою дальнейшую судьбу.

Пять лет назад «религиозное пробуждение» звучало шуткой, но нелепая попытка Феосифа взять власть в России сигнализировала о переменах. По всему глобусу вспыхивали новые и новые культы. Сеть наводнили эзотерики и сектанты.

Встревоженные темпом изменений обыватели пытались вернуться в простой, понятный мир и находили его в консерватизме, национализме и религиозной вере. Мусульмане снова отправлялись в иракские пески вступать в Исламское Государство; по всей Америке тянулись очереди желающих креститься; сетевые мессии предрекали скорую сингулярность.

Организация молчала. Она всегда боялась препятствовать религии, опасаясь удара в тыл от церберов прав человека. Мне неизвестна причина, по которой правозащитников так беспокоили права верующих: может, ими двигали мотивы защитников животных, они пытались сохранить вымирающие виды? Но в таком случае для верующих следовало создать по маленькому государству и с полным уважением запереть их там – ведь, спасая, скажем, тигров, мы держим их в заповедниках, а не выпускаем на улицы наших городов.

Мирхофф почуял угрозу. Он распорядился создать в Генассамблее новый комитет «по делам религий и развития». Декларируя нерушимость свободы вероисповедания, комитет должен был выработать эффективную стратегию борьбы с врагами демократии. Не с экстремистами, которые могут взорвать пару сотен человек, но с настоящими врагами – теми, кто под рясой прячут хвост и копыта.

Аппарат для комитета Мирхофф просил выделить из средств ОКО – и Уэллс согласился, но с одним условием. Как опытный религиовед, имеющий и законодательный, и практический опыт, я был представлен генсеку как кандидат на должность председателя.

12. Так говорил Авельц

Я предполагал, что эта работа будет интереснее, чем все предыдущие.

Я не ошибся – в первый раз меня попытались убить всего три недели спустя после прибытия в Нью-Йорк.

Вы представляете себе штаб-квартиру в Ньюарке? Вот картинка: квадратное главное здание Генассамблеи, из которого в пасмурное небо торчит небоскрёб «Игла» – тут работает администрация генсека. Прямо напротив – здание Наблюдательного совета, и попасть туда можно либо через подземные переходы (это минут пятнадцать), либо по улице через парадный подъезд и скудную зелёную аллею (пять минут).

Мы с моей заместительницей, очаровательной гречанкой Геллой Онассис, спускались по ступеням парадной лестницы, собираясь представить Наблюдательному совету окончательный список членов комитета, когда к нам вдруг бросился растрёпанный человек в униформе уборщика и три раза выстрелил в меня.

До сих пор не могу понять, как он меня не убил.

Первая пуля пролетела над моим плечом и попала в руку какому-то клерку, вторая ударилась в бронестекло здания, а третья перебила мне колено. Я упал. Террориста пристрелила служба охраны.

Вдумайтесь: он сумел проникнуть в самый защищённый комплекс планеты и пронёс с собой огнестрельное оружие. Автоматчики на каждом углу, камеры слежения, кортежи, бронированные стёкла автомобилей, лазерное сканирование – все меры безопасности оказались нецелевым расходованием средств. Полоумный сектант с микроскопическим ай-кью пробрался внутрь охраняемого периметра и чуть не убил одного из высших чиновников Организации.

Удача, что своей целью он выбрал меня, а не генсека Мирхоффа, – известно, что внутри комплекса штаб-квартиры тот часто перемещался без охраны. Так что моё простреленное колено было сравнительно небольшой жертвой в сравнении с тем вредом, который мог быть нанесён Организации.

Мне заменили коленный сустав и несколько нервных окончаний, спустя полгода левая травмированная нога работала лучше здоровой правой. Но я выучил урок, и с тех пор вы не увидите меня в людном месте без живой стены телохранителей.

Генерал Уэллс тоже не упустил возможность: после покушения он не только удвоил мою охрану, но и убедил Мирхоффа передать всю службу безопасности Организации под контроль ОКО. И теперь самого генсека, его заместителей, все миссии и головные штабы охраняли люди Уэллса.

Интересный вопрос: почему адепты миролюбивых религий, проповедующих добро и смирение, упорно отказывались возлюбить врага своего и вместо того организовали около девяноста процентов покушений на мою жизнь?..

Моя гипотеза следующая: по-настоящему миролюбивая вера не становится религией. Разные «веры», как паразиты, конкурируют за тела материнских организмов: это такой вид естественного отбора, и выигрывает самая агрессивная, голодная, принуждающая к повиновению и жертвенности, сеющая раздор, стирающая личность и свободу тоталитарная система абсурдных убеждений.

Неважно, что говорят проповедники, – смотрите на их дела и спасены будете. Они обожают насилие: физическое, сексуальное, духовное, – и моя смерть в списке желаний для многих стояла на первом месте.

Комитет по религиям, пока я его возглавлял, был наиболее замечательным и эффективным подразделением Организации. В отличие от других комитетов Генассамблеи, его компетенция не ограничивалась дебатами и принятием законов-деклараций; формально будучи органом законодательной власти, он моими усилиями откусил и долю от функций исполнительных служб. Я занялся не только созданием официальной позиции Организации, но и ревизией законов каждой отдельной страны и атрибуцией каждой секты – стать ей «религией», «культом» или «группировкой экстремистов».

В этом и состоял план Мирхоффа – неслучайно он согласился назначить руководителем меня, функционера, никогда не избиравшегося и не заседавшего в ГА. У меня был опыт – в конце концов, я готовил и лоббировал закон об Армии Земли, – но рядовым членом Генассамблеи я не проработал ни дня. Евросоюз в течение двух суток ввёл меня в состав делегации, после чего меня единогласно избрали председателем (всемирная демократия в действии).

Помещение, которое я занял на пятом этаже здания ГА, наконец-то соответствовало моим представлениям о прекрасном: большая приёмная, комната отдыха, помещения для охраны и для помощников, кабинеты для работы и совещаний. В комнате отдыха я поставил винный шкаф и перевёз из Франции некоторые вина из отцовских запасов.

Рабочий кабинет я почти не декорировал: поставил мебель серо-бежевых оттенков, повесил портрет отца, копию «Мартовских ид» Жерома и саблю адъютанта Клайва; долго думал, что положить на столик в приёмной в назидание гостям, ждущим привычных «Юнайтед таймс» и прочей несерьёзной периодики. Помогла Гелла: подмигнув, она преподнесла мне «К самому себе» Марка Аврелия и «Пелопонесскую войну» Фукидида в оригиналах, на латыни и греческом соответственно; к ним я добавил Кропоткина с Бакуниным на русском, и получился знатный букет – как раз для посетителей в рясах и мундирах.

На настенный экран в кабинете для совещаний я велел в фоновом режиме выводить количество верующих в мире по конфессиям и странам на данную минуту: алгоритм подсчёта был очень приблизительный, но мои намёки, что это якобы данные закрытой сети ОКО, на всех действовали безотказно.

Я оказался подотчётен самому себе: теперь я мог лично принимать решения и проводить их через комитет, а затем напрямую контролировать исполнение; помогала и моя связь с Уэллсом. Назначая меня, Мирхофф следовал излюбленному принципу: максимум эффективности при минимуме ответственности. Если провалюсь, все скандалы и ошибки рухнут на мои плечи; если удержусь – в выигрыше будут все.

Тогда его политика казалась мне слишком скользкой и мелкой. Мне казалось, генеральный секретарь Организации должен заниматься чем-то ещё, кроме интриг, поиска компромиссов, посредничества и кадровой политики. Генсек мой мечты был не политиканом, генсек моей мечты был правителем – разумным, демократичным, но достаточно авторитарным, способным идти на риск и ускорять развитие Земли. Мирхофф же напоминал напёрсточника, позёра, стремившегося понравиться всем сразу – и легко отправлявшего друзей и союзников на заклание общественному мнению.

С тех пор многое изменилось, и мои взгляды на генсека Мирхоффа тоже. Да, он был недостаточно мудр, ему не хватало масштаба; но на фоне тех, кто пришёл за ним, Мирхофф выглядел реинкарнацией Томаса Джефферсона. Он постоянно хитрил, но давал людям шанс проявить себя. Разъяснив правила игры и переложив ответственность, он устранялся и не вмешивался; в споре он всегда внимательно слушал. Таланты мафиози, конечно, а не творца истории; но кто вам сказал, что Организация – это не огромный мафиозный клан, не великая cosa nostra, обложившая омертой весь остальной мир?

Очнитесь. Негодяи чаще управляют, чем подчиняются; генсеки, президенты, премьер-министры, миллиардеры – такие же люди, как вы, только более беспринципные. В этом секрет больших политиков: не в образовании или в происхождении, не в деньгах – а в отсутствии принципов, при тех же глупости, безрассудстве и коварстве.

К религиозным лидерам это тоже относится. Глубины падения многих из них не шли ни в какое сравнение с вялым Феосифом. Его связывали хоть какие-то приличия. Что и говорить, он даже убить меня ни разу не попытался!

Люди, с которыми мне теперь предстояло работать, были лишены подобных недостатков.

Террорист, который чуть не застрелил меня в первый же месяц в Нью-Йорке, оказался послушником мусульманской секты «рахибов». Они были мусульманами только формально: на деле это был синтез из шиитского ислама, квакерства и сайентологии (уж казалось бы! кто мог предположить, что безумная ахинея, рождённая больным галлюцинирующим сознанием шарлатана Хаббарда, не вымрет, а эволюционирует!). Информация, что рахибов наняли люди из правительства Пакистана, вскоре подтвердилась.

Пакистан, Иран, страны Аравийского альянса и прочие, до сих пор живущие по шариату и, видимо, только посредством подкупа принятые равноправными членами в Организацию, действительно были моей первой целью. На их территории жителей забивали камнями за внебрачные связи, казнили за атеизм или «искажение» Корана; и вместе с тем эти государства располагали современными армиями и обладали правом голоса в Генассамблее, которая еженедельно принимала пакет деклараций в защиту прав и свобод! Есть тьма чудес на небе и земле, Горацио, не снившихся философам твоим…

С этими чудесами я собирался покончить.

Как избранный председатель комитета, я на второй же сессии ГА произнёс программную речь, где назвал существующие в этих странах законы аморальными и несущими в себе зерно будущих религиозных войн. Делегация Аравийского альянса с оскорбленным видом покинула зал, да и кое-кому другому моё выступление, очевидно, тоже не понравилось.

Рахибы появились в Америке довольно давно. Их обет послушания любым приказам «наставников» делал их идеальными исполнителями. ОКО провёл расследование и обнаружил, что деньги за мою голову перечислила пакистанская Исламская лига и её сопредседатель, министр обороны Пакистана Сартадж Хазар Биджарани, выпускник Оксфорда и известный специалист по суннам. Ныне доходы от своего многомиллиардного бизнеса он направляет на благотворительность и путешествует по миру с лекциями о гуманизме и традициях.

«Сегодня может существовать только одна задача – обеспечение мира во всём мире!» – помните, откуда это? Нет? Слишком часто вы слышали подобные увещевания, совсем потеряли к ним восприимчивость. И то правда, обеспечение мира во всём мире – трюизм; остаётся только удивляться, почему при столь единодушном согласии так ничего и не выходит. Но лишь один благотворитель так точно и лаконично сформулировал этот постулат, что с тех пор любой завзятый пацифист неизбежно, пусть и неумышленно, его цитирует.

Если вы до сих пор не догадались, даю подсказку: как в те годы заметил один остроумный француз, «когда он говорит о мире, он имеет в виду Pax Germanica». Это был май 1933 года, и произнёс это Адольф Гитлер. Не верьте данайцам, дары приносящим; стараниями Сартаджа Биджарани были спасены и вылечены тысячи, наверное, людей. Но скольких он сгубил в своей стране, скольких убил из-за того, что те посмели выступить против его примитивной жестокости?..

Он жив, не в тюрьме и даже не под следствием, глубоко и, надеюсь, смертельно болен, так что ест через трубочку и молится об эвтаназии, но всё ещё уважаем и влиятелен. С тех пор как он заказал меня, я встречался с ним пару раз. Мы дискутировали, обсуждали повестку дня, я благодарил его за стремление «сделать мир лучше», а он в ответ: «Я высоко ценю вашу работу по защите свободы». Как я хотел плюнуть в лицо ему, олицетворению всей презираемой мною мерзости! И он знал, чувствовал кожей рептилии, и всегда улыбался мне чёрными глазами.

Тогда роскошь немедленной мести я не мог себе позволить. Даже судебный процесс шёл вразрез с моими интересами. По моей просьбе Особый комитет остановил расследование на уровне верхушки рахибов, а поклоннику из Пакистана я отомстил по-другому. Но жизнь не так проста, и раз сегодня я открыто называю Сартаджа Биджарани, национального героя и великого умиротворителя, заказчиком покушения, то кто знает, что принесёт завтрашний день?..

Впрочем, борьба с государствами-живодёрами была лишь одним фронтом моей войны. Вторым был фронт внутренний: в странах Северного альянса, в Европе и в Америке, религия тоже пыталась взять реванш и не отстать от своих ближневосточных коллег, уже построивших в районе Ирака и Леванта свой личный филиал VII века. Христиане шли тем же путём, что РНЦ: объединяя националистов и консерваторов, вроде бы даже соглашаясь со свободой и демократией, они пытались захватить власть, чтобы свободу и демократию растоптать, а джихадистам Исламского Государства противопоставить полчища новых крестоносцев. Мир в огне – вот о чём они мечтали. Мир без науки, без свободы воли, застывший вне времени, где пожар религиозных войн отражается в блеске папской тиары.

Даже самая тихая и кроткая церквушка, милая ручная собачка Республиканской партии, шепчущая что-то о нравственности и запрете абортов, очень быстро может вырасти и отхватить голову хозяину – а вместе с ним и главной сверхдержаве Земного шара, на военной и финансовой мощи которой держится вся Организация.

С этой точки зрения христиане в Штатах опаснее, чем Исламское Государство или рахибы; тем нужны деньги и почитание, но шансов изменить мир у них нет. Да и слишком комфортно им под крылом толерантных правительств и мягкосердечного Ньюарка, слишком привязаны они к банкам и валютам, о вреде которых так много говорят.

С вором я всегда договорюсь – мы с ним живём в одном реальном мире. С фанатиком или человеком идейным договориться невозможно, но – парадокс – им можно верить. Типичная ошибка людей доброй воли – они ищут спасительный обман, второе дно, тогда как маньяки всегда на удивление честны. Если они говорят, что хотят уничтожить вас, то это не стоит списывать на предвыборную риторику: они действительно спят и видят ваш дом разграбленным, вашу жену – изнасилованной, собаку – отравленной, а детей – сгоревшими в огне.

В России я победил, а в Штатах проиграл, но в свою защиту скажу, что никогда не заблуждался. Шанс не пустить Бальдира Санита и его фундаменталистов в Белый дом у меня был. Я им не воспользовался: я трезво оценивал ситуацию, я видел угрозу, но аргументы Мирхоффа и личная просьба Уэллса меня убедили. Решение было разумным, пусть и беспринципным, но я никогда не считал, что принципы должны осложнять жизнь. Они должны делать жизнь проще, а не загонять в тупик. Гибкость и адаптация – лучшие качества принципов.

Так что я поднял белый флаг, и Бальдир Санит стал президентом. Но поражения я не признаю. Пока я жив, времени на матч-реванш хватит.

А что касается убеждений – с ними не рождаются, а умирают. Они наши дети, а зачать ребёнка одному тяжело. Мы их вынашиваем, но их зёрна в нас сеют другие: наша вера – результат совокуплений с миром и людьми вокруг.

До этого момента я покорно рассказывал о самых неприглядных сторонах моей работы. Я обручён с ней, она – моя единственная судьба, но жизнь – причудливая штука. Теперь, чтобы не совершить преступление против правды, я должен поведать вам мою личную, очень личную историю.

Я надеялся избежать подробностей моей частной жизни. Не знаю, заметили ли вы, как я всячески старался о них умолчать.

Но я вижу, без этого не обойтись. Не зная о моей небольшой трагедии, в чём-то очень банальной, вы не сможете понять, почему я сдал Америку Зверю, почему не уберёг Шанхай и почему предал генерала Уэллса.

Предупреждаю: это будет новый взгляд на человека, которого вы скорее знаете как осквернителя, кощунника и Иуду.

Мой друг Энсон Карт однажды написал, что я являюсь реинкарнацией Ницше: столь же талантлив и ярок, сколь безумен и полон страсти разрушать. Пусть так, и я действительно поднимал флаг с надписью «Бог мёртв». Но я никогда не желал видеть моего друга Энсона рядом с Богом в соседнем гробу.

13. Смерть Евангелины Карр

Я узнал об этом на следующий день.

Отважный камикадзе чуть не превратил меня во имя Аллаха в решето, и накануне я выписался из больницы, но ещё глотал обезболивающие, ездил на процедуры и ходил с тростью. Было позднее совещание: корпорация «Эневтика», занимавшаяся нейрокомпьютерами, натворила дел. В их сети случился сбой – подозреваю, вызванный чьим-то хулиганством, – и подключённые к сети клиенты внезапно получили стимуляцию височных долей головного мозга. В результате два миллиона человек уверовали в Бога-Машину.

Вопрос, признавать ли веру в Бога-Машину религией, сперва показался мне абсурдным; но, лёжа под капельницей и коротая секунды между приступами боли в ноге, я придумал кое-что интересное. Если Церковь Его Машинного Величества будет обладать всеми атрибутами традиционных вероучений (кстати, по определению открытая прогрессу и науке), то почему бы не уравнять её в правах с исламом и иудаизмом? Получится не столько возвышение Бога-Машины, сколько унижение «тысячелетних столпов духовности». Коллеги по комитету не в полной мере разделяли мой энтузиазм, но я их почти убедил.

Ночью я возвращался домой (я поселился на Манхэттене, в квартире с видом на Центральный парк) и застрял в пробке. Я дремал, вытянув ногу, и старался не обращать внимание на тянущую боль в колене, когда позвонил секретарь.

– Мистер Авельц, мне показалось, вы захотите это узнать. Евангелина Карр вчера покончила с собой. Вам пришло приглашение на похороны.

Конечно, меня пригласили на её похороны. Секретарь сверился с базой данных, обнаружил, что мы вместе учились в Аббертоне, и предположил, что я захочу отдать дань её памяти. Похороны должны были состояться в Лондоне через три дня, и секретарь спросил, заказывать ли самолёт. Я отказался, но попросил отправить соболезнования семье.

– Насколько помню, у неё муж и дети?..

– Проверю, – ответил тот. – Но приглашение вам прислал Энсон Роберт Карт.

Ах, вот оно что! Как я сразу не догадался. Конечно, её муж мог видеть меня только на фотографиях и вряд ли вспомнил бы в такой печальный день. О моих отношениях с Евой знал только один человек – Энсон Карт.

Делать мне на церемонии было нечего, я не собирался отменять дела из-за сумасбродства Евы, вдруг решившей застрелиться и сломать мне график. Я не полетел. Но спустя несколько месяцев, оказавшись в Лондоне по работе, я всё же приехал на Хайгейтское кладбище и час провёл у маленькой прибранной могилки, где простой надгробный камень уже начали обступать сорняки.

Было холодно, накрапывал дождь, мой костюм испачкался, туфли тонули в слякоти, а я стоял и вспоминал её голос, смех, тело, запах, ночи в Академии, долгие разговоры и скандалы, полуночные переписки. Вспоминал изматывающий стресс, от которого хотелось повеситься, но сидел и работал только ради того, чтобы утром прийти в аудиторию и увидеть её. Вот она стоит, опираясь спиной о стену, и вертит в руках тёмно-синюю резинку, пахнущую духами, поправляет свои длинные тёмные волосы. Жестикулируя, она смеётся и подбадривает друзей, немного издевается, строит глазки Энсону («прелестно бы мы смотрелись рядом, мои зеленые глаза и твои голубые, правда?») и перешёптывается с подругами, и будь я проклят, думаешь ты, это же богиня сошла с небес – и если стоит приносить жертвы какому-то божеству, то пусть это будет юная женщина, обещающая столь многое и с первым счастьем готовая всё отобрать назад.

Вы не слышите, как дрожит мой голос даже сейчас, когда я просто наговариваю текст. Я не рассказывал здесь про Еву, упомянул её пару раз мимоходом, пытался замести следы и скрыть свои чувства. Но сейчас вскрываю карты.

Я любил Еву Карр, любил больше всего на свете, любил больше, чем отца или друга, женщину или себя самого. Если бы меня попросили в двух словах описать последние шесть лет жизни в Академии, я бы ответил: Ева Карр.

Шестнадцатилетним, дурачившимся страданиями по Корнелии, я впервые увидел её – она возвращалась с подругами со стрельбища. На всех были оранжевые жилеты, а на Еве – жёлтый, и она помахала мне рукой издалека. Так я её и запомнил: девочка в жёлтом охотничьем жилете, машущая мне рукой. Вот она, моя судьба, предназначенный мне человек! Жаль, я не сразу понял, что махала она не мне, а понятно кому: тому, с кем я стоял рядом.

С тех пор каждую ночь я засыпал, и видел Еву, и путешествовал с ней во сне.

Объяснить, чем она меня привлекла, будет сложно. Могу сказать: красивая, одарённая, сдержанная, остроумная, элегантная, экстравагантная, – и всё это будет правдой, но всё частностью. Было что-то ещё.

Я любил её высокой любовью – а она меня не любила вовсе, хоть и переспала со мной два раза. Первый – за два года до окончания Академии; второй – в начале выпускного года. Об этом я не расскажу – слишком дороги мне эти моменты: совокупно меньше часа, но в них вполне могла уместиться целая жизнь.

В Еву были влюблены все. Вы бы тоже влюбились в неё: этой участи не избежали ни девушки, ни даже мальчики-гомосексуалы. А вы, наверное, можете себе представить, как сложно было произвести впечатление на любого из нас. Усмехнитесь – в тот раз, когда мы всей компанией гостили у нас во Франции, даже мой отец, из всех моих друзей со скрипом признававший разве что Энсона да Корнелию, скупо заметил: «Интересная персона».

Ха! Я рассказал ей об этом как-то за обедом – думал, это её впечатлит. Она повела бровью и молча доела свой веганский салат.

Я встречался с другими. С Евой у меня шансов не было, но это не значит, что я не пытался, и не приходил к ней, обливаясь слезами, и на коленях не признавался ей в любви. Наверное, ничья молодость не избежала такой любовной драмы. Более того, я считаю, невозможно в полной мере прочувствовать жизнь, не испытав на исходе второго десятилетия этой пытки отчаянием. Без мыслей о самоубийстве, без нервных срывов, без ощущения, что прекрасная планета крутится и солнце светит, как вчера, а ты уже мёртв, и нет ни смысла, ни желания задерживаться здесь дольше; без осознания, что в огромном давящем беспросветном сумраке, без единого проблеска любви и добра, ты один, совсем один, и только ветер тебя куда-то уносит; без желания восстать, сломать механизм, запустить революцию против часовой стрелки, выйти в открытую дверь смерти – я вообще не понимаю, как, не пройдя сквозь эти чувства, можно жить и познавать мир.

В этом есть что-то от горького сигаретного цинизма Воннегута, что-то от страданий юного Вертера. У нас было всё. Весь мир лежал у наших ног, наша жизнь начинались так, как другие боялись даже мечтать. Не верьте тому, что говорят, – мы это знали и ценили. Но оттого ещё острее ощущали пустоту, обнажённую жестокость холодной Вселенной, расширяющейся всё дальше и дальше от нас.

Дети породы небес – лучшее, что может предложить человечество, – и, наверное, наше взросление было сопряжено с переживаниями глубже, чем у обычных людей. Каждый обдумывал и разрабатывал собственную жизненную философию, каждый лично переживал несовместимость идеального и реального.

Еву я любил по-настоящему. Сомневаюсь, что остальные, кто волочился за ней, любили её так же. Я бы убил за неё. Я бы пошёл на смерть, я бы бросился со скалы, сделай это её счастливой, пусть даже с кем-то другим. Мой друг Энсон однажды сказал, что настоящая любовь – это позволить человеку не любить себя. Что ж, я полюбил Еву настоящей любовью.

Если помните, перед самым выпуском умер мой отец. Ночью в Аббертоне шёл сильный дождь, а Энсон с Евой отправились прощаться в гостиницу неподалёку.

Я сказал, что в ту ночь думал не о смерти отца, а о светловолосой однокурснице, будущей актрисе Моллианде Бо. Я соврал.

Той ночью, когда дождь крупными каплями стучал в окна, я мог думать только о разгоряченных телах Энсона и Евы на синем покрывале и как Ева вздыхает, закрывая глаза, когда Энсон входит в неё глубже. О её длинных тонких пальцах, о том, как они царапают спину моего друга, как она целует его в шею, как он сжимает её небольшую грудь, как кончает в неё.

Я спал с ней дважды. Энсон спал с ней раз сто, я точно не знаю, но в первый раз они переспали лет в семнадцать. Когда я узнал об этом, мой мир рухнул, я перестал различать цвета, но моя любовь к Еве не прошла. У Энсона тоже были особые отношения с Евой. Он любил её, как и я, но в отличие от меня он был её достоин. Великий Энсон, главный плейбой Академии, юный гений и стипендиат, высокий блондин, голубоглазый красавец, он любил девушек и философские споры; для Евы парой был он, а не я, тоже умный и способный, но в меру.

Однако я дружил с Энсоном, а его отношения с Евой были отношениями не любовников, а друзей – спутников жизни, партнёров, кто делит друг с другом не только постель. С помощью Энсона я подружился с Евой, и наша дружба увенчалась сексом – не таким потрясающим, как я ожидал, но лучшим в моей жизни. Ей не понравилось, но не думаю, что я разочаровал её, – скорее она изначально согласилась из жалости.

Она и сама признавалась мне, считая другом, что любит Энсона.

В наш последний вечер, который окончился моими слезами и просьбами, но она непреклонно указала мне на дверь, я шёл к себе и молился только о том, чтобы не встретить Энсона. Я думал, я убью его голыми руками. Его нахальное лицо стояло у меня перед глазами, я представлял, как душу его, долго и мучительно, как избиваю его труп.

Забавно это вспоминать, но тогда мне было не до шуток.

С Евой, как я позже узнал, спали многие. Даже когда была в отношениях с Энсоном, она могла переспать со мной или с кем-то другим – из жалости или чистого любопытства.

Но Энсона она любила, не сомневаюсь в этом. И Энсон тоже её любил, почти как я, за тем исключением, что на его любовь она отвечала. В ту ночь в гостинице перед выпуском он предложил ей выйти за него замуж. Она отказалась. Сказала, их пути должны разойтись. Намекала, что потом вновь сойдутся? Что Энсону не стоит сдаваться? Что когда-нибудь, если их чувства верны, они снова будут вместе – и теперь навсегда?..

Красивое предположение, отчасти верное.

Энсон не забыл её после Академии, хоть и старался это скрыть. Ева уехала в Южный Китай, работать на «Сан Энерджи», а Энсон договорился с руководством компании и вскоре прилетел туда читать лекции для персонала. «Сан Энерджи» хорошо платили, но Энсон вряд ли интересовался деньгами: он консультировал правительство ЕС, писал книги, был постоянным героем светской хроники. Нет, его воодушевила перспектива встретить Еву.

О его любовницах – актрисах, моделях, балеринах, молодых жёнах престарелых богачей – ходили легенды. Каждые выходные вся Сеть гадала, с кем на очередной раут в Париже, Лондоне или Риме придёт знаменитый популярный философ. Но уверен, такого наслаждения, как с Евой, Энсон не испытывал больше ни с кем.

Думаю, он больше не предлагал ей брак. Они оба молча смирились с тем, что слишком похожи, а частицы с одинаковым зарядом отталкиваются. Не знаю, как часто, но они встречались и спали вместе, только никогда больше не объяснялись в любви. Как затяжная позиционная война, их отношения истощали обоих соперников.

Гордость – единственное, через что они оба не могли переступить. Переплыть моря, свернуть горы, заработать и потерять состояния, перечертить границы, исцелить неизлечимые болезни – подходящие для выпускников Аббертона задачи. В двадцать семь Энсон стал девятым в списке самых высокооплачиваемых авторов Европы, в двадцать восемь инициировал реформу образования, ныне распространённую на весь Север. Ева отработала пять лет в Южном Китае и вернулась в Англию, основав крупнейший в Европе благотворительный фонд.

Умные и чуткие, они обладали выдающимися личностными качествами, силой воли и грандиозным эго – единственный демон, которого они не смогли победить; он и сокрушил их.

Я бы мог их помирить. Я всё знал про обоих и видел, насколько они подходят друг другу. Они могли бы стать парой столетия: счастливой версией Ромео и Джульетты, новыми Йоко Оно и Джоном Ленноном, Полом и Линдой Маккартни, Хайдеггером и Арендт, если хотите. Их роман не обошёлся бы без измен и скандалов и не факт, что не закончился бы трагедией, но, по крайней мере, в нём не было бы того горького сожаления, печали несбывшегося, которую сегодня ощущаю даже я.

Я бы примирил их. Как мирил стороны в Генассамблее, как находил компромиссы с правительством России, как убеждал Уэллса уступить Мирхоффу. С Энсоном и Евой всё было бы проще. Иногда, когда я смотрел на их метания и боль, я думал помочь им – но желание быстро проходило.

Могу сказать: я бездействовал из-за того, что не хотел лезть в их личные дела, верил в свободу и в то, что каждый сам делает выбор. Я не солгу, если так скажу, но это будет не вся правда.

Я не помог им потому, что в глубине продолжал любить Еву. Я не видел её, я не думал о ней, но такая любовь не проходит бесследно. Каждую из женщин, с кем я с тех пор спал, я сравнивал с Евой.

Ева, конечно, не была идеалом. Стервозная, самовлюблённая, упивающаяся своей красотой и превосходством, циничная и подлая. Но даже зная всё это, даже много лет спустя, я всё равно не могу думать о ней иначе как о святой, как о раскрытом окне в другой, чудесный мир – куда даже она сама не посмела ступить.

Я и не мечтал, что она когда-нибудь будет моей; но, по крайней мере, я надеялся, что они с Энсоном не будут вместе. Такого счастья, думал я, они не заслужили. Я ненавидел их за то, что они в упор не видят очевидного, не желают его принять. Право на счастье нужно заслужить: смогут – я произнесу тост на их свадьбе, нет – так им и надо.

С Академии я не общался ни с Энсоном, ни с Евой, но продолжал следить за ними. Энсон отвечал взаимностью: присылал книги, писал обо мне язвительные колонки, периодически звонил и даже пригласил на собственную свадьбу. Женился он аккурат после возвращения Евы из Китая – наверное, хотел её подразнить. Вот только Ева и сама вышла замуж спустя полтора года, да ещё и родила близнецов, точь-в-точь похожих на мужа – мягкотелую посредственность, милого и бесполезного художника-архитектора. Вообразить этого очкастого кенийского неудачника рядом с Евой было сложнее, чем Оруэлла на службе у Гиммлера.

Думаю, на неё повлияла работа в Китае. Аббертон освобождал от иллюзий – и ему это удавалось с такими, как я, кто внутренне готов к компромиссам. Но не с Энсоном, Евой и им подобными. Они смотрели на мир трезво, может, трезвее остальных, но, ведомые непонятным мне идеализмом, в глубине души были уверены в окончательной справедливости мира. Невзирая на его глупость и жестокость, Энсон и Ева почему-то верили, что на самом деле всё должно быть и будет по-другому.

Почему? На чём основываются те, кто верит, что завтра будет лучше, чем вчера?

Вера в справедливый мир сродни религиозному заблуждению, но Энсон был уверен, что человеку необходима вера, хоть какая-то: в бога, в принципы или в идеал. Без веры в светлый день, который когда-нибудь обязательно наступит, без веры в самих себя, без веры, из которой рождается решимость, мы все мертвы – так считал мой друг и верил в своё далёкое чудо.

Ева тоже верила. Помогает, когда знаешь, что внутри – неприступный бастион, и какая бы грязь ни окружала, ты знаешь, что форт твоего сердца не падёт. И тем страшнее тот день, когда закончится порох, а в стенах появятся пробоины. С падением последнего рубежа чистоты и невинности, который мы возводим в глубине наших душ, мы беззащитны. Потеряны. Обнажены.

Рубеж Евы пал. Не знаю, как именно это случилось, но «Сан Энерджи» никогда не отличалась высокой моралью – особенно в Южном Китае, на границе с Вьетнамом, Лаосом и Мьянмой, где отношение белых инспекторов из Европы к местным жителям напоминало отношение гитлеровских палачей к славянам и евреям на восточных равнинах в 1942-м. Служащие корпорации брезгливо наблюдали ободранных, несчастных, некрасивых китайцев и видели в них неотёсанных озверевших аборигенов. Политический хаос, захлестнувший Центральный Китай после катастрофы, привёл к распаду страны на огромное количество мелких квазигосударств. Сводки перманентной войны в Центральном Китае уже мало кто читает: регулярные взрывы, перевороты, возвращение и новое падение коммунистов, террор и путь некогда серьёзной страны в дикий феодализм перестали волновать мировое сообщество с тех пор, как ядерное оружие вывезли в города-государства побережья.

Но ТНК вроде «Сан Энерджи» никогда не упускали шанс поживиться. Вскоре в Китае появились огороженные электрическими заборами и охраняемые танками небольшие автономные города. Сотрудники «Сан Энерджи» покидали убежища в бронированных джипах, а их безопасность обеспечивали ЧВК вроде «Ады» генерала Уэллса.

Ева два года проработала помощницей вице-президента, курировавшего проекты в регионе, а позже возглавила один из местных департаментов. В её ведении находились две термоядерные электростанции, несколько ГЭС и станций по очистке воды. «Сан Энерджи» также финансировали дорогостоящий проект по обеззараживанию почвы и восстановлению экосистем; увенчайся эта авантюра успехом, и весь огромный Китай смог бы вернуться к нормальной жизни, и грядущие поколения удалось бы спасти от нищеты и скорой смерти от страшных мутаций.

Организация поддерживала проект, получивший название «Лазарь». И «Лазарем» они могли оправдать всё. Утечка радиации, случайный расстрел мирных жителей, участие в междоусобных войнах или всплывшие сведения об испытаниях запрещённого оружия – «Лазарь» смывал всё и потому при нулевых результатах стоил инвестируемых миллиардов.

Лично я в «Лазаря» никогда не верил. В Аббертоне экологи доходчиво объяснили нам, почему Центральный Китай вряд ли когда-нибудь станет пригоден для жизни: дело не в радиационном фоне и не в ядовитом смоге. Токсичные элементы, созданные в результате вышедшего из-под контроля эксперимента, опрометчивой игры с природой, отравили почву; и период их полураспада наука пока не в силах ускорить.

Но «Лазарь» существовал, и сама Ева, посещая лагеря беженцев, стояла на берегах рек с зелёно-коричневой водой и уверяла, что вскоре здесь потечёт молоко, а солнце вновь выглянет из-за свинцовых туч.

Ясно, что «Лазарь» был не более чем прикрытием для подлинной деятельности компании. Испытания запрещённого оружия, нелегальные опыты на людях – доказательств у нас было полно, на стол Уэллса каждую неделю ложилось по отчёту. Но «Сан Энерджи» гарантировала хоть минимальную стабильность региона, и в обмен администрация генсека старалась их не трогать.

Окончательно они обнаглели в городе Наньнин. Бразилия заказала испытание психотропного оружия – и ребята из «Сан Энерджи», не мудрствуя лукаво, обрушили тонны газа на полуразрушенный город. Сведённые с ума жители принялись калечить друг друга: зашедшие позже в город спецподразделения компании засняли полные обезображенных тел улицы, квартиры, где родители убивали детей. Ужасная бойня. Я не хочу об этом говорить. Материалы есть в открытом доступе, можете найти их.

Ева была в числе тех, кого послали в город.

Не знаю, рассказали ли ей правду. Но точно знаю: она видела безумие, в которое обрушили город представители «лучшей трети» человечества. Впрочем, и без Наньнина несложно заметить, насколько прекрасен мир из окна поезда Париж – Берлин и насколько он уродлив из окна бэтээра, идущего из Куньмина в Чунчин. Толпы мигрантов медленно текут на юг и на восток; из тумана появляются разорённые города-призраки; бродящие среди развалин мародёры и мутанты; простреленные красные знамёна, тяжёлые танки, заложенные полвека назад мины.

Родиться там – значит погибнуть. От голода, излучения, мутации, отравленной воды, пули в лоб или гранаты. Медицина, образование, культура – этих слов просто нет. Даже сбив ноги в кровь и вырвавшись из кошмара, китайцы могли разве что попасть в приграничный лагерь беженцев и умереть там от болезни, поножовщины или опять же голода, так и не дождавшись билета на свободу.

Сейчас дела в Поднебесной обстоят чуть лучше – не в последнюю очередь моими стараниями, – но именно такой Китай, как описано выше, увидела Ева Карр. Я её понимаю. Я не провёл столько времени в Китае, как она, но я был там и был на войне в Африке. Я видел не менее страшные вещи, но я никогда не обманывался, никогда не думал, что мир справедлив и всё зависит от нас. Это не так. Мир равнодушен. В нём нет и намёка на справедливость.

Особенно это остро ощущаешь, когда возвращаешься, словно с фронта чудовищной войны, домой, в благополучную цветущую Европу.

Есть символическая логика в том, что Ева покончила с собой в Аббертоне. Она приехала туда с мужем и детьми – Академия пригласила её презентовать свой фонд и прочитать лекцию о работе в Китае. Что она намеревалась поведать студентам? Стала бы её лекция упражнением в формализме или исповедью? Мы уже не узнаем.

Её муж ушёл с детьми на прогулку по парку – в тот день падал чудесный первый снег, пушистые хлопья оседали на ровном английском газоне. Ева, сев за стол в гостиничном номере, выстрелила себе в голову из пистолета, который накануне одолжила у телохранителя. Она не оставила ни записки, ни завещания. Вряд ли растерянный муж или маленькие дети могли понять, что стало причиной её суицида.

Как жить, вернувшись из концлагеря? Как избавиться от вины перед теми, кто был лучше, но не дождался освобождения? Принять свои страдания – или забыть о них? А если ты не узник, а палач? А если ты хочешь расплаты, но судить тебя никто не хочет?.. Carpe diem, всегда отвечал я, но Ева не была мной. Слишком гнетущим оказался для неё этот домашний мирок несовершенного счастья. Слушая смех дочерей, целуя мужа, вглядываясь в их красивые лица – она видела лица китайцев, их кровь и воронки от взрывов в долинах Юньнаня.

Фантомные боли преследуют не только ветеранов с оторванными конечностями; всё многообразие человеческой личности – одна сплошная фантомная боль.

Отчасти в смерти Евы виновен Энсон, отчасти я; но в большей степени виновата она сама. Она не сумела перенести встречу с пустотой. Эта пустота вынуждает нас либо самих изобрести себе смысл жизни, либо смириться с тем, что его вовсе нет – никаких универсальных законов, никакой великой идеи. Всё перед нами: снег, аккуратные сады, красивые здания, счастливые люди с их смешными проблемами – и тот, другой мир, искорёженный и страшный.

Ответ Евы известен. Отказ. Даже моралист Кант признавал, что самоубийство – по крайней мере мужественный поступок. Я могу лишь восхититься её падением. Если и есть книга, способная учить свободе, то это книга мёртвых.

Но уважение, которое я испытывал к её решению, не могло заглушить вопль опустошения.

Я стоял перед её могилой, и в моей голове проносились картины из детства, юности, всей жизни. Может, я слишком рано сдался? Может, всё можно было изменить, может, она бы приняла меня, может, нужно было помочь им с Энсоном?.. Они могли бы спасти друг друга, ведь всё возможно, пока мы живы, и ничто не окончено, пока сердце бьётся; может, Христос был прав, и время для прощения – всегда, и каждый миг – правильное время?.. Только смерть необратима, и мир, творимый нами, может быть чист и прекрасен – почему бы и нет?.. Можно ли было успеть? Почему же, Ева, ты лишила меня и нас второго шанса? Как ты могла предать нас и меня?..

Шли минуты, прошёл час, а я всё стоял, замерзая на ледяном ветру и до боли в онемевшей кисти опираясь на трость, и предавался этим сентиментальным размышлениям, в сущности мне несвойственным. Но помните, как у Набокова? Человеческая жизнь – не что иное, как клочки набросков к извращённому, глубокому, незаконченному шедевру…

Поэзия – не моя стихия, но лучшего поэтического определения жизни я не встречал. Незаконченный, извращённый, глубокий шедевр.

Моя внутренняя крепость тоже пала в тот день.

Я ощутил себя нагим. Это странно прозвучит, но я тогда, наверное, впервые со всей серьёзностью задумался о том, зачем мы здесь и куда бежит река времени. Философ Энсон Карт мог бы объяснить, угрюмо подумал я, но внутренняя крепость философа Карта тоже разгромлена. Любовь его жизни мертва, и он шёл за гробом – понурый, осунувшийся и разбитый. Его нет здесь – он у себя дома, который месяц пьёт, бросив на адвокатов бракоразводный процесс. Он и сам на грани самоубийства. Вот только философу Карту не хватит воли, недостанет решимости.

Философ Карт не убьёт себя. Он слаб. Вот я мог бы, размышлял я, стоя у могилы любимой женщины, я мог бы убить себя, чтобы пойти за тобой, – а сможет ли тот, кого ты любила? Бросить свою жизнь к ногам Сатаны, как это ты сделала? Нет, нет.

Я никогда так не поступлю – по крайней мере, от безысходности и чувства несправедливости. Я не подниму белый флаг, я лучше погибну вместе с кораблём. Самоубийство и размышления о нём присутствовали в моей жизни с детства – сперва как гипотетический вариант, позже как ненавязчивая идея, а ныне как осознанная необходимость. Но самоубийство должно быть триумфом, а не капитуляцией. Смерть должна возвысить, а не наоборот.

Ева выбрала Аид – видимо, отправилась проповедовать благую весть дьяволу. Кто я, чтобы осуждать её? Она предала всех, кто её любил, но и предательство имеет оттенки. Я принимаю выбор Евы, и на мою жизнь он повлиял, но, по крайней мере, не так сильно, как мог бы. А вот жизнь Энсона выбор Евы уничтожил.

Я услышал, как он зовёт меня, и сначала подумал, это воображение разыгралось.

14. Энсон Карт (I)

Из всех моих друзей по Академии Энсон единственный настойчиво и продолжительно искал со мной встречи.

Однажды я был близок к тому, чтобы сдаться и приехать к нему на свадьбу. Из чистого любопытства я хотел посмотреть на его невесту и, что более важно, на жениха Евы, с которым вряд ли познакомился бы при других обстоятельствах – сама Ева не желала поддерживать связь. Но ситуация, связанная с небезызвестным патриархом РНЦ, не позволила мне отлучиться из Москвы – со временем я решил, что это к лучшему.

В другой раз Энсон подобрался ко мне на опасно близкую дистанцию – внезапно объявился на премьере «Дона Карлоса» в Михайловском театре в Санкт-Петербурге (солировала моя тогдашняя пассия). Он рыскал глазами по залу из ложи и в антракте наведался в кабинет директора, но я вовремя заметил его и улизнул.

Он был во всеоружии – с ухоженной светлой гривой, в костюме с бабочкой и перстнями на пальцах. Он острил, ухмылялся и приобнимал каждого встречного, целовался и пританцовывал. Это был Энсон, которого я знал. Человек-праздник, наш новый герой.

Энсон Карт, который осипшим голосом окликнул меня на кладбище, был другим. Словно со стены удалили картины, краску и отделочный материал, оставив только грубые уродливые кирпичи, выбоины, подтёки цемента, дырявые трубы, грибок и плесень.

Он крикнул мне: «Ленро Авельц! Ленро!» – и я не сразу узнал его. Он хрипел и надрывал связки, чтобы докричаться, а раньше мог часами вещать на тысячный зал без микрофона. Я отвернулся от могилы и посмотрел туда, где мои телохранители не давали ему пройти – человеку в тёмном пальто и со спутанными длинными волосами. Он не сопротивлялся, просто стоял и сверлил меня взглядом.

Он был последним, кого я хотел видеть. Наша «дружба» в Академии, его предательский роман с Евой, мои бессонные ночи и его бесстыдные рассказы, слова Евы о нём и дождь, который колотил в окна комнаты, и эта его бездарная гордость, никчёмный жизненный путь, который мог быть так изящен, но который он засрал, – всё стояло перед глазами, когда я приказал его пропустить.

Он медленно шёл среди могил, ссутулившийся, с синим лицом и воспалёнными глазами, от него несло алкоголем, и он едва напоминал юного гения, с которым я дружил, и светского льва, в которого позже превратился.

– Ленро Авельц, – сказал мне он. – Ленро, чёрт тебя дери, Авельц.

– Привет, Энсон.

– Привет, Ленро Авельц.

Он посмотрел на могилу через моё плечо. Я запомнил этот взгляд. Он как будто пытался поверх сырой земли и мокрого надгробия увидеть призрак.

– Ты… – сказал мне Энсон, продолжая смотреть. – Что ты здесь забыл?

– Пришёл попрощаться.

– Ты пришёл слишком поздно.

Я кивнул. Спорить не о чем. Я слишком поздно пришёл, это точно. Я слишком поздно пришёл, во всех смыслах, уже слишком поздно.

– Чего ты молчишь? – спросил он. Бедный Энсон, он всегда был такой. Мог вынести любой ответ, любую правду, только молчать не умел и не любил. – Чего ты молчишь, когда я говорю тебе, что ты пришёл слишком поздно?

– Да, поздно. – Что я ещё мог сказать? Когда-то я им восхищался. Теперь испытывал брезгливость.

– Ты не был на похоронах. Я тебя позвал попрощаться, а ты мне не ответил. Прислал её мужу какое-то говённое письмо, больше смахивает на поздравление, надутое лжесоболезнованиями… а теперь приходишь и стоишь тут, как будто она для тебя что-то значила.

Он говорил монотонно, я не чувствовал агрессии. Я всё думал, как бы сбежать, когда он повернулся и всмотрелся в меня. Я читал его мысли.

«А ты всё такой же, Ленро Авельц, – хотел он сказать мне, – те же безучастные глаза, впалые щёки, узкие плечи, искривлённые, как у шута, сухие губы. Ты бледный. Ты устал, ты замёрз. Всё власть, власть, власть, всё интриги, интриги, интриги, всё больше становишься похожим на своего отца, Ленро Авельц, эта гонка тебя сожрёт. Ты станешь своими ходячими останками. Снисходительно смотришь на меня, потому что я убит поступком Евы, которую любил больше жизни? Презираешь, что у меня не хватит решимости пристрелить себя?.. Но не надо, Ленро, не переживай за меня. Я-то выстою. Я всегда держал удар. Меня зовут Энсон Карт, и я лучше тебя, всегда был и буду. Я, может, редко воспарял, но воспарял в вершины, куда тебя не пустят, а сейчас я упал в такую бездну, о какой ты и подумать боишься, потому что там бродят чудовища, дорогой мой, настоящие чудовища, не твои вымышленные страхи, о нет, настоящие монстры, с зубами и рогами, и в этой пропасти я с ними один на один, но я одержу победу, а даже если сгину, то сгину и проиграю достойно. А ты нет. Ты не знаешь ничего о любви, не знаешь, как это – верить кому-то и в кого-то, пусть совершить ошибку, но испытать этот момент веры, когда тебе всё по плечу. Ты несчастен, Ленро, в миллион раз несчастнее меня, и это я, я тебя жалею, а не ты меня. Потому что меня она любила. Я нёс её гроб. Я целовал её потухшее лицо, я жил, и когда я умру – это будет смерть человека, который жил. А ты, Ленро, что у тебя за жизнь? Что наполняет твою жизнь, кроме суеты и одиночества? Ты, наверное, и умереть не сможешь, просто развоплотишься и будешь летать призраком среди живых, красть кусочки их жизней, подглядывать в замочную скважину и смеяться, как бесёнок, потому что страдать или чувствовать, как я, ты неспособен. У тебя и с ней-то, наверное, поэтому не вышло – хвалёный Ленро Авельц в постели оказался обычным импотентом, да?..»

Он правда так думал. Я увидел это в его глазах, и я почувствовал жгучее желание ответить, и я сказал:

– Я её любил.

Он меня ударил. Когда кулак уже подлетал к моему лицу, он попытался остановить руку и смягчить удар, но хук в челюсть вышел увесистый, и я рухнул в лужу. Я отбросил трость и подставил руку, так что ушиб только локоть и бедро.

Энсон отшатнулся, и я громко крикнул:

– Всё нормально! Не подходите!

Мои охранники, надо отдать им должное, не выхватили оружие и не застрелили его. Мысль о том, что сейчас они изобьют его на могиле Евы, поразила меня сильнее, чем его неслабый удар.

Он стоял надо мной, серая фигура на фоне тёмного с бежево-золотыми проблесками неба. Я не видел ни раскаяния, ни испуга. Он не извинился и не помог мне встать, просто стоял и смотрел, как я лежу в грязи. Я подумал, что мы похожи на античные статуи: он надо мной, злой, горячий и печальный, и я – сбитый с ног, униженный и пресмыкающийся. Неприятное чувство. Никто, кроме покойной Евы, не заставлял меня чувствовать себя ничтожеством.

– Не говори, что ты любил её, – попросил Энсон. – Я не могу этого вынести.

Я увидел слёзы. Я увидел, что он плачет. Я подобрал трость и поднялся, но он не смотрел на меня.

– Ева, – сказал он. – На кого же ты нас бросила.

– Энсон, – сказал я. Мокрый, замёрзший, с больной ногой, я вдруг почувствовал потребность подойти и положить руку ему на плечо.

– Я думал, – сказал Энсон, – что женюсь на ней. Даже если нет, всё равно, мы все останемся друзьями. Мы ведь особенные… Всё чепуха. Ева бросила нас с тобой, бросила здесь умирать. Но ты, Ленро, ты первый нас бросил. Ты предал нас и теперь говоришь, что любил её. Ни хера это не так. Ни хера это не так, Ленро.

Он закрыл лицо. Его плечи тряслись. Я понял, почему он пришёл, – он каждый день сюда приходил и плакал пьяный на её могиле, потому что собственный дом стал хуже тюрьмы и путь на свободу остался один – наркотики и алкоголь.

– Мне жаль, – сказал я ему. – Мы все виноваты.

– Гори в аду, Ленро, – ответил он.

(Посчитать бы, сколько раз я это слышал.)

– Уходи, – сказал он. – Ты припёрся сюда и говоришь, что тебе жаль. Ни хера тебе не жаль. Не приходи сюда. Оставь нас. Сгинь.

– Я уже, – сказал я и ушёл.

Энсон сломался. Мой друг, с которым мы катались на отцовском «феррари» вдоль бухты и небрежно курили, обсуждая женщин, и мировую политику, и Гуссерля, и Хомского, и Арто, и Шопенгауэра, исчез навсегда.

Шопенгауэр сейчас был бы кстати.

Смерть – гений-вдохновитель, верно? Мусагет философии, заботливая мать метафизики, ведь едва ли люди стали бы философствовать, не будь в мире смерти. Смерть – повод раскрыть глаза, конец эгоизма, отказ от повиновения; лучше бы и вовсе не рождаться, чем сидеть и на калькуляторе подсчитывать счастливые и печальные мгновения, не так ли? Никакая жизнь не стоит того, чтобы её прожить, – или есть три-четыре момента, которые из жалких склок человекоподобных обезьян могут сделать нечто… стоящее?..

В той могиле лежала не только Ева. Там лежал и Энсон, и я сам. Я физически прочувствовал умирание. Если бы там не появился Энсон, может, я бы легче перенёс её смерть – в конце концов, я десять лет её не видел. Но явился «самый влиятельный интеллектуал года» и забил в меня пару гвоздей из мастерской своих перманентных страданий.

15. Шанхай (II)

Из Лондона я отправился в Иерусалим, на Международный конгресс авраамических религий, но пробыл там недолго. Моего возвращения в Нью-Йорк потребовал лично генсек Мирхофф, которого Генассамблея прижучила по очередному кризису в Шанхае, а главного специалиста по Шанхаю, коим я считался после революции Джонса, под рукой не оказалось.

Строго говоря, задача выходила за рамки моей юрисдикции. Я занимался вопросами религиозными, а религию последней можно было обвинить в правительственном кризисе.

Экуменическая Церковь Раннехристианских Мучеников там фигурировала, Джонс имел духовный сан, но, будем честны, на его действия она повлияла слабо. Да и гражданская религия, которую он позже основал, была ближе к фашизму, чем к протестантизму. Меня последним можно заподозрить в защите религии, но тут её руки чисты.

Когда пал Худзё, Джонс отказался стать лидером Народной партии – и стал членом парламента, по его словам, лишь чтобы помочь своему благотворительному фонду. На заседаниях он появлялся редко: всё время отнимал Фонд имени Святого Себастьяна. Он закупал лекарства для тяжелобольных детей и оборудование для больниц, оплачивал операции, организовывал гуманитарную помощь в Центральный Китай и бедные регионы Индии. Несколько раз он приезжал в Ньюарк и просил Организацию о помощи. Пару раз я пересекался с ним в коридорах, но мы не общались.

Худзё оставил в наследство новому правительству экономический кризис, и Всемирный банк, конечно, выдал кредит, но одно обслуживание этого кредита обходилось втридорога, а о возвращении и речи не шло.

Бывшие союзники перессорились, главным врагом нового правительства стал собственный парламент. Они несколько раз предъявляли правительству вотум недоверия, но – не без посредничества Джонса, «совести нации», – конфликт удавалось погасить. Время шло, приближались выборы, и Народная партия готовилась их проиграть. Перед самыми выборами, понимая, что терять уже нечего, правительство обнародовало проект бюджета, предполагающий секвестр расходов на здравоохранение, образование, жилищное строительство и даже армию. Сокращение радикальное, но под него Всемирный банк обещал реструктурировать долг.

«Антинародный бюджет» был непопулярным решением, но страну от кризиса он спасти мог. Если бы топливо, питавшее маховик революции, иссякло, «антинародный бюджет» мог принести лет пять рецессии, но позволил бы сохранить стабильность.

Но революция пожирает своих детей, а преподобный Джонс съеденным быть не желал и оттого выбрал себе роль не ребёнка революции, а её отца – и, подобно Кроносу, уже раскрыл острозубый рот. Кто бы мог подумать, что у тощего человека такой аппетит?

«Антинародный бюджет» он съел на закуску.

Теперь я понимаю: его волновал секвестр военных расходов. Сам-то он говорил о недопустимости сокращения социальной сферы, и поэтому бюджет не смогли согласовать. Формально рядовой депутат, на деле он был одной из самых влиятельных фигур шанхайской политики. Регулярно выступал в Сети, толпы поклонников его обожествляли, а Фонд святого Себастьяна вербовал рекрутов по всему миру и создавал Джонсу личную армию.

– Этот бюджет является антинародным, и меня возмущает сам факт того, что его всерьёз обсуждают в органах демократической власти, – сказал он и запустил крах старой системы власти.

Премьер-министр и кабинет ушли в отставку досрочно, а в переходном правительстве одно из кресел занял сам Джонс. Народная партия на коленях умоляла Джонса стать лидером хотя бы до победы на выборах. Джонс поставил одно условие – единоличное руководство, и отчаявшиеся партийные боссы согласились. На следующий день он объявил, что возглавит партию, потому что чувствует: «Город нуждается во мне».

Он попросил совета у своей церкви, и та – небольшая, рассеянная по миру община – немедленно его благословила. Гражданам же Шанхая, избирателям, Джонс пообещал не идти на уступки Организации и добиться реструктуризации долга без сокращения расходов.

Нам, из Нью-Йорка, подобный сценарий казался фантастическим, но чего не наболтаешь ради большинства голосов? Спецы по Шанхаю были уверены, что Джонс лоялен – и в Совбезе, где Шанхай имел голос в составе азиатской делегации, проблем с ним не будет. Иными словами, Организация не имела ничего против победы Джонса. Он и победил, но снова многих удивил.

Он отказался стать премьер-министром или спикером парламента и ушёл с позиции лидера партии, сославшись на разногласия с новым кабинетом.

Те, как и предшественники, не видели иного выхода, кроме жёстких сокращений бюджета. Но социальные расходы объявили священной коровой, и решено было резать армию. На закрытом совещании премьер-министр предложил отдать армию и ракетно-ядерный арсенал Армии Земли и таким образом все расходы переложить на Организацию. Шаг правильный: в таком случае Организация бы не только реструктурировала долг, но и согласилась на новые льготы и кредиты. Ньюарк вообще очень легко купить.

Вот только Джонса это не устраивало.

Вместе с ним из Народной партии ушла половина – все радикалы, консерваторы и леваки. Остались сонные центристы, неспособные даже произнести речь, в то время как депутаты-джонситы блокировали все предложения правительства и вносили бессчётное количество поправок. Парламент раздирало на части.

Правительство, однако, было настроено решительно. Преподобный в ответ развернул настоящую войну. Он собирал митинги, спустил миллионы на рекламу в Сети, объехал каждый квартал Шанхая, заручился поддержкой бизнеса, силовых структур и – самое важное – армии.

Военные – особая каста. Их побаиваются, но ими гордятся, считают лучшими и первыми среди равных, хотя, казалось бы, где тут достоинство – всю жизнь учиться убивать людей, а потом тупо стрелять в того, на кого тебе укажут; и какие тут требуются особые качества, кроме атрофии совести.

Беспричинное почтение сформировало у военных специфическую идентичность. Будучи от природы (за редким исключением) людьми обделёнными интеллектом, они всячески стремятся эту мифологему поддерживать, сами её не понимая.

Чаще за них объясняют другие, образованные, для которых армия – это только инструмент, и не дай бог, если инструмент заговорит. Законом об Армии Земли я несколько исправил ситуацию, но я пришёл в этот мир на добрую сотню тысяч лет позже.

За это время успели массу людей перебить зазря.

И Джонс, представьте себе, был со мной согласен. Но, в отличие от меня, он верил в Бога – и считал, что наши заблуждения, если они искренние, рано или поздно спасут нас. С моей же точки зрения, заблуждения – это не герои, а чудовища, которых рождает сон разума: только отвернёшься на секунду, а в дверь уже стучит аморфное нечто и рычит: «Привет, родители!»

Одно из таких чудовищ – культ нации и «веры наших отцов», подвергшийся осмеянию и остракизму на заре новой эпохи, но тихо лелеемый и почитаемый военными, – и вернул к жизни преподобный.

Он убедил армию в своих патриотических чувствах: вкрадчиво и доверительно рассказал генералам, что думает о духовных сумерках, сгустившихся над народом некогда великого Китая. Он признался, что всегда восхищался военными и их стойкостью, ведь корни их неколебимого мужества произрастают из любви к Родине и питаются высоким гуманизмом, жестоким, но справедливым, который неведом нежнокожим либералам.

Армия его полюбила. Она превознесла Джонса и назвала последним патриотом. Естественно, они ошиблись, приняли ворону за динозавра, но патриоты не вымерли, а эволюционировали, отрастили перья и чёрные крылья.

Джонс, как и я, презирал патриотов. Но, как и я, он ими пользовался. Как орудие патриоты бесподобны. В отличие от одержимых Яхве или Аллахом, у патриотов нет тяги к мученичеству, они интеллигентнее. Их интересует не своя жизнь, а сохранение страны, своего так называемого народа или нации. Это милая цель, и кто-то даже будет уважать их жертвенность.

Не я, потому что цена этой жертвенности – миллионы убитых и искалеченных, и при всём своём цинизме я не могу сбросить их со счетов.

Но иногда мы не в том положении, чтобы выбирать союзников. «Если Гитлер вторгнется в ад, то я заключу договор о дружбе с Вельзевулом», – толстяк знал, что говорил, и сдержал обещание. Оставим спор о меньшем зле философам: конкретный Черчилль раскурил трубку мира с конкретным Сталиным и не поперхнулся.

Джонсу нужна была боеспособная армия, оснащённая оружием массового истребления. А патриоты были готовы сдать город и арсеналы скорее Ким Ир Сену, чем ненавистной Организации.

Джонс превратил себя в единственную альтернативу дальнейшей интеграции Шанхая; последний рубеж борьбы антиглобалистов лёг ровно по корявой трещине его очков.

Как ловко он это провернул!

Играя примитивно, Джонс оказался гениально прост. Против Организации, львицы неокапитала, он вышел не с ружьём, а с кинжалом, зато ударил в единственное уязвимое место.

Организация поддерживала правительство. Но как только Джонс начал кампанию против передачи армии и снова стал народным героем, Организация всполошилась.

Можно было дожать парламент, но наши яйцеголовые решили, что мы приобретём армию, но потеряем Шанхай. Народ поддерживал Джонса – вечный оппозиционер, он всё время оказывался прав. Его считали идейным; люди таких любят, а я нет, потому что такие готовы мир спалить ради торжества своих идей.

Мирхофф отправил в Шанхай миссию под руководством Торре. Тот встретился и с премьер-министром, уже трижды пожалевшим о решении занять пост, и с самим Джонсом. В отличие от наших переговоров на Народной площади, Джонс теперь не играл в наивного революционера, а надел маску прагматика.

За закрытыми дверями он долго обрабатывал и Торре, и премьера, а затем огласил требования. Преподобный хотел, ни много ни мало, новую конституцию. И его аргументы сочли разумными.

Когда распалась Китайская Республика, центральные регионы превратились в постапокалипсис, а города-государства побережья – в полисы с ядерным оружием, живущие в постоянном страхе перед войной с Запада и финансовым кризисом с Востока. С тех пор форма госуправления Шанхая никак не поменялась. Институты, сформированные для функционирования в чрезвычайных условиях, не могли ужиться с регулярной сменой власти и постоянно ставили город на грань кризиса. Уровень жизни падал, цвела коррупция, инвесторы уходили, социальный сектор сжирал бюджет, а приток беженцев создавал криминогенную среду.

Правительство Худзё стало закономерным итогом разложения. Оппозиция же, кроме Джонса, вся была перекуплена городскими кланами и корпорациями, её приход к власти ничего бы не изменил.

Джонс предложил реформировать Шанхай: увеличить полномочия парламента, принять антикоррупционные законы, легализовать часть теневой экономики и снизить налоги. Он согласился войти в правительство, но придумал себе особый пост. «Национальный лидер».

Джонс говорил, что станет символом обновления. Не будет влезать в повседневные политические неурядицы, а возьмёт на себя консультативные и представительские функции. Этим его полномочия должны ограничиться (за исключением того, что парламент назначал «лидера» на целых десять лет).

Сам Джонс называл себя «духовным лидером». Он обещал «направлять» правительство и нацию, следить за моралью и беречь город от «врагов». Как он будет это делать, не имея ни исполнительной, ни законодательной власти, оставалось загадкой; Торре решил, что это болтовня, и согласился – в обмен на обещание присоединиться к Армии Земли в течение пяти лет.

Экономические трудности города Джонс взялся решить без помощи Всемирного банка, за счёт предоставления льгот нескольким поимённо названным ТНК. Он был готов передать им полную власть в городе в обмен на обещание заткнуть дыры в бюджете. По счастливому совпадению интересы именно этих компаний в Организации лоббировал Керро Торре.

Стоит ли говорить, что Организация едва минет ему не сделала?

К огорчению моих начальников, кто-то слил материалы переговоров в Сеть. Генассамблея вызвала генсека на ковёр и задала очевидный вопрос: не кажется ли господину Мирхоффу, что реформа в Шанхае является первым шагом к авторитаризму, а господин Джонс, обещая отдать армию и ядерное оружие через пять лет, попросту врёт? Делегат от Индии окрестил происходящее повторением Мюнхена-1938, а ведь до формулы «Юнайтед таймс» «выбрали позор, чтобы получить ещё и деньги» оставалось целых четыре года.

Оказавшись припёртым к стенке, Мирхофф воззвал к единственному гению своей команды. Им, как можно догадаться, был я. Как председатель комитета по религии, я написал пространное, но, в общем, довольно конкретное особое мнение: «…комитет считает, что не существует религиозной подоплёки в должности “национального лидера”; сейчас мы не видим угрозы свободе слова и демократии…» – и так далее.

Стоит ли говорить, что тон «особого мнения» мне продиктовал лично Мирхофф? Но на уточнении «сейчас» я всё же настоял.

Нутром я чуял: быть беде. С другой стороны, опасность исходила не от религии и теократию Джонс установить не пытался, так что де-юре я был честен.

Все понимали: Джонс – не агнец, а созревший автократ; негодяй и ублюдок, да, но миром в целом правят негодяи и ублюдки. Лжецы, обманщики, убийцы, извращенцы, воры, жулики, авантюристы, тайные фашисты и больные опасные сумасшедшие приходят к власти в какой-нибудь стране, городе, округе или деревне каждый день. Чтобы справиться с этой напастью, мы и создали Организацию, и она худо-бедно отсеивает наиболее отмороженных.

Джонс не был худшим. Так я считал тогда, так я считаю и сегодня, несмотря на миллионы погибших и разрушенные надежды миллиардов. Джонс не был худшим; да, он был чудовищем, согласен, от него несло серой, и мы поздно спохватились, но… судьба чудовищ тоже бывает трагична. Закончи преподобный свою жизнь в тюремной камере, на электрическом стуле, убей его свои же соплеменники, пристрели солдаты Армии Земли – я бы и слова не сказал в его защиту. Если бы те, кто сегодня зовёт его исчадием ада, были лучше, я бы и не подумал выступать его адвокатом.

Джонс был чудовищем, настоящим монстром, вот только худшим из монстров он никогда не был. Вот что самое горькое.

16. Смерть в середине Рамадана

Я знаю, что испытываю ваше терпение.

Вы хотите узнать про Шанхай, выслушать человека, который там был и всё видел. Я вас не подведу: я расскажу о смерти Джонса, трусости Мирхоффа и поступке генерала Уэллса. Но если вы хотите чего-то большего, чем мелодрама, то вам нужно узнать ещё три эпизода.

Вот первый – дайте титр! – «Исламское Государство». Гнойный волдырь на теле планеты и бельмо на глазу генсека, на самом деле оно доставляло куда меньше хлопот, чем принято считать.

Основанное террористами в начале XXI века, Исламское Государство некоторое время оставалось главным пугалом цивилизованного мира. Против него собирали коалиции, его бомбили, но каждый раз оно восставало и снова воссоздавало свою дикарскую орду. Но дух настоящего радикализма, то священное безумие, с которым основатели ИГ резали головы, собирали налоги золотом и строили всемирный халифат, давно ушёл.

Организация перешла в пассивную защиту и наблюдала, как законы шариата, хоть и почитаемые, уже не особо исполняются, а правители держат деньги в европейских банках и мечтают урвать кусок побольше и унести ноги до начала нового наступления Израиля.

Мне и моим коллегам ИГ напоминало Корейскую Народную Демократическую Республику: если помните, когда-то существовал такой гомункулус на севере Корейского полуострова. Последний оплот коммунизма, даже после краха СССР Северная Корея с упорством продолжала отстаивать свои зомби-идеи. Её народ вымирал от голода, её молодёжь сходила с ума, её элита маршировала под звуки отвратительных гимнов, а правители не знали, как вырваться из заколдованного круга.

Чем-то подобным и стало ИГ, неспособный существовать в современном мире анахронизм. Но если в последние свои годы КНДР была посмешищем для всего мира, то ИГ посмешищем не было никогда. На границах гибли люди, а Генассамблея на каждом заседании пыталась получить ответ, почему генсек, «гарант прав и свобод человека», этого не видит.

В разлагающемся организме заводятся трупные черви – но выживают и возбудители опасных заболеваний.

Встречайте! Правитель ИГ, Реинкарнация Мухаммеда и Все-единый с Аллахом Пустынник, Верховный Духовник Ихаб Куливи. В окрестностях своей столицы, города Арара, Ихаб отстроил подземную крепость, закупил химическое и биологическое оружие и активно работал над средствами доставки.

Раньше Организацию всё устраивало: во-первых, самим фактом существования ИГ оправдывало Армию Земли; во-вторых, джихадисты, в сущности, помогали Особому комитету, работая как своеобразный магнит для сумасшедших всей планеты: теперь двинутый фанатик первым делом не пытался смастерить бомбу, а пробовал купить билет на Ближний Восток.

Но ситуация изменилась: война в Африке выиграна, Армия Земли создана и испытана, религия снова в центре внимания. Генерал Уэллс сразу же после назначения обратил на ИГ своё ОКО.

Впервые Армия Земли схватилась с ИГ в предгорьях Кавказа (я об этом упоминал). Мы одержали решительную победу, и вопрос о проведении крупномасштабной операции повис в воздухе. Я знал, что штаб прорабатывает варианты, а администрация генсека им препятствует. Но за военную операцию выступал Уэллс, а это кое-что значило.

Главнокомандующий Редди смотрел в рот скептику Мирхоффу. Тогда Уэллс объединился с его начштаба Лидией Гиббс – ветераном спецназа, женщиной во многих отношениях выдающейся – и с Максом Тинкером, возглавлявшим военный комитет Генассамблеи, лоббистом ВПК.

Триумвират оказался успешен: они атаковали Мирхоффа и предложили ему такое количество планов, что у генсека просто взорвалась голова. Он наконец дрогнул и собрал совещание, на которое по предложению Уэллса вызвали и меня. Редди и Мирхофф косились на меня, пока Уэллс зачитывал доклад, – и не зря, потому что моя точка зрения удивительным образом совпала с мнением генерала: военная ликвидация ИГ должна стать целью нашей политики в регионе.

– Это не мы должны беспокоиться о том, как в мусульманском мире расценят нашу политику, – повторил я свою любимую банальность, – это они должны беспокоиться, как бы не навлечь на себя наш гнев. Судьба Исламского Государства должна послужить предостережением. Мой комитет поддерживает военную операцию.

Я не расшифровал, правда, что имею в виду. Говоря о предостережении, я говорил не о радикалах – тех вряд ли переубедишь, – а о так называемом умеренном исламе, о теократиях вроде Ирана или Саудовской Аравии. Организация наняла меня покончить с мусульманскими режимами Востока, и для меня отличие было в форме, а не в сущности. ИГ – страна-изгой, его можно убрать прямой интервенцией. Со странами-членами Организации такое, увы, невозможно. Надо искать обходные пути. Я надеялся, что атака на ИГ заставит их наконец-то принять программу реформ, на которой я настаивал последние годы.

Лёд тронулся. Мирхофф одобрил новый план Уэллса – Гиббс. План плохой, весь из компромиссов, но рабочий, а это главное.

Операции дали кодовое название «Рамадан» (и нет, без связи с месяцем). Она включала в себя четыре этапа.

Первый – бомбёжка инфраструктуры и рубежей, провокация с территории Израиля (изначально подразумевались точечные удары по городам, но Мирхофф испугался слишком больших жертв).

Второй – агенты Уэллса, внедрённые в ближнее окружение Ихаба, должны либо сами устранить его, либо дать точную наводку для ракеты.

Третий – десантная операция со стороны Каспийского моря и Персидского залива и одновременно проникающая атака со стороны Ирана, чьим согласием ещё предстояло заручиться.

И, наконец, четвёртый этап, включения которого в изначальный военный план добился я. Речь об управлении во время переходного периода, когда армия ИГ уже разбита, правительство отсутствует, а оружие массового поражения и 80 % территории в наших руках. Вот когда начнётся настоящая работа – на освобождённых территориях нужно учредить администрацию, установить порядок, провести работу с гражданскими и обезопасить их как от недобитых террористов, так и от них самих.

На первых трёх этапах моему комитету отводилась вспомогательная роль – поддержка операции в ГА. На четвёртом этапе мы выступали вперёд. Разобраться с мешаниной верований и квазирелигий, не допустить на освобождённых территориях вспышек религиозных бунтов, облагородить регион, открыть светские школы и выстроить гражданскую власть – серьёзная задача, гораздо сложнее, чем стрелять и бомбить.

Честно: оставшись один, я закричал от радости.

Грандиозно! Я получил шанс развенчать миф, что демократия якобы не импортируется и будто бы есть народы, к ней непригодные. В Аббертоне, в пылу дебатов о судьбах Ирака и Ливии, я о таком и мечтать не мог.

Первый этап прошёл гладко. Генассамблея и Совбез одобрили операцию, Сеть молчала, и первые бомбардировщики стартовали с авиабаз Израиля, Сирии и Ливана, с авианосцев в Средиземном и Индийском морях, а Керро Торре улетел в Иран ублажать шиитский режим.

Что он мог им предложить? Экономические преференции? Льготы Всемирного банка? Да, базовый набор присутствовал, но важнейшим пунктом переговоров стало «унижение Ленро Авельца». Мне пришлось подняться на трибуну Генассамблеи и заявить, что «народ Ирана сам имеет право выбирать, по каким законам ему жить, – это атрибут развитой демократии».

К счастью, мои слова ещё никогда ни к чему меня не обязывали.

В первые дни операции ИГ понесло крупные потери. Уже позже я узнал, что сразу после первых бомбёжек и столкновений на границе с Израилем штаб предложил отказаться от изначального плана и наступать немедленно. Величайший гений стратегии, новый Клаузевиц и Сунь Цзы современности, главнокомандующий Нишант Редди рассудил, что израильтяне мутят воду, и отказался.

Воистину, глупость генералов может перечеркнуть любые успехи солдат. Прояви Редди гибкость, ИГ было бы уничтожено за месяц. Уверен, будь на его месте Уэллс, «Рамадан» был бы переосмыслен и без согласования с Ньюарком.

Тем временем Ихаб Куливи закидывал Сеть яростными заклинаниями. «Раздуть пламя джихада», «обрушить на головы огненный дождь», «убивать неверных без милосердия, жалости и сострадания» и тому подобное. В полном соответствии с духом и аятами Корана меня, Уэллса, Мирхоффа, Редди и Лидию Гиббс поместили в первую пятёрку списка врагов. За наше убийство исполнитель автоматически получал билет в рай.

Моей заместительнице Гелле Онассис присудили позорное сорок шестое место, и она очень расстроилась: пришла ко мне и попросила двухнедельный отпуск, чтобы отправиться воевать в Палестину и дослужиться хотя бы до второго десятка. Я успокоил её, пообещав, что, оставшись в Ньюарке, она скорее поднимется в рейтинге.

Это, конечно, шутки – но и без всяких дерьмовых списков в меня стреляли и меня взрывали, так что Ихаб Куливи должен был бояться меня, а не наоборот. Пока он надрывался на камеру, за его спиной зрел настоящий заговор.

Отчасти его спровоцировали мы, но такова природа тирании – за власть всегда идёт схватка. Любой культ личности порождает желание стать новым вождём. Люди Уэллса в окружении Ихаба давно готовили переворот, но были и те, кто без всяких поощрений хотел перегрызть ему глотку. Ихаб толкал ИГ к новой войне, и не все были согласны с этим. Некоторые его соратники желали наладить отношения с цивилизованным миром, чтобы иметь возможность потратить награбленные деньги. Священная война в их планы не входила. Последняя реинкарнация Мухаммеда пала жертвой обычной жадности.

Не зря, не зря главным врагом ислама старик Ихаб называл не Организацию и не демократию, а старый добрый неокапитал!

Его убили, когда он плавал в бассейне. За проповедями аскетизма и презрения к роскоши Ихаб в своей подземной цитадели выстроил целый дворец – тренажёрные залы, бани и сауны, личный театр и кинотеатр, концертный зал, спальни для наложниц, комнаты для массажа и спа и даже олимпийского стандарта бассейн с золотыми колоннами и настенными экранами.

В один момент экраны вдруг погасли, музыка стихла и лёгкий бриз из установки климат-контроля сменился штилем. В темноте Куливи подплыл к бортику и крикнул рабу, чтобы тот узнал, что случилось, – но рабу перерезали горло, и киллер трижды выстрелил в Ихаба, достал его тело из воды и выстрелил ещё два раза.

Всего их было тринадцать – семь внедрённых и шестеро завербованных. У Уэллса были ещё люди в Араре, но раскрывать их он не хотел, поэтому они действовали на свой страх и риск. Они уже давно вступили в контакт с группой, жаждущей свергнуть Ихаба. Им помогли проникнуть в убежище и застать его беззащитным.

Но за удачу нужно платить.

Кровопролитной борьбы за власть, на которую мы рассчитывали, не последовало. Партия «мира», назовём их так, оказалась готова к смерти вождя.

Случилось то, что легко можно было предсказать.

Новое правительство ИГ приказало армии немедленно отступить, а убийц Ихаба схватить и бросить в тюрьму. Они провозгласили себя его наследниками, но тут же вышли на Организацию через посредников в Германии и запросили о мире.

В принципе, ничто не мешало перейти к третьему этапу «Рамадана». Но Мирхофф вдруг сдал назад. Предложения, переданные через немцев, оказалась заманчивы, и он затормозил военную машину. Сказать, что Уэллс был вне себя, – не сказать ничего. Лидия Гиббс разделяла его гнев, но Редди отказался обсуждать приказы генсека.

Не могу сказать, что не понимаю Мирхоффа, но и сказать, что согласен с ним, не могу. Его логика была политически верной, но логика Уэллса, «всё или ничего», мне импонировала больше.

Судите сами. Новые лидеры ИГ предложили сделку. Они обещали передать своё государство в руки Организации без войны и жертв. Они просили прекратить операцию и дать им несколько лет спокойствия, чтобы избежать гражданской войны и нейтрализовать радикалов. За это они хотели амнистию для себя, своих семей и своих капиталов.

Привлекательно, да?

Но, как в любой сделке с дьяволом, читайте мелкий шрифт.

Ни Уэллс, ни Лидия Гиббс, ни Макс Тинкер не были мясниками. Если чего-то можно достичь мирными средствами, то так и нужно поступить, соглашались они.

Только одно обстоятельство перечёркивало эту безупречную логику. Если быть точным, этих обстоятельств было тринадцать.

Агенты, внедрённые Уэллсом в высшее руководство ИГ. Они выполнили задачу, но оказались в плену. Их собирались казнить за предательство. Все они приняли ислам, все клялись в верности Пророку, многие даже обзавелись в ИГ семьями – но их настоящие семьи, как можно догадаться, остались по эту сторону границы.

Их родные ничего не знали. А агенты знали, на что идут, соглашаясь на эту миссию.

Казалось бы, теперь, когда ИГ практически в наших руках (и это в огромной степени их заслуга), им бы вернуться домой, к славе и почестям, писать мемуары и выступать в Вест-Пойнте.

Но новые лидеры ИГ отказались вернуть агентов. Они передали Мирхоффу, что вынуждены казнить убийц Ихаба – без этой акции «народ не станет послушен» и «консервативные круги вскоре развяжут восстание».

Они врали? Не думаю. Был ли другой выход? Да, выход есть всегда. Можно было тайно передать наших людей – а вместо них казнить, например, рабов; нормальная, обычная практика для таких режимов. Почему не предложили? Не подумали, наверное, что нас заботят эти люди.

Нас судьба агентов и не заботила – коллективное «нас» в лице гаранта прав и свобод, выразителя общей воли свободных и объединённых наций Земли, генсека Организации Мирхоффа. Слишком манила его картина взятого без боя ИГ, слишком боялся он полномасштабной войны на Ближнем Востоке. Он проигнорировал просьбу Уэллса и Гиббс озвучить жёсткую позицию в отношении пленных.

На секретном совещании он отделался обычной демагогией: «они знали, на что шли, мы им признательны, семьям заплатим».

Нас он не убедил. Да, они знали, на что идут; но также знали, что люди, пославшие их на смерть, не упустят и малейшей возможности их спасти.

Уэллс считал, что вытащить их – наш долг. И многие военные из штаба так считали. Вы знаете, я не люблю военных, их примитивное упрямство часто выводит меня из себя. Но я твёрдо знаю: окажись я во вражеском плену, я бы всё на свете отдал, чтобы моим командиром был генерал Уэллс.

Я знаю, в какой-то момент он отдал приказ спецназу готовиться к вылету. Армию отозвали, но у Уэллса всё ещё оставался ОКО, и он не собирался сдаваться. Его люди разработали план штурма Арара, вертолёты были готовы взлететь с авианосцев в Персидском заливе и отправиться в сердце тьмы.

Мирхофф вызвал Уэллса и запретил что-либо предпринимать. Уэллс его понимал, и понимал прекрасно, вот только расценивал его действия, как и действия Редди, поддавшегося политикам, как предательство.

Я хорошо знал Уэллса; я знал, что он умеет прощать. Одну только вещь он подлинно ненавидел. Не трусость, не слабость – Уэллс не переносил только подлость.

Существовал десяток способов их вытащить, от переговоров до спасательной операции. Не сомневаюсь, пригрози им войной, новые ихабы куливи как миленькие бы согласились, казнили в своих темницах тринадцать безымянных слуг, а спустя пару дней к семьям в Европе и Америке вернулись бы воскресшие агенты.

Их казнили в пустыне на рассвете: в прямом эфире люди в чёрных масках отрезали им головы.

Уэллс улетел на Сицилию.

Макс Тинкер согласился не поднимать этот вопрос на Генассамблее, но высказал неодобрение. Лидия Гиббс положила на стол главкома Редди рапорт об увольнении, но тот убедил её остаться до окончания срока полномочий Мирхоффа. Сам Уэллс уходить вроде бы не собирался, но в коридорах шептались, что его конфликт с генсеком вышел за рамки дозволенного.

Я этим слухам верю.

Уэллса вынудили предать своих агентов, тех, кто ему верил и ждал помощи. Он так и говорил им – и я слышал это своими ушами. Каждому перед тем, как забросить его в ад, Уэллс говорил: «Что бы ни случилось, я спасу вас. Мы не бросаем своих, и никогда, даже в тылу врага, даже перед лицом смерти, вы не должны забывать, что я с вами, что я не брошу вас. На край света, во тьму преисподней, я приду и вытащу вас».

Не знаю, как бы я действовал на месте Мирхоффа.

Но зато знаю, что тринадцать человек, убитых в Араре, отдали жизни за то, чтобы другие там не погибли.

Стоило ли убить тысячи, а десятки тысяч оставить без пищи и крова, разрушить города, сжечь деревни, покрыть пеплом многострадальную землю – лишь затем, чтобы спасти тринадцать человек? А если двадцать? А пятьдесят? А сто тысяч?

Если у человека есть сто овец и одна из них заблудилась, не оставит ли он девяносто девять в горах и не пойдёт искать заблудшую?.. И насколько человек лучше овцы, как вы думаете?

Один писатель, над которым Энсон с Евой смеялись (и потому я читал его тайком), однажды написал:

Вполне возможно, раса, которая совершенно не заботится о спасении одного индивидуума, призвана освободить пространство от более слабой, построенной на гуманных принципах цивилизации. Но люди устроены по-другому – в основе нашей культуры лежит убеждение, что если одному человеку нужна помощь, то остальные не должны высчитывать, во что эта помощь обойдётся. Слабость ли это? Возможно. Но, может быть, это единственная сила, что сохранит и спасёт нас на безбрежных просторах Галактики.

Простите за пафос, но генсек Мирхофф тогда предал, пожалуй, последнюю оставшуюся у меня святыню.

Может, стоило начать ядерную войну. Может, стоило спалить ко всем чертям этот проклятый Ближний Восток и эту проклятую землю, названную «святой» не иначе как в приступе сарказма.

Исламское Государство до сих пор не принято в Организацию. Мирхофф наладил связь с новым руководством и содействовал перерождению ИГ в чуть менее страшную химеру. Это добавило ему политических очков, да и матери тех, кто мог погибнуть во время третьей фазы «Рамадана», должно быть, скажут ему спасибо.

Но пойди мы в те дни до конца, откажись мы от сделки с подонками, продолжи мы операцию – не ради уничтожения врага, а для спасения тринадцати человек, рискнувших жизнью, чтобы сделать наш мир чуточку лучше, – сегодняшний день был бы другим. Я в этом убеждён.

17. Зверь в Белом доме

– Проснись, Америка! Я взываю к тебе, Америка, пробудись, великая страна! Проснитесь, американцы, проснитесь и заголосите! – кричал Бальдир Санит, которому оставался год до избрания президентом Соединённых Штатов. – Страна, основанная христианами, страна, всегда ставившая свободу превыше всего! Великая страна, которая должна вести за собой, быть пастырем мира! Охранять его от греха, своим примером доказать, что возможно царствие Божье на Земле! Мы должны были вести человечество в Рай, а привели его куда, я спрашиваю? Куда мы привели человечество?

…В ад, в ад, в преисподнюю, в разврат, на дно, во грех и в пропасть, прочь от Господа, в другую сторону от Бога, к Антихристу, в публичный дом, в Содом с Гоморрой, к новому Потопу, в Вавилон, к Башне, к Зиккурату, к Концу времён, к копытам Всадников, к звукам Трубы, к холму Мегиддо!

– Как мы сбились с пути? Почему из поводырей мы превратились в ведомых, в стадо, которое увели в пустыню и обрушили на него дожди из змей и золотых тельцов, из новых законов, которые мы исполняем, не читая и не зная, кто написал их! Почему мы позволили надругаться над собой? Почему мы, нация Бога, сдались без боя? Мы даже не поняли, что проиграли, и продолжаем думать, что всё нормально, всё о’кей! Как можно быть слепыми, соотечественники? Как можно добровольно выколоть себе глаза? Вместе с Каином убить Авеля, уйти в землю Нод и сказать: «Разве мы сторожа братьям нашим?» Скажите мне, разве правильно это – предавать себя?

Нет, нет, о нет!

– Мы сторожа братьям своим, мы люди веры, мы благодарны Господу, мы молимся Ему. Но молитв недостаточно! Нужно раскрыть глаза. Разве Америка не умирает? Разве, умирая, она не тянет за собой весь мир? Разве её разложение не приведёт весь мир к Апокалипсису?..

Бальдир Санит, которого очень скоро начнут звать просто Зверь, свирепо оглядывает стадион и расплывается в улыбке в напряжённой тишине.

– Политики… Политики твердят о праве. О судах, о реформе образования, о медицине и об армии… Об отношениях с Организацией, о бюджете, о деньгах, о науке… Убеждают нас отдавать голоса за их планы по развитию экономики, за левую или правую модель, за соцзащиту или социальные лифты… Я не буду так говорить. Я задам всего лишь один вопрос. Я задавал его много раз и президентам, и лидерам партий, и Организации. Я спрашивал: зачем? Ради гражданина? Ради человека? Но разве человеку в первую очередь нужно сытно питаться и безбедно жить? Будет ли такой человек счастлив? Будет ли его жизнь полной – или он всё равно будет страдать и жизнь его будет мрачной и бестолковой, пока он не найдёт Бога? Только Бог, только Смысл может сделать нашу жизнь лучше. И если мы будем говорить о том, что лечит тело, но не лечит дух, то рано или поздно создадим себе бессмертные тела, но душ в них не останется. Мы станем роботами. Пустыми механизмами. Можно оправдываться, жить в миражах, но правда одна, и она перед нами. Бог есть. Скажете, нет Его?

Он обводит зал вращающимися глазами, и даже меня пробирают мурашки. Я понимаю, что «эффект Санита» распространяется и на меня. Я смотрю выступление в записи, но меня всё равно трясёт.

– Я знаю, Он есть. И вы знаете, что Он есть, и любой атеист знает, что Он есть. В глаза друг другу посмотрите, это несложно, и вы узнаете… Статуя Свободы знает, орёл знает, знает Франклин, «IN GOD WE TRUST», и Джефферсон, и Линкольн, и Джордж Вашингтон, и Вудро Вильсон – все знают. Бог есть, и Он благословляет Соединённые Штаты. Он верит, что мы вернёмся, как вернулся однажды блудный сын. Вернёмся и попросим прощения…

Санит делает паузу – долгую, слишком долгую – и снова взрывается.

– Перед лицом новых испытаний, когда грядёт буря, выстоим ли мы, выживем ли, сохраним ли наш дух, нашу веру и нашу гордость? Американцы, я говорю вам: прекратите ссоры! Грядёт буря. Время страшных потерь и лишений, и мы должны стать едиными, чтобы выстоять, защитить то, что нам дорого. Я не говорю о войне, воинская доблесть американцев – пример любому народу. Но мы должны быть доблестны и в мире – грядёт ураган, который перевернёт планету. Пылает Ближний Восток, пылает Китай, пылает Африка. Кризис трясёт Европу, пробудилась Латинская Америка и скоро предъявит нам счёт! Будем ли мы справедливы? Будем ли мы править мудро, вынесем ли этот груз?.. Американцы, я говорю вам: забудьте разногласия. Объединитесь не вокруг меня, объединитесь вокруг Господа! Бросьте попытки построить утопию, прислушайтесь к себе, ответьте на вопрос «зачем?» – и всё станет ясно! Если Бог с нами, кто выйдет против нас?..

Он цитирует апостола Павла, но аудитория этого не знает.

– Республиканцы и демократы, правые и левые, социалисты и консерваторы – о чём наш спор? Только Божья правда абсолютна, а люди склонны заблуждаться. Так давайте попробуем развеять заблуждения! Давайте попробуем жить честно! Нужно помогать ближним – кто с этим будет спорить? Ближних нужно любить – кто с этим будет спорить? Бога надо любить, и надо ценить жизнь, – кто с этим будет спорить?.. Споры губят нас. Истина не рождается в спорах, она в них погибает. Только те политики, кого беспокоит личная выгода, будут это отрицать! Я скажу вам, каким должен быть политик. Я покажу вам. Настоящий политик, настоящий лидер – тот, кто будет любить и направлять, будет слушать все разумные советы. Вы скажете, невозможно примирить республиканца и демократа? И Иисус бы, скажете, не смог?.. Республиканцы за человека, демократы за всех людей – где тут противоречие? Я буду любить ближнего, как демократ, и я буду верить в Бога, как республиканец!

Я долго сомневался, выставлять ли свою кандидатуру. Я слишком долго убегал, я боялся. Но я обернулся и устыдился того, что в Америке сегодня называется политикой. Ради карьеры, ради амбиций отрицается правда. И когда я увидел, я понял, насколько был неправ. Америка страдает из-за таких, как я. Из-за тех, кто, забывшись в гордыне, предпочитает отмалчиваться… Но довольно, говорю я. Хватит прятаться. Страна умирает. Мы забыли, кто мы, и надо вспомнить. Разве может спасение мира, спрошу я вас, быть делом одной партии? Разве может быть так, что спасутся три тысячи, а миллиарды сгинут?..

Республиканец вы, демократ, «зелёный» или просто христианин – в моём правительстве каждому найдётся место. Мы не состязаемся. Отныне мы управляем страной. Мы все республиканцы, мы все демократы. Забудем о ярлыках! Забудем об обидах! Выслушаем и примем всех, кто хочет спасти мир, а не погубить. Мне не нравится, что с Америкой сделала демократия. Она научила нас искать врагов среди друзей. Я хочу это изменить. Я хочу стать первым президентом, кто объединит нацию, а не разобщит её. Если я республиканец и считаю аборт убийством, то как это мешает бесплатной медицине? Если я демократ и считаю, что нужно поднять минимальную зарплату, то как это мешает бороться за наши ценности?..

Он набирает воздух в грудь.

– Мы примирим врагов! Мы позаботимся о нищих, детям дадим возможности, которых не было у нас. Мы будем чтить могилы отцов и их заветы. Мы победим, друзья, мы не можем проиграть! Вы слышите? – Он указывает за пределы зала, и теперь, годы спустя, мне чудится фашистское приветствие. – Это люди. Это миллионы американцев желают проснуться, миллионы выброшенных за борт. Вашингтон презирает их. Нью-Йорк презирает их. Говорят, они отстали от прогресса… Но мы простим. Простим, только впредь откажем им в доверии. Если человек добр, значит ли это, что он отстал от прогресса? Может, это прогресс за ним не поспевает? И нужен ли нам такой прогресс?.. Я верю в прогресс милосердия и сострадания, а не видеоигр и наркотиков! Тот прогресс, которого мы заслуживаем, который мы, вы и я, дадим Америке и миру!..

И так далее в том же духе.

Он говорит будто гонится за паровозом, вроде бы и понятно, но быстро, быстро, быстро. Талантливый человек – не такой яркий, как Джонс, но и не узколобый, как Феосиф, и не психопат, как Ихаб Куливи. Нет, Бальдир Санит был талантливым политиком, верующим человеком, он искренне считал, что свобода людям только навредит.

И я даже не готов сказать, что категорически с ним не согласен.

Историю его возвышения вы прочитаете в одной из его биографий. Если вы интересуетесь политикой, вы не хуже меня знаете, кто такой Бальдир Санит, как он стал кандидатом на пост президента США от республиканцев – и «вопреки ожиданиям» победил соперника-демократа с помощью его же лозунгов и при поддержке его электората. Я только напомню вам пару вещей.

Во-первых, Санит не был новичком в политике. Протестантская секта, которую он возглавлял, уже давно спонсировала республиканцев и занималась лоббизмом.

Во-вторых, избрание Санита не стало неожиданностью. Программа, с которой он победил, уже давно озвучивалась и республиканцами, и правыми демократами, а для межпартийного диалога представляла идеальную платформу.

В-третьих, американцы вовсе не единодушно восприняли его приход к власти. В день инаугурации четыре губернатора ушли в отставку, а на улицах протестовали миллионы.

На самом деле триумф Санита и его «социального консерватизма» был не поражением демократии, а её настоящей победой. Американцы получили то, чего хотели. Если бы мне предложили возглавить штаб соперника Санита от демократов, я бы отказался.

Его могли остановить на уровне праймериз, но боссы республиканцев решили, что Санит сумеет стать новым лицом партии, и помогли ему победить. А ведь там проиграть он мог – и был близок к этому во время дебатов с губернатором Нью-Гэмпшира, когда тот устроил ему экзамен по международной торговле. Санит, как обычно, рычал, плёл словесные кружева, вскидывал руки, но так и не смог объяснить, как функционирует сетевой фондовый рынок и что такое специальные права заимствования.

Замечательно, что именно Санит – дитя демократии, законный наследник от брака популизма с охлократией – стал тем, кто поставил на паузу многовековую демократическую традицию США. После него партийный кризис углубился настолько, что власть перешла в руки олигархических группировок – и спустя две с лишним тысячи лет Америка повторила путь Рима, из республики стала империей.

Как и при античных принцепсах-императорах, политическая дискуссия в США сегодня сведена к борьбе за внимание президента-автократа, а реальная оппозиция загнана в подполье. И не факт, что крах этой новой теодемократии обойдётся человечеству дешевле.

Будучи реалистом, я не могу отрицать вред ежесезонной смены власти; будучи разумным человеком, впрочем, я никогда не смирился бы с тем, что необразованные, нахальные и самоуверенные павианы будут диктовать мне, как жить.

Удача мне благоволила, и я не устаю повторять, как счастлив родиться и жить в свободном обществе. В обществе поверх границ, в обществе вне финансовых трудностей, в обществе новой аристократии, которую я всеми силами пытался превратить в нормальную меритократию, которая, я верю, есть единственная разумная форма управления человечеством.

Но я никогда не забывал, что ветер удачи переменчив.

Со всеми моими талантами и способностями я вполне мог родиться не в семье миллиардера-сумасброда Авельца, а, к примеру, в племени химба в Намибии, или в деревне где-нибудь в Центральном Китае, под звуки перестрелок, или в семье фермеров в Кентукки, где в окружной школе вместо теории эволюции стали преподавать младоземельный креационизм, а чтобы попасть в университет, требуется вступить в ряды одной из протестантских сект.

Свобода – это воздух, понимаете? Получил сам – передай другому. Эта нехитрая логика сформировала мою жизненную этику, и исходя из неё, представив, во что обратится Америка под пятой Бальдира «Зверя» Санита, я вознамерился ему помешать.

Помню, как впервые обратил на него внимание. Я возвращался в Ньюарк из Нью-Хейвена, где Организация проводила экологический саммит, на котором откровенно скучал, шатаясь с делового завтрака на невкусный обед и пытаясь не уснуть. Какой-то журналист кинулся с разбега на мою охрану и получил по голове, но едва я повеселел, ожидая скандала, как явилась пресс-служба и всё замяла.

Помощник прислал мне фотографии из Эфиопии: там правительственный спецназ зачистил логово джихадистов – и всё бы ничего, вот только вместо опасных террористов бравые спецназовцы перестреляли студентов и сняли с них скальпы. Жестокие, но тупые ублюдки – один из них сделал фотографии и выложил в Сеть, и теперь кое-кто в Эфиопии жил в ожидании моего праведного гнева.

Я думал, как лучше преподнести докладную генсеку, пока ехал в машине обратно в Ньюарк и параллельно листал новости. Увидел речь Санита и сообщение, что республиканцы рассматривают его номинацию на пост президента. Я слышал про него, он вроде даже захаживал в Ньюарк, но так резко выйти в публичную политику… Я насторожился. А то, что я услышал в его речи, меня встревожило вдвойне.

Нет, он сделал обычные оговорки, которыми политики всего мира пытались отпугнуть назойливого Авельца: ко всем мы относимся с равным уважением и прочее. Но он сказал, цитирую, «атеист вряд ли может стать достойным гражданином», и он «приложит усилия, чтобы вернуть блудных сынов в лоно великой страны». В лоно великой страны, сказал он, а не в лоно великой церкви. Так, мимоходом, он Соединённые Штаты Америки, светское государство, созданное деистами, объявил теократией.

Никто даже не заметил.

И только я недоумевал: не ошибка ли это спичрайтеров, которые вместо заготовленной для кандидата в президенты речи всучили ему набросок воскресной проповеди телеевангелиста?

Как глава своей конгрегации, Санит часто выступал в Сети и на христианских митингах, и речь, которую он произнёс на съезде, гораздо больше подошла бы одному из таких мероприятий. Но публике нравилось – в этой экзотике было очарование. Республиканцы семьдесят три раза прерывали его аплодисментами.

У меня есть гипотеза: американцы долго ждали, когда с трибуны Капитолия им скажут то же, что говорят с кафедры. Дождались. Бальдир Санит пришёл и торпедировал наши представления о политической борьбе. Его кличка Зверь, запущенная «Вашингтон пост», имела двойное дно.

Неистовость, напор, ярость – но его главным тайным оружием всегда была экзотичность. В этом смысле он и был «зверем» из тропиков, поглядеть на которого сбегается весь люд. Потому-то он и раскатал нью-гемпширца: тот сыпал цифрами и демонстрировал квалификацию – а Зверь танцевал и жонглировал; признайтесь, смотреть на циркового тигра интереснее, чем слушать лекцию профессора в скучном твиде.

Вскоре после объявления о номинации он приехал к нам в штаб-квартиру.

До сих пор я ничего не предпринимал. Дел у меня было по горло, и лезть в предвыборную гонку сверхдержавы мне не очень-то хотелось. Я ещё питал робкую надежду, что первое секулярное государство в истории не даст в обиду свою обожаемую антиклерикальную конституцию.

Да, его рейтинги били все рекорды, а конгрегация Санита накачала республиканцев такими деньгами, что даже Моника Левински победила бы в первом туре; но схватка предстояла жаркая, и многие ожидали, что Санит напугает демократов и снимется в пользу своего вице-президента.

Меня представил Саниту Паскаль Докери. После того как я ушёл из ОКО, этот человек занял моё место и стал доверенным лицом Уэллса в Ньюарке. Карьерист от шпионажа, Докери много лет работал в разведке Северного альянса: у него были свои люди в МИ-6, ЦРУ, русском ГРУ и немецком БНД. Он координировал связь ОКО с моим комитетом по религии, так что имел уважительную причину вальяжно курсировать между Цюрихом и Нью-Йорком, периодически распивая вино в компании Ленро Авельца.

В тот день я чего-то хотел от Паскаля – очевидно, информации либо про мой любимый Пакистан, либо про Бога-Машину. Был двухчасовой перерыв между заседаниями ГА, и я пригласил Докери выпить кофе. Тот предупредил, что придёт не один, а с некой «интересной личностью», с которой я, несомненно, мечтаю познакомиться. Паскаль не был моим другом, но и недоброжелателя я в нём не видел: он понимал, что к чему, и был верен Уэллсу – в принципе, мне было этого достаточно.

Докери, красивый француз с ранней сединой и галстуком аскот, притащил ко мне в кабинет коренастого человека с бычьей головой, выпирающей из расстёгнутого ворота рубашки, и толстыми руками с короткими пальцами, в котором я едва узнал знаменитого Бальдира Санита. То ли во время выступлений он выправлялся и как-то вытягивал руки, то ли это магия камеры, но при личной встрече он производил куда более скромное впечатление.

Впрочем, темперамент взял своё, изо рта его полился елей. Сдержанно, тихо и прилично он пересказал мне пару историй о выдвижении и о намерении максимально плотно сотрудничать с Организацией. Паскаль подсказал, что Санит уже помогает Особому комитету с какими-то христианскими радикалами (настолько радикалами, что мой комитет уже пожал плечами и передал досье спецслужбам) и давно хотел познакомиться с «великим» (его слова) Ленро Авельцем. Мы выпили кофе, обсудили с Паскалем дела, посмеялись с Санитом над «журналюгами», выдумавшими ему прозвище Пучеглазый Знахарь (увы, не прижилось).

– На следующей неделе, – сказал мне Санит, пожимая руку на прощание, – у меня лекция в Стэнфорде. Я назвал её «Наука и религия: непобедимы вместе». Я бы и дальше смеялся над этими дураками, – он имел в виду прессу, – но я – и против науки?.. Шизофреники выдают за мои взгляды собственные комплексы. Как вообще в современном мире можно выступать против науки? Я же езжу не на лошади, а на «крайслере». Здравый смысл, вот за что я выступаю. Я ведь не совсем республиканец и не демократ, в конечном итоге моя партийная принадлежность – здравый смысл.

Я ему, конечно, не поверил. Зверь заигрывал с Организацией, и тот факт, что его ко мне привёл Докери, значил, что он целит не в Мирхоффа и не в администрацию: его интересует фигура иного калибра – генерал Уэллс. Судя по тому, что сказал Докери, Бальдир нашёл к нему подход. Я видел, что тучи сгущаются над Капитолием, и дал себе зарок обсудить с Уэллсом эту тему как можно скорее.

Через неделю я ознакомился с текстом лекции в Стэнфорде. Ничего особенного, в сравнении с моей обычной клиентурой Санит звучал вполне умеренно: вклад христианства в науку, Фома Аквинский, Оккам, Бэкон, разница вопросов «как?» и «зачем?», совместный поиск истины и прочее. Но вместе с тем: «есть свидетельства Всемирного потопа», «первородный грех заключён в “гене зла”», «теория Дарвина и абиогенез не доказаны и псевдонаучны»; в былые дни это вызвало бы у меня смех, но теперь я просто скучал. Буддисты, индуисты, синтоисты, иудеи, мусульмане, ортодоксы, католики, протестанты, неоязычники – все говорят одно и то же.

Но было важное отличие. Это были слова кандидата в президенты США, чья популярность росла с каждым днём. Перспектива его избрания вдруг показалась мне очень реальной – действительно, а почему бы и нет? Почему бы не предположить, что это никакая не интрига – он просто хочет власти и стремится воплотить свои мессианские идеи?..

С Уэллсом мне встретиться так и не удалось – он всё мотался по террористическим заповедникам планеты, от Габона до Венесуэлы: это бесило и Мирхоффа, и Редди, но Уэллс никого не слушал. Он создавал из ОКО совершенную систему тотального контроля, и неудивительно, что это требовало личного присутствия «в поле». Для меня его отсутствие означало физическую невозможность поговорить с ним – в какой-то момент мне показалось, что на отлов Уэллса я трачу времени больше, чем на всё остальное.

И когда в очередной раз мне не удалось состыковать с ним график и я с пустыми руками вернулся из Анкары – генерал задержался в Египте, а меня уже ждали в Нью-Йорке, – я решил действовать самостоятельно. Я вызвал Геллу Онассис, и вместе мы посмотрели ту самую речь Санита – «Проснись, Америка».

Эксперты наперебой бросились её комментировать и прямым текстом говорили, что вообще-то вся речь – одно большое обещание нарушить Первую поправку. Кандидат от демократов оказался трусом и заявил, что отказывается нападать на религиозные взгляды оппонента, а значит, вся работа снова лежала на мне.

Я не отдал церкви далёкую и не самую просвещённую Россию – так с какой стати я позволю Зверю прибрать к рукам страну Джефферсона и Томаса Пейна?.. Я понимаю, между строк там появлялись и Малкольм Икс, и Кеннеди, и Тедди Рузвельт, и даже Джордж Буш-младший: но разве люди не сотворены равными и не имеют права на свободу и стремление к счастью?

Моим личным счастьем стало бы завалить Санита грудой компромата, но, вот беда, он был девственно чист.

Я ничего не нашёл. Он никогда напрямую не призывал переписывать конституцию, убивать цветных или вешать гомосексуалов. Он вроде как «заявлял о своей вере», а не занимался миссионерством, и его оберегал Билль о правах. Американские законы толерантны к врагам толерантности; великий недосмотр отцов-основателей в том, что Первую поправку вовсе не обязательно отменять – её достаточно превратно истолковать.

В частной жизни Санита тоже ничего интересного, разве что финансовые махинации с налогами конгрегации. Я думал слить эту информацию в Сеть и заставить Зверя уйти в оборону, но его электорат неспособен рационально мыслить и сплотился бы ещё сильнее, защищая своего ненаглядного.

В сексе нет ни фетишей, ни девиаций; и внебрачные связи только с ведома жены, с которой он жил в приторном счастье с неполных девятнадцати лет. Горничных и водителей не соблазнял, жена готовила ему завтрак и ужин, а в свет выходила в нарядах от знаменитых кутюрье.

Зверь не вчера решил стать президентом: он осознанно шёл в Белый дом всю жизнь. Здесь и происхождение из добропорядочных фермеров Среднего Запада, и трогательные воспоминания об отце, который учил стрелять из ружья, и об амбаре, где прятался от порки; и повторное крещение в сознательном возрасте, и путешествие автостопом по стране после школы, и подработка на нефтепромыслах в Техасе и на Аляске, и паломничество в Голливуд к кумирам юности, и попытка завербоваться в армию, и путешествие к Гробу Господню, и магистратура по праву в Йеле, и стажировка в Индии, и смерть матери от рака, и духовный кризис, и Бог спасает в Вашингтонском кафедральном, и верная жена, и благотворительность, и никаких шалостей.

Я вызвал к себе демократов – те честно признались, что им не нужна победа на выборах. Идея Санита о межпартийном согласии открывала перед ними более широкие перспективы, чем президент-демократ. Уступив президентское кресло республиканцу, они планировали занять Конгресс и требовать уступок. Думали, Санит станет заложником своих же деклараций – его предложение о партийном единстве получило такой резонанс в обществе, что теперь вести избирательную кампанию без него казалось невозможным. Они хотели его одновременно и шантажировать, и ругать, и взять реванш через четыре года. Они восемь лет владели Белым домом и устали от ответственности – потому выставили заведомо проигрышного кандидата. Вот так, не спрашивая избирателей, они решили судьбу страны в интересах собственных спонсоров.

Революцию ждали слева, от зелёных, от красных, от голубых и жёлтых, от Сети и генной инженерии, а она явилась справа: религиозная автократия дождалась реванша. «Согласие» и «примирение» республиканцев с демократами в трактовке Санита значили, что заткнуться придётся и тем и другим.

Сами республиканцы убеждали себя, что «религиозное пробуждение» – леволиберальный миф. Перспектива вернуть себе Белый дом действовала похлеще афродизиака.

Я просил гарантировать, что риторика Санита – лишь предвыборный шум и что он не собирается использовать верховную власть для поддержки христианства. Мои слова вызвали усмешки почтенных мужей – хотел бы я видеть их лица, когда спустя пять лет переизбравшийся Санит объявил о «воссоединении христианской церкви и американского государства»!

Кое-какую пользу из этих встреч я всё же извлёк: среди республиканских боссов был Александр Хейбс, бывший министр обороны и госсекретарь, который помогал мне с законом об Армии Земли. Как и я, он скептически относился к Зверю. Он не разделял моих страхов, уверенный, что Америка переварит даже президента-шимпанзе, но выдвижение «безответственного демагога» считал позором партии.

Он согласился прийти на закрытое заседание моего комитета: основным вопросом у нас стоял Курдистан, но я добавил в повестку ещё один пункт и ввёл Хейбса (тот заскучал в комнате отдыха и взял почитать томик Марка Аврелия) в зал. Я попросил дать характеристику кандидату от республиканцев, и Хейбс рассказал про навязчивые идеи и комплекс мессии. Такой примечательный факт, как увлечение Санита высшей мерой наказания и его страсть посещать казни преступников, нас особенно заинтересовал. Не знаю, было ли это правдой, но брифинг дал мне повод завести на Санита официальное досье.

Тот знал, что я под него копаю. Он думал, что заранее себя обезопасил, но, видит его христианский Бог, он близко подошёл к краю пропасти.

Я перехожу к финалу.

Санит благословил город. Думал, ему зачтётся подвиг на манер Геракла, – но Джолиет, штат Иллинойс, почему-то не оценил счастье. Бальдир облетел город на вертолёте и окропил его святой водой, а потом на митинге заявил, что «благословляет славный Джолиет». Умалишённые возрадовались – но большинство жителей, включая и республиканцев, негативно отнеслись к выходке Санита.

Узнав об этом перформансе, я не поверил своим глазам. Я сидел на Генассамблее, слушал прения по морскому публичному праву, листал Сеть и увидел новость из Джолиета. Гелла Онассис сидела через ряд от меня – я бросил ей в спину ручку, она обернулась, и мы, как школьники, выбежали в коридор. Мы не могли сдержать радости и пустились в пляс, и проходящие мимо утомлённые бюрократы смотрели на нас с осуждением.

Зверь сам ступил в капкан. Речи и воззвания – это одно, а вот призыв «благословения» на город – совсем другое. Он совершил то, что по классификации моего комитета называлось «ритуальные действия». Он не просто выказал симпатию христианству – он насаждал свою веру.

Тем же вечером, сразу после пленарного заседания, я собрал комитет, и мы подготовили резолюцию. «Крещение» Джолиета мы вписали как повод, грубое нарушение установленных норм, но этим резолюция не исчерпывалась: я поместил туда всё, что собрал на Санита, – высказывания об атеистах и людях иного вероисповедания, об абортах, о правах женщин и меньшинств, факты о деньгах конгрегации. Комитет постановил, что Организация должна провести расследование и определить, не нарушают ли озвученные предвыборные обещания Санита американское законодательство и международные стандарты прав человека.

Прецеденты таких расследований уже происходили в странах третьего мира, и кандидат лишался возможности продолжать агитацию вплоть до завершения процедуры. В странах Северного альянса Организация обычно не вмешивалась в ход выборов, но никакого особого статуса у США не было. Даже если бы комиссия оправдала Санита, эти выборы он бы пропустил.

Резолюцию мы приняли. Дело оставалось за Генассамблеей. Я, пользуясь связями, поставил резолюцию в очередь на голосование – слушание через десять дней. Восемь из них я потратил на интриги и обеспечил нам квалифицированное большинство.

На девятый день я отправился решать проблемы Тихоокеанского региона в Сан-Франциско, потому что, привязанный к завтрашнему голосованию в ГА, покинуть Штаты не мог.

Я ужинал после крайне утомительного дня, и тут позвонил Паскаль Докери и попросил завтра в семь утра появиться в штаб-квартире.

Голосование было назначено на пять часов дня, так что я планировал переночевать в Сан-Франциско, днём прибыть в Нью-Йорк и поехать на заседание. Звонок Докери заставил меня изменить планы: я приказал готовить борт к вылету немедленно. Паскаль не сказал прямым текстом, что происходит, но воспользовался каналом ОКО, из чего я сделал вывод, что в Нью-Йорке объявился Уэллс и хочет встретиться.

Обычно он звонил сам, но мы давно не виделись, и я предположил, что это либо новый режим секретности, либо Уэллс отсыпается после трансатлантического перелёта. Ночью я вылетел в Нью-Йорк и всеми силами пытался подавить тревогу. Что-то в звонке Докери мне не понравилось: то ли его тон, то ли факт, что Уэллс вызывает меня через приближённого. Вдобавок он нарушил мой распорядок дня, так что беспокойство я списал на бессонницу, турбулентность и ранний подъём.

Мой самолёт приземлился в Либерти, и я сразу поехал в штаб-квартиру, переодевшись и выпив кофе в машине.

Без двенадцати семь моя машина проехала сквозь КПП-4 на внутреннюю территорию штаб-квартиры, без десяти семь заехала на стоянку в чреве главного здания. Там меня встретил помощник, с которым мы, к моему удивлению, поднялись на двадцать седьмой этаж северной башни, «Иглы», – аккурат в приёмную Мирхоффа. Там я и провёл следующий час, любуясь сквозь панорамные окна на окутанный рассветной дымкой Нью-Йорк.

В семь пятьдесят дверь кабинета Мирхоффа открылась, и оттуда выпорхнул взволнованный, но улыбчивый Паскаль Докери. Он пригласил меня войти и закрыл дверь, оставив в небольшом, но внушительном кабинете генсека с Мирхоффом и генералом Уэллсом.

Они сидели за столом для совещаний. Мирхофф курил. Уэллс сидел напротив, сложив на столе руки. Оба нервничали.

Мирхофф улыбнулся мне, но сесть не предложил. Так я и застыл во весь рост, словно по стойке «смирно», перед этими двумя. Уэллс смотрел на меня без агрессии или недовольства, но я видел, что он сосредоточен. Первым заговорил Мирхофф.

– Что там у нас со Зверем? – спросил он.

– В пять голосование по резолюции, – нейтрально ответил я.

– Будете выступать?

Пройдоха! сам утверждал порядок заседания!

– Я попросил Геллу Онассис выступить.

– Понятно. – Мирхофф затянулся и переглянулся с Уэллсом. – Прогноз?

– Положительный.

– Ясно… – протянул Мирхофф. – Вот что, Ленро… Резолюцию надо отозвать.

– Отозвать? На каком основании?

– Скажите, – проигнорировал он мой вопрос, – что для нас опаснее: четыре года президента-христианина или международная анархия? И покончить с ней может лишь Организация, обладающая суверенитетом. И с развязанными руками.

– Бальдир Санит, – сказал Уэллс, – пообещал передать нам контроль над военной и разведывательной машиной США и поддержать все наши решения в Совбезе.

– И это не трюк, – добавил Мирхофф. – Он исполнит обещание. Вся внешняя политика Соединённых Штатов будет подчиняться нам и интересам Организации. Мы не можем упустить такой шанс, Ленро.

– Это… – я соображал, – коллегиальное решение?

– Вы можете не отзывать резолюцию, – пожал плечами Мирхофф. – Но тогда мне придётся наложить вето, а это вызовет шум. Хотелось бы обойтись без него.

– Санит вёл переговоры через меня, – сказал Уэллс. – Жаль, я не успел сказать тебе раньше.

– Он активно сотрудничает с нами, – поддержал Мирхофф. – Он сдал нам около двадцати разных радикальных организаций, помог раскрыть… Уинстон?

– Каналы сбыта через протестантские миссии в Латинской Америке. Электронаркотики, галлюциногены, вся эта дрянь.

– Если он войдёт в Белый дом, – сказал Мирхофф, – своего президента получат не республиканцы. Его получит Организация. – Он помолчал, переглянувшись с Уэллсом. – Я понимаю, что его мировоззрение несколько устарело…

– Ленро как раз поставлен для того, чтобы с такими бороться, – сказал Уэллс.

– Да-да, конечно, Ленро, – кивнул Мирхофф. – Вы проделали очень важную работу, но в данном конкретном случае… опасность несколько преувеличена. А выиграть мы можем… больше. Я хочу рискнуть.

– Что скажешь, Ленро? – спросил Уэллс. – Извини, что тебя не поставили в известность раньше, но это и для нас непростое решение. Соединённые Штаты – великая страна, и она справится. Чего нельзя сказать об остальном мире.

– Организации нужен Бальдир Санит в Белом доме, – повторил Мирхофф. – Мы с Уинстоном сидим с шести утра и обсуждаем это не в первый раз… Я знал о твоём плане, я его поддерживал, но Уинстон меня убедил. Мы сидим здесь полтора часа и прикидываем варианты… К сожалению, ничего лучше мы придумать не смогли.

Естественно. Естественно. Какое Зверю дело до внешней политики? Его интересует внутреннее состояние страны, он христианское государство хочет сделать, а не государство-агрессор. Отдать всю внешнюю политику Организации – стопроцентно себя обезопасить. Он попал прямо в цель.

Даже меня его предложение ввергло в ступор.

Порядок во всём мире за счёт плачевного, но в целом не смертельного маразма в США? А почему, собственно, нет?

Бальдир Санит не собирался устраивать геноцид и не хотел развязывать Третью мировую; да, будет атака на свободу слова и сокращение прав, но будем честны: когда Организацию волновали такие мелочи? Рядом с Саудовской Аравией или Пакистаном, членами Организации, Америка Санита смотрелась образцово-показательной страной; да, она входила в Северный альянс и могла причинить неудобства, но если Зверь действительно сдаст внешнюю политику, то система международной безопасности станет только крепче. Правительство в Штатах ещё не раз сменится, и далеко не факт, что новый президент, будь он трижды либерал и четырежды демократ, не решится на внешнеполитический правый поворот и не потребует обратно суверенные права страны на вооружённые силы. Такая перспектива нам всем казалось куда более пугающей, нежели чокнутый, но всё же ручной Зверь в Вашингтоне.

– А что до его убеждений… – Уэллс поднялся из-за стола и похлопал меня по плечу, – я знаю, ты виделся с ним только один раз. Предлагаю вам пообщаться ещё. Я поеду с тобой, если хочешь. Ленро, я гарантирую, он к тебе прислушается. Он реалист, мы сможем найти компромисс. Он учтёт твои претензии, и его политика после избрания не будет столь радикальна, как ты опасаешься. Он понимает, что стоит на кону, и готов к сотрудничеству.

– Спасибо, Ленро, что пошли навстречу, – сказал на прощание Мирхофф. – Мы всегда были одной командой, мы делаем одно общее дело. Об этом нельзя забывать.

Мы с Уэллсом покинули кабинет Мирхоффа и спустились ко мне. Докери молча семенил следом. Я приказал собрать комитет в половине двенадцатого – теперь мне предстояло убедить их, что резолюцию нужно отозвать. Но я не видел проблемы. Если аргументы Мирхоффа подействовали на меня, то почему они не подействуют на моих коллег?

Мы с генералом выпили кофе и проговорили ещё два часа. Он дважды извинился, что вызвал меня через Докери, ждал меня сразу у генсека (по его словам, виноват в этом был Мирхофф) и долго не выходил на связь. Рассказал о причинах долгого отсутствия – как предотвращал гражданскую войну в Южной Америке, устраивал перевороты в Африке, предупреждал очередную экологическую катастрофу в Азии. Ничего необычного, всё в штатном режиме. Я взял с него обещание, что мы ещё встретимся до того, как он покинет Нью-Йорк, а он попросил меня не игнорировать его предложение о встрече с Бальдиром Санитом и пообещал лично всё устроить.

На том и расстались. В пять часов Генассамблея проголосовала против закона об ужесточении ответственности за разработку потенциально опасного программного обеспечения (дело «Эневтики»), а о резолюции «в отношении кандидата в президенты США Бальдира Санита» благополучно забыли. На текст резолюции по распоряжению Мирхоффа наложили гриф «секретно» и спрятали на десять лет, а спустя десять лет никому уже и в голову не приходило, что выборы мог выиграть не Санит.

Да, я продал Америку. Но Санит выполнил свою часть сделки, и нынешняя христианская Америка уже неспособна к самостоятельной внешней политике. Итог далеко не худший: Зверь ведь действительно не был, как резонно заметили Мирхофф и Уэллс, безумным диктатором – каковым, например, оказался куда более приятный в личном общении Джонс. Реальная демократия в Штатах, увы, закончилась, христиане стали привилегированным сословием, уровень образования резко упал, но винить в этом одного Санита будет неправильно.

Он стал закономерным финалом пути, по которому Штаты шли уже давно – примерно с тех пор, как решили, что религия и гражданские свободы могут мирно сосуществовать.

Я был готов драться со Зверем, у меня были принципы. Но помните, что я решил насчёт принципов? После смерти Евы Карр и встречи с Энсоном на кладбище, после предательства наших агентов на Ближнем Востоке и личной просьбы единственного человека, к кому я питал подлинное уважение, – неужели Бальдир Санит так важен для меня, что я должен выступить один против всех? Раз американцы хотят видеть его своим президентом, какого чёрта я должен им мешать? Если Мирхофф считает, что Зверь в Белом доме нужен Организации, почему я должен его переубеждать?

Был бы Санит Гитлером, написал бы он свой «Майн кампф» – я бы перегрыз ему глотку, задушил собственными руками. Но он не был ни Гитлером, ни Джонсом, так что решение, которое я принял, никак не могу назвать предательством. Отступлением, но не поражением.

А тем временем, как и предрекал Зверь, над миром собиралась настоящая буря.

18. Дочь генерала Уэллса

Я не упоминал об этом раньше, но у генерала Уэллса была дочь.

Её звали Ада – в честь ЧВК «Ада». Мы познакомились на её свадьбе. Церемония состоялась на сицилийской вилле Уэллса и была скромной – пригласили только близких друзей семьи, человек двадцать, не больше. Праздник длился всего один вечер – многие прибыли уже после венчания в небольшой каменной церквушке и отбыли ночью. Мне отец невесты предложил задержаться ещё на день, и я с удовольствием согласился.

Тогда мне и представился шанс узнать Аду получше.

Мы виделись раньше – во время работы в ОКО я несколько раз гостил у Уэллса на Сицилии и порой наблюдал из окна, как на далёких лугах упражняется в верховой езде девочка-подросток. Я видел её длинные рыжие волосы и стройную фигуру, но ничего больше разглядеть не мог: владения Уэллса были обширны, он растил дочь вдали от внешнего мира, никогда никому не представлял и не показывал.

О ней шептались – личность Уэллса легко обрастала легендами. Об Аде говорили, что у неё никогда не было матери, что Уэллс вручную спроектировал себе ребёнка, создал свою идеальную копию, выдающуюся личность, её якобы выносила суррогатная мать. Говорили, что он воспитывал её в строгости, что она необычайно умна и красива, живое воплощение чудес биоинженерии; говорили также, что она психически нездорова и что отец контролирует каждый её шаг.

Всё это слухи, но они возникли не на пустом месте. Ада не была смоделированным на заказ ребёнком – Уэллс применил генное редактирование в отношении внешности, умственных способностей и здоровья, но так сегодня поступают все обеспеченные люди. Женат он не был, но родилась Ада не от суррогатной матери, а от любовницы – более того, была незапланированным ребёнком. Уэллс дал ей денег, и она благополучно исчезла из его жизни, оставив с дочерью, к которой интереса больше не проявляла. А Уэллс девочку полюбил.

Его отношение к Аде – деспотическое, отчасти жестокое – проистекало исключительно из любви. Поверьте, я знаю, о чём говорю, – я сам рос в похожих условиях. Без матери, под гнётом отца-тирана. Уэллс порой до боли напоминал Ноэля Авельца-старшего. Возможно, поэтому мы с Адой и подружились.

Когда я летел на свадьбу, думал, это папа подыскал ей жениха, и вся их любовь – желание Уэллса устроить будущее дочери. Жених, молодой топ-менеджер одной из дочерних компаний военного холдинга Уэллса, бывший офицер Королевских ВВС, доктор технических наук, высокий блондин с широкими плечами и сильными руками, внешне чем-то напоминал Энсона Карта. Только, в отличие от моего друга, пламенеющего гения, новоявленный зять Уэллса был человеком неинтересным, вялым и без темперамента.

Увидев жениха, я, признаться, был разочарован выбором Уэллса и честно сказал ему об этом. Уэллс со мной печально согласился.

– Что я могу сделать? – сказал он. – Это её жизнь. Я должен уважать её желания.

Странно? Не то слово.

Ночью я не спал (по нью-йоркскому времени был вечер, и я делал звонки) и ранним утром перед завтраком отправился на прогулку. Палящее солнце быстро заставило меня ретироваться – в поисках убежища я нырнул в хозяйский дом, где спустился на несколько этажей вниз, к спортивному залу. Уэллс оборудовал его на открытой террасе, выдолбленной в скале, где прохладный морской ветер остужал раскалённый утренний воздух.

Новобрачная занималась на беговой дорожке. Её длинные рыжие волосы были схвачены в конский хвост, в руке она сжимала полупустую бутылку воды.

Я незаметно спустился на террасу, взял со столика полотенце и полную бутылку воды, сел на скамейку в углу и стал ждать.

Ада бежала ещё долго и понемногу допивала свою воду, а я сидел и любовался изгибами её фигуры и загорелой, блестящей от пота кожей. Не так, думал я, молодая жена должна проводить первое утро медового месяца. Не на беговой дорожке в восемь утра, наедине с незнакомым мужчиной. На Аде не было VR-очков, она не вышла в Сеть, не смотрела кино и даже не слушала музыку; она просто бежала и любовалась морем. Обручальное кольцо она сняла и положила рядом с тренажёром. Она могла бы бежать вечно, если бы у неё не закончилась вода.

В тот момент, когда она допила, я встал, подошёл к ней и протянул полную бутылку. Она заметила меня, удивилась, улыбнулась и выключила беговую дорожку.

– Ленро Авельц, – представился я, подавая полотенце.

– Вот это да, – сказала она. – Спасибо.

– Пожалуйста, – сказал я.

– Я вас не узнала, – соврала она, потому что узнала. – Никогда бы не подумала, что мы с вами познакомимся здесь.

– Мы познакомились вчера.

– Вчера был безумный день. – Она сошла с дорожки и, вытирая пот, оглядела меня. – А вы спортсмен?

– Занимаюсь каждое утро.

– В рубашке и в лоферах пришли в спортзал.

Я пожал плечами.

– Как прошла ночь?

– Никак. Он слишком много выпил и сразу заснул.

– Вы будете счастливы вместе, – рассмеялся я.

– Более или менее. – Она повесила полотенце на сушку и выбросила бутылку. – Я увижу вас за завтраком?

– В десять часов на втором этаже.

– Это вас отец послал выспрашивать? – поинтересовалась она. – Я много слышала о вас, Ленро. Отец говорит, вы зануда, ипохондрик и циник и с вами безумно скучно.

– Он лжёт, – сказал я, – как и все военные.

– Увидимся в десять, – попрощалась Ада. – Приятной тренировки.

Я подождал пять минут и покинул зал. Стрессов и эмоций, чтобы оставаться в форме, мне и на работе хватает.

На завтрак я пришёл одним из первых, но Уэллс уже сидел за столом, закинув ногу на ногу, и наблюдал за движением облаков на небе. Он пил кофе и поднял чашку в знак приветствия. Я сел рядом, и мы говорили о пустяках, пока подходили другие гости. Наконец спустились новобрачные. Они словно светились от счастья, и выглядело это вполне натурально. Я бы поверил, если бы не тон, каким Ада с утра отозвалась о муже. Нет. Она разыгрывала спектакль для отца.

В разговорах с ним Ада ссылалась на «любовь», но со мной такие шутки не проходили. Она его не любила. Она спланировала свой брак и ныне принимала поздравления и ела фрукты, и я кое-что видел в её хитрых глазах.

Чего она хотела? Влиятельного мужа? Свободы от отца? Ревности отца? Или правда влюбилась в этого парня, а в первую брачную ночь случается всякое, и мне не стоит строить гипотезы на пустом месте?..

На прощание я поцеловал её в щёку, пригласил их с мужем погостить в моём доме во Франции и улетел в Нью-Йорк в смешанных чувствах. Там меня ждали пули рахибов, ещё живой Ихаб Куливи, Бог-Машина и тому подобные увлекательные вещи, ещё жива была Евангелина, и Энсон не скрылся в берлоге с наркотиками и выпивкой, а регулярно критиковал Организацию с телеэкранов.

Вскоре Ада позвонила и объявила, что с удовольствием примет приглашение и проведёт неделю на Ривьере. Я принёс тысячу извинений и сообщил, что сейчас никак не могу составить компанию (я только принял руководство комитетом), но, если они с мужем пожелают, мои владения в их распоряжении. Ада согласилась. На прощание я попросил передать привет отцу, но в ответ получил резкое:

– Вы, милый Ленро, общаетесь с ним гораздо чаще, так что это вы должны передать ему от меня привет и сообщить, что он скоро станет дедушкой.

Я не думал, что эта новость обрадует Уэллса. К счастью, я так и не пересёкся с ним, пока Ада с мужем не прилетели во Францию. Позвонив поблагодарить, Ада сообщила, что пошутила.

– Вы же не сказали отцу? – смеялась она в трубку. – Простите, но я обиделась на вас. Даже дня не можете выкроить – неудивительно, что вы подружились с отцом! Вы оба социопаты и трудоголики.

Исчерпывающе. У меня была мысль слетать туда на выходные, но расстрел митинга в Дохе вторгся в мои планы. Не сказать, что я влюбился, но что-то было в ней необычное: она была в определённом смысле противоположностью Евангелины, и это меня манило.

Спустя год, уже после покушения, самоубийства моей возлюбленной и нелепой сцены на кладбище, меня пригласили на годовщину свадьбы. Торжество состоялось на Мальдивских островах. Приглашение на этот раз исходило не от Уэллса, а лично от Ады. Я изнасиловал свой график, прилетел на Мальдивы и провёл полтора прекрасных дня. Сам Уэллс не приехал, но появился в виде голограммы и сказал несколько приятных слов.

Когда солнце зашло и на фоне ночного неба отгремели фейерверки, а гости закончили с поздравлениями и просто наслаждались обществом друзей (или делали вид), Ада взяла меня под руку и увела на другой конец острова, где был пляж с мягким белым песком. Она скинула туфли, и мы пошли босиком по прохладному песку вдоль линии прибоя.

Наверное, тогда между нами что-то могло произойти. Но ничего, кроме сократического диалога о жизни, не последовало. Она спросила, как моя нога, много говорила об отце; я рассказал пару семейных историй, показал перстень. Она сказала, что тоже, наверное, когда-нибудь наденет кольцо с вензелем «W», и я предложил заказать сразу два экземпляра: я не прочь поместить Уэллса на своей руке рядом с Авельцем-старшим.

Ада призналась, что давно уже хотела поговорить со мной об отце. Забавно: я, которого называют человеком без лица и имени, – я, Ленро Авельц, лжец и провокатор, стал единственным, кто мог рассказать Аде правду о нём.

Ей я никогда не врал.

Мы гуляли в сиянии звёзд по белому песку и говорили о генерале Уэллсе. В её рассказе Уинстон Уэллс открылся мне с новой стороны. Она была откровенна, но в меру; да и я держался осторожно, осознавая двусмысленность нашей прогулки.

Улетая с Мальдив, я запомнил её голос, её смех, её слова об отце, в которых сквозила благодарность, перечёркнутая страхом, и обида, подкреплённая недоверием и невозможностью высказать свою любовь. Я начал понимать, почему она вышла замуж за человека, который не был ей ровней.

Пару месяцев спустя Ада прилетела в Нью-Йорк. Её муж прибыл в город по делам, и она решила составить ему компанию. У него не было на неё времени, и, вы будете смеяться, Уэллс позвонил мне и попросил сводить куда-нибудь его дочь. Как будто я, председатель комитета Генеральной Ассамблеи по религиям, убить которого мечтали все психопаты мира, был менее занят, чем какой-то коммерсант.

Я тут же согласился и позвонил Аде, несмотря на завал в делах и вновь нахлынувшую депрессию из-за смерти Евы. Джонс как раз перехватывал власть в Шанхае, а в военном блоке обсуждали план «Рамадан», так что я дневал и ночевал в штаб-квартире; но два вечера для Ады я выкроил.

Мы посетили Метрополитен-оперу и слушали «Травиату». Следующим вечером мы слушали Новый японский филармонический оркестр в Карнеги-холле, и шарм нашей прогулки на Мальдивах вернулся. С ней я на пару часов избавился от гнетущих размышлений о Еве.

Потом она ещё несколько раз приезжала в Нью-Йорк, мы порой виделись в Европе, а однажды я решил взять новогодний отпуск, и Ада пригласила меня провести неделю с ней и мужем на Карибах. Даже сам генерал Уэллс навестил нас – правда, сделал вид, что это лишь повод увидеться со мной и обсудить дела (всё тот же «Рамадан»). Мы с Адой, впрочем, понимали, что причина в другом: Уэллсу не нравился её муж, и трудно было не догадаться, о чём думал генерал, заметив возникшую между нами связь.

После смерти Евы и встречи с Энсоном на кладбище, когда я не мог себе места найти и хотел скрыться, убежать, исчезнуть, я реализовал свою детскую мечту и купил небольшой, но очень красивый дом в Центральных Андах с живописным видом на горные массивы и ледниковые озёра.

Чтобы добраться туда, нужно прилететь в Ла-Пас, потом на машине три часа карабкаться по извилистым дорогам Кордильеры-Реаль (посмотрите направо, увидите туманный пик восхитительной Анкуомы), пересечь границу с Перу и, наконец, на высоте четырёх тысяч двухсот восьмидесяти метров над уровнем моря найти свой личный Рай.

Я купил дом на территории национального парка, его защищали чуть ли не вертолёты и танки, а ОКО разместил на подъезде КПП и оборудовал дом системой безопасности. Прислуга жила в отдельно стоящей пристройке, так что в доме я оставался один – наедине с горами и их снежными шапками, извилистыми реками, впадающими в озёра, с холодными ветрами и захватывающей перспективой подойти к краю обзорной площадки, перегнуться через перила и посмотреть вниз.

Я не так часто, как хотелось бы, выбирался в своё отдалённое убежище. Но знание, что где-то там, в горах Южной Америки, затерян мой дом, мой настоящий дом, который, в отличие от Ривьеры, я не обязан делить с воспоминаниями об отце или о Еве, где я могу остаться один и хранить свои тайны, – это знание придавало сил. Никогда не думал, что мне захочется туда кого-то пригласить, но так сложилось, что Ада Уэллс стала таким человеком.

Я пригласил их провести уик-энд в горах и долго убеждал по телефону, что длинная дорога того стоит и горный пейзаж, который она увидит из окна спальни, мигом развеет усталость. Они с мужем согласились, но в последний момент – и я подозреваю, что случилось, – Ада сказала, что её супруг слишком занят и приедет она одна. Мы встретились в Кеннеди и полетели в Ла-Пас.

В аэропорту я получил неприятное известие: агенты ОКО сообщили, что на дороге в горах заложена мина, сапёры её обезвреживают. Нам с Адой пришлось воспользоваться вертолётом. Тем утром был сильный туман, и вид с воздуха открывался не лучший. Осознание, что кто-то из службы безопасности слил информацию о моих передвижениях или, хуже того, взломана база данных Организации, не добавляло приятных эмоций. Телохранители из ОКО суетились – сейчас на их попечении была не одна, а сразу две охраняемые фигуры (Аду, как дочь Уэллса, охраняли тщательнее меня; в открытом доступе о ней не было никакой информации).

Вскоре мы добрались до дома. Умылись, переоделись и перекусили; к моему удивлению, Ада вовсе не выглядела взволнованной, и мне даже не пришлось её успокаивать. На всякий случай я рассказал ей пару баек о том, как джихадисты покушались на мою жизнь, мы посмеялись.

Потом она отправилась отдыхать, а я занялся делами: сбежать из душного Нью-Йорка и работать, глядя не на коробки небоскрёбов, а на горные ущелья и заснеженные пики, – удовольствие, которое уместно ценить.

Когда Ада спустилась, мы пошли гулять – раньше она бывала только в горах Швейцарии и Италии, а здешние горы разительно отличались от европейских. Своим масштабом, величиной, формой они производили впечатление.

Аду горы тоже впечатлили, но, как бы ни были красивы эти застывшие во времени гиганты, приехала она сюда не из-за них.

Вечером мы разожгли камин, я открыл специально переправленную из Франции бутылку «Шато д’Икем», и Ада рассказала мне о своей жизни. Всё было примерно так, как я и представлял. Уэллс поставил себе целью воспитать человека без изъянов и цели своей почти добился. Но, прекрасно осознавая отцовскую любовь, Ада всеми силами стремилась вырваться из-под его маниакального контроля. Свадьба стала для неё возможностью сбежать – она разыграла маленький спектакль для отца, и тот ограничился устными протестами, но подчинился дочери.

Ада знала, на что шла. Муж её был приземлённым человеком, который не изменял ей только из-за страха перед тестем и часто бывал с женой груб. Они ссорились и расходились, но потом опять сближались: он – из-за страха перед Уэллсом, она – из нежелания признаться отцу, что совершила ошибку.

В какой-то момент, забравшись с ногами в кресло, с бокалом кальвадоса в руке, Ада заплакала. Сквозь панорамные окна виднелись тёмные вершины, у её ног горел камин, и языки пламени плясали на сложенных пирамидкой дровах. Что я мог сказать в ответ? Лукавить не хотелось – удивительный случай, подумал я, надо им воспользоваться, – и тогда я заговорил об Академии, об Энсоне и Евангелине, о её смерти. Я поделился некоторыми подробностями – и Ада живо откликнулась на них.

Я решил, что мы с ней достаточно похожи; а ещё я решил, что такой тип женщины подходит мне куда больше, чем вечно далёкая Ева, напоминавшая античную богиню, столь же мудрая, сколь и распутная. На неё, непостижимую и сумасбродную, я всегда смотрел снизу вверх – а с Адой мы дружили и общались на равных. Я сам претерпел похожий конфликт со своим отцом, и мне хотелось помочь Аде заключить перемирие с Уэллсом. Она же, в свою очередь, могла омолодить меня, постаревшего раньше времени, и осветить странный мир моей жизни.

Из Ла-Паса мы улетели уже любовниками. Уэллс, кажется, узнал об этом раньше нас самих и был доволен. Спустя несколько недель Ада поругалась с мужем и переехала в Нью-Йорк.

Мы пока не жили вместе – начался «Рамадан», и мне стало не до любви. Затем из дремучих первобытных глубин послышался рык Зверя.

Но в тот день, когда Уэллс ранним утром вызвал меня в кабинет к генсеку и они вдвоём с Мирхоффом убедили меня не трогать Бальдира Санита, мы с генералом спустились в мой кабинет и он вспомнил о дочери. Он подтвердил, что она разводится с мужем, и спросил, что я думаю о её будущем. «Тебе, Ленро, с ней комфортно, – улыбнулся он, – и ты знаешь, что на неё можно положиться». Это правда, и я разделял его уверенность в ней.

Мои сомнения касались не Ады, а себя самого. Никогда раньше я не думал о том, чтобы жениться или – назовите это как угодно – связать свою жизнь с жизнью другого человека. Брак, как бы вы к нему ни относились, – это и новая ответственность, и надежда на то, что избранный человек не подведёт. Мне было трудно представить, что я смогу кому-то так глубоко довериться. От одного слова «семья» веет мхом и сыростью подвалов – меня тошнит от навязанной потребности создавать «ячейки общества», и само понятие супружеской любви дискредитировано временем.

Но наш союз с Адой Уэллс мог стать не потерей независимости, а обретением невиданной свободы. Такого, пожалуй, я даже с Евангелиной не смог бы испытать – слишком сильно я её любил и слишком разными мы были. А вот с Адой нас ждало интересное будущее.

Хоть мы и занимались сексом, в вечной любви друг другу не признавались – решили оставить эту мантру на чёрный день. И всё же с каждым днём, проходил он рядом с ней или без неё, мои сомнения таяли. Я пришёл к выводу, что женитьба на дочери генерала Уэллса сама по себе может быть захватывающим опытом, увлекательным экспериментом, который можно поставить над своей жизнью. В любой момент каждый из нас мог повернуть назад, мы могли разойтись на следующий день после свадьбы, могли расстаться десять лет спустя на месяц и снова сойтись, могли разбежаться навсегда и никогда не пожалеть; но также могли прожить жизнь в счастье и вырастить детей – не правда ли, здорово фантазировать, как ветвится дерево нашей судьбы?..

Это стоило если не воплотить, то хотя бы попробовать.

Приняв решение и прекратив терзаться, я уже было решил впустить в свою жизнь нечто новое, пугающее и в то же время заманчиво-приятное, и уже практически сделал Аде Уэллс предложение (не руки и сердца, разумеется, а поселиться у меня на Манхэттене)…

Тут-то и случился Шанхай.

Шанхай

19. Бог-Машина и «Синяя птица»

Лично для меня всё началось в Мексике, на окраинах Мехикали. Там, где в дурно пахнущих трущобах, вблизи границы США, вырос крупнейший на планете рынок нелегального программного обеспечения, я занимался воистину небогоугодным делом.

Помните, я рассказывал про культ Бога-Машины?

Корпорация «Эневтика», по глупости создавшая новую религию, уже тысячу раз извинилась, уплатила штрафы, предложила страховые выплаты жертвам и, что самое важное, выпустила патч, который мог «вылечить» пользователя нейрокомпьютера от «веры» в Бога-Машину.

Комитет решил не признавать культ официальной религией – не потому, что воображаемые друзья из остальных религий более реальны, а чтобы помочь пострадавшим. Узнай они, что их культ считается не болезненной девиацией, а религией, они с куда меньшей охотой решились бы пройти лечение.

Увы, как часто случается, за первой напастью пришла вторая. Один из тех, кого излечили программисты «Эневтики», основал собственное вероучение.

Антропологически его секту следовало бы считать реформистским ответвлением классического культа Бога-Машины – думаю, Фрэзер и Леви-Брюль гордились бы моим анализом. Новоявленный Джозеф Смит решил, что даже если изначально Бог-Машина был простым багом в системе «Эневтики», то это вовсе не значит, что он в принципе нереален. Бога-Машину можно и нужно создать.

Он собрал команду единоверцев, столь же раздосадованных отсутствием Бога-Машины, и переехал в Мексику, где мягкое законодательство в отношении нейробиологии позволяло проводить рискованные эксперименты. На чёрном рынке Мехикали он купил подержанное железо, собрал небольшой суперкомпьютер и загрузил его миллионом написанных любителями программ. Они были под стать суперкомпьютеру – полные ошибок и наводнённые вирусами. Из всего софта лицензия имелась только у текстового редактора.

Культисты бросили по Сети клич, что скоро соединят свои сознания в одно суперсознание и станут истинным Богом-Машиной. Все дураки человечества откликнулись: в течение недели в Мексику прибыли несколько тысяч человек и образовали коммуну в трущобах Мехикали. Ещё четырнадцать тысяч подключились к суперкомпьютеру дистанционно и теперь безвылазно сидели в своих чуланах в Америке, Евразии и Африке, подключив нейроинтерфейсы в ожидании Судного дня.

Я предпочёл бы разрешить ситуацию из Ньюарка, но спикер Генассамблеи со мной не согласился. Им нужна была картинка для новостей, им нужен был председатель комитета по религиям Авельц, лично ведущий переговоры.

Я прибыл и оценил обстановку. Вице-президент «Эневтики» подтвердил мои догадки: проблема не в том, что психи хотят объединить сознания, а в том, что они, без сомнения, погибнут.

Учёные десятилетиями пытаются оцифровать человеческий мозг, и я внимательно слежу за исследованиями. Теория существует, введена терминология «расширенной личности» (свободные духи, парящие на волнах Сети, сливающиеся и разъединяющиеся по желанию), но результатов пока никаких. Смешно думать, что это получится у коммуны психов.

То, что они хотели сделать, являлось не научным опытом, а ритуальным жертвоприношением, коллективным самоубийством в попытке обрести загробную жизнь. Так что да, Организация в кои-то веки поступила верно, отнеся это дело к моей компетенции.

К сожалению, я провалил переговоры.

Я тянул время и пытался понять: что важнее для них, воссоединиться с Господом или покинуть этот мир? Часто эти вещи синонимичны – здесь же разница могла спасти или погубить двадцать три тысячи человек.

Лидер сектантов вёл себя сдержанно, но я чувствовал дремавшую в нём истерику. Я подбирался к нему осторожно. Допустим, говорил я, ваш компьютер работает; допустим, он может объединить людей в сверхразум и создать Бога-Машину. Но разве этой великолепной судьбы не достойно всё человечество? Почему вы не даёте шанса нам, остальным людям, изучить ваш план, усовершенствовать его и присоединиться? Да, это может занять время, но что такое пара лет перед лицом вечности?..

Я подозревал, что если он до сих пор медлит, значит, его ведут не только религиозные, но и нормальные человеческие мотивы – амбиции и мессианский задор, – а с этим можно работать.

Видимо, я недооценил психопатию сектантов, или переоценил свои способности к убеждению, или просто недостаточно внимания уделил ситуации.

Ребята из ОКО не успели даже использовать ЭМВ-бомбу и вырубить им оборудование. Без всякого анонса или предупреждения сумасшедшие включили свою цифровую мясорубку.

Она выжгла мозги всем подключенным за какую-то долю секунды. Двадцать три тысячи человек погибли – девять тысяч в Мехикали, четырнадцать тысяч подключённых удалённо.

Тот день прозвали «кровавым понедельником», но, если быть точным, в Мехикали было ещё воскресенье, а «понедельник» посчитали по Токио, где умерло полторы тысячи японцев.

Досадно, но меня утешало то, что эти люди сами сделали выбор – в отличие от сотен миллионов, если не миллиардов, погибших по чужой воле. Так что да, не могу сказать, что сильно огорчился. Потерпел профессиональную неудачу, и это было обидно – как выяснилось, не мне одному.

СМИ и Сеть спустили на меня всех собак – имели право, ведь именно моё лицо им демонстрировали все эти дни. Кто-то слил расшифровку моих переговоров с лидером сектантов, и тут же «специалисты по переговорам» и «психологи» занялись анализом моих слов. Они пришли к выводу, что я вёл себя недостаточно аккуратно, слишком резко и фактически спровоцировал массовое самоубийство. На мою защиту, естественно, никто не встал, и некоторые журналисты дошли в итоге до заявлений, что я желал смерти этим людям. Они подговорили родственников погибших объединиться и подать на меня (плюс многострадальную «Эневтику») в суд.

Судебные иски против высокопоставленных чиновников Организации – обычное дело, и этот случай не стал бы исключением, если бы среди сектантов-самоубийц не оказалась внучка зампреда Наблюдательного совета Организации. Он был человек разумный, но хотел добиться правды и инициировал внутреннее расследование.

Меня временно отстранили. Мирхофф позвонил мне и обрисовал ситуацию: по его словам, следствие должно было скоро закончиться в мою пользу. До тех пор он рекомендовал отдыхать и набираться сил, а к отстранению отнестись как к внеочередному отпуску. Мои обязанности легли на Геллу Онассис. Она продолжала держать меня в курсе событий.

Иными словами, я всё так же контролировал свой комитет и вёл наиболее важные дела, только теперь без обязанности безвылазно сидеть в Ньюарке на бесконечных слушаниях ГА. Меня это более чем устраивало.

Я улетел на пару недель в Европу, потом вернулся в США, заглянул в Лос-Анджелес, оттуда направился на Тайвань. В Тайбэе я встретился с представителями некой крупной ТНК, конкурента «Сан Энерджи». Они, зная о том, что «Сан Энерджи» не смогла меня подкупить и ввести в пул своих лоббистов (была такая история, но они не особо старались), предложили работать на них. Я прояснил, что они мне не особо симпатичны, но не любить «Сан Энерджи» у меня больше оснований, так что на временную коалицию я согласен. Мы ударили по рукам.

Эти переговоры, в отличие от тех, что я вёл в Мехикали, оказались на редкость продуктивными, и обратно в Нью-Йорк я летел в благостном расположении духа.

В самолёте, незадолго до посадки, я узнал последние новости. Этим утром, ровно в 8:45 по Вашингтону, все помещения, принадлежавшие корпорации «Синяя птица», наводнили агенты ОКО. Все склады, заводы, офисы, дома топ-менеджеров и директоров, во всех странах, на всех континентах – одним щелчком пальцев, без единого выстрела, ОКО в одночасье ликвидировал крупнейший легальный наркоконцерн.

Психологический шок обрушил рынок.

«Синяя птица», некогда спасённая мной от поглощения южноазиатским «НАТ», давно превратилась в монополиста. Эта корпорация была too big to fail, и её интересы в Организации защищал сам генсек Мирхофф. Даже если забыть о прямых экономических последствиях (парализована оказалась вся мировая торговля лёгкими наркотиками), настоящий удар пришёлся по уверенности бизнеса в завтрашнем дне. На бирже началась паника, акции крупнейших ТНК рухнули, а все обеспеченные национальными государствами активы взлетели.

Если Организация так легко, не считаясь с последствиями, расправляется с «союзниками», то кто на очереди? И где можно получить хоть какие-то гарантии, если всё руководство «Птицы», ещё вчера неприкасаемое и непотопляемое, сегодня в тюремных изоляторах ожидает суда?

Им инкриминировали всё, от подкупа чиновников Организации и отмывания денег до производства и распространения запрещённых препаратов, от заказных убийств до налоговых махинаций. В обоснованности обвинений я не сомневался и сам бы мог выступить свидетелем по ряду пунктов. Но я был удивлён внезапностью и масштабностью действий ОКО.

«Неужели их сдал Мирхофф? – размышлял я. – Уэллс не мог действовать без его отмашки. Или, наоборот, Уэллс в открытую пошёл против генсека?..»

Их конфликт назревал давно, и только глухонемой об этом не знал и не сплетничал в коридорах. Я знал больше остальных – помнил, с каким презрением Уэллс отзывался о Мирхоффе ещё в Африке, как Мирхофф не назначил Уэллса главкомом армии, как унизил его и запретил лететь в Дели; и уж тем более Уэллс не простил ему «Рамадан».

Но они много лет работали вместе и были друг другу полезны. В конечном итоге Уэллс всегда подчинялся иерархии и выполнял окончательные приказы Мирхоффа, а тот в ответ закрывал глаза на многое, что делал Уэллс, когда это обеспечивало результат, и защищал его перед ГА и регионами.

Однако срок полномочий Мирхоффа в тот год заканчивался – он уже не имел права переизбираться.

С уходом генсека уходила и вся команда – ко мне это относилось в меньшей степени, официально я представлял власть законодательную, и состав ГА формировался запутанным путём, по срокам безотносительно к генсеку. Но главком Армии Земли, вся администрация и всё руководство, а также руководитель ОКО должны были уйти вместе с ним.

Может ли быть такое, думал я, что Уэллс решил ослушаться генсека, полагая, что в должности тому осталось немного и теперь терять нечего?.. Безумно. И непохоже на генерала. Мирхофф пока оставался генсеком и мог в любой момент отстранить Уэллса – более того, мог ему страшно отомстить.

Уэллс вёл какую-то игру, но разобраться в ней я не мог. Штаб-квартира в Ньюарке, главный источник слухов и сплетен, была временно для меня закрыта, и круг моих контактов резко сузился. Гелла Онассис старалась что-то выяснить, я сам пытался связаться с Уэллсом через своих телохранителей (сотрудников ОКО), но безуспешно.

Я встретился с Адой, но и она ничего не рассказала: отца не видела давно, местоположение неизвестно, на связь не выходит. Я заметил, что её охрану усилили.

В публичном поле подсказок не нашлось – все обсуждали крах «Синей птицы» и скорый суд. От Организации реакции не поступало, Мирхофф отмалчивался, про Уэллса никто ничего не знал, Генассамблея хлопала ушами.

У меня оставалась ещё одна линия связи с Уэллсом, и я решил ею воспользоваться. Паскаль Докери. Он согласился встретиться.

Мы поужинали в «Уолдорф-Астории». Докери опоздал и произвёл на меня очень нехорошее впечатление. Всё время выходил поговорить по телефону, теребил салфетку, почти не притронулся к еде, зато выпил пять чашек кофе. Под глазами у него были синяки, он был напуган, но старался этого не показать. Вымученно шутил, уходил от прямых вопросов, косился на телефон и не сообщил никакой конкретики. И всё же, разобравшись в намёках и паузах, я кое-что выудил.

Во-первых, из его подмигиваний и общего состояния следовало, что Уэллс действовал в одиночку и акцию с Мирхоффом не согласовал. Это означало прямой вызов генеральному секретарю; это можно было расценить как объявление войны. Сам Мирхофф медлил и – по крайней мере, исходя из моей информации – Уэллсу пока не ответил.

Во-вторых, Докери подтвердил, что Уэллс ненавидел «Синюю птицу» и давно точил на неё зуб. Для меня это не было новостью: его нетерпимое отношение к наркомании я наблюдал во время кризиса с «пыльцой» и захватом заложников в Дели. Но теперь речь шла не о расследовании единичного странного инцидента – он разгромил огромную, имевшую все мыслимые лицензии и поддерживаемую Организацией ТНК. Конечно, за «Птицей» числились грехи, но такие были у любой ТНК – по словам Докери, Уэллса вроде как возмутило «лицемерие» Мирхоффа и серый бизнес «Птицы» (запрещённые препараты), но для генерала ни первое, ни второе никогда не было секретом.

В-третьих, я не был уверен, но из акцентов в словах Докери можно было понять, что накануне Уэллс поставил Мирхоффу какой-то ультиматум, связанный не только с «Птицей», который тот категорически отверг. Значит, штурм «Птицы» – скорее сигнал, знак, символ?.. И чего Уэллс ждёт от Мирхоффа? Загадка.

Вспомним ещё, что Уэллс усилил охрану Ады – как будто ждал ответного удара и беспокоился, что она может стать мишенью. Более чем странно, если полагать, что его врагом выступал Мирхофф, – да, их конфликт вошёл в горячую фазу, но угрожать дочери…

Помощники генсека рассказали Гелле, что «шеф в бешенстве», но, кроме этого, никаких подробностей о реакции Мирхоффа выведать не удалось. Я определённо что-то упускал.

Уэллс вряд ли боялся мести криминальных покровителей «Птицы» или самого Мирхоффа. Выходит, Уэллс играет на опережение. Значит, разгром «Синей птицы» – шаг первый. Что дальше? Никогда ещё этот человек не казался мне таким непредсказуемым. Я не понимал, чего он добивается, я что-то чуял, но не мог сформулировать…

А потом, в пятом часу утра, меня разбудил телохранитель.

– Экстренное совещание в штаб-квартире, – сказал он, пока я протирал глаза. – Оранжевый код.

Оранжевый код по классификации ОКО означал ядерную войну.

20. Шанхай (III)

Я несколько драматизирую; конечно, всё произошло не так внезапно.

С тех пор как четыре года назад преподобный Джонс был избран национальным лидером Шанхая, многое изменилось. Как и предрекали (в том числе ваш покорный слуга), Джонс не особо церемонился с принятой им же конституцией, законами и обещаниями и очень скоро установил в городе режим личной власти. Парламент превратился в совещательно-одобрительный орган, а президент ел объедки с его стола и без разрешения шагу ступить не смел.

Я не буду подробно описывать, что за государство пытался построить Джонс. Если вас интересует данная тема (а она должна вас интересовать, потому что это важнейшее, что случилось в новейшей истории), могу порекомендовать две книги.

Первая – сборник, написанный американскими политологами: «Эпоха Джонса: от пастора к злодею номер один». Отчасти это его биография, отчасти – исследование, как он пришёл к власти и что делал на посту национального лидера. Моя любимая статья сборника называется «Шанхай: празднующий концлагерь». Обязательно прочтите.

Вторая книга – «Себастьянцы на марше» военного журналиста Х. Дж. Кирокуна. Строго говоря, Кирокун пишет не о самом Джонсе, а о массовом помешательстве, которое он породил, феномене «джонсизма». И это важно. Судите сами – масштаб поддержки, которую Джонс имел не только в своём городе, но и во всём мире, беспрецедентен. Кампанию «Руки прочь от Джонса!» инициировали верные ему «себастьянцы», но подхватили самые разные люди во всех частях света. Без пропаганды по Геббельсу, без ручных СМИ, используя только открытую Сеть, Джонс стал самой популярной фигурой своего времени.

Он сделал Шанхай второй мировой столицей – и все, кому были не рады в Нью-Йорке, ехали к нему на поклон. Все лидеры антиглобализма, все главные критики Организации, защитники природы, враги капитализма – Джонс притягивал их как магнит. На пару лет – перед тем как быть стёртым с лица земли – Шанхай превратился во второй полюс планеты, диаметрально противоположный Нью-Йорку и всем его ценностям.

Тоталитаризм, культ личности, диктатура – всё это мы проходили, всё кажется знакомым и понятным… до тех пор, пока мы вдруг не осознаем, что Джонс (в отличие от Гитлера или Мао) и сегодня пугающе популярен. «Себастьянцы на марше» – достойная попытка эту тему осмыслить; я не со всем согласен в выводах Кирокуна, но тут есть о чём подумать.

Мемуары Мирхоффа, Торре или вообще чьи-либо, кроме моих собственных, я не рекомендую. Написанные на заказ литературными неграми, они безвкусные и пресные, в них нет ни правды, ни смысла, ни красивой лжи, и незачем тратить на них время.

Вспомним, как всё началось?

Кирокун верно пишет, что Джонс начал строить своё «новое общество» ещё до прихода к власти. Этот термин прозвучал в его речи лишь на второй год правления, но верные «себастьянцы» уже давно его использовали. Благотворительный фонд святого Себастьяна, который он основал сразу после свержения Худзё, занимался отнюдь не только доставкой гумпомощи голодающим ханьцам.

Агенты фонда внедрились в шанхайские школы, рассказывали об ужасах и несправедливости мира, о том, как его можно сделать лучше. Первым шагом на этом пути было вступление в ряды «себастьянцев» – молодёжных организаций вроде нацистского гитлерюгенда; но детей там учили не воевать и славить фюрера, а проникаться христианской этикой, вести жизнь аскетов и готовиться к мученической смерти за братьев своих.

«Себастьянцы», в отличие от бойскаутов и пионеров XX века, никогда не ползали по болотам и не жили в палатках – они ходили на митинги, агитировали в Сети, отправлялись с гуманитарными миссиями фонда в беднейшие регионы Африки и Азии и своими глазами наблюдали «гнуснейшие стигмы неокапитала», как выражался Джонс.

С утверждением его власти членство в «себастьянцах» стало обязательным для учеников всех школ Шанхая. Многие церкви мира (считай, все христиане, кроме возглавляемой моим другом РНЦ) поощряли «себастьянцев» и помогли распространиться в Европу, Америку и Африку. Католики, кстати, уже в первый год власти Джонса заявили, что полностью его поддерживают (теперь они всячески пытаются отмыться и то отрицают существование документов, то высасывают из пальца новые трактовки; но такова католическая традиция – они любвеобильны ко всем тиранам, от Гитлера до Франко).

Дорога к «новому обществу», обществу равноправия и любви, а не стяжательства, подлости и лжи («трёх китов Уолл-стрит»), лежала через «исправление» общественной морали. Боевики фонда Себастьяна стали авангардом политики Джонса, но основным орудием его власти оставалась армия. Именно с помощью армии он сумел разрешить денежные проблемы мегаполиса: урезал чиновничий аппарат, ликвидировал коррупцию и – что потрясло весь мир – истребил организованную преступность, все мафиозные кланы, десятилетиями паразитировавшие на городе.

Кое-кто сдался сам и получил шанс покинуть город. Бóльшая часть осталась – и была в буквальном смысле раздавлена гусеницами танков. Он ввёл в город армию и на несколько дней объявил военное положение. Четыре дня длилась расправа над кланами, на скамье подсудимых оказались тысячи, а город конфисковал имущество на сумму, в три раза превышавшую его бюджет. Организация помогла Джонсу и арестовала зарубежные счета преступников – в результате к концу фискального года Джонс сумел не сократить, а увеличить расходы на социальную сферу и армию.

Он установил экстраординарные налоги на прибыль и увеличил размер социальных пособий: своей конечной целью он провозгласил «эгалитарное общество» без богачей и нищих. В Ньюарке это восприняли как популизм и обозвали его коммунистом, но Джонс, оказывается, говорил серьёзно.

Он нагнул не только городских богачей, но и ТНК, которые в обмен на доступ к перераспределению активов города щедро осыпали его выплатами. В «Эпохе Джонса» есть раздел, посвящённый его экономической политике, в котором два лауреата Нобелевской премии признают: на короткой дистанции реформы сработали, но в скором будущем город бы ожидал кризис, до которого он просто не успел дожить.

С уличной преступностью, традиционным бедствием любой крупной агломерации, Джонс тоже разобрался. Он заменил всё руководство полиции, расширил полномочия среднего звена и вооружил отряды добровольцев. В течение двух лет из города исчезли наркотики (легальные, ввозимые «Синей птицей», Джонс просто запретил), и улицы стали безопасны.

Что самое поразительное – против своих политических оппонентов Джонс не использовал силу. Его боевики зачищали логова мафии, но никогда не трогали штабы оппозиции; «себастьянцы» проклинали Организацию и Уолл-стрит, но критиков Джонса – никогда. Несогласных не рассаживали по тюрьмам, не расстреливали и не вывозили в континентальный Китай на расправу.

Джонс допускал их и в Сеть, и в прессу, и на ТВ – но их разрозненные голоса тонули в общем хоре, славившем преподобного. Люди любили Джонса, любили по-настоящему, и Джонсу не нужна была тайная полиция, чтобы давить инакомыслие. Печальная правда в том, что инакомыслия в Шанхае не было – те, кто пытался бороться с Джонсом, либо уходили в подполье и прибегали к откровенному террору (и оказывались вне закона), либо тихо эмигрировали в соседние Японию и Корею. Джонс никого не держал и никогда не закрывал границ – наоборот, открытые границы «Полиса» были его любимым оружием.

К нему съезжались со всего мира – на каждого человека, покинувшего город, приходилось двое приезжих. Уезжали богатые консерваторы; приезжали преимущественно малообеспеченные люди, по каким-то причинам недовольные жизнью на родине. Индусы, корейцы и китайцы, но много было и европейцев, и американцев. Джонс принял закон об ускоренном получении гражданства и заявил: «Гражданство – это политические взгляды».

Если на собеседовании вы демонстрировали презрение к неокапитализму, убеждения христианина, социалиста или коммуниста – словом, любого противника глобального порядка, – Шанхай принимал вас в объятия, давал пособие, страховку, жильё, работу и даже бесплатное образование.

Праздник настал на улице тех, кто раньше критиковал Организацию, не предлагая альтернативы. В сравнении с нестабильным и опасным, бьющимся в кризисах и стагнациях, погрязшим во грехе и коррупции депрессивным глобальным миром Шанхай казался островком чистоты и спокойствия, сдержанного оптимизма и веры в будущее. Неудивительно, что лицо Джонса появилось на футболках и транспарантах, что его лозунги выкрикивали манифестанты у зданий Организации; под его флагами маршировали все – от недовольных европейских фермеров до христианских социалистов Либерии. Деньги, которые «мир капитала» отстёгивал за использование лица и символики, перечислялись в Фонд святого Себастьяна и тратились «на благотворительные цели».

Херувим во плоти, преподобный Джонс, эффективный менеджер и человек высокой морали, национальный лидер и символ «нового общества», бескровной мировой революции, – многие попали под его чары, были околдованы и обмануты.

Миллионы – миллионы! – приехали в Шанхай, и среди них были известные философы, учёные, инженеры, писатели, архитекторы, музыканты, художники и космонавты.

Не знаю, можно ли сегодня найти этот фильм в Сети, или его авторы давно изъяли его отовсюду, но если нет – попытайтесь найти блокбастер, собравший в прокате два миллиарда долларов. Он назывался «Твоими словами» и обошёлся «Юниверсал Пикчерс» в двести миллионов долларов. Главным героем был сам Джонс – кратко рассказывали про его детство в рыбацкой деревне на окраине города, рукоположение и миссионерство в Центральном Китае, но основная часть фильма была посвящена борьбе с Худзё.

Сам я фильм не смотрел, не мой жанр, но я помню интервью со звёздами Голливуда, признававшимися Джонсу в любви, и ухмылку преподобного, скромно шепчущего, что «всё было, конечно, намного скучнее».

А ещё я помню постер. Окружённая небоскрёбами площадь, полная людей, полицейские с надвинутыми забралами и дубинками наперевес – и Джонс в потрескавшихся очках с маленькой девочкой на руках. Эта сцена реконструировала картинку из новостей – и зрители обливались слезами.

Джонса любили, любили по-настоящему. Помните об этом, пока я буду рассказывать, как он пытался нас всех убить.

Сперва был конфликт с «Сан Энерджи».

Эта корпорация забралась и в Шанхай. В списке ТНК, которые в результате тайных переговоров Керро Торре с Джонсом получили монополию на восстановление города, «Сан Энерджи» стояла на первом месте.

За четыре года они сделали значительные вложения в мегаполис: выстроили жилые кварталы, электростанции, очистительные станции и заводы, приватизировали ряд предприятий и выполнили часть военных заказов Джонса: перевооружили базы и переоснастили пусковые центры и ракетные шахты; дочерние компании построили для Джонса несколько атомных подлодок и частично обновили ракетный щит города.

Под властью «Сан Энерджи» тогда находился весь Южный и Юго-Восточный Китай. Через Гонконг и Шанхай они захватывали побережье и медленно подбирались к центральным районам опустошённой страны, держа стягом сказку о восстановлении экологии, проект «Лазарь».

Очевидно, после введения новых налогов на деятельность ТНК пути Джонса и «Сан Энерджи» разошлись. Спонсировать построение эгалитарного «нового общества», в котором не будет места миллиардным состояниям и сверхприбылям, «Сан Энерджи» не имела желания. И когда Джонс стал готовить очередной пакет законов, они решили действовать единственным известным им способом – вломились к нему и принялись угрожать.

Не знаю, какие гарантии «Сан Энерджи» имела от Организации, раз её люди были так в себе уверены. Они и сами имели в регионе под контролем несколько армий ЧВК, и в контрактах была прописана отнюдь не только «защита сотрудников и предприятий».

Джонс повёл себя неожиданно – для руководства «Сан Энерджи».

Две недели спустя он объявил о национализации активов «Сан Энерджи». Военные оцепили офисы в Шанхае, расстреляли открывших огонь охранников и арестовали сотрудников. За несколько часов Джонс оборвал все связи с «Сан Энерджи» и изгнал её из города.

Организация изумилась, но Джонс не удостоил её ответом.

Вместо этого он выступил в Сети и обрушился с критикой на глобальный порядок и мировую экономику, которые, по справедливому наблюдению, обслуживали интересы даже не «золотого миллиарда», а «бриллиантовой тысячи», игнорируя остальное человечество.

Так говорят и сегодня. Будем честны, сегодня этот штамп выучила даже генсек Организации, и он с завидной регулярностью звучит с трибуны Генассамблеи. В этом и состоял гений Джонса – он не врал.

Мы не верили ему и смеялись, когда он говорил, что лучше красивая смерть, чем медленное гниение; мы не верили ему, когда он утверждал, что спартанский дух ему ближе, чем гедонизм Афин, что он намеревается похоронить бездушный мир и сам скорее погибнет, чем станет одним из нас. Мы думали, он «похоронит» нас на манер Хрущёва, покажет альтернативу и попробует пережить, а он и правда мечтал похоронить нас под ядерным пеплом, он действительно спал и видел разрушенный Нью-Йорк и руины штаб-квартиры Организации.

«Я превращу доллар в рваную бумажку, – сказал он однажды под аплодисменты толпы, – а слиток золота – в никчёмный кусок металла». Мы думали, это метафора, мы думали, он говорит, что построит общество без денежного оборота, и снова смеялись, – а он имел в виду, что после ядерной войны и доллар, и золотой слиток ценность свою потеряют.

Добившись власти, Джонс стал честным – а мы, привыкшие ко лжи, ему не поверили.

Изгнав из города «Сан Энерджи» и несколько других ТНК, Джонс обратил свой взгляд на запад. В отличие от Центрального Китая, являвшего собой жалкое скопище квазигосударств, окрестности Шанхая были бедными, но всё же цивилизованными районами.

Шанхай вкладывал в них деньги и хотел присоединить к своей агломерации. «Сан Энерджи» пришла туда ещё во времена Худзё, но с утверждением власти Джонса города вдоль Янцзы, так называемая Речная Федерация, развернулись в сторону Шанхая.

«Сан Энерджи» в ответ аккуратно поставила вопрос об исключении этого региона из проекта «Лазарь». Джонс в свою очередь выпустил знаменитую прокламацию, постфактум прозванную «Воззвание к Китаю». Преподобный разоблачал «Лазарь» как фальшивку и уверял, что у него есть доказательства, внутренние документы «Сан Энерджи», из которых следует, что «Лазарь» существует только для отвода глаз от настоящих дел компании: испытаний оружия и экспериментов над населением.

Пытаясь выдавить «Сан Энерджи» из долины реки Янцзы и особенно из стратегически важного для проникновения в Центральный Китай Уханя, Джонс дошёл до того, что пообещал местным властям (или, если угодно, оседлым бандитам) любую помощь, вплоть до военной, в деле «освобождения от неоколониального рабства».

Регион только-только успокоился после долгой и кровавой гражданской войны – и вновь запахло порохом. И если интересы «Сан Энерджи» в принципе были всем понятны, то мотивы Джонса как были, так и остаются загадкой. Он не просто мстил «капиталистам»; может, он собирался создать в Восточном Китае полноценное государство? Или верил, что сможет спасти нацию от «порабощения»? Или с самого начала ставил на войну?

Кто знает.

Организации следовало проявить гибкость в тот момент, когда Джонс обвинил «Сан Энерджи» в геноциде китайского народа и в кровавой бойне в Наньнине (от которой и свихнулась Ева Карр). Он сказал, что готов передать материалы в Международный суд, но понимает, что «продажная Организация не даст в обиду своего ручного палача».

Мы должны были отреагировать. Вмешаться, выступить посредниками, с уважением отнестись к доказательствам Джонса и рассмотреть их в суде, начать следствие, может, арестовать пару директоров «Сан Энерджи». С корпорацией мы могли договориться – сделай мы ей внушение, она бы пошла навстречу.

Но статус-кво, который Организация приняла насчёт Китая, предоставив «Сан Энерджи» свободу манёвра, столкнулся со статус-кво, который Организация гарантировала Шанхаю, ожидая, что на будущий год Джонс передаст свои вооружённые силы Армии Земли и вероятность военного столкновения навсегда исчезнет.

Напрасно представители Азиатского союза от Индии и Гонконга били тревогу в Совбезе – Организация предпочла ослепнуть и оглохнуть. «Мало ли, – отвечал словами Мирхоффа какой-нибудь его заместитель, – в мире проблем! Организация не всезнающая! И “Сан Энерджи”, и город-государство Шанхай оба желают мира, они договорятся, так что сосредоточимся на реальных, а не гипотетических угрозах».

Позже я узнал, что Уэллс неоднократно докладывал Мирхоффу о ситуации в Восточном Китае. ОКО, что ни говори, при Уэллсе работал отлично, и генсек регулярно получал отчёты о столкновениях в долине Янцзы, активности армии Шанхая и мрачных прогнозах разведки.

Но генсек и его приближённые – в первую очередь достопочтенный Торре, тогда уже первый заместитель, лично вручивший в своё время Джонсу ключи от Шанхая, – предпочли довериться партнёрам из «Сан Энерджи» и не мешать им «делать бизнес». У администрации хватало забот – так, некий остроумный хакер взломал сетевой аккаунт Керро Торре и выложил в открытый доступ список порносайтов, которые посещает Торре, с описанием, какими виртуальными секс-ботами он пользуется; сам же Мирхофф очень переживал по поводу своего скорого ухода и усиленно заметал следы.

К тому же, не забывайте, именно в те дни обострился его конфликт с Уэллсом – как можно ожидать, что человек, неспособный навести порядок даже внутри собственного аппарата, сможет навести порядок в Китае, где его отродясь не было?..

Шутки закончились, когда взорвалась водородная бомба.

Я и сегодня думаю, что это была случайность. При всех своих несовершенствах наша Организация всё же не была настолько убога, чтобы проспать ядерную войну. Она игнорировала предупреждения не только из-за алчности и глупости. С точки зрения логики война не нужна была ни Джонсу, ни «Сан Энерджи».

Это выглядело как стечение обстоятельств – закономерное, но всё-таки в большей степени случайное, нежели спланированное. Так всегда и происходит – никто не хочет войны, а потом вдруг оказывается, что процесс не остановить. Так началась Первая мировая, так вступили во Вторую мировую Англия и Франция; так началась короткая бесславная война преподобного Джонса.

В 4:40 утра меня разбудил телохранитель: немедленный вызов в штаб-квартиру. Совещание собирал лично генсек Мирхофф. Официально я присутствовал не как председатель комитета по религиям (помните, я ведь был отстранён), а как приглашённый эксперт или что-то такое – формальности тем ранним утром мало кого беспокоили.

За столом сидели все высшие чины Организации. Главнокомандующий Редди и генерал Уэллс присутствовали виртуально.

Я сел рядом с председателем военного комитета Максом Тинкером и, не дожидаясь появления Мирхоффа, попытался разузнать у него подробности. Тот бегло обрисовал ситуацию – два часа назад возле города Ухань взорвалась водородная бомба, данных пока мало, но докладывают, что это дело рук Джонса.

Я спросил, это ракета или что, зафиксирован ли запуск, но Макс в ответ развёл руками.

В эту секунду вошёл Мирхофф – растрёпанный, злой, но предельно сосредоточенный. Брифинг он провёл сам: действительно, взрыв водородной бомбы стёр южную окраину Уханя с лица земли. Бомба была «грязной», Янцзы подверглась вторичному заражению, и радиоактивную тучу несёт на запад, в Индию.

Здесь вмешался Уэллс: мощность взрыва составила двести пятьдесят килотонн, и бомба доставлена не ракетой, а бомбардировщиком. Есть вероятность, что бомбардировщик был подбит выстрелом системы ПВО и сбросил бомбу уже в падении. Бомбардировщик шёл в режиме стелс и, судя по всему, принадлежал ВВС Шанхая. Представители «Сан Энерджи» уже вышли на контакт и предоставили свои данные – они обслуживали систему ПВО Уханя, и станции успели передать им информацию, прежде чем сгореть в пламени взрыва. Примерные жертвы, закончил Уэллс, составляют сорок тысяч убитых и более ста тысяч раненых.

Затем выступал Редди. Он сказал, что Армия Земли приведена в боевую готовность, а тихоокеанский флот уже направляется в Восточно-Китайское море. Сам он как раз в эти минуты садится в самолёт, отправляясь на Окинаву, где развёрнут временный командный центр. Группы быстрого реагирования уже погружены на самолёты во Владивостоке и Ханое и ожидают вылета по тревоге, системы ПРО Японии, Кореи, Тайваня, России, Гонконга и Индии приведены в боевую готовность.

Мирхофф сообщил, что связаться с Шанхаем пока не удалось, однако он не теряет надежды.

Его позиция выглядела разумной – как и многие из нас, он не понимал, зачем Джонсу взрывать ничем ему не угрожающий Ухань (откуда как раз готовилась идти в Шанхай очередная порция беженцев) и провоцировать Армию Земли, которая в считаные часы могла уничтожить и его, и его город. Куда более логичным казалось, что за взрывом стоят террористы, – тем более что по похожему сценарию начиналась война в Южной Африке двадцать лет назад.

Спустя два часа, когда в Нью-Йорке было восемь утра, Шанхай сделал заявление, и ситуация частично прояснилась.

Естественно, Джонс обратился не к презираемой им Организации, а к «народам Земли», и опубликовал своё послание в Сети. Меня оно потрясло, и дело не в содержании. Джонс не огласил его сам – это немедленно породило слухи, что либо он убит, либо его держат в тюрьме, а в Шанхае переворот, либо он обезображен после покушения или смертельно болен… Ерунда.

Право слова Джонс передал другому человеку из стратегических соображений. Он хотел подчеркнуть универсальный характер его позиции: это не преподобный Джонс против Организации, это весь униженный и жаждущий перемен мир поднялся «на всемирное восстание». Напомнить, чей это термин?

В общем, его послание зачитал Энсон Карт.

Он стоял на набережной, за его спиной возвышались небоскрёбы, а по реке шли массивные корабли. На Энсоне был белый костюм и красный галстук. Длинные волосы трепал ветер. Он смотрел прямо в камеру и держал руки по швам.

Четыре года от него не было вестей. Четыре года он пропадал, поглощая алкоголь и наркотики. Стал затворником, отшельником, как Сэлинджер; признаться, я почти забыл о нём. Мне казалось, его яркая и стремительная жизнь подошла к логическому концу.

Но вот я смотрел на него, и его голубые глаза сверлили меня с экрана, и он усмехался, и его словам внимала вся планета. Она снова, как встарь, лежала у его ног.

– На нас напали, – говорил он, под «нами», конечно, разумея преподобного Джонса. – Подло, из западни, наёмники международной олигархии сбили наш бомбардировщик, погибло двести тысяч человек. Кто призовёт убийц к ответу? Кто отомстит за несчастных людей, погибших сегодня в Ухане? Где же всемогущая Организация, призванная стоять на защите справедливости?.. Выступит ли она с осуждением тех, кто вопреки международному праву открыл огонь по нашему самолёту, патрулировавшему небо по просьбе местных властей? Накажет ли Организация преступников или снова закроет глаза, как только услышит шелест купюр? В какой момент деньги нам стали важнее, чем человеческие жизни? Америка давала Гитлеру деньги, но после сколотила и виселицы в Нюрнберге. Скажите, как долго нам ждать нового Нюрнберга? И сколько жизней нам отдать в ожидании?.. Когда корпорации, заносящие мзду лично генсеку Мирхоффу, перестанут диктовать свою волю суверенным правительствам? Когда люди сами получат право решать, в каком мире хотят жить? Когда Организация перестанет диктовать нам, как жить?! Когда она поймёт, что не имеет права сводить личные счёты, играя жизнями миллионов?.. Даже эту трагедию, будьте уверены, Организация использует для того, чтобы обвинить нас. Они заботятся о благе Шанхая? Желают справедливого расследования? Нет, из-за того, что Джонс осмелился выступить против них, осмелился сказать, что не желает жить во лжи, что не будет жить по указаниям из Нью-Йорка, его объявят вне закона. Я призываю их к ответу. Я призываю к ответу всех, кто знает, что происходит, но предательски молчит и закрывает шторы, пока под его окнами убивают детей. Геноцид, новый холокост идёт давно – но его якобы не видят. Великий Китай истекает кровью, миллионы китайцев обращены в рабство «Сан Энерджи». Международная гигантская преступная группировка – вот что такое Организация. Вот во что выродился бессмысленный Совет Безопасности, связанный круговой порукой, и бессильная Генеральная Ассамблея, куда депутатов не избирают, а бесстыдно назначают. По поручению преподобного Джонса, духового лидера свободного города Шанхая, я объявляю: свободный город Шанхай более не является частью бандитской шайки, называемой Организацией Объединённых Наций…

…И так далее. Я не буду пересказывать всю речь Карта – вы легко найдёте её в Сети. Но за обилием обличительной риторики в его речи были моменты действительно страшные.

Во-первых, Шанхай заявил о выходе из состава Организации. Кажется, это стало сюрпризом даже для его собственной делегации в Ньюарке, внезапно получившей приказ сесть на рейсовый самолёт и лететь домой. Я помню их ошарашенные лица, когда выяснилось, что Джонс даже не послал за ними спецборт.

Во-вторых, Карт прямым текстом сообщил, что Шанхай готов пойти на полномасштабное военное столкновение с «Сан Энерджи», а свой ракетно-ядерный комплекс рассматривает как гарантию невмешательства Армии Земли. Неслучайно он назвал Шанхай «свободным городом» – и в завершение объявил регион Янцзы и прилегающие территории, всё побережье вплоть до Фучжоу на юге и Циндао на севере, «зоной интересов Шанхая». Значило ли это, что Шанхай запустит по Нью-Йорку ракеты, если Армия Земли попытается оказать поддержку «Сан Энерджи» на этой территории? Видимо, да.

Тот скромный факт, что после «выхода» из Организации Шанхай списал с себя все долги перед глобальной банковской системой, уже никого не волновал: что значит судьба трёх-четырёх ТНК перед перспективой ядерной атаки на Северный альянс?..

Ядерный арсенал Шанхая, доставшийся ему от почившей Китайской Республики, был достаточно велик. Другими словами, если общие системы ПРО перехватят 90–95 % выпущенных ракет, то оставшиеся 5—10 % при известной доле везения уничтожат Сеул, Токио, Тайбэй, Владивосток, Лос-Анджелес, Сан-Франциско и, если очень повезёт, Нью-Йорк. Проблему наличия у Шанхая средств доставки, способных обойти ПРО, уже давно поднимали на Генассамблее, но решение пришло само с обещанием Джонса передать свой арсенал под контроль Организации через пять лет. Что ж, до обещанного срока меньше года, и нам теперь оставалось всего лишь не погибнуть за эти десять месяцев!

Сама по себе регулярная армия Шанхая не представляла угрозы. Нулевой флот (плавучая база для ракет), маленькая сухопутная армия, но сильные и многочисленные ВВС. Джонс провёл модернизацию, однако, хоть по оснащению армия и считалась современной, она едва ли входила в десятку лучших. Тем не менее вооружённые силы Шанхая вполне могли нанести серьёзный урон частным войскам «Сан Энерджи», предназначенным для обороны от китайских банд, а не для противостояния регулярной государственной армии.

Прослушав все эти замечательные сведения о сложившейся ситуации и несколько придя в себя после явления Энсона Карта, я поднял руку в солидарность с предложением генерала Уэллса. Он предлагал не поддаваться на шантаж Джонса и ответить быстро и максимально жёстко – подвести к Шанхаю флот Армии Земли, привести в готовность ПРО и перекрыть небо над городом; «зону интересов» отвергнуть и выставить Джонсу ультиматум: прекратить боевые действия в долине Янцзы в течение дня. Аналогичное требование касалось и «Сан Энерджи».

Предельный по риску план. Спешу заметить, в тот момент мы ещё не до конца осознавали, какую опасность таит преподобный Джонс, и нас несколько расслабил Энсон Карт. Холёный интеллектуал, любимый шоумен старой Европы, он придал борьбе Шанхая эпический размах, но усыпил нашу бдительность.

Джонса мы не понимали, а Энсона Карта знали. Вряд ли, думали мы, этот человек присоединится к настоящему безумцу, желающему сгореть в атомной войне. Скорее всего, это очередной блеф. Слова Джонса, переданные через Карта, мы не восприняли всерьёз – перспектива самоубийственной войны ради «победы над миром неокапитала» казалась нереальной.

Поэтому я считал план Уэллса разумным и, главное, своевременным. Ни в коем случае нельзя было терять время. И, раз промедление являлось наиглупейшим вариантом, Мирхофф и его заместители предпочли именно его.

Воли для силового решения у них не было, уступить Джонсу и показать слабость они не могли, а личные интересы требовали поддержать «Сан Энерджи» и не дать Джонсу расправиться с корпорацией. Возможно, сыграл психологический фактор – с угрозой такого масштаба ни Мирхофф, ни Редди, ни великий шептун Торре раньше не сталкивались, и подходящего опыта у них не было. Отсутствие опыта можно было компенсировать силой воли, как у Уэллса, или интеллектом, как у меня, но шефы Организации были лишены и того и другого.

Сегодня, столько лет спустя, я склоняюсь к мысли, что Уэллс мог быть прав в те первые часы. Если бы мы сразу пресекли шантаж Джонса, надавили, загнали в угол, а потом предложили выход – возможно, удалось бы избежать катастрофы.

Но Мирхофф решил иначе.

Торре придумал уникальную формулу: «Шанхай не может выйти из состава Организации, ибо механизм выхода не является общепризнанным». Формально, таким образом, они продолжали считать Шанхай членом Организации, а значит, одновременно и признавали, и не признавали «зону особых интересов».

Ультиматум Джонсу они отправили – но это был не ультиматум, а предложение сесть за стол, выпить вина и рассказать, чем он, собственно, недоволен: про судьбу сгоревших по ошибке жителей Уханя уже все забыли, и Торре вновь примерял на себя тунику медиатора.

Тихоокеанский флот, который Редди собрал и двинул к берегу Шанхая, получил приказ быть готовым к бою, но «не поддаваться на провокации» и «провокаций не совершать». Силы быстрого реагирования так и не покинули военные базы. Тем временем начала поступать информация, что Джонс приказал своим частям выдвинуться на огневые рубежи и зачистить «зону особых интересов» от «Сан Энерджи».

«Сан Энерджи» могла ответить асимметрично – в конце концов, у этой «частной коммерческой корпорации» имелись самые большие среди ТНК нелегальные запасы биологического оружия (не исключаю, что и пара водородных бомб у них завалялась). Но сейчас внимание всего мира было приковано к событиям в Восточном Китае, и корпорация предпочла не рисковать.

Гонконг, чьё правительство уже давно было куплено корпорацией, не дожидаясь нашей санкции, заявил, что поддержит «Сан Энерджи», и поднял самолёты в воздух. Первый воздушный бой между истребителями двух ядерных городов-государств случился в 19:28 по Нью-Йорку.

Весь день я провёл в штаб-квартире и только под вечер вздремнул в комнате отдыха своего кабинета, наплевав на то, что официально доступ туда мне закрыт. Отчаянные времена требуют отчаянных мер, и я, поднятый на ноги в пять утра и десять часов подряд пикировавшийся с политическими гениями, так и не решившими, убивать Джонса или восхвалять, зашёл в свой кабинет, лёг на диван и мгновенно заснул.

Сон мой был недолгим и беспокойным. Мне снился Энсон Карт.

Как я сумел выяснить в перерыве между совещаниями, мой приятель прилетел в Шанхай ещё полгода назад, причём по личному приглашению преподобного. Всё время после смерти Евангелины Энсон находился в глубокой депрессии, которую лечил электронаркотиками и всякой дрянью; я так понимаю, на четвёртый год самобичевания Энсон возненавидел уже не только её, себя и меня, но и весь мир вокруг.

Организацию он никогда не жаловал, все его статьи и книги яростно критиковали глобальный порядок; он создал себе репутацию не просто антиглобалиста, но противника конкретно этого, нынешнего мироустройства. До самоубийства Евы, однако, Энсон относился к Организации скорее скептически. Он не ненавидел её, а вольности в книгах и выступлениях допускал для скандала.

Как выяснилось, внимательно читавший эти книги преподобный Джонс трактовал их иначе.

Из справки, которую предоставил мне ОКО, следовало, что Энсон не сразу решился лететь в Шанхай. Он долго сомневался и встречался с людьми Джонса в Европе. Преподобный создавал впечатление, как я понял, что «новое общество» Шанхая вдохновлено идеями Энсона, – конечно, с такой формулировкой он легко подцепил тщеславного Карта на крючок, вытащил из депрессии и доставил к себе.

Да, в Шанхай уехало много интеллектуалов и мыслителей, разочарованных в современном обществе. Но, по вполне понятным причинам, бегство Энсона болезненно отозвалось во мне. Во сне, помню, я чуть ли не впервые ясно осознал: потеряв Еву Карр, я должен приложить все усилия, чтобы не потерять теперь и Энсона.

Он – единственное, что осталось от моей прежней жизни; я долго пытался забыть её, поэтому отвернулся от него и от Евы и поплатился за это. После её самоубийства я стоял возле могилы и думал: какой же я дурак, сколько бы я отдал, чтобы развернуть время вспять, вернуться хоть на год назад, когда она была ещё жива… Я бы всё сделал по-другому, решил тогда я; но, встретившись с Картом и получив удар в челюсть, повторил ту же ошибку. Я скрылся, я сбежал, я ему не помог. И когда ему стало плохо, когда Энсон Карт вдруг опустился на колени и заплакал, я злорадно усмехнулся и ушёл.

Может, он был прав, когда говорил мне, что я проживаю эрзац-жизнь, что лишён эмпатии, не способен на глубокие человеческие чувства и страсти, – может, он был прав, а я ошибался?..

Время осознать это, подумал я в сумраке сна. Время осознать и не совершить новую ошибку, время остановиться и представить, как всё может сложиться, время исправить старые грехи, пока есть шанс; пока мы живы, время есть. Я проснулся в 19:30, спустя две минуты после того, как ВВС Шанхая сбили гонконгский истребитель, с одной-единственной и очень чёткой мыслью: чего бы мне это ни стоило, но Энсона Карта я спасти обязан. Не знаю как, любым способом, любыми жертвами, я должен вывести его из Шанхая, перед тем как главный калибр откроет огонь. Ещё одного надгробия рядом с могилой Евы я себе не прощу.

Почему-то именно во сне я пришёл к выводу, что мирно урегулировать конфликт не удастся. Из Шанхая не выбраться живым; этот вояж не для тех, кто строит планы. Пробудившись, впрочем, я даже не успел посмеяться над своим открывшимся даром прорицателя, потому что узнал новости.

Истребитель сбили над озером Поянху, где он прикрывал эвакуацию одной из баз «Сан Энерджи»; спустя четыре часа, когда над Нью-Йорком сгустилась ночь, над Тайваньским проливом расстреляли звено бомбардировщиков, летевших бомбить Гонконг. Если насчёт первого инцидента Организация ещё могла отмолчаться, назвав его «прискорбной случайностью», то теперь сомнений не оставалось – Джонс решил воевать и с Гонконгом.

В течение суток ещё вчера казавшийся относительно мирным регион оказался на пороге ядерной катастрофы, и ни я, ни вся Организация ничего не могли сделать.

На ночь я остался в штаб-квартире, потому что Мирхофф мог собрать экстренное совещание в любой момент (Совбез вообще заседал без остановки).

Примерно в три после полуночи, когда мы с Паскалем Докери изнурительно пили кофе у него в кабинете и размышляли, примет ли Совбез новое решение вопреки мнению Мирхоффа, пришло новое известие. «Сан Энерджи» опубликовала списки погибших в «зоне особых интересов Шанхая» и официально запросила военную помощь Организации. Тот же запрос, после воздушных боёв и перехвата бомбардировщиков над заливом, огласил в Совбезе Азиатский союз – делегаты от Гонконга и Тайваня при поддержке Индии. Все просили Армию Земли вмешаться.

Совбез, что сделало ему честь, отреагировал немедленно.

В Шанхай направили ультимативную ноту.

В ответ Джонс заявил, что, если Армия Земли начнёт боевые действия, он опустошит свои арсеналы и ракеты полетят на Гонконг, Тайбэй, Токио, Сеул, Дели, Нью-Йорк и Москву. Он назвал генсека Мирхоффа, его первого зама Торре и главкома Редди военными преступниками и объявил, что располагает доказательствами их прямого соучастия в геноциде в Китае.

Во второй части послания Джонс обещал прекратить войну, как только войска «Сан Энерджи» отступят из «особой зоны», а Гонконг согласится на переговоры. Арбитражу Организации он более не доверял и был готов вести с ней дела лишь после того, как сменится её руководство.

Джонс пошёл на попятную. Это был успех, и его можно было бы развить, окажись Мирхофф и его коллеги людьми долга, для которых спасение миллионов стояло бы выше спасения своих шкур. Таковыми они не были, поэтому вторая часть послания уже никого не интересовала. Начав ядерный шантаж и параллельно обвинив высших чинов Организации, Джонс подписал себе смертный приговор.

Прочитав текст послания, ещё до совещаний у Мирхоффа, окончательных решений Совбеза и особого заседания ГА, приказов Редди и Уэллсу, я стал искать способ попасть на Окинаву.

21. Энсон Карт (II)

Через Паскаля Докери я узнал, что на Окинаве вместе с Редди находился и генерал Уэллс. Самолёта Организации в моём распоряжении не было, так что я воспользовался личными финансами и нанял борт до Нахи. Спустя десять часов я уже приземлился в местном малюсеньком аэропорту, где меня ждали агенты ОКО. С помощью того же Докери ещё в воздухе я пытался известить Уэллса о своём прибытии – не был уверен, что он сможет мне помочь, но без него мой план был априори обречён.

К счастью, Уэллс отозвался.

По прибытии я узнал, что Уэллс и Редди перебазировались на мобильный командный пункт, развёрнутый на одном из авианосцев Тихоокеанской флотилии Армии Земли; после трудных переговоров я убедил агентов ОКО отправить меня следом. Мне нашли какой-то древний транспортный самолёт, в который я сел и сквозь лютую тряску близкого циклона улетел с Окинавы. Со мной остался только один телохранитель, и мы кое-как разместились в грузовом отсеке, где я пытался дремать, борясь с рвотными позывами и оглохнув от шума.

Через полтора часа мы настигли флот.

Над морем висели низкие тучи, моросил дождь, вдалеке блестели молнии, отражаясь в мокрых палубах огромных кораблей. Раньше я не бывал на современных военных кораблях: видел их на фотографиях и смотрел издали, пару раз даже имел дело с чертежами (ещё в ОКО), но сам никогда не ступал на палубу и не рассматривал с близкого расстояния, да ещё в столь мрачном и суровом пейзаже.

Исполинские серые махины впечатляли: они были похожи на гигантских китов, стальных левиафанов – субмарины как подводные чудовища, грозные и угловатые ракетные крейсеры, длиннющие панцири авианосцев, облепленные самолётами, как мушками-паразитами. Корабли шли медленно и держались на расстоянии друг от друга, и конца флотилии не было видно – монстры исчезали в тумане, лишь красные и зелёные бортовые огни светились в сером мраке.

Мне не сообщили название авианосца, на который мы приземлились; на тот момент это была одна из главных военных тайн Организации, потому что на корабле одновременно находились главнокомандующий и председатель ОКО. Пожелай Джонс испытать удачу – ему стоило целиться именно в эту полукилометровую махину, блестевшую нагромождением башен и ракетных шахт, ангаров и пушек. Этот корабль называли плавучей цитаделью – но он был больше, надёжнее и опаснее любой из средневековых крепостей.

Меня никто не встретил, и я, невыспавшийся, голодный и уставший после двух перелётов, некоторое время слонялся по кораблю, путаясь в переходах и коридорах. Мне нужен был Уэллс, я искренне надеялся, что он меня ждёт. Несколько раз на меня налетали, буквально сбивая с ног, какие-то офицеры, референты и даже грузчики – ситуация не располагала к иронии, но я не удержался и пару раз процитировал бравого солдата Швейка. В этой армейской толкотне анекдоты от Гашека оказались на удивление к месту, и жаль, что мой малообразованный телохранитель посмеялся только из вежливости.

Мы кое-как добрались до командного центра – Уэллса там не оказалось, а где он, как повелось, никто не знал. Я выдал себя за инспектора из штаб-квартиры (Швейк бы мною гордился) и прорвался к Редди – тот отвлёкся от тактической карты, узнал меня, лицо его перекосилось: он ожидал страшных вестей. Я сказал, что мне нужен Уэллс, и адъютант Редди отвёл меня на другой конец корабля, где Уэллс что-то вычислял со своими людьми.

Он выглядел на удивление свежо. Увидев меня, Уэллс объявил десятиминутный перерыв, отвёл в отдельную каюту и внимательно выслушал мою просьбу.

Пока я говорил, он ни разу меня не прервал, но смотрел в сторону, словно прикидывал, до какой степени я свихнулся. Что же, меня можно было заподозрить в сумасшествии.

Я говорил, что мне немедленно нужно попасть в Шанхай. Что я должен попасть туда, встретиться с Энсоном Картом и вытащить его до того, как город превратится в репродукцию ада. У меня оставались сомнения и насчёт самого Джонса – я напомнил Уэллсу, что именно я вёл с ним переговоры об отставке Худзё, поэтому могу попытаться сделать это снова.

Когда я закончил, Уэллс кашлянул и кивнул мне.

– Вот что я тебе скажу, Ленро, – услышал я. – Это чистое безумие. Но ты принял решение, и я могу его понять. Связи с Джонсом у нас нет никакой. Он отрубил Сеть, так что общение с Шанхаем возможно лишь на открытых частотах. Я могу дать в эфир твоё сообщение. Если они ответят и согласятся тебя пустить, я найду тебе машину и пилота. Ты полетишь один и должен будешь увидеть Джонса. Скажешь ему всё, что нужно, и забудь про Мирхоффа. Нам нужно спасти людей, а не его гордость. Скажешь всё, если он будет тебя слушать. Он знает, что за тобой стою я, а на меня, в отличие от Мирхоффа, можно рассчитывать. Если ничего не получится, бери друга и улетайте – будем надеяться, он вас отпустит. Джонс… человек необычный. Допускаю, что он согласится – не изменить позицию, а поговорить с тобой. Потому что конец, Ленро, очень близок.

Я сделал вид, что не понимаю его.

– Только что, – сказал Уэллс, – я узнал, что Лига Южной Америки готовит обращение по поводу своего возможного выхода из Организации. Азиатский союз хочет сам вступить в войну, раз Организация «не может защитить своего члена» и отказывается признавать Шанхай агрессором. Ситуация очень плохая. Мирхофф психует. Я не исключаю, что он с минуты на минуту прикажет открыть по Шанхаю огонь. Редди уже получил очень внятные инструкции, дожидается только последнего приказа… У меня есть люди в городе, целая сеть, и я предложил Мирхоффу операцию изнутри Шанхая, но он меня проигнорировал. Испугался, что у Джонса ещё остались козыри, или считает, что я сговорился с ним. – Уэллс посмотрел в иллюминатор, где пролетали похожие на жуков транспортники, покачиваясь от порывов ветра. – Паранойя, мелочность, тщеславие… Вот к чему они приводят.

– К тому, генерал, что спасти мир можем только мы с вами, – поддакнул я.

– Я боюсь тебя отпускать, – сказал Уэллс, – но я ценю твой порыв. Я ценю, что ты хочешь спасти друга, и помогу тебе. Этим мы с тобой и отличается от Мирхоффа и ему подобных. Мы даже в ад пойдём за теми, кто нам дорог.

«…Я бы пошёл за тобой, – прочитал я в его глазах, – и ты бы пошёл за мной».

Наша короткая встреча завершилась. Уэллс отдал приказ, и вскоре в открытом эфире в Шанхай понеслись следующие слова:

«ЛЕНРО АВЕЛЬЦ ПРОСИТ ВСТРЕЧИ С ДЖОНСОМ. ЛЕНРО АВЕЛЬЦ ПРОСИТ ВСТРЕЧИ С ДЖОНСОМ. ЧАСТНОЕ ЛИЦО ЛЕНРО АВЕЛЬЦ ПРОСИТ ВСТРЕЧИ С ДЖОНСОМ И ЭНСОНОМ КАРТОМ. ПОВТОРЯЕМ…»

В ожидании мы с моим телохранителем отыскали на авианосце столовую, но есть я не мог, да и еду там давали отвратительную; я нашёл какой-то тихий уголок и попытался поспать, но заснуть не получилось. Телохранитель предложил мне успокоительное, но я решил повременить и просто лежал с закрытыми глазами. Вскоре в каюту вошёл помощник Уэллса и сообщил, что они приняли ответ.

«ЛЕНРО АВЕЛЬЦУ: ОДИН, БЕЗ ОРУЖИЯ. ПОДЛЕТАТЬ С СЕВЕРО-ВОСТОКА, ВАС ВСТРЕТЯТ В СЛЕДУЮЩЕЙ ТОЧКЕ…»

Далее шли координаты точки, опознавательные знаки и сигналы. Лететь предстояло на небольшом, но проворном вертолёте; правда, выглядел он так, будто вот-вот развалится от ветра. На палубе, рядом с массивными транспортниками и бомбардировщиками, длинными остроносыми истребителями, мой вертолёт казался букашкой.

Мне нашли пилота – он встретил меня уже в шлеме, и мы забрались в кабину. Я сел рядом, и нас замуровали стеклянным куполом. Спустя секунду на стекле уже появились капли дождя. Уэллс не появился – только по возвращении из Шанхая я узнал, что Мирхофф тогда уже принял решение и генерал пытался связаться с Ньюарком, чтобы опротестовать.

Словом, поднимаясь с палубы плавучей цитадели и направляясь на запад вместе с восходящим солнцем, я не знал, что у меня в запасе считаные часы: на исходе дня город начнут бомбить.

Мы долго летели сквозь тучи; небо вскоре прояснилось, и мы стали снижаться, приближаясь к городу. В эти рассветные часы мегаполис напоминал ракушку – свежую, обтекаемую, блестящую от утренней росы.

Нас встретили истребители Джонса и повели на посадку. Нам приказали сбавить скорость и лететь медленно; пилот вёл себя уверенно и кратко отвечал сопровождающим. Один раз им захотелось услышать меня, и я произнёс несколько слов. Ощущение, что тебя держат на мушке и в любой момент могут сбить, – непередаваемый опыт, не пожелал бы вам его испытать.

Мы летели вдоль реки, на обоих берегах которой возвышались небоскрёбы. Нас вели достаточно низко, и я видел огромное количество людей на площадях между зданиями, на набережных, на широких проспектах и дорогах. Среди них были люди в военной форме, но было и множество гражданских, вышедших засвидетельствовать поддержку и почтение своему духовному лидеру.

Город верил Джонсу и был за Джонса. Это походило не на парад и не на митинг; это было похоже на коллективное мученичество. Они стояли на площадях и готовились принять на себя удар ракет.

Может, конечно, Джонс специально вывел людей на улицы вдоль пути следования моего вертолёта – он был склонен к театральщине и терять ему было нечего, так что подобный эксцесс вполне в его духе. В любом случае это зрелище произвело на меня сильное впечатление, которое только усугубилось, когда наш вертолёт приземлился на набережной Вайтань, напротив «Жемчужины востока», – и я увидел одинокую фигуру в потрёпанном светлом костюме.

Это был Энсон Карт. Мы не виделись сто лет.

– Ленро, – сказал он мне, когда я с трудом выбрался из кабины и тут же оказался под прицелом автоматчиков в чёрно-золотой форме. Я обратил внимание на полузакрытые лица и нескладные тела – это были подростки. На их наплечниках красовались эмблемы в виде человека, утыканного стрелами: меня встречали знаменитые «себастьянцы». Вот в кого Джонс превратил мальчиков, которых учил «христианскому смирению».

– Энсон, – отозвался я, подходя ближе. Представляю, как мы выглядели со стороны: оба в помятых костюмах, с отпущенными, бьющимися на ветру галстуками, неопрятные и усталые. Не знаю, то ли это были последствия затяжной депрессии, то ли Джонс морил его голодом, но Карт выглядел хуже меня – проделавшего, между прочим, путь длиной в полмира ради него.

– Вид у тебя дерьмовый, – сказал Энсон, протягивая руку, – как у всей твоей дерьмовой ООН.

– Дерьмовый, – согласился я, – только живой, в отличие от вас с Джонсом.

Услышав меня, «себастьянцы» насупились, а Энсон вдруг улыбнулся. Я долго думал, что же сказать ему при встрече, но так ничего и не придумал, поэтому стоял, как дурак, и молча смотрел на него.

– Зачем ты прилетел? – спросил Энсон.

– Увидеть Джонса, – ответил я, – и забрать тебя.

Энсон покачал головой и пригласил идти за ним. Автоматчики остались около вертолёта. Энсон, щурясь от яркого солнца, отошёл к ограждению обзорной площадки и повернулся ко мне.

– Посмотри вокруг, – сказал он. – Видишь людей, которые готовы отдать свою жизнь? Видишь людей, готовых умереть? В Нью-Йорке и в Лондоне ты таких не увидишь. Таких лиц там нет.

– Еву не вернуть, Энсон. – Я надеялся, что смогу задеть его за живое. – А этим людям необязательно умирать.

– Они и не умрут, Ленро, – подался он вперёд, – они не умрут и никто не умрёт, если ты и твои друзья не убьёте их.

– Ты ещё можешь их спасти, – сказал я ему, ни секунды в это не веря. – Всё ещё можно изменить, ещё не поздно.

– Ты так думаешь?

– Пока мы живы, всё возможно.

– А я уже мёртв, ты сам сказал. – Он развёл руками. – И все эти люди, которые скандируют сейчас лозунги, тоже все уже мертвы.

– Энсон, я не буду тебе врать.

– А ты умеешь иначе?

– Организация всё здесь уничтожит, – сказал я ему. – Если Джонс не отступит, другого выхода не будет…

– И сама сдохнет, – сказал он. – Сама сдохнет, и за это я готов умереть.

– Они ведь все погибнут.

– В этом и есть смысл жизни, мистер Авельц, – вдруг передразнил моего отца Карт. – В том, чтобы умереть.

Он отвернулся от меня и посмотрел вдоль набережной. Я проследил его взгляд и увидел спешащего к нам преподобного Джонса.

Он шёл один, без помощников и советников, без обычной для правителей свиты. Пара «себастьянцев» держались на расстоянии, и толпа скандировал его имя.

– Если ты скажешь ему, если ты его убедишь…

– Помолчи, – оборвал меня Энсон.

Джонс был в пастырской робе с серебряным крестом на груди и в знаменитых круглых очках. Он ничуть не изменился с тех пор, как я видел его в последний раз, – хотя, возможно, дело в том, что я регулярно наблюдал его в Сети все эти годы. Приблизившись к нам, преподобный вознёс к небу руки и затем широко раскрыл их, словно намеревался заключить меня в объятия.

– Ленро Авельц, – крикнул он, – милости просим в дом обречённых.

Так я стал последним человеком, который живьём видел преподобного Джонса и пожал ему руку. Я не хотел этого делать, но его глаза заворожили меня – за прошедшие годы мы оба постарели и стали хитрее, но его глаза приобрели какое-то особое гипнотическое свойство. Я просто не смог противостоять желанию и протянул ему свою ладонь, которую он пожал и накрыл второй рукой сверху.

– Я знаю, вы по личному делу, – быстро сказал он мне, – и я знаю, вы прилетели не для того, чтобы встретиться со мной, но… – он выглядел оживлённым и слегка раздёрганным, словно был немного навеселе, – вы знаете, чем всё закончится.

– К сожалению, знаю, преподобный.

– …лучше меня или Энсона. И я хотел, чтобы вы это увидели.

– Я вижу город, – сказал я ему, – который может стать великим.

– О, великим он станет, – ответил мне Джонс. – Это я вам обещаю.

– Организация готова пойти на компромисс. Организация – это не только Мирхофф…

– Я знаю правду о нём.

– …и не его окружение, – продолжил я. – Есть люди, с кем вы можете договориться…

– Ленро Авельц, например? – встрял Энсон.

– Генерал Уэллс, – сказал я, – готов…

– Компромисс невозможен! – перебил меня Джонс, повернувшись к реке. Ветер растрепал его поседевшие волосы и чуть не сдул с носа очки. Роба обтянула его тело, и я увидел, насколько тонкие у него руки и ноги, какой он худой. – Я умру вместе с городом, а город умрёт вместе со мной. И потомки – не мои, ваши – запомнят этот день. Они запомнят и меня, и Энсона Карта, и уничтоженный Шанхай, поверженный, но не склонившийся. О нас сложат легенды, мы будем жить в памяти. Ваша Организация треснет по швам и распадётся – скреплённая деньгами и склеенная амбициями, она не выстоит в этом бою. Мы погибнем, но за собой мы утянем и всех вас, лживых и порочных. Вы никогда не победите, потому что за нами правда, за нами Бог.

– Докажите эту правду мирным путём.

– Видит Бог, не я начал эту войну. Её начали задолго до моего рождения, я – лишь пехотинец на ней.

– Вы генерал, Джонс, – сказал я ему, – думаете, Иисус бы одобрил ваше самоубийство?

– Иисус бы стоял на моём месте, – улыбнулся тот, – вот так разведя руки и призывая ракету упасть на свою голову.

– Энсон ведь не верит в Бога, – указал я на друга.

– Но Бог в него верит, – вдруг вскричал, как настоящий проповедник, Джонс. – Знаете, где я вырос, Ленро? Вон там, – он указал рукой на север города, – но не в небоскрёбах, а дальше, в маленькой деревушке, где был один компьютер на десять домов. Я чистил сортиры, чтобы заработать денег и купить лекарства маме, пил грязную воду, ел рыбу с глистами. И каждый божий день я видел через реку огни этого города…

Всё это я знал.

– Я смотрел на него, и знаете, как я его ненавидел? Я презирал его, и завидовал ему, и так хотел сюда попасть. Думал, здесь-то нет нужды в поте лица зарабатывать на кусок хлеба, здесь-то все счастливы, здесь и есть тот Эдем, о котором говорит Библия.

Сейчас, следуя христианской методичке, он должен был упомянуть, что мегаполис на самом деле оказался Содомом и Гоморрой или на худой конец Вавилоном, но Джонс этого не сказал.

– Я вас ненавижу, – понизил он голос. – Не любовь движет миром, а святая ненависть. Не любовь его спасёт, а ненависть.

– Апостол Павел с вами бы не согласился.

– А плевал я на апостола Павла, – оборвал меня Джонс. – Я ненавижу вас и договариваться с вами не буду. Есть в вас хоть капля гордости – стреляйте по мне, и я умру мучеником. А нет – так уйдите с дороги и ждите, пока я сам доберусь до вас.

Он отвернулся и пошёл прочь.

– Уэллсу так и передайте, – крикнул он через плечо, – компромисс невозможен. Да, смерть!

И толпа, которая затихла на время нашего разговора, вдруг взорвалась диким воплем:

– ДА, СМЕРТЬ! ДА, СМЕРТЬ!

– Ты слышишь это, Ленро? – спросил меня Карт, подойдя ближе и положив руку мне на плечо. – Ты видишь это? Эти люди могут изменить мир.

– Он ведь сошёл с ума.

– Он романтик.

– Он безумец.

– А ты кто? – Карт усмехнулся. – Притащился сюда и думаешь, я полечу с тобой? Брошу людей, которые вернули мне смысл жизни?

– Я ведь сделал это ради тебя.

– Не стоило. – Энсон смотрел мне в глаза.

– Джонс – маньяк, а не романтик.

– Джонс вселил в меня веру. Не в Бога, а в жизнь, в то, что есть ещё достойные люди…

– Такие, как Джонс?

– Такие, как они, – Энсон указал на толпу, – которые ещё верят, что можно изменить…

– Я в это тоже верю, Энсон! – почти закричал я.

– Нет, – покачал он головой. – Ты не веришь.

– В кабине есть место для тебя, – сказал я ему. – Пожалуйста, полетели со мной. Джонс тебя отпустит, ему не ты нужен, а ядерная война. Летим. Я не хочу тебя потерять, как потерял Еву.

– Об этом нужно было думать раньше, – ответил он. – А теперь я мертвец. И лучше я умру здесь, рядом с людьми, которые гибнут с верой в лучший мир, чем в своей пустой квартире от передоза.

– Ты уверен? – спросил я. – Пожалуйста, Энсон, подумай…

– Поздно, Ленро, – ответил он. – Ты опоздал на десять лет. Мы все опоздали.

– Если можно спасти город…

– Нет, нельзя, – сказал Энсон. – Жизнь – это вообще печальная штука.

– Я это запомню.

– Я провожу тебя, – сказал Энсон, и мы пошли обратно.

– Ты вспоминаешь Аббертон? – спросил он.

– Бывает.

– Кого вспоминаешь?

– Еву и тебя.

– А я уже никого не могу вспоминать. Все дорожки в моей голове ведут только к Еве. А Ева ведёт к тому, что мне хочется броситься вон туда. – Энсон махнул в сторону реки.

– Мне тоже жаль, Энсон, – сказал я и почувствовал, что щиплет в глазах. – Я ведь её любил.

– А помнишь собеседования? – спросил он. – Когда Ева отправилась в Китай, а я от всего отказался, а тебя выбрали из-за того эссе…

– Я написал его из-за спора с тобой, – усмехнулся я сквозь слёзы (дело, конечно, было в ветре).

– Тогда у нас были продуктивные споры.

– Да, – согласился я, – не то что сейчас.

Мы помолчали.

– Я рад, Ленро, что ты прилетел, – сказал он. – Прости, что разочаровал тебя.

– Это не ты, – сказал я. – Я попытаюсь что-нибудь сделать…

– Спасибо, Ленро, – ответил он, иронизируя над моей жалкой ложью, – но всё уже решено. И я этому, честно говоря, даже рад.

– Джонс – это чудовище…

– Да, Джонс – чудовище, – согласился со мной Энсон. – А тебе пора улетать, потому что скоро твои друзья всех нас взорвут.

– Если Джонс прикажет взорвать Нью-Йорк.

– Этого я не допущу, – вдруг удивил меня Карт. – Я тут не терял времени даром, у меня есть кое-какие связи в его штабе… Ты же не думал, что все шанхайцы свихнулись на почве классовой вражды?

Я молчал.

– И среди китайцев, дорогой расист, есть приличные люди. И даже, рискну шокировать тебя, среди военных.

Так что, любимый читатель, если ты живёшь в Токио, или в Тайбэе, или в Нью-Йорке, или в Москве – знай, вполне возможно, ты жив только благодаря странной выходке эксцентричного философа, законченного наркомана и величайшего ума поколения, решившего свести счёты с жизнью поистине сложным и необычным способом.

– Сделай так, чтобы это было не зря, – сказал он мне на прощание. – А я постараюсь сделать так, чтобы твой дом в Нью-Йорке уцелел.

– Я никогда тебя не забуду, – сказал я Энсону.

– Прощай, Ленро, – сказал он, и я забрался в кабину.

Он некоторое время стоял рядом с вертолётом и смотрел, как я пристёгиваю ремни безопасности, а пилот заводит двигатель. Потом он отошёл и отвесил мне прощальный поклон, и с его уст не сходила ехидная улыбка. Как будто старина Энсон вновь всех обманул, как будто в этот раз он обманул даже смерть.

Что это было? Чем стало для меня это короткое рандеву в обречённом Шанхае, встреча с призраком дней былых и небольшой монолог, что произнёс передо мной «новый Мао»?

Не знаю. До сих пор не знаю, был ли в этом какой-то смысл.

Но одно скажу наверняка – Шанхай за пару часов до смерти представлял собой необычайное зрелище. Чистый, красивый, полный самоотверженных глупцов; даже небо над ним было голубым и безоблачным в то утро. Улетая, я нырял в чёрные тучи. Циклон обошёл флот Армии Земли и надвигался теперь на этот город.

Энсон Карт… Я сидел в кабине вертолёта, закрыв глаза, и думал о нём. Джонс был помешанным. Он совместил гений политика, дар убеждения, талант обманщика и ловкость манипулятора – но при этом в сердце своём он был спятившим безумцем, мечтавшим о смерти в ядерной войне. Это была романтическая мечта, конечно, как и сказал Энсон, – в той же мере, сколь романтичен был посыл нацистов создать «расу чистых арийцев», которой покорятся «грязные народы». Романтично и в какой-то мере красиво – но бесконечно мерзко, бескрайне аморально.

И я был рад, что мой друг Энсон Карт всё ещё жив. Он был жив, мой старый друг, и вовсе не обманывался, прекрасно зная, что из себя представляет его новый благодетель.

Его психическое здоровье было расшатано, но, вопреки моим страхам, ясность мысли он не утратил и остался тем человеком, с кем я некогда дружил. Это был Энсон Карт, ненавидевший ложь и любивший правду; это был Энсон Карт, который остался рядом с дьяволом для того, чтобы в последний момент его предать.

Не знаю, получилось ли. Когда несколькими часами позже над Шанхаем стали взрываться бомбы, когда Армия Земли по приказу генсека Мирхоффа обрушила на город всю свою лютую мощь, был зафиксирован старт всего десяти ракет – ни одна из них не взлетела из наземных шахт, все были запущены с подлодок, и все удалось сбить. Они, целившие в Токио, Нью-Йорк и Гонконг, упали в Восточно-Китайское море и никому не причинили вреда.

Есть ли заслуга Энсона в том, что Джонс не смог использовать свой ядерный меч, или это простая случайность?.. Или, может быть, то постарались люди Уэллса, которые, по его словам, были в городе и получили приказы – и которых вновь предал наш возлюбленный генсек, приказавший бомбить город и вновь не давший Уэллсу вытащить своих парней?

Теперь мы уже вряд ли узнаем правду.

Шанхай выжжен дотла, очевидцы мертвы, сообщений оттуда не поступало, так что известен лишь факт: мир спасли изнутри Шанхая, не дав Джонсу применить «код Судного дня», и этим безвестным героям, будь то Энсон или агенты Уэллса, стоит хотя бы в мыслях отдать честь. Как тех молчаливых диверсантов, взрывавших гитлеровские заводы по производству тяжёлой воды и не давших фюреру получить атомную бомбу, этих героев тоже мало кто сегодня помнит.

Компромисс, как и сказал Джонс, был невозможен – слишком далеко он зашёл и слишком сильно Организация желала его смерти. Раскол внутри Организации, который он вызвал, – с эскападами Азиатского союза и Южной Америки – можно было подавить лишь устранив раздражитель.

Это я понимал тогда, понимаю и сейчас – откровением для меня стало то, что Джонс не оставил себе пути назад. Он не рассчитывал победить – эту простую истину мы должны были усвоить с самого начала. Он рассчитывал проиграть, и проиграть большой кровью. Эту возможность мы ему предоставили, и, умирая с улыбкой на устах, Джонс, наверное, в мыслях благодарил генсека Мирхоффа.

Печальная и грязная история – но и в ней нашлось место достойному человеку. Я видел его, я говорил с Энсоном Картом и преподобным Джонсом и извлёк из этого урок. Наверное, их всех можно было спасти – ничто не потеряно, пока мы ещё живы, как я повторял себе на могиле Евы, – но не вышло. Мы опоздали, я опоздал, и наградой стали два миллиона трупов в разрушенном Армией Земли Шанхае.

22. Генерал Уэллс (II)

На обратном пути из города меня дважды чуть не сбили свои же – ВВС Шанхая довели нас до моря, и дальше мы шли без сопровождения. Пилот молчал, но один раз оглянулся на пустующее в кабине место, место для Энсона.

Самолёты Армии Земли летели нам навстречу, а у нас почему-то отказало радио, так что мы не смогли ответить на их запрос. Они уже взяли нас на прицел, истошно требуя отозваться, и тут коммуникатор – слава покровительнице Удаче! – заработал, и мы назвали себя.

Во второй раз сбить нас вознамерилась ПВО флота, которая подозрительно отнеслась к вертолёту, прибывшему из осаждённого города, – а может, из-за дождя и у них плохо работала аппаратура.

Короче говоря, с большим трудом я вернулся на авианосец и доложил Уэллсу о своём провале. Зато стало понятно, что из себя представляет преподобный – переговоры с ним вести не получится. Он не будет слушать ни меня, сказал я Уэллсу, ни вас, ни даже Мирхоффа. Он одержим и хочет погибнуть в этом городе; следует рассмотреть возможность его ликвидации или ведения переговоров с окружением, как в операции «Рамадан» мы поступили с Ихабом Куливи.

Уэллс меня внимательно выслушал.

– Я предлагал это Мирхоффу, – сообщил он, – но он не желает слушать. Он уже принял окончательное решение.

– Война?

– Даже Редди возражал, – ответил Уэллс, – но Мирхофф воспользовался «правом окончательного решения». Помнишь, что это такое?

Помнил ли я формулировку, которую сам же придумал! Я наделил генсека всевластием, и теперь армии не оставалось ничего, кроме как подчиниться.

– Я протестовал, – сказал Уэллс, – протестовали штаб армии и военный комитет.

– Он никого не послушал?

– Нет. Вбил себе в голову, что Шанхай слишком опасен и нельзя терять ни минуты. Говорит, это вопрос жизни и смерти для Организации.

Здесь Мирхофф был прав – с определённой точки зрения, конечно. Сейчас весь мир смотрел, как Организация отказывает в защите своей любимой «Сан Энерджи», как бездействует, когда в «зоне особых интересов» убивают людей. По всему миру шли демонстрации «Руки прочь от Джонса!», антиглобалисты всех мастей клеймили Ньюарк и требовали начать переговоры с Шанхаем на его условиях. В Генассамблее назрел раскол, и давно находившиеся в оппозиции к политике Мирхоффа Южная Америка и Азиатский союз наконец получили повод открыто выразить свои претензии.

И всё же существовала ли реальная угроза распада Организации? Сомневаюсь.

Слишком полезна была она для всех участников, слишком важной оставалась эта структура для всего мира.

Нужда в реформах и в смене курса, проводимого Мирхоффом, давно назрела – шанхайский кризис создавал «окно возможности» для деконструкции Организации в её текущей форме и глубоких изменений. Этого и боялся Мирхофф, изо всех сил пытался предотвратить – потому и решил это «окно» залить кровью жителей Шанхая.

Я так и сказал Уэллсу, но, вопреки моим ожиданиям, он со мной не согласился.

– Ленро, – ответил он, когда мы поднялись в командный центр, – Организация была создана только для одной цели. Она была спроектирована для того, чтобы вот это предотвратить. И с задачей она не справилась.

Тогда я слабо понимал, что он имеет в виду, – в крови бушевал адреналин, слова Джонса звенели в ушах, перед глазами стояли толпы на улицах Шанхая, и я не мог поверить, что безвозвратно потерял теперь и Энсона. Я не мог сосредоточиться, плыл как в бреду и когда узнал, что по Шанхаю нанесли первые удары, никак не отреагировал. Осознание пришло чуть позже, когда я смотрел выступление Мирхоффа на Совбезе – он распинался там изо всех скудных сил, пытался демонстрировать жёсткость и хладнокровие перед лицом опасности. Увы, этими качествами он не обладал.

Совбез одобрил его решение и разрешил операцию под кодовым названием «Солнечный удар». Строго говоря, это была формальность – Шанхай к тому моменту бомбили уже несколько часов, а с субмарин Джонса стартовали баллистические ракеты – их сразу же перехватили, приятно изумившись малому количеству. Все города, заявленные Джонсом как цели ядерной атаки, перешли на военное положение, и правительства укрылись в бункерах вплоть до завершения операции. О том чтобы вступить в переговоры, теперь не могло быть и речи – после ракетных запусков любая, даже самая маленькая вероятность завершить дело миром исчезла. После того как Джонс применил ядерное оружие, перемирия быть не могло – только гибель преподобного и всего его окружения, только полное уничтожение всех вооружённых сил Шанхая. Это был не сценарий Германия-1918 и даже не Ирак-2003 – это была Хиросима-1945.

Редди привёл в действие отряды быстрого реагирования и бросил их в долину Янцзы при поддержке ВВС Армии Земли и Гонконга. Вопреки прогнозу штаба Джонс не отдал приказа отступать, и в итоге его военные оказались в полной растерянности – окружённые, без перспектив и надежды. Немногие предпочли умереть, большинство сдались в плен. Операция в «зоне особых интересов» заняла неделю. С самим городом пришлось повозиться чуть дольше.

Первые удары носили тактический характер – нужно было ликвидировать ПРО и ПВО, взорвать ракетные шахты и уничтожить систему обороны города. Редди не был мясником, всего лишь тупым военным, честно исполнявшим приказы. Он надеялся, что, оставив город без защиты, вынудит Джонса и его клику сдаться. Но он ошибся, и вскоре бомбардировщики появились над центральными районами.

Мирхофф подгонял его – требовал работать быстро и максимально эффективно. Генсека не устраивала затяжная война, ему нужен был быстрый результат, и, вопреки протестам Уэллса, Редди пришлось увеличить частоту атак и мощность бомб, сбрасываемых на Шанхай; налёты авиации чередовались с ракетными обстрелами. Во что вскоре превратился город, я даже не хочу рассказывать.

Если вас прельщает вид разрушенных небоскрёбов, взорванных автострад, огромных воронок вместо парков и стадионов, дымящихся руин жилых кварталов, скелетов сбитых самолётов и взорванных машин, людей – без рук и без ног, с оторванными головами и обгоревшими телами, задохнувшихся от дыма или разорванных взрывной волной, – то все фото- и видеоматериалы вы легко найдёте в Сети.

Я не могу смотреть их без замирания сердца. Я слишком привязался в своё время к этому городу, слишком любил мегаполисы, чтобы видеть моё любимое творение рук человеческих в предсмертной агонии. Слишком вдохновляли меня когда-то эти высотки, эти переплетённые магистрали, эти огромные заводы и многоярусные мосты. Слишком горько мне видеть, как умерло первое и главное чудо света – город, созданный людьми и разрушенный человеком.

Шанхай бомбили двенадцать дней – на пять дней дольше, чем шла наземная операция. Когда и где погиб Энсон, я не знаю. Его тело, естественно, никто не искал – если бы и попытались, вряд ли сумели бы опознать среди гигантского могильника, который там устроили наши военные.

Зато точное время и место смерти Джонса задокументировано: думаю, преподобный сам постарался, чтобы весь мир узнал о его гибели – «не мы, но наши потомки».

Он вышел на мост Янпу со своими верными «себастьянцами» – встал, развёл руки в стороны, закрыл глаза и принялся ждать, подставив лицо восходящему солнцу. Он простоял так полдня, пока искусственные мозги нашей доблестной армии наконец-то его опознали и запустили по мосту ракеты. Джонс встретил смерть с высоко поднятой головой и с улыбкой на лице – шёл седьмой день бомбёжек, и он, наверное, считал смерть на седьмой день символичной.

Потери среди гражданских на тот момент исчислялись уже сотнями тысяч. Организация не применила ядерное оружие, хотя в какой-то момент Мирхофф склонялся к этому варианту, но и обычных вооружений оказалось вполне достаточно. Огненные смерчи кружились над городом, он горел сам по себе, но наша великая авиация продолжала добивать остатки армии Шанхая и наносила удары по последним уцелевшим кварталам на окраинах агломерации и в центре, пытаясь пробить защитные слои бункеров, где укрылись последние соратники Джонса.

Подозреваю, среди них мог оказаться и Энсон – если, конечно, он отказался от идеи свести счёты с жизнью. В этом я тоже не уверен, слишком далеко он зашёл в своём саморазрушении, но всё же… Кто знает. По крайней мере, среди «себастьянцев» на мосту его не оказалось – а там были многие из переехавших в Шанхай пацифистов. Грустно, но они так и не поняли, что Джонс вовсе не собирался вразумить кого-то своей жертвой – наоборот, призывал на свою голову долгожданную гибель.

Сожалели бы мы теперь об этой катастрофе, если бы пару тысячелетий назад один иудейский проповедник не предпочёл умереть, вместо того чтобы бороться против зла?

Я не христианин, но знаю все аргументы в этом споре. Безумцев хватало во все времена, не будь Христа, Джонс нашёл бы себе другой архетип и устроил бы другую, не менее кровавую бойню; да и сам Христос ведь не сдался, он сражался до конца и смертью доказал, что прав, и так далее и тому подобное…

Но мир, я уверен, был бы куда более приятным местом, не будь в нём романтиков, таких как Джонс или даже как Энсон Карт, веривших, что «прожить настоящую жизнь» важнее, чем просто жить и давать жить другим.

Кажется, смыслы, которые мы себе выдумываем, чтобы спастись от бессердечной и ненасытной внутренней пустоты, скорее вредят нам, нежели помогают. И если мои слова вас не убеждают, то вспомните Шанхай и улыбку Джонса на мосту – может, она вас убедит. Он умер, так и не осознав, что сотворил, – он придумал себе жизнь, прожил её и умер счастливым, унеся с собой два миллиона человек.

Энсон назвал бы эту смерть выдающейся. Романтичной, может быть, ужасной, но, несомненно, великой. А вот я не вижу ничего выдающего – жалкая смерть жалкого человека, только и делавшего, что обманывавшего себя. Нет ни рая над нами, ни ада под нами – и, погибнув, Джонс не попал на высший суд, где до него донесли бы правду. Он просто исчез – и нет ни его души, ни светлячка сознания, которое могло бы понять и раскаяться. И я не уверен, подходит ли ему такое наказание.

Вскоре после начала бомбардировок мы с Уэллсом отбыли с авианосца и разместились в командном центре на Окинаве. Редди оставался в штабе флота, так что центр на Окинаве нёс бремя вспомогательных функций и занимался в основном логистикой и снабжением. Там было относительно спокойно. Уэллс руководил оттуда действиями ОКО, а мне пока нечего было делать в Нью-Йорке, так что я остался помогать генералу.

Работы было много – поскольку основную тяжесть боевых действий несла армия, разведке и спецслужбам оставалось отслеживать и обезвреживать агентов Шанхая в Сети и остальном мире. Движение «Руки прочь от Джонса!» приобрело характер массовой истерии, и ОКО пришлось поработать, отделяя опасных террористов от пустоголовых обывателей.

Я советовал Уэллсу не особо прессовать движение – предоставленное самому себе, оно бы скоро зачахло, а вот репрессии подлили бы масла в огонь. Кроме того, я вместе с Уэллсом изучал сведения, полученные от захваченных в плен сподвижников Джонса, – все они подтверждали, Джонс безумен и хотел войны с самого начала. Это несколько облегчило линию самозащиты Мирхоффа перед Генассамблеей и Наблюдательным советом.

Тяжёлым оставался вопрос об использовании ядерного оружия Джонсом – все понимали, даже Мирхофф понимал, насколько близко мы подошли к катастрофе и были спасены отнюдь не мудростью руководства, а случайностью.

Опасность сохранялась вплоть до самого конца войны – когда Редди убедился, что секретные бункеры Джонса взорваны, шахты замурованы, субмарины потоплены, а центр города перетёрт в каменную пыль, и отдал приказ о завершении операции. «Солнечный удар» окончился в хмурый день, когда на руинах Шанхая от имени правительства Джонса капитуляцию подписал какой-то худой и до смерти перепуганный майор, взятый в плен в районе Шаосина.

Воистину, история повторяется фарсом: если сравнить, как сегодня модно, Джонса с Гитлером, то этого майора придётся сравнить с Кейтелем или Йодлем – но сравнение, я полагаю, странное. Третий рейх вёл тотальную войну пять лет – Шанхай Джонса был сметён за пару дней. И сравнение с Мао, популярное ныне, мне тоже кажется неточным – Джонс, как и Мао, был психически болен, но не был дегенератом и дураком, как Мао, тоже не был. За те четыре года, что Джонс был у власти, никто и на мгновение не мог вообразить такой конец.

Пока мы сидели на Окинаве в ожидании капитуляции, я часто беседовал на эту тему с Уэллсом; меня несколько удивлял тон, с которым Уэллс отзывался о Джонсе. Не поймите превратно: Уэллс не восхищался Джонсом, но нечто вроде понимания порой проскальзывало в его словах – особенно когда Уэллс сравнивал его с Организацией и Мирхоффом. В их отношении Уэллс стал на удивление резок – вещи, о которых мы всегда знали, но в силу профессиональной этики умалчивали, Уэллс теперь повторял ежедневно. И о том, как Организация закрывала глаза на незаконный бизнес «Сан Энерджи»; и о том, кем и за какие деньги была куплена вся верхушка – от Керро Торре до генсека; и о том, как четыре года назад господин Торре продал Шанхай Джонсу за преференции известным ТНК.

И о том, конечно же, что Мирхофф просто испугался, когда Джонс пригрозил открыть, в каких отношениях Организация состояла с «Сан Энерджи» и какую роль играла в её бесчеловечных экспериментах в Китае. Эти эксперименты можно было классифицировать как геноцид, о чём напрямую и заявил Джонс.

Буквально накануне подписания капитуляции, ожидая вестей, мы ужинали с Уэллсом в Нахе, и он вспомнил «Синюю птицу».

Я говорил что-то про США – обсуждал инаугурацию Бальдира Санита, в которой он обещал дать смертельный бой наркоторговле; Уэллс вдруг отвлёкся от ужина (у него-то проблем с поглощением армейской еды не возникало) и посмотрел на меня.

– Я с ним согласен, – сказал он, – эту мерзость надо давить везде. Такие конгломераты, как «Синяя птица», представляют угрозу для мира куда большую, чем какой угодно Джонс или Исламское Государство.

– Тогда, – ответил я, – угрозу для мира представляет существующее всемирное законодательство. Ведь «Синяя птица» действовала на легальных основаниях.

– Верно, – сказал Уэллс. – Это преступные законы. Да, Ленро, в финансовых махинациях, подкупах и криминале замешаны все более-менее значительные ТНК… Но они хотя бы производят нечто полезное. В отличие от «Синей птицы» и её электронаркотиков.

– Электронаркотики, – ухмыльнулся тогда я, – разрешены законом. Бороться в таком случае нужно не с «Птицей», а с Организацией.

– Верно, – повторил Уэллс и продолжил поедать нечто питательное, но совершенно непереносимое на вкус.

– Вы так и поступили? – спустя пару минут спросил я. – Вы не согласовали это с Мирхоффом.

– Нет, не согласовал, – подтвердил Уэллс. – Я разочарован в Мирхоффе. Он безвольный и трусливый человек. Теперь мы окончательно в этом убедились.

– Он не собирается подать в отставку? – Такие слухи ходили, но я не знал источника, и выяснить это можно было лишь из штаб-квартиры, а никак не с Окинавы.

– Я считаю, он должен так поступить.

– У него была санкция Совбеза, да и в любом случае ему остались в должности считаные месяцы…

– Он должен подать в отставку, – повторил Уэллс. – Но не уверен, сделает ли он это по своей воле.

Я пропустил мимо ушей его последнюю фразу.

Тем же вечером пришло известие, что капитуляция подписана, и мировые столицы объявили о снятии режима чрезвычайного положения. Оно продолжало действовать только в одном месте – в штаб-квартире Организации, а значит, ни генсек, ни любой из высокопоставленных чиновников не мог её покинуть. Это было личное распоряжение генерала Уэллса, ОКО которого уже давно – после покушения рахибов на мою жизнь – обеспечивал безопасность штаб-квартиры. Услышав о капитуляции Шанхая, Уэллс приказал подготовить самолёт и пригласил меня полететь в Нью-Йорк вместе с ним.

Тогда он и распорядился сохранить режим повышенной защиты в штаб-квартире до своего прибытия – наверное, решил я, Уэллс имеет сведения о готовящейся атаке каких-нибудь террористов-джонситов и хочет проконтролировать ситуацию лично. По крайней мере, этот его приказ не вызвал подозрений, и даже генсек, последнее время в штыки воспринимавший всё, что исходит от Уэллса, не выразил несогласия.

Главнокомандующий Редди, которому предстояло отчитываться перед Совбезом, летел одновременно с нами, но на своём самолёте; я же взошёл по трапу «боинга» Уэллса и приготовился к непродолжительному отдыху – самое страшное, думал я, позади.

Я занял одну из кают на верхней палубе, разделся, принял душ, лёг на кровать и провалился в глубокий сон. Спал я несколько часов, и снился мне – что же ещё? – Шанхай, разумеется. Я шёл по набережной и видел, как в небе взрываются самолёты, как бомбы вспенивают воду, как переламывается «Жемчужина востока», крошатся небоскрёбы Пудуна и как на мосту стоит Джонс, воздев руки к небу, и истошно хохочет, и рядом с ним стоят Энсон Карт, Ева, Корнелия, Молли, Ада и мой отец – и все погибают, сгорают в ослепительной вспышке, и на пепелище остаюсь я один и не могу выбраться; и вновь возносится город, улицы заполняются людьми, и с неба снова летят ракеты, и всё повторяется, снова и снова…

Проснулся я со вздохом. Я лежал на спине и чувствовал чей-то тяжёлый взгляд. Открыв глаза, я увидел, что возле иллюминатора в кресле сидит генерал Уэллс. Перед ним стоял серебряный сервиз с моим завтраком – яичница с овощами, пара тостов с джемом, круассан и кофейник.

– Я не хотел тебя будить, – сказал мне Уэллс. – Мы над Тихим океаном. Летим около шести часов. Осталось ещё столько же.

– Простите, я совсем отключился.

– Я принёс тебе завтрак, – сказал Уэллс.

– Спасибо, – улыбнулся я. Уэллс не улыбнулся в ответ. Я встал и принялся одеваться.

– Ленро, – сказал мне генерал, когда я сел напротив него и налил себе кофе. – Я хотел с тобой побеседовать.

– Да? – отозвался я.

– Ешь, – сказал он, – а я пока буду говорить.

Он помолчал, задумчиво глядя в иллюминатор. Маячки на крыльях самолёта отбрасывали свет на тёмные ночные облака.

– Ты знаешь, – наконец начал Уэллс, – как я люблю свою дочь.

О да, генерал, уж это я знал очень хорошо – по её рассказам.

– И ты знаешь, – продолжил Уэллс, – что ты мне как сын, и я люблю тебя как сына. Мне шестьдесят четыре года, и бóльшую часть жизни я провёл на войне. Я воевал везде, и у меня было очень мало друзей. Ты, Ленро, – один из них, один из немногих верных и честных людей. Я это ценю… Я очень многое готов для тебя сделать. И для своей дочери, которую я очень люблю, несмотря на некоторые сложности в наших отношениях, тоже. Я готов сделать всё, чтобы она была счастлива… – Он опять замолчал. – У вас с ней, Ленро, будут дети. Я знаю, что ты её любишь, а она любит тебя. Не знаю, дойдёт ли до свадьбы, да и не моё это дело; это ваше дело, я встревать не буду. Но у вас будут дети, может быть, не общие, но ты станешь отцом, как я, а моя дочь родит мне внуков. Даже если вы не поженитесь, то твои дети, ты знаешь это, тоже будут мне внуками и я буду любить их как родных.

Я молча ел, не сводя с него глаз. Я не понимал, к чему он клонит. Никогда прежде не слышал от него подобных речей. Вообще никогда не слышал, чтобы Уэллс так с кем-то говорил.

– У ваших детей, моих внуков, тоже когда-нибудь будут дети, – продолжал Уэллс, – ваши внуки, мои правнуки… Мы все любим наших детей. Если говорить честно – всё, что мы делаем в нашей жизни, мы делаем ради них. Хотим, чтобы они избежали наших ошибок, чтобы были лучше нас, счастливее нас… прожили свою жизнь лучше, чем мы. И дети будут не только у вас с Адой. Они будут у миллиардов людей, населяющих планету. У тех, кто погиб в Шанхае, и в Ухане, и в Центральном Китае, и в Африке, и ещё в тысяче мест по всему свету, тоже могли быть и были дети. И их родители тоже надеялись… на достойное будущее для своих детей. Как и родители тех, кто ежедневно сходит с ума от электронаркотиков, кто убивает себя, задыхается или погибает потому, что генеральный секретарь Мирхофф хочет прикрыть свои тёмные дела, а первый заместитель Торре – пополнить банковский счёт.

Меня пробрала дрожь. Я начинал понимать. Жевать стало невыносимо трудно.

– И мне стыдно, – сказал Уэллс, – перед будущими поколениями. Перед теми, кто живёт сейчас, и теми, кто ещё не родился. Мне стыдно перед тобой, перед дочерью и перед вашими детьми. Мне стыдно перед теми, кто погиб в Шанхае, и перед теми, кто наблюдал в Сети. Я живу достаточно долго – у меня есть некоторые проблемы со здоровьем, но даже если забыть о них, я не знаю, сколько мне осталось: может быть, лет пятьдесят, а может, всего год-полтора. В нашей работе, ты сам знаешь, – он указал на мою ногу, – каждый день ждёшь джихадиста со взрывчаткой.

– Да, это так, – подтвердил я.

– Так вот, Ленро, мне стыдно, – повторил Уэллс, – и отделываться отговоркой, что мир такой, какой есть… я больше не могу. Мы получаем мир, который мы заслуживаем. И если можно в нём что-то изменить, то я считаю своим долгом это сделать. Ты понимаешь, о чём я говорю?

Да, я понимал тебя, генерал. Я очень, очень хорошо тебя понимал.

– Генеральный секретарь – не самый плохой человек, – сказал он. – И Керро Торре, хоть я считаю его подонком, тоже не самый плохой человек… Да и главнокомандующий Редди – талантливый военный и человек чести, поверь, у меня чутьё на таких людей.

Я верил тебе, генерал, уж в этом-то я тебе верил.

– Но, Ленро, я думаю… – покачал головой Уэллс, – чтобы управлять человечеством, мало быть не самым плохим человеком. Чтобы мне не было стыдно, чтобы тебе не было стыдно перед своими детьми и перед детьми Ады… Организация должна измениться. Очень сильно измениться, Ленро. Я знаю, как ты относишься к Мирхоффу. Ты скажешь, он сделал немало хорошего. Не буду спорить, буду справедлив: это правда. Но сделал ли он всё, что было в его силах? Всегда ли он поступал правильно, когда имел возможность? Подумай, и ты ответишь «нет» на оба моих вопроса. А затем подумай, есть ли у нас гарантия, что следующий генсек будет хотя бы вполовину честен, как честен Мирхофф. Сделает ли он хотя бы столько же, сколько сделал Мирхофф, и не окажется ли в тысячу раз хуже?

Как вы были правы тогда, генерал! насколько точны вы оказались в своём прогнозе!

– Это порочный круг, – сказал он. – С каждым оборотом становится только хуже. Если бы дело было только во мне, я бы заткнулся. Но, Ленро, ошибки Организации стоят слишком дорого. Ошибки людей, наделённых практически неограниченной властью, стоят будущего человеческой расы. И это слишком большая цена, чтобы я мог смириться. Ты согласен?

Я был согласен. Я был согласен целиком и полностью; в принципе, я легко мог бы произнести этот монолог за него, настолько я был с ним согласен.

Я так и сказал ему.

– Очень хорошо, – ответил Уэллс. – Не подумай плохого, Ленро, я и не ждал другого ответа. Просто… мне было важно сказать тебе это. Выговориться перед тобой, чтобы между нами не осталось недопонимания.

Никакого недопонимания, генерал, ни малейшего. Вы ещё не сказали самого главного, а я уже слышал ваши слова, знал всё, что вы собираетесь предложить

– Штаб-квартира Организации всё ещё на чрезвычайном положении, – сказал Уэллс. – Мои люди полностью её контролируют. Они вооружены и допущены в святая святых – зал заседаний Совбеза, зал Генеральной Ассамблеи, кабинеты Мирхоффа и заместителей. Те на местах и ждут моего – нашего – возвращения.

Я медленно кивнул.

– Думаю, Мирхофф должен подать в отставку. Он должен сделать это, когда я прибуду в штаб-квартиру. Если он этого не сделает… его придётся убедить. В конце концов, мои люди охраняют не только его самого, но и его семью. После его отставки исполняющим обязанности генсека автоматически станет Керро Торре – но, как мы знаем, его вина в шанхайской трагедии не меньше, чем Мирхоффа, так что подать в отставку придётся и ему. Следующим в цепочке стоит заместитель генсека Люций Грейм…

Я плохо знал Люция – изо всей окружавшей Мирхоффа своры он был самым тихим и незаметным. Он курировал Всемирный банк, обладал существенным влиянием, но редко им пользовался. Своё мнение он высказывал только Мирхоффу тет-а-тет, не желая ввязываться в публичные прения.

– …который откажется от должности и поставит в Совбезе вопрос о назначении меня исполняющим обязанности генерального секретаря Организации.

– А Редди? – спросил я.

– Нет, – ответил Уэллс. – Он не из их круга. Кадровый военный. Они назначат меня исполняющим обязанности вплоть до выборов… спланированных выборов. Моё кресло в Комитете займёт, скорее всего, Паскаль Докери. Я думал назначить тебя, но потом решил, что ты мне больше пригодишься на посту первого заместителя и исполнительного директора Организации. Впрочем, если хочешь, я отдам тебе ОКО, а первым замом сделаю Люция.

– Но, генерал, – я пытался подобрать слова, – это не будет… санкционированный переход власти. Совбез примет решение… под давлением, и после сочтёт, что это был шантаж, и постарается отменить…

– Вполне возможно.

– Если Мирхофф подаст в отставку, – продолжил я, понимая, что на волоске, – и следом уйдёт Керро Торре, не лучше ли будет сделать генсеком Люция Грейма, если это ваш человек…

– Мой.

– …и оставить его там до выборов или, может, даже после них? – Уэллс смотрел на меня, и я не мог считать его реакцию. – Если вы имеете на него влияние, то пусть он назначит вас первым заместителем, и вы будете руководить Организацией через него. Вы уверены, что стоит настраивать против себя Совбез, Генассамблею и Наблюдательный совет? И к тому же давать новый повод для возмущения Южной Америке и Азиатскому союзу? Если их раздразнить, то они могут даже запустить процесс выхода из Организации… это ведь будет означать войну.

– Война, Ленро, это не всегда плохо. Я понимаю, о чём ты говоришь, и отчасти ты прав. Разумный и аккуратный план – вежливо перехватить власть, всех обмануть. Ты так всегда и поступал, разумно и аккуратно, и за это я тебя ценю. Ты много добился своими схемами и планами. – Он вздохнул. – Но иногда нужно действовать жёстко. Иногда, когда есть шанс, нужно сразу им воспользоваться. Можно поступить, как предлагаешь ты, – идти медленно и осторожно, управлять из-за кулис, влиять на принимаемые решения… Но, Ленро, вспомни, с чего я начал.

Всё, что мы делаем, мы делаем ради наших детей, генерал? С этого вы начали?

– Я делаю это не ради себя. Я не хочу, чтобы мне было стыдно. Я хочу, чтобы моя дочь, чтобы мои внуки жили в другом, лучшем мире. И чтобы дети тех, кто все эти годы погибал напрасно, избежали судьбы родителей. Я хочу изменить мир, Ленро, а не провернуть пару-тройку интриг. Я хочу всё изменить, и для этого мне нужна вся власть, все силы, которые я только могу получить. Если это означает войну, значит, я буду воевать, но я добьюсь того, чтобы мир стал лучше, или погибну, сражаясь за это. За то, чтобы люди не погибали в войнах. За то, чтобы доступные наркотики не убивали наших детей. За то, чтобы мы думали о будущем, а не занимались болтовнёй в купленных парламентах. Чтобы Сеть служила людям, а не люди Сети. Чтобы правила не клептократия, а достоинство.

Мне хотелось закричать: генерал, я умру за вас! Генерал, вы мой герой, вы мой вождь, и ваши слова будоражат мою душу, я пойду за вами на войну, пойду в огонь и воду, погибну, но не отступлю и не предам! Я буду рядом, правы вы или не правы, потому что за такие слова и убеждения стоит умирать! Хайль, майн фюрер!

Уэллс был прав, он был прав от начала и до конца – так почему же издевательский крик рвался из меня, почему его каменное лицо вдруг сузилось, на носу тенью проявились треснутые очки, и я видел вовсе не моего патрона, друга и учителя, а Джонса, так же яро ненавидевшего Организацию и тоже считавшего, что цель оправдывает средства…

– Ты закончил с завтраком? – спросил Уэллс. – Если не возражаешь, ты нужен мне сейчас на совещании. Но только если ты достаточно отдохнул – потому что в ближайшие дни отдыхать нам будет некогда.

– Я хорошо себя чувствую, – соврал я и отодвинул поднос. – Пойдёмте.

– С Богом, – сказал мимоходом Уэллс, и меня резануло упоминание моего давнего супостата.

Мы вышли из каюты и спустились на нижнюю палубу. По дороге я спросил Уэллса, давно ли он принял решение, и он улыбнулся краем рта.

– Поведение Мирхоффа всегда меня возмущало. Он останавливал половину расследований, ты и сам знаешь, использовал ОКО, чтобы покрывать свои дела… Он знал, как я к нему отношусь, и несколько раз порывался меня уволить. Но решение я принял недавно.

– «Синяя птица»?

– Организация, призванная делать мир лучше, лоббирует наркоторговлю, – сплюнул Уэллс. – Позор! «Птица» считалась неприкосновенной, пока я не обрубил ей крылья, и тогда я понял, чего Мирхофф боится.

Я тоже понял – но слишком поздно. То, чем так кичился Джонс и за что генсек обрёк его на смерть. Доказательства.

– Проведя обыски, – сообщил Уэллс, – я изъял прямые свидетельства коррупции Мирхоффа и его команды. Он вне себя от злобы, но я связал его по рукам и ногам. Мы договорились, что я оставлю эти данные при себе, а он даст мне доработать до конца срока.

– Он подозревает?

– Подозревает, что я его ненавижу. – Мы оказались около двери конференц-зала, и Уэллс остановился, видимо, желая сперва договорить. – Но на большее у него не хватает воображения. Нет, он не ожидает нашего удара, могу поручиться.

И всё же Мирхофф был не так прост, как Уэллс отзывался о нём. Заговор, который сплёл Уэллс, был масштабен, я чувствовал это – и уж подавно такие вещи чувствовали люди типа Мирхоффа.

– Что с Адой? – спросил я Уэллса напоследок.

– Я убрал её из Нью-Йорка, – сообщил он, когда мы уже входили в конференц-зал. – Сейчас она летит на Сицилию, побудет там некоторое время.

– Правильное решение, – согласился я.

В конференц-зале сидели помощники Уэллса. С большим удивлением я смотрел на мониторы, с которых глядели сплошь знакомые лица. Заместитель генсека Люций Грейм, начальник штаба Армии Земли Лидия Гиббс, председатель военного комитета ГА Макс Тинкер и многие другие, имена которых сейчас забыты, но тогда они занимали очень высокие посты. Наконец, здесь же был – на прямой связи из Ньюарка – и Паскаль Докери, подмигнувший мне с экрана.

Уэллс поприветствовал всех и занял место во главе стола, предложив мне сесть рядом. Моё появление, судя по лицам коллег, никого не удивило – они скорее удивились бы, узнав, что я был введён в курс плана Уэллса последним. Ленро Авельц, верный соратник и многолетний друг, ненавидимый всеми, кроме самого генерала, и даже заслуживший кличку «бульдог Уэллса», – разве мог он не знать, что замыслил хозяин? Они бы не поверили, расскажи я им правду, – скорее решили бы, что это я убедил Уэллса захватить власть. Только Паскаль Докери, с которым мы общались в Нью-Йорке, мог догадываться, – но он только организовывал наши с генералом встречи и понятия не имел, о чём мы говорили.

– Друзья, – сказал Уэллс, – я буду краток. Ситуация непростая, но я верю, что мы справимся. По моему приказу служба безопасности штаб-квартиры в любой момент готова отрезать её от внешнего мира. Мои люди ждут команды. Если генеральный секретарь и его заместитель окажут сопротивление, то пострадают их родные. Мои люди сообщат им об этом, и, надеюсь, дальнейшего воздействия не потребуется. Мы прослушиваем все разговоры и контролируем все каналы связи. Ни один сотрудник Организации не может связаться с другим так, чтобы нам было об этом неизвестно. Пока ничто не указывает на то, что они знают о нас.

Он повернулся к Паскалю.

– Есть ли новости от друзей?

– Разведка пока молчит, – ответил он, – но, судя по их поведению, мешать не будут. В дальнейшем, скорее всего, окажут содействие.

– У них выбора не будет, – сказал Уэллс. – Гиббс?

– Генерал, – кивнула с экрана начальница штаба. – Редди приказал вывести оборонные системы Нью-Йорка из состояния повышенной боеготовности. Даже если он отдаст приказ армии, я провела работу с командным составом, они откажутся подчиняться.

– Мой комитет выразит полное одобрение их действий, – кивнул Макс Тинкер. – Армия вне политики.

– Люций, как обстановка в Ньюарке?

– Мирхофф пока отдыхает, – сообщил Грейм, почёсывая седую бородку, – готовится выступать перед Совбезом вместе с главнокомандующим.

– Керро Торре?

– Пытался покинуть штаб-квартиру, но охрана его остановила, – улыбнулся Грейм. – Вам об этом известно. Но он ничего не заподозрил, только ворчал.

В этот момент я склонился к Уэллсу и попросил у него разрешения отлучиться на пять минут.

– Не задерживайся, – ответил он. – Мне нужно твоё мнение.

– Пять минут, – шепнул я, поднялся и вышел из конференц-зала.

– Пусть ребята займут зал Совбеза, – последнее, что я услышал от Уэллса, когда выходил, – и изолируйте спикера, нам вовсе не нужно, чтобы…

На этих словах я покинул конференц-зал. Любезный охранник, карауливший снаружи, подсказал мне, где находится ванная комната (как будто я сам не знал), и следовал со мной до её дверей, словно испугался, что мне станет плохо и я потеряю сознание прямо в коридоре.

23. Апатия

Я закрыл дверь, щёлкнул замком, и меня обожгла вспышка света; сполоснул руки и лицо, хотел открыть кран, но здесь была сенсорная панель, так что пришлось забраться в душ и включить воду там, и я чуть не промок.

Теперь, когда журчание горячей воды перебивало шум двигателей и я остался без насущного дела, я сел на крышку унитаза и закрыл лицо руками. Как сейчас помню, ладони у меня были потные, пот пропитал рубашку, во рту пересохло, в нос бил навязчивый запах мыла, а из душевой пошёл пар, и мне становилось всё жарче и жарче, и часы на руке отсчитывали минуту за минутой, а я, сгорбившись до боли в спине, всё никак не мог прийти в себя.

Я был в ступоре. Я не знал, что делать, в самом буквальном смысле. Я не мог подняться, у меня не было сил даже пошевелить пальцами или сменить позу. Я понимал, что прошло уже слишком много времени и пора возвращаться, но не мог заставить себя сделать хотя бы малейшее движение. Перед глазами искрился фейерверк, голова кружилась, и я чувствовал себя невообразимо маленьким – словно видел со стороны, сколь мала моя фигурка в чреве этого маленького самолёта, плывущего в ночи над малым, в сущности, Тихим океаном, дышавшим волнами на поверхности вовсе не большой планеты, по эллиптической орбите облетавшей весьма себе среднее светило – Солнце, которое вращается вокруг центра Галактики, на непреодолимом расстоянии от других пухлых и раздутых светил, отделённых от нас сотнями и тысячами световых лет, полных враждебной пустоты.

Уэллс, Уэллс, – думал я, слушая, как течёт вода, и тщетно пытаясь привести себя в порядок, – генерал Уэллс, мой друг, благодетель и попечитель, человек, заменивший отца, отец моей возлюбленной, отец Ады, отец моей Ады, Уинстон Уэллс, генерал Уинстон Уэллс, герой войны, великий человек, кумир, вперёдсмотрящий, глыба, воплощение мужества, алмаз среди угля людского, что же мне делать, куда бежать, где скрыться от тебя и честных глаз твоих, готовых сжечь, спалить, сгореть и возродиться?..

Я знаю, знаю, – гасил я дрожь в коленях, и онемение в ступнях, и судорогу в левой ноге, – в отличие от твоих прихлебателей, которые глядят тебе в рот и внимают каждому слову, в отличие от них я знаю, что стоит за тобой и что движет тобой, я один понимаю – даже не потому, что ты доверился мне, а потому, что от природы я на удивление сообразителен, – один понимаю, к чему ты ведёшь и чего хочешь добиться, и один вижу, как наяву, что ты сделаешь с ними, когда победишь…

Никто из них, столь уверенно державшихся и наивно считавших, что поймали удачу за хвост, даже близко не представлял, что это за человек – генерал Уэллс и чем обернётся для планеты его победа и его режим.

Он сказал: «Я иду на войну и либо одержу победу, либо умру», – и из уст такого человека, как Уэллс, эти слова значили ровно то, что было сказано. Он долго думал и принял серьёзное решение – и теперь не отступит, а всё вставшее у него на пути смахнёт, разобьёт, прострелит, прогрызёт, пробьёт головой, сметёт, растопчет, умертвит. Его ничто не остановит: он либо погибнет, либо победит. Если бы у меня спросили, стоит ли ставить на Уэллса или на Мирхоффа – даже не на Мирхоффа, а на любого, пусть самого сильного и волевого политика, преподобного Джонса, да упокоит радиация атомы его, – я бы не колебался. Все свои сбережения, всю свою жизнь, прошлую и будущую, я бы поставил на него – в этом смысле все его приспешники, самодовольные лица которых я только что наблюдал, сделали верную ставку.

Но они, как свойственно людям больших амбиций, но средних способностей, смотрели не дальше собственного носа; хотя я допускаю, что некоторые примкнули к Уэллсу из идейных соображений. Лидия Гиббс, например, – опытный военный администратор, боевой командир. Конечно, её разозлила участь агентов, брошенных в Исламском Государстве. То же самое скажу о Максе Тинкере, хоть и не припомню, чтобы он угрожал уйти, и на сделки он соглашался. Но вот Паскаль Докери – ловкач, рассчитывавший с помощью переворота Уэллса сорвать куш, – явно не понимал, на что подписывается. Думал, наверное, что играет в команде Уэллса, – но, я уверен, не был даже близок к пониманию, что у Уэллса вообще никогда не было и не могло быть команды.

Я был с ним достаточно давно, я знаю, что говорю.

Уэллс мог быть вашим другом или врагом, даже близким другом, почти членом семьи – каким он был для меня. Важно другое – он делил мир на своих и чужих, даже когда не показывал этого, даже когда был вынужден играть в команде «чужих» (что делал, по его признанию, всю сознательную жизнь). И вот теперь он решился: сбросить «чужих» и собрать «своих» для последней битвы со злом.

Так вот, ни Паскалю Докери, ни Люцию Грейму, ни даже Максу Тинкеру не было места в команде «своих» Уэллса. Он бы использовал их – и выбросил на свалку.

Из всех этих авантюристов, пожалуй, только Лидия Гиббс отдалённо понимала Уэллса. Остальные, пойдя на союз с Уэллсом, подписали себе смертный приговор. Понимали ли они, что главной целью Уэллса в этой военной кампании было очистить Организацию от таких, как они?.. И если ответ – да, если понимали и именно потому шли за Уэллсом, то всё становилось в сто раз сложнее и в тысячу раз хуже.

Потому что это означало, что ход мыслей Уэллса находит отклик в их сердцах. Это значило, что внутри самой Организации уже назрела тенденция к революции, к радикальному перевороту, к смене строя. И эта перспектива была куда более пугающей, чем могучая и страшная, но всё же одинокая фигура Уэллса. Ведь если они осознают, что делают, – лихорадило меня, – то Уэллс лишь проводник, и если у него не выйдет, за ним придут другие, и всё, против чего я боролся в России и на Ближнем Востоке, в Пакистане и в Америке, даже то, против чего Мирхофф послал ракеты в Шанхай, – восторжествует в Ньюарке, призванном быть надёжной защитой, призванном уберегать человечество не от катастроф или эпидемий, но от него самого.

Так подожди, Ленро Авельц, – вдруг услышал я, и это был не голос Уэллса, это был мой собственный голос, – но разве не этого хочет Уэллс – спасти человечество, взять его под руки, отвернуть от обрыва и указать правильный путь в потёмках, когда оно само, слепое и немощное, не может его углядеть?.. И разве не этого зова ты ждал всю жизнь, разве не о нём мечтал с ранней юности, когда впервые обсуждал с отцом мироустройство, когда впервые с Энсоном за партами в Аббертоне спорил, как всё преобразить?..

Всю свою жизнь, все свои тридцать семь лет ты шёл между Сциллой и Харибдой, между уставом Организации и общественным мнением, между мнением Мирхоффа и причудами Торре, между неграмотными избирателями и деньгами эгоистичных корпораций. И вот тебе шанс: перестать терять драгоценные дни – жизнь коротка, но пока мы живы, всё возможно.

Занять пост, которого ты достоин. Забыть про глупость общества или тупость глобальных чинуш. Скажешь – и запретим религии; какого чёрта они сбивают с пути добропорядочных граждан? Скажешь – и разбомбим Исламское Государство. Скажешь – отправим спецназ в Вашингтон, ворвёмся в Белый дом, Бальдира Санита – под трибунал, и пусть Америка вздохнёт спокойно…

Ты знаешь, как сберечь человечество, – слушал я себя, задыхаясь от горячей влаги, переползавшей через край душевой кабинки, от которой уже запотело зеркало. – Ты знаешь лучше, чем Торре или Мирхофф, любой из них, и всегда знал. Это твоё место. Это написано у тебя на роду: генерал Уэллс – в кабинете на двадцать седьмом этаже «Иглы», а ты, его первый зам, двумя этажами ниже.

И Энсон, и Ева бы одобрили, и согласились, и обрадовались, и пошли бы с тобой. С волей и мужеством Уэллса, с его хваткой и твоим интеллектом – что вам противопоставят? Опять обманы да интриги? Ну пусть пять лет войны, десять, пятнадцать, двадцать лет тяжёлой войны с несогласными, войны метафорической или войны реальной, но что в итоге? Новый мир!

Хороший, очень хороший мир – где свернём шею вездесущим ТНК, очистим Организацию, страны в очередь выстроятся к нам – и разрешим их споры, мудро и честно, как умеем только мы. Люди перестанут жить в страхе перед завтрашним днём и станут умнее, воспитанные на программах, которые мы для них составим; и отомрут государства, и отпадёт нужда в насилии, и пережитки каменного века – патриотизм и религия – сгинут сами по себе; и новое разумное гуманное человечество покорит глубины океанов, встанет в полный рост и улетит в далёкий космос…

И даже если не получится, даже если попытаемся и проиграем – мы проиграем не напрасно: наша попытка вдохновит мечтателей, и в конечном итоге именем Уэллса назовут плывущий к Проксиме Центавра корабль с колонистами, а твоим – может, первую научную станцию на пригодной для заселения экзопланете.

«Международная станция “Ленро Авельц”» – классно звучит, правда? Отцу бы понравилось… я вертел перстень, подаренный им, и вспоминал о нём, пока фантазия рисовала мне эти картины.

И всё же кое-что в манере художника меня смущало и не давало подняться, выключить воду и вернуться в конференц-зал. Одна деталь не давала мне покоя, и я интуитивно ощущал её, но не мог пока зафиксировать…

Конечно, мне не нравится ветхозаветный Иегова, садист и параноик, и я бы многое отдал, чтобы церкви исчезли. На месте Мирхоффа я давно бы принёс мир на Ближний Восток, я бы не допустил шанхайской катастрофы, не отдал США Саниту. Но не потому я противостоял религии, вовсе не из-за непримиримых (впрочем, присутствовавших) идейных разногласий я бодался с русскими неоортодоксами, с Ватиканом, с христианами Санита, насмерть стоял против исламистов и пытался вразумить последователей Бога-Машины.

Я сражался и был уверен, что прав, как остаюсь уверен и сегодня, ведь у человечества есть одна настоящая ценность, которую оно обрело в муках и теперь не имеет права потерять.

Эта ценность, простите за тривиальность, называется «свобода». Это её я защищал, а вовсе не личные взгляды на устройство мира, потому что она неотделима от разума, от творчества, от познания мира, от радости и от горя – свобода чувствовать и свобода жить.

И не надо ныть, что свобода неопределима и невозможна, что любой несвободен, что общество накладывает на нас оковы и разница лишь в степени порабощения; и, может, порабощение не так плохо, и разумная степень рабства позитивна, и разумный правитель знает, когда полезно отпустить вожжи, а когда их нужно натянуть, исключительно ради блага подданных, и так далее и тому подобное.

Чушь.

Свобода – это конкретика, это дважды два четыре, это Сеть и избирательный участок, это когда сапог не топчет ваше лицо. Это когда к вам домой не придут террористы, обозвавшие себя религией или светской властью, и не заберут ваших детей в концлагерь, а вас не отведут на расстрел лишь потому, что на этой неделе астрологи правителей решили, что люди вашего цвета глаз опасны для государства или нации. Это когда вы сами решаете, верить в сказки предков или идти учиться в университет; когда вы вольны связать свою жизнь с кем хотите, с мужчиной или женщиной, а в законах не сегрегация, а презумпция невиновности; когда вы сами отвечаете за себя, нищий вы или мультимиллиардер, президент или никчёмный клерк, и ваше мнение будет услышано исходя не из вашего статуса, а из содержания, – вот вам и свобода.

Если я разъяснил непонятно – не моя вина. Читайте Декларацию независимости, Вольтера и Томаса Пейна – может, они объяснят лучше.

Я верил в эти вещи всей душой – хоть у меня, как и у вас, нет никакой души, – и служению свободе я посвятил свою жизнь и выше подробно об этом рассказал. Подробно до такой степени, чтобы вы поняли, что я видел и где побывал, какие решения принял и что повлияло на мою, с позволения сказать, этическую позицию. Может, я не всегда одерживал победу, может, торжество свободы никогда не существовало в нашем мире и никогда не наступит, но я последовательно боролся за неё.

И я знал: в этом чудесном мире, который Уэллс построит для наших детей, – из благих, исключительно благих побуждений, – в нём не останется места свободе. Она, как лишний груз, мешающий взлететь самолёту, как балласт, будет выкинута за борт.

Потому что знал, как мыслит генерал Уэллс и что сделает первым делом, добившись абсолютной власти. Его возмущало поведение Мирхоффа и бесстыдство, с которым администрация поддерживала откровенных преступников – таких как руководство «Синей птицы». Но компаний, которые откупались от Организации и под её носом занимались вещами гораздо худшими, нежели производство наркотиков (как вам испытания психотропного оружия на китайцах?), были десятки, если не сотни. Уэллса возмутила не коррупция – о ней-то он знал с самого начала и иллюзий в отношении морали Мирхоффа не питал. Нет, Уэллс обрушился на «Синюю птицу» потому, что патологически ненавидел наркоторговлю. Уэллс считал, как честно сообщил мне, производившую электронаркотики «Синюю птицу» злом более опасным, чем ядерный Шанхай. С тем, по мнению Уэллса, разговор короткий. А вот о том, можно ли позволить людям наслаждаться разрядами направленных электрических импульсов и по собственному выбору гробить свою жизнь и здоровье, долго спорили – и доспорились до легализации.

Вот этого Уэллс стерпеть не мог.

– Война – это не всегда плохо, Ленро, – услышал я слова генерала и тут же продолжил словами другого генерала, герра Эриха Людендорфа, чьим поклонником был сам фюрер, – потому что долгий мир ведёт к развращению нации и для её оздоровления требуется полномасштабная, длительная, а желательно бесконечная война. Война закаляет и отрезвляет, война воспитывает характер и восстанавливает общественную мораль.

Мог бы так сказать Уэллс? Нет, никогда. Мог ли Уэллс так подумать? Вполне в его духе.

ОКО он уже превратил в гигантский аппарат выслеживания потенциальных врагов. Его машины имели ключи к каждому сетевому аккаунту: предпочтения, ориентация, исчерпывающая биография любого человека на Земле находилась на расстоянии одного поискового запроса от любого агента ОКО.

Безопасность? Да. Тотальный контроль? Тоже да.

Проблема со всемогуществом секретных служб вовсе не в том, что мы им не доверяем или не желаем быть в безопасности, – вспомнил я старый урок, который мне преподали в Аббертоне, – а в том, что в критическую минуту захвативший власть психопат получит идеальное оружие.

С наступлением режима Уэллса установится царство террора. Праведный или неправедный, служащий великому или ничтожному, террор – всегда террор. Уэллс ведь уже – помните, я приводил эту реплику – с сарказмом отозвался о будущих «выборах» генсека.

И услышав те самые нотки, которые столько лет я вытравливал из коридоров Организации, ненавидимые мною нотки в речи человека, которого я уважал безмерно и который теперь хотел занять пост пожизненного диктатора Земли, – я убежал, я скрылся в туалете, и засел там, как в окопе, и слушал шум льющейся горячей воды. С минуты на минуту я ждал, что снаружи постучат, откроют дверь и вытащат в коридор и Уэллс (который там стоит и караулит) с каменным лицом произнесёт: «Ты разочаровал меня, Ленро, очень жаль» – и всадит мне в затылок пулю.

Пожалуй, это было бы неплохим вариантом. Ничего больше я придумать был неспособен. Я сидел, и рвал на себе волосы, и хотел закричать, и умирал там, сидя на унитазе, потому что ничего, решительно ничего не мог с собой поделать.

Я слышал отдающийся в висках гул и рокот тирании на подходе; я видел, как будущий Уэллс, пожизненный диктатор, Цезарь или Август, издаёт законы: «о защите общественной морали», «о цензуре», «о расширении полномочий спецслужб», «о поиске врагов народа», «о ведении справедливой войны». Это всё могли быть лишь фантазии, бред невыспавшегося параноика. Я знал это. Но не зря, не зря Ленро Авельц столько лет работал в большой политике и тёрся о мантии сильных мира сего.

Если Уэллс победит, он установит глобальный тоталитаризм. В этом была моя уверенность, единственная и самая достоверная, истина из истин.

И что дальше?

Может, режим примет форму меритократии? и править будут такие, как я, выпускники Аббертона, и больше никакой примитивной толпы, мнения парламентов и прочих демократических паразитов? Покончить с самообманом, признать, что демократия проиграла, свобода не победила и пора эксперимент свернуть? Может, весьма полезно и плодотворно снова разделить общество на свободных людей и рабов, на пасомых и пастырей, на плебеев и аристократов?

Может, именно к этому и стоило стремиться, может, именно это и будет совершенной формой правления – на данный момент, разумеется, потому что потом… Потом, когда-нибудь, когда сменятся поколения, и человечество поумнеет, и таким людям, как Уэллс, перестанет быть «стыдно», мы вернёмся к демократии или строю более прогрессивному; а пока стадо пусть отойдёт и пропустит к трону короля и свиту голубых кровей?..

Может быть, всё может быть.

В конце концов, я же останусь при Уэллсе.

Он верит мне и ко мне прислушается. Я не дам ему совершить непростительные ошибки, я смягчу его… Может, я переспорю Уэллса и наше с ним правление станет новым золотым веком в истории?.. Женюсь на его дочери, буду главным доверенным лицом, советником и другом, серым кардиналом… Пройдёт время, и уставший от лет и болезней Уэллс передаст бразды правления мне, и уж тогда я всё сделаю правильно, и наконец-то власть станет разумной, справедливой, достойной и гуманной…

Я запутался. Прошло уже слишком много времени, и надеяться не на что. По моему долгому отсутствию, по тому, что запасы горячей воды на борту самолёта почти иссякли, потому что Уэллс умеет видеть сквозь стены, умеет читать мысли – всем уже ясно, что я против и мне доверять нельзя. Меня назовут предателем и в лучшем случае сошлют на какой-нибудь остров, где, может, пару раз в год ко мне будет прилетать Ада и я умру тихой смертью в изгнании, как Бонапарт…

Так что, тебе стоит забыть о своей любимой «свободе»?

Представь! Вы с Уэллсом кортежем въезжаете в Ньюарк через КПП-1, Мирхоффа – в отставку, Торре – под следствие; Совбез голосует, Сеть ревёт, ты – первый заместитель, чёрный костюм и бордовый галстук, ты нажимаешь кнопку: «Соедините с президентом США…»

Декларация независимости, Вольтер и Томас Пейн… Ленро Авельц, ты смеёшься, да? Это твой шанс, твоё время.

У Уэллса нет ни усов Гитлера, ни трубки Сталина, у него не раскосые глаза Мао Цзэдуна, он не таит в себе загадки, как Джонс, – наоборот, для тебя он открытая книга!

Доверься интуиции. Ты этого хочешь. Всегда хотел. Протяни руку и дотронься. Чего ты ломаешься? Девушка становится женщиной, чтобы родить детей, – так заведено, так в чём твоя исключительность? Сахарный мираж, что есть какая-то гипотетическая «свобода», о которой никто ничего не знает, кроме того, что за неё надо умирать?..

Я почти убедил себя. Я практически нашёл в себе силы, чтобы наконец разогнуться, выключить воду, протереть зеркало, придумать отговорку и вернуться на совещание, уже без сомнений и в твёрдой уверенности продолжить путь с генералом Уэллсом – проиграть или победить! – как вдруг мне явился Энсон Карт.

– Ну и духота тут у тебя, – услышал я его голос. Медленно опустив руки, я открыл глаза, поднял голову – и увидел его. Он стоял, прислонившись к раковине, и курил, лукаво на меня посматривая. На нём был потрёпанный светлый костюм и отпущенный красный галстук.

– Не рад меня видеть? – спросил он. – Огорчился, что в самолёте нет сауны, и решил попариться здесь?..

Я молчал. Я знал, что это нереально, что Энсона нет, вот только он стоял напротив, и его тонкие губы смеялись надо мной.

– Что нового? – спросил он, рукой отгоняя от себя пар. – Как дела, мистер Зло? Узнал, что любимый генерал Уэллс неидеален, и сразу свернулся в клубок, забился в норку депрессии, да?..

– Кто бы говорил! – заявил я.

– Туше! – согласился Энсон, приподняв руки вверх. – И всё-таки странный ты, Ленро… Не понимаю, в чём твоя проблема.

– Не понимаешь? – тихо сказал я, боясь, что меня услышат за дверью. – Может, не понимаешь, потому что ты мёртв? Потому что предпочёл умереть и отправиться за Евой, а меня оставил тут?

Он молча курил.

– Ты же мечтал оказаться на моём месте, – бросил я ему, понимая, что разговариваю сам с собой, – ты мечтал получить такое предложение. Мы оба мечтали. Думали, окончим Аббертон – и мир принесут нам на блюдечке и спросят: ну, что делать, ждём приказов?.. Мы мечтали об этом дне, и ты мечтал о нём до конца, не так ли?.. Ты ведь поэтому рванул в Шанхай, стоило Джонсу махнуть тебе платочком. Ты решил, что это твой шанс!.. И ошибся. Ты страшно ошибся, Энсон, и у тебя даже не хватило воли признаться, ты опять не смог переступить через свою гордость и остался там умирать, непобеждённый, но такой бесполезный… А теперь этот шанс получил я. Я его получил, и ты мне завидуешь, да, Энсон? Так может, ну его? Может, поменяемся местами? Скажи, и я отойду в сторону. Да с удовольствием! Я отправлюсь в небытие, а ты останешься здесь, на распутье. Давай, Энсон, так и поступим, и ты разрешишь мою дилемму, разберёшься со всем, возьмёшь на себя мой выбор и сможешь с этим жить… Ты ведь всегда знал, что хорошо, а что плохо. Ты всегда знал, как правильно поступить, – так вперёд, флаг в руки, реши за меня, я покорюсь! Ну, что скажешь, философ? Или ты только убегать умеешь?

– А я, – прокашлялся Энсон, – не понимаю, в чём твоя проблема. Делай что хочешь. Уэллс – чудовище, но я не думаю, что ты когда-то заблуждался на его счёт. Да, чудовище, но далеко не худшее, правда? Лучше, наверное, всех ныне живущих правителей. Уж точно лучше и Джонса, и Мирхоффа, как думаешь? – Он пожал плечами. – Да, он не совершенен, но кто из нас таков? Разве что ты. – Он затянулся. – Уэллс склонен к жестокости… он скорее начнёт войну, чем будет вести переговоры. Да, будет террор – но масштабы его могут оказаться сравнительно небольшими. Ему нужна не власть, а приемлемый порядок – цель, мягко скажем, благородная. Он не романтик, а прагматик, и делает это не ради себя, а ради детей, помнишь, Ленро? Ради твоих будущих детей, ради детей Ады, ради детей Евы… Это заслуживает уважения, как считаешь?

Да, некоторое время будет непросто, и о свободе слова придётся забыть, но так ли она важна? Погибнут, может, человек сто – сто пятьдесят, а может, тысяча, сто тысяч… Да если миллион – вспомни, дружок, что при демократическом и гласном правлении избранных народом представителей в Шанхае погибло два миллиона. Каждый десятый, как в римской децимации, ага? И Уэллс тут совсем ни при чём. Наоборот, он выступал против. Так не лучше ли, если править будет тиран, который по крайней мере не допустит такого?.. А террор, и жертвы, и всё прочее… так ли тебя заботят? Ты-то будешь его приближённым, церемониймейстером нового двора! женишься на любимой дочери, принцессе, наследнице планеты, а?.. Воистину блестящая карьера, ты прав, я мог о такой только мечтать! И ведь она ждёт тебя, Ленро, эта прекрасная жизнь, в которой ты сможешь принести человечеству столько добра. Даже если Уэллс перегнёт палку и выйдет за рамки, а Организацию превратит в авторитарного монстра – это ведь не на веки вечные. Уэллс не навсегда. Да, погибнут двадцать или двести тысяч, опять начнутся войны, но будущее стоит жертв, так устроен мир. Кровь на руках Уэллса – и только на его. Если ты будешь мудр, пройдёт лет десять, двадцать – и он уйдёт отдыхать, а его место займёшь ты, и вот тогда-то ты покажешь, на что способен! Земля наконец-то будет спасена, ведь Ленро Авельц не ошибается, Ленро Авельц мудр, Ленро Авельц укажет путь к утопии. Как тебе план? Всё образуется, а пока стисни зубы и вперёд!

Его сигарета наконец дотлела, и Энсон выкинул её в раковину.

– А вот если ты не согласен, – вдруг понизил он голос, – если тебя что-то не устраивает, что-то тебе не нравится, с чем-то в моих рассуждениях ты не согласен… То, Ленро, я не понимаю, почему ты сидишь и ноешь, как обиженный второкурсник. Возьми себя в руки! Убери ладони от лица. Посмотри в зеркало – какой жалкий вид! Встань и сделай то, что считаешь правильным. Ты и сам знаешь, чего хочешь, так почему мертвец должен тебе подсказывать? Иди и расстрой план Уэллса: не пусти его в Ньюарк, не дай ему получить власть, обмани его, предай, но спаси мир. Та будущая кровь будет на твоих руках, если ты промолчишь сейчас, и ты это отлично знаешь, вот и хнычешь, как побитый щенок. Не надо уподобляться мне, Ленро. Не надо брать пример с худших моих качеств… – Глаза Энсона блеснули. – Подражай моим лучшим проявлениям. Ты прав, я всегда знал, что хорошо, а что плохо. Но ты и сам это знаешь.

– Но… Как?.. – спросил я.

– Как, папочка, как!.. – передразнил меня Энсон. – Придумай как! Тоже мне гений!

В тот момент, когда галлюцинация, назвавшаяся Энсоном Картом, начала вдруг издеваться надо мной, я услышал стук в дверь. Я немедленно вскочил, в панике рванул в душ – обжёгся кипятком и замочил рубашку, но успел выключить воду и застыл возле двери, ожидая повторного стука, но его не последовало…

Я посмотрел туда, где только что стоял Энсон. Его не было, и с тех пор мертвецы мне больше не являлись, из чего – надеюсь – я могу сделать вывод, что в психиатрическую лечебницу мне пока рановато.

24. Пусть дети разберутся сами

Всё, что мы делаем в нашей жизни, мы делаем ради наших детей. Так считал генерал Уэллс, но я с ним не согласен.

Оказалось, я пробыл в ванной всего тринадцать минут – странно, потому что для меня-то прошла вечность. Спустя пятнадцать минут я вышел в коридор – там было пусто, и я надеялся, что пугающий стук в дверь мне просто почудился. Я вернулся в конференц-зал, сел на своё место и извинился перед генералом за длительное отсутствие. Он отмахнулся, всё нормально, – они обсуждали, с кем из членов Совбеза могут возникнуть проблемы, и я даже вставил что-то насчёт представителей Аргентины.

Никто из них не подозревал, что за этим столом, в самом их змеином логове, подле человека, уже мнившего себя вождём народов, сидела крыса. Мангуст, если точнее, потому что на змей охотятся мангусты – так уж заведено природой, и человеку здесь ничего не изменить. Против шипящих ядовитых змей, раздувающих капюшоны и пожирающих лягушек и мышей, на бой выходят отважные мангусты.

Я будто сделал коррекцию зрения. Мой пропавший друг, мой Энсон Карт, что бы я делал без твоих банальных сентенций, старых как мир моралите!

Десять минут назад я был близок к тому, чтобы принести свободу на алтарь безопасности, забыв старый урок. Но ты напомнил: между позором и войной следует выбирать войну. А если принципы усложняют жизнь – может, стоит изменить жизнь, а не принципы?

Никаких компромиссов со злом – ни в каком качестве, ни в какой форме, никогда и нигде. Откуда бы оно ни пришло, кем бы ни прикинулось, какие бы маски ни надело – религия, терроризм, Джонс или вот генерал Уэллс, – ответ злу всегда один. Ни уступок, ни перемирий; отчаянная борьба – без жалости и сострадания, на всех фронтах, вплоть до окончательной победы. «Вот что я называю жизнью!» – правильно, Майкл?.. Дуэль, к барьеру, стрелять в Грушницкого!

Как я мог забыть? Это суицид Евы Карр сбил меня с толку, Организация опутала и утопила в болоте. Я и забыл, как легко дышится на поверхности, как прекрасны горные вершины, как приятен бриз, и крики чаек, и шёпот ракушек, и синее небо.

Уинстон Уэллс – человек, уверенный, что силой можно решить любую проблему, охваченный мессианской идеей, – являлся моим врагом. Вопрос о том, можно ли доверить ему руководство миром, – неправильный вопрос.

Да, Уэллс хотел добра – а кто его не хочет? Но изменил бы он мир к лучшему? Нет. Принёс бы он много зла? Да.

Моё личное тёплое отношение к нему не изменилось. Я понимал, что отныне взаимности не дождусь, и как только он узнает, кто именно его предал, наша дружба будет похоронена.

Убедить его остановиться? Бесполезно. Могу ли я смириться? Вполне. Хочу ли я смириться? О нет. Мне жаль нерождённых детей иллюзорного будущего, но ими-то всё можно оправдать, и я скажу: пусть дети разберутся сами.

Итак, война. Я против генерала Уэллса.

Что я мог сделать? Как мог остановить всемогущего человека, да к тому же единственного, кому по иронии судьбы я мог доверять?

Ни с Мирхоффом, ни с его замом у меня никогда не было хороших отношений. Для них я был человеком Уэллса. С Керро Торре у меня были давние счёты, и он меня сильно недолюбливал, а Мирхофф относился ко мне настороженно и заподозрил бы подвох, сообщи я ему о заговоре.

Ни с Мирхоффом, ни с Торре у меня не было прямой связи; о Редди нечего и говорить. Отправить сообщение кому-то из окружения я боялся – судя по всему, сообщников Уэллса в штаб-квартире было больше, чем я думал, они притаились на всех уровнях власти – от заместителя генсека Грейма до начштаба Гиббс.

Времени оставалось совсем мало, а возможности были крайне скудными.

Час икс – момент приземления в Нью-Йорке. Действовать надо было быстро, и единственный выход, который я видел, состоял в том, чтобы отправить сообщение прямо с борта самолёта. Мой коммуникатор прослушивали, и Уэллс очень скоро узнал бы о том, что его верный соратник оказался предателем, но я рассчитывал, что если сообщение зашифровать, то его люди, считая, что я на их стороне, доберутся до него сравнительно нескоро. Как раз к моменту, когда оно дойдёт до адресата.

К кому обратиться, если штаб-квартира для меня закрыта?

Какими козырями я располагал?

Против вездесущего и всемогущего ОКО таковых у меня было три.

Во-первых, Уэллс мне доверял.

Во-вторых, всё, что мы делаем, мы делаем ради наших детей. Уэллс имел одного ребёнка. Сейчас Ада Уэллс где-то над Атлантическим океаном, летит на Сицилию. Известно ли ей о планах отца? Вряд ли. Одобрит ли она их, когда ей станет известно? Едва ли. Сумеет ли она убедить его остановиться? Нет. Остановится Уэллс по просьбе дочери? Очень сомневаюсь. А вот остановится ли ради неё?..

Это предстояло проверить.

Наконец, третий козырь был спрятан глубоко в рукаве, и достать его оказалось непросто.

В тот памятный день, когда меня ранним утром вызвали к генсеку, а затем Уэллс с Мирхоффом хором запретили мне трогать Бальдира Санита, генерал напоследок рекомендовал мне кое-что. Раз уж решено, что президентский пост займёт Зверь, сказал он, тебе не мешало бы встретиться с ним и помириться. Он не фанатик, а реалист, и с ним можно говорить.

Дружба с хозяином Овального кабинета – не та вещь, от которой отказываются, даже при известных предубеждениях. Я воспользовался советом Уэллса и вскоре посетил избирательный штаб республиканцев. Санит принял меня, и мы общались около часа. На этот раз, в отличие от приснопамятной встречи в моём кабинете, он не кривлялся, и я отплатил ему той же монетой.

Празднуя победу, Санит тем не менее понимал, что удача переменчива и в следующий раз его благодетели могут не удержать бульдога по кличке Авельц на коротком поводке. Он желал сохранить со мной если не хорошие, то хотя бы рабочие отношения, и я даже удивился, насколько конструктивным оказался разговор. Мы с ним обсуждали не внутреннюю политику и существование Господа – разговор шёл об Организации и её будущем. Санит сказал мне тогда загадочную фразу, что-то вроде:

– Существующий миропорядок я считаю оптимальным из возможных, – а потом добавил: – и готов по мере своих сил защищать его доступными мне средствами.

Тогда я подумал, что речь идёт об обещании передать внешнюю политику США под контроль Организации; это обещание Санит исполнил. Но теперь-то я знал, что в действительности имел в виду новый президент. Акцент на словосочетании «существующий миропорядок», который он сделал, поразил меня громом. Я вспомнил, что именно с контактов между Санитом и Уэллсом началось наше знакомство: Паскаль Докери привёл Санита ко мне в кабинет и заявил, что они тесно сотрудничают.

Не нужно быть мной, чтобы понять, чего Уэллс требовал от Санита в обмен на обещание сделать его президентом страны – члена Совбеза. Но вот для того чтобы разгадать намёк, который Санит бросил мне – человеку, который выступал против него, а значит, был не в курсе планов Уэллса, – потребовалось напрячься.

Подлец Санит не был дураком. Он согласился на риск и счёл, что поддержать Уэллса – разумная плата за возможность установить Царствие Христово на территории Соединённых Штатов. Но он не мог не понимать, какую угрозу будущая диктатура Уэллса несла для его христианского идеала.

Став глобальным правителем, Уэллс вполне мог закрыть глаза на внутреннюю политику какой-нибудь Новой Зеландии или Дании, но оставить без внимания крупнейшую экономическую и военно-политическую державу современности? Иными словами, отдать Штаты на откуп демократически избранным фундаменталистам, которые легко могут потерять страну по банальной глупости?..

США слишком важны, чтобы ими поступиться; добейся Уэллс власти, дни христиан в Белом доме оказались бы сочтены. Санит это понимал, вот и намекнул – опасаясь, естественно, говорить напрямую, но надеясь найти союзника.

Что ж, ему повезло. Одного союзника он приобрёл, и его оказалось более чем достаточно.

Как президент США, Бальдир Санит имел в Овальном кабинете прямой канал связи с кабинетом генсека Организации. Если бы Зверь им воспользовался, если бы снял трубку, попросил срочно соединить его с Мирхоффом и сказал бы ему буквально несколько слов…

Вот только как добраться до Санита? Как сообщить ему, что мы у последней черты?.. Где найти человека, который мог бы связаться с президентом США и который бы не был завербован Уэллсом? Мне нужен был ещё один человек, ещё один друг, на которого я мог положиться, и Фортуна мне подсобила.

Такой человек у меня был.

Её звали Корнелия, и её семья дружила ещё с моим отцом, а я какое-то время даже встречался с ней в Аббертоне. Я уже упоминал её. Она дослужилась до советника директора ЦРУ, а из слов Паскаля Докери про разведку я понял, что ЦРУ пока не определилось. Даже если Докери и пробрался в Лэнгли, Корнелия оставалась единственной, в ком я не сомневался.

Вру, конечно. Сомневался, и ещё как. Но выбора не оставалось – я ведь не мог обратиться ни к кому в штаб-квартире, наполненной агентами Уэллса, не мог послать сообщение даже Гелле Онассис, которой верил, но которая в этой ситуации была бессильна. А вот Корнелия могла передать сообщение в Белый дом, напрямую президенту, а тот мог позвонить Мирхоффу.

План уповал на удачу, но ничего другого мне не оставалось. Всё это я сообразил, ещё стоя в ванной и ожидая стука в дверь. Мой коммуникатор был при мне; я немедленно достал его и настучал сообщение с пометкой «экстренно» для Корнелии. Я постарался сделать его максимально простым и в то же время лишить слов-маячков, за которыми охотились машины ОКО. Это давало задержку максимум на пару часов, да и то не факт (кто знал, не приставлен ли ко мне и моей переписке в Цюрихе специальный наблюдатель?).

Я написал следующее сообщение:

«СРОЧНО: передать ЗВЕРЮ: УУ начинает. Сообщить М. Перехватить АУ над Атлантикой. ЛА»

Отправив сообщение, я вымыл вспотевшие руки и вернулся в конференц-зал. После того как сообщение ушло и, судя по индикатору, было получено, я отключил коммуникатор и теперь сидел как на иголках и слушал о планах Уэллса и его сообщников на ближайшее будущее.

Сосредоточиться я не мог. У меня заложило уши и начало подташнивать. Гул самолёта меня донимал, я не представлял, как выдержу пять часов, оставшиеся до Нью-Йорка. И гораздо меньше времени осталось до момента, когда Уэллсу или кому-то из его замов позвонят и для меня всё будет кончено. Возможно, я переоценил Зверя, размышлял я. Возможно, линию связи между Лэнгли и Белым домом тоже контролирует ОКО, не говоря уже о канале между Зверем и Мирхоффом. В конечном итоге я даже не знал, что в те самые минуты происходит в штаб-квартире, – Мирхоффа могли изолировать, и он просто не смог бы ответить на звонок.

Уэллс тем временем разбирался с Совбезом – Лидия Гиббс временно отключилась, зато к беседе присоединился представитель Евросоюза в Совбезе, который сообщил, что они уже готовят резолюцию и непременно поддержат кандидатуру Уэллса на пост генсека.

Я сидел тихо, но порой комментировал – исключительно по делу, как мне тогда казалось, хотя, конечно, это могла быть бессмысленная ахинея. Я мало что помню – я был на взводе: каждое новое слово любого из помощников Уэллса, кто удалялся из зала для телефонного разговора, могло означать мою смерть.

Когда Уэллс подвёл итоги и раздал приказы, мы вышли в коридор, и я увидел того самого агента, который сопровождал меня в ванную. Я понимал, что его мне стоит опасаться в последнюю очередь, но всё равно вздрогнул. Сколько лет я летал на этом самолёте, сколько раз поднимался на его борт, чувствуя себя в безопасности и под надёжной защитой! И каким зловещим казался мне теперь каждый шорох! Я ощущал себя шпионом в тылу врага, засланным во вражескую крепость, – и кое-кто из местной стражи знал меня в лицо.

Уэллс положил мне руку на плечо.

– Ленро, – сказал он, – ты нормально себя чувствуешь?

– Да, – ответил я. – Встревожен.

– Кабинетная работа тебя расслабила, – ухмыльнулся Уэллс. – Раньше, помню, скажи я тебе, что через час мы отправляемся штурмовать Ньюарк, ты бы и глазом не моргнул.

– Только, – хмыкнул я, – постарался бы держаться подальше от передовой.

– Да. – Уэллс хлопнул меня по плечу. – К этому у тебя всегда был талант.

– А вы, – спросил я, – готовы к бою?

– А я дерусь всю жизнь. – Он помолчал. – И ты знаешь, как тяжело бывает принимать решения на войне.

– Знаю, – подтвердил я.

– Мы всё ещё там, – сказал Уэллс.

– Помните, – спросил я, – когда мы работали в ОКО?.. Сколько людей мы спасли. Сколько людей… и целых стран мы спасли.

– Мы сделали много, – откликнулся Уэллс, – и сделаем ещё больше. – Он внимательно посмотрел на меня. – Иди отдохни, пока есть время.

Я кивнул и поднялся на верхнюю палубу, к себе в каюту. Я закрыл дверь, защёлкнул замок и проверил коммуникатор. Сообщений не поступало. Я лёг на кровать лицом вверх, руки по швам, закрыл глаза и стал ждать, отмеряя секунды по вздохам. Лететь оставалось пять часов двадцать минут. Время тянулось медленно, я то и дело открывал глаза и смотрел на святящееся зелёным табло над дверью. Оставшееся время полёта – 5:19:30.

5:19:10.

5:18:50.

5:17:10.

5:16:58.

5:16:02.

В какой-то момент я провалился в дрёму и, осознав это, вскочил как ошпаренный. Но часы показывали 5:10:12. Прошло всего шесть минут. До Нью-Йорка оставались всё те же пять часов – а сколько оставалось до того, как Уэллс узнает о моём послании, не знал даже Нострадамус.

Что я мог сделать? Рискнуть и позвонить Корнелии? Но вдруг моё сообщение перехватили? Тогда мой звонок похоронит нас обоих. Связаться ещё с кем-нибудь? Вызвать своих охранников, забрать у них оружие, спуститься вниз и убить Уэллса, а потом застрелиться самому – только успеть, чтобы его телохранители не пристрелили меня раньше…

5:05:34.

Погибать здесь и сейчас в мои планы не входило. Но даже если у меня всё получится, даже если Корнелия передаст послание Бальдиру, а тот окажется верен своим словам и дозвонится до Мирхоффа, а тот всё сделает правильно, и план Уэллса сорвётся, что я получу взамен?.. Мирхофф скажет мне спасибо? Или я отправлюсь вместе с Уэллсом в тюрьму?..

А Ада? Что будет с ней? Я написал, что надо перехватить её самолёт, потому что единственный шанс остановить Уэллса – не отнять у него ОКО (его люди верны ему) и даже не попытаться убить его (вряд ли получится), а угрожать Аде. Его дочери, которая ничего не знала и не могла знать, а теперь оказалась разменной фигурой в игре, которую затеял я. Это я подвёл её, это я подставил её и её отца, и если с ними что-нибудь случится, то это будет моя вина. На всём белом свете осталось два человека, которых я любил, которым доверял и которых считал друзьями… Может, гори оно огнём и я должен остаться с ним? Остаться с Уэллсом, пусть он тысячу раз не прав, остаться с ним ради Ады, потому что на кой чёрт мне сдался остальной мир, остальное человечество, которое я ненавижу, да гори оно огнём, мне всё равно, если двое дорогих мне людей останутся со мной…

Мы бы столько могли сделать. Мы бы могли изменить мир.

А Энсон? Что сказал тебе Энсон?

И был прав. Во всём был прав, прав как обычно, вечно правый ублюдок. Почему, если он всегда прав, в итоге он мёртв, а я лежу тут?..

4:52:40.

Спокойно. Всё уже сделано, путешествовать во времени можно только в одну сторону. Это и к лучшему – а то натворил бы ты дел! Да, правда, Уинстон и Ада Уэллс дороги тебе, но видишь ли какая штука – мне не нравится, но я должен сказать тебе это ещё один раз, – ты не один. И те люди, которые погибнут в грядущих войнах, – о, я даже знаю где! на Ближнем Востоке, на Карибах и в Южной Америке, и в несчастном Китае, и в Индии, и в Африке опять! – все эти люди тоже кому-то дороги. И те, кого Уэллс прикажет уничтожить, пустит в расход – как он уже делал в Ботсване и в Индии (и вспомни, он плачет по «детям Шанхая», но что он сам первым предложил по Шанхаю? эскалацию!), – эти люди тоже кому-то дороги, их тоже кто-то любит.

Я не знаю имён этих людей, я никогда не увижу их лиц, и они не узнают, что должны благодарить меня день и ночь. Но когда много лет назад в Оттаве я спровоцировал теракт и несколько тысяч заразились эболавирусом (триста тридцать восемь человек погибло, помните?), я ведь думал о них. Я думал, скольких удастся спасти, если сейчас пойти на жертву. Я взвешивал зло, чертил на стене «мене, текел, фарес», но никогда, никогда я не забывал о цифрах.

Вы можете считать это циничным, но спасти сотню, убив одного, – правильное решение. А вот спасать одного, убивая сотню, – в этом я не участвую, против этого я борюсь и побеждаю.

4:38:08.

Шаги за дверью. Прошло уже достаточно времени, ну конечно, я ведь один из ферзей Уэллса, и мой коммуникатор отслеживает наблюдатель в Цюрихе. Всё кончено. Они стоят за дверью, и сейчас раздастся стук. Они подумают, я вооружён? Решат, я буду отстреливаться? Нет, сперва они позовут меня, и тогда я отопру им дверь и спрошу, что случилось. Они наставят на меня оружие и поведут вниз, и я пойду за ними, изо всех сил делая вид, что не боюсь.

Я и не боюсь, но колени трясутся и сводит зубы, и я весь в поту, меня знобит, но нет, страха от меня они не дождутся. Я презираю их. Я презираю их всех. Благими помыслами вымощена дорога в ад. Они знают о намерениях Уэллса, им известно, чем дышит их шеф, но они всё равно по-собачьи преданы ему, и это был бы комплимент, не ори они в экстазе своей преданности «хайль!»…

4:34:20.

Стоят за дверью.

4:33:00.

Молчание.

4:31:44.

Опять шаги, кто-то идёт мимо… Нет, они не за мной. Опять остановились! Прямо напротив моей двери! Сейчас… сейчас…

4:31:15.

4:31:14.

Что я скажу Уэллсу? Они приведут меня к нему, и я буду стоять напротив него, и он будет смотреть на меня, и в его глазах я прочту горечь и сожаление. Он не поверит, что я его предал, он попросит объяснить, он попытается найти мне оправдание, и я скажу ему всё, я скажу ему в лицо, что любил его, что он мне как отец, что я дорожу им и его дружбой больше всего на свете, но не могу поступить иначе, потому что это дороже жизни, потому что нет на свете иного смысла, и смысл в том, чтобы держаться и не отпускать. В окопе, в плену, на крыше небоскрёба, в роскошных кабинетах, в софитах, в прожекторах, на грани ядерной войны и в эпицентре взрыва, в обречённом Шанхае и в разрушенной Претории, в тихом Брюсселе и в охваченной волнениями Москве, в пыльном Мехикали, везде, для всех – этот крик «Свобода!» слишком дорог, чтобы его продать. Свободу обменять нельзя – даже на всеобщее счастье, даже на Царствие Божие, даже на вечное блаженство с Адой, даже на любовь Евангелины Карр и воскрешение Энсона Карта, даже на Бога. Ибо что это за Бог такой – ответьте, генерал! – который в залог требует свободу?.. Вы не спутали Бога с КГБ?..

Так я скажу ему. Он не поймёт, он будет печально смотреть – как бизон смотрит на охотника, только что выстрелившего в упор. Бизон истекает кровью, его шкура пробита, но у охотника нет больше патронов, а у бизона хватит сил вспороть ему брюхо. И вот он стоит напротив, и оба считают секунды…

3:50:03.

3:50:02.

3:50:01.

3:50:00.

3:49:59.

Я опять задремал, не заметил, как заснул, и прошло сорок минут. За мной не пришли, в дверь не стучали. Нет, Уэллс ещё не знает, а значит, всё может получиться, и если Корнелия со мной, Санит извещён… Если он не предатель – как ты, Ленро! – если он тот, за кого ты его принимаешь, то он уже звонит в штаб-квартиру, но люди Уэллса перехватывают звонок или не пускают Мирхоффа к телефону, и всё кончено, потому что Санит сам ничего не может, и Уэллс празднует победу. Готовьте дрова для костров инквизиции!..

3:45:09.

Стук в дверь.

– Мистер Авельц!

3:44:40.

– Мистер Авельц! Мистер Авельц!

– Да! – откликнулся я. – Да, сейчас.

Я встал с постели и подошёл к двери, открывая замок. Или – или…

– С вами всё нормально? – Тот агент, который видел, как я выхожу в уборную. – Генерал просит вас вниз.

– Сейчас? – какой глупый вопрос.

– Да.

– Одну минуту, – отвечаю я. – Я только…

– Он ждёт вас, – кивает агент и уходит.

Это всего лишь проверка, простой тест – агент, значит, не послан меня привести. Он послан за мной, но моё предательство ему неизвестно. Уэллс, даже если знает, не отдал приказ привести меня немедленно. Ещё не всё потеряно… но будет. Теперь это вопрос считаных минут…

Я зашёл в ванную комнату и умылся. Я был весь в поту, волосы спутались, рубашка прилипла к телу, выглядел я отвратительно. Нет, подумал я, если это мой последний день, если это мои последние часы, если меня могут убить – а ведь дело такое, пристрелят случайно, с них станется, – я не хочу погибать в таком виде. Нет, я Ленро Авельц, я должен выглядеть достойно перед Смертью, обворожить её и пригласить на танец!

Я вышел из ванной, вскрыл одну из своих сумок и достал чёрный костюм, белую рубашку и чёрный галстук. Всё мятое, конечно, но гладить вещи у меня времени не осталось, а звать стюардессу в такой ситуации было бы уже запредельной наглостью. На борту были симпатичные стюардессы, и если уж приглашать одну из них в каюту накануне гибели, то для прощания с жизнью мне бы одежда уже не пригодилась – скорее я бы раздел её.

Я быстро переоделся и наспех повязал галстук.

На цифрах 3:39:32 я вышел из каюты и спустился – вернее, сбежал – на нижнюю палубу. Уэллс и его помощники ждали меня в конференц-зале. Я открыл дверь, и Уэллс, сидевший во главе стола, сделал мне знак скорее заходить.

– Мирхоффу позвонил Зверь, – быстро ввёл он меня в курс дела. – Они сейчас разговаривают.

– Можем их прослушать?

– Нет, – покачал головой один из помощников. – Это прямой кабель между Белым домом и штаб-квартирой.

– Можем прослушать сам кабинет Мирхоффа?

– Слушай. – Уэллс кивнул на динамик в центре стола. – Сделайте погромче.

Я услышал помехи и голос Мирхоффа… неразборчиво. Он говорил отрывисто, мало и очень, очень тихо.

– Это сейчас?

– Да, – кивнул Уэллс. – Глушат.

– Звонок закончился, – сообщил голос Паскаля Докери из динамика. – Мирхофф положил трубку.

– Жучков в Белом доме у нас нет? – спросил я.

Уэллс посмотрел на одного из своих помощников.

– Есть, – отозвался тот. – Сейчас как раз выводим…

– Ну и может мне кто-нибудь объяснить, что это значит? – обвёл глазами Уэллс присутствующих. – Что это было?

– Мирхофф просит соединить его с главкомом, – вдруг сказал Паскаль Докери. – С Редди.

– Дайте мне сюда Цюрих, – кивнул Уэллс на один из экранов. – Я хочу знать, о чём будут говорить Мирхофф с Редди, раньше них самих.

– Сейчас, сэр, – сказал помощник, проделывая манипуляции с техникой.

– Что думаешь, Ленро? – повернулся ко мне Уэллс. – Что он ему сказал?

Я пожал плечами.

– Паскаль, они говорят? – спросил Уэллс.

– Нет ещё… – медленно произнёс Паскаль. – Похоже, не могут найти Редди.

– Заснул, – сказал Уэллс. – Цюрих на связи?

– Да, сэр, – отозвался монитор. – Определяем канал…

– Что за бред, – сказал Уэллс. – Эти каналы связи обслуживают наши люди.

– Да, сэр, – подтвердил монитор. – Но они используют неизвестный протокол…

– Так перехватите сигнал и расшифруйте! – велел Уэллс. – Поторопитесь.

– Редди ответил, – отчеканил из штаб-квартиры Докери. – Общаются.

– Что с жучками в самолёте Редди? – спросил я.

– Армейские проверяют его перед каждым вылетом, – ответил помощник, – и поэтому…

– Короче, у вас их нет и вы облажались, – сказал Уэллс. – Цюрих?

– Работаем, сэр…

Уэллс откинулся на спинку кресла.

– Ленро, что ты стоишь как истукан, – сказал он. – Сядь.

Я сел рядом с ним и прислушался к шипению динамика. Оттуда опять доносился шёпот Мирхоффа.

– Цюрих? – спросил Уэллс.

– Перехватили сигнал, – откликнулся монитор. – Расшифровываем…

– Паскаль?

– Разговаривают.

– Цюрих, мне нужно знать их разговор с самого начала.

– Работаем, сэр… Пара минут…

– Так, а что с Белым домом? – Уэллс повернулся к помощникам. – Нашли?

– Да, – кивнул один из них. – Полчаса назад Саниту звонил директор ЦРУ…

– Блядь, вы опять мне сообщаете, что они общались, – спокойно выругался Уэллс. – Я рад, что они все между собой общаются. Я хочу знать, о чём они общаются, вы понимаете?

– Да, сэр…

– Ленро, они меня доведут, – сообщил мне Уэллс. – Соедините меня с Гиббс.

– Мирхофф повесил трубку, – сказал Докери из штаб-квартиры. – Вызывает к себе Торре…

– Готовь ребят, – ответил Уэллс. – Пусть ждут команды.

– Уже сделано.

– Отлично. Белый дом? Редди? – Он оглянулся по сторонам. – Есть новости у кого-нибудь?

Молчание.

– Господа? – вновь окликнул их Уэллс. – Цюрих?

– Да, сэр, – раздалось из монитора. – Редди приказал связать его с Лиссабоном.

– Лиссабоном? – переспросил Уэллс.

– Да, сэр, – ответил монитор, – мы почти готовы…

– Генерал, – откликнулся другой монитор женским голосом. – Я слушаю.

– Лидия, – сказал Уэллс, – твой начальник только что поговорил с Мирхоффом и вызвал Лиссабон. Это значит…

И тут он замолчал, оборвав себя на полуслове. Он понял.

– Я в штабе, – отозвалась Гиббс, – немедленно выясню и сообщу.

– Мы расшифровали разговор с Редди, – сообщил Цюрих. – Хотите послушать?

– Нет, – сказал Уэллс.

– Сэр, – вдруг возник помощник, – директор ЦРУ…

– Тихо все! – вдруг рявкнул Уэллс. – Паскаль, ты тут?

– Я здесь.

– Начинайте операцию.

– Сэр?

– Паскаль, ты слышишь? – повторил Уэллс громче. – Начинайте операцию, вариант «Герас». Подтверди получение. Как понял, Паскаль? Ты слышишь меня?

– Слышу… сэр…

– Что это за херня? – рявкнул Уэллс.

– Нас глушат, – сообщил помощник, копаясь в коммуникаторе. – С земли.

– Паскаль, ответь, – повторил Уэллс. – Паскаль!

– Сэр… – раздался голос Докери, весь в помехах, – я начинаю операцию…

– Вариант «Герас», – крикнул ему Уэллс. – Паскаль!

– Да… Сэр…

– Нет связи с Цюрихом, – сказал помощник.

– Нас отрезали? – спросил Уэллс.

– Сейчас вскроем, – пообещал помощник. – Десять минут, сэр.

– Работайте, – ответил Уэллс и посмотрел на меня. – Итак, Ленро, заглушить нас могли только армейские.

– Редди всё узнал и отдал приказ, – сказал я. – Ему сказал Мирхофф.

– А Мирхоффа поднял на уши Санит, а тому перед этим позвонил директор ЦРУ. – Уэллс продолжал на меня смотреть. – Я верил Саниту. А он меня боится.

– Если Редди всё знает, то нас встретит армия…

– Хуже, – сказал Уэллс. – Лиссабон.

– Ада, – выдохнул я. Получилось до ужаса фальшиво.

– Он хочет перехватить её самолёт на подлёте к Европе, – сказал Уэллс. – И шантажировать меня.

Я кивнул.

– Но это будет блеф, – продолжил Уэллс. – У Редди не хватит силы воли. Семья Мирхоффа у меня, и сам Мирхофф, и вся штаб-квартира. Они не посмеют. – Он помолчал. – Они думают, это конец. Но это начало.

Я промолчал.

– Ну, где связь? – спросил Уэллс. Мы уже должны были лететь над Штатами.

– Нас ведут, – отозвался помощник. – Изменить маршрут?

– Нет, – отрезал Уэллс. – Мы летим в Нью-Йорк, садимся в Либерти.

– Понял. Попробуем резервный спутник…

– Просто сделайте это, – сказал генерал и вернулся ко мне. – Мы приземлимся и направимся в штаб-квартиру.

– Я еду с вами.

– Разумеется, – кивнул генерал. – Если Докери не вырубили до того, как он расслышал мой приказ, то Совбез уже рассматривает отставку Мирхоффа. – Он помолчал. – А если Редди выкинет фокус, то у нас есть Гиббс…

– Она откажется выполнять его прямой приказ? – спросил я.

– Прямой приказ? – переспросил Уэллс. Зачем? Он знал, что я имею в виду.

– Приказ сбить наш самолёт, например. Или самолёт Ады. Если Гиббс не выполнит приказ, то пойдёт под трибунал.

– Они никогда этого не сделают, – ответил Уэллс. – Разбомбить Шанхай они могут, но сбить самолёт над Америкой, в центре внимания… Нет.

– Надеюсь на это, – улыбнулся я, но Уэллс не ответил на мою улыбку.

– Где связь? – спросил он.

– Спутник, похоже, выведен из строя, – отозвался помощник. – Вот, что-то появилось…

– Сигнал?

– Слабый… опять пропал… – сказал тот. – Но динамика есть.

– Динамика, – повторил за ним Уэллс. – Нас больше не глушат?

– Нет, сэр, продолжают… Но мы обходим блокировку.

Обходят они блокировку! Будь такие дешифровщики у адмирала Нимица, битву за атолл Мидуэй выиграли бы японцы!

– Если нет связи с Докери, соедините с Цюрихом, – приказал Уэллс.

– Работаем… Сигнал проходит.

– Цюрих?

Молчание. Шум помех.

– Не отвечают, сэр.

– Глушат?

– Нет, вроде сигнал проходит…

– Цюрих?

Шуршание помех.

– Цюрих?

– Кто вызывает? – раздался голос.

– Борт один-один, – сказал помощник, – председатель Особого комитета Организации генерал Уэллс, код четыре-восемь-восемь. Повторяю, борт один-один…

– Борт один-один, подтвердите.

– Подтверждаем, борт один-один…

– Блядь, что за цирк, – закрыл глаза Уэллс. – Цюрих, немедленно ответьте, это приказ.

– Есть, генерал! Переключаем вас…

Шуршание помех.

– Пропал сигнал, – сообщил помощник. Что бы мы делали без его пояснений.

– Сэр, – открылась дверь конференц-зала, – вас просят в кабину. Пилот, сэр.

Уэллс встал:

– Ленро, за мной.

Я покорился.

Мы прошли в кабину самолёта.

– Сэр, – сказал капитан, отрываясь от переговоров в наушниках, – нас ведут. За нами следуют три истребителя.

– Выходят на связь?

– Да, – кивнул пилот и передал Уэллсу наушники.

– Говорит генерал Уэллс! – прорычал тот в микрофон. – Это борт один-один, ребята! Это будет стоить вам работы!

Он замолчал.

– Чей приказ?

Пауза.

– Я лечу в Нью-Йорк и сажусь в Либерти, – заявил Уэллс. – Нет, это невозможно. Я сажусь в Либерти через три часа. Передайте это. Да.

Молчание.

– Ребята, как поняли? Это Уэллс, повторяю, поняли меня?

Молчание.

– Да, в Либерти. Три часа.

Уэллс снял наушники и отдал пилоту.

– Садимся, как планировали, – кивнул он. – Это приказ.

– Понял, сэр, – сказал пилот. – Они угрожают.

– И что?

– Ничего, сэр, – сказал пилот. – Садимся в Либерти.

Уэллс похлопал его по плечу, и мы покинули кабину.

– Нас хотят сбить, – сказал он мне. – Но они этого не сделают. Садимся в Либерти.

– Нас будут ждать, – ответил я.

– Плевать, – махнул рукой Уэллс. – Пытаются меня запугать. Пока время есть, попробуем связаться с Цюрихом.

Мы вернулись в конференц-зал, где помощники Уэллса продолжали колдовать над связью. Уэллс сел и молча наблюдал за ними. Я вышел в коридор – когда за мной закрылась дверь, я почувствовал, что ноги подкашиваются. Я прижался спиной к стене и практически сполз вниз.

Кажется, всё. Уэллс может бахвалиться сколько угодно, но Редди поднял самолёты. Выхода нет. Теперь они либо собьют нас, либо доведут до Нью-Йорка и выведут на свет божий под прицелом. В любом случае, даже если Докери расслышал безумный приказ Уэллса и попытался что-то сделать, даже если семью Мирхоффа уже расстреляли и он строчит прошение об отставке, для Уэллса это уже ничего не изменит. Редди оказался хорош. А я-то, грешным делом, думал, он только беззащитных китайцев умеет бомбить.

Я проверил коммуникатор – связи нет, всё правильно. Уэллсу не связаться с землёй, его изолировали; будем считать, я победил. Но оставалась ещё одна важная вещь, которую я как-то упустил из виду. Победу никак нельзя назвать полной, пока победитель не окажется в безопасности, не находите? Успешно завершив операцию по спасению мира, Ленро Авельцу теперь стоило позаботиться о спасении собственного тела в помятом, но элегантном костюме.

Я вернулся в конференц-зал, где Уэллс продолжал тщетные попытки вызвать Цюрих. Так прошло ещё полтора часа, и мы вошли в воздушное пространство Нью-Йоркской агломерации.

Уэллс сидел молча и смотрел в иллюминатор. Над городом стояли тучи, но здесь, на высоте, слепило яркое солнце.

– Из кабины передают, – сообщили нам, – что Либерти подтверждает посадку.

Уэллс кивнул.

– Сообщение от Гиббс! – вдруг воскликнул помощник. – Сигнал есть! Закрытый армейский канал!

– Я слушаю.

– Она предлагает нам изменить курс и садиться в Эндрюс. – Он сверился с коммуникатором. – И подтвердить протокол «Герас», сэр.

– Паскаль не получил приказ? – спросил Уэллс.

– Видимо, нет, сэр, – сказал помощник. – Но Гиббс запрашивает подтверждение, и…

Тут Уэллс сделал то, чего я от него не ожидал.

– Садимся в Либерти, – сказал он. – Курс не менять.

– У нас хватит топлива, – уверил его помощник. – Надо подтвердить…

– Ты слышал меня? – сказал Уэллс. – Садимся в Либерти.

– Сэр?.. – Его помощники переглянулись.

– Спасибо, ребята, – сказал генерал. – Идите на свои места.

– Сэр? – опять спросил один из них. – Что ответить Гиббс?

– Ничего, – покачал головой Уэллс. – Ничего.

Один из них кивнул.

– Идите на свои места и ждите приказов. Всё нормально.

– Есть, сэр, – сказали те и удалились.

Мы с Уэллсом остались вдвоём, и он посмотрел на меня.

– Времени больше нет, – сообщил он. – За два с лишним часа… Они уже посадили самолёт Ады. Либо на Азорах, либо в Португалии. Её самолёт сел.

– Вы уверены? – спросил я. – Они же не будут…

– Они и не станут, – сказал Уэллс. – Но ты же знаешь, какие инструкции даны её охране?

Я знал.

– При попытке взять в заложники, если не удаётся предотвратить захват, устранить объект. – Он посмотрел куда-то в сторону. – Дочь председателя ОКО не должна попасть живой в руки террористов. Понимаешь, Ленро? Я сам утверждал эти инструкции.

Я понимал. Он их утверждал, а я их писал, но почему-то думал, что ни меня, ни Ады, ни генерала это никогда не коснётся.

– Я сам подбирал телохранителей, – продолжил Уэллс. – Хорошие ребята. Они исполнят. Если её попытаются захватить. Если Редди прикажет… Я убью свою дочь, которую люблю больше жизни. – Он поднял на меня глаза. – Можно развернуться и сесть в Эндрюс. Лидия обеспечит нашу безопасность, а если Мирхофф не уйдёт сам, я обрушу на его голову такой шторм, что рано или поздно он отступит… Рано или поздно я доберусь до штаб-квартиры. Мы получим всё, что хотим… Но, Ленро, какой в этом смысл, если Ада будет мертва?

Так оно и закончилось. Тихое восстание генерала Уэллса, о котором не написано книг и не снято фильмов; его не обсуждают на ток-шоу и не вспоминают в мемуарах, но оно было, хоть и прошло незамеченным.

Я оставался с Уэллсом в конференц-зале до последнего.

– Садимся, сэр? – спросил капитан. – Подтверждаете посадку?

– Да, – ответил Уэллс. – Пойдём, Ленро.

Мы вышли из конференц-зала и заняли кресла у окон, туго затянув ремни. Мы сидели друг напротив друга, когда «боинг» нырнул в тучи и за иллюминатором сразу потемнело, а на крыльях зажглись навигационные маячки. Истребители, которые нас вели, нырнули следом.

Вскоре я увидел аэропорт Либерти: его красные, зелёные, жёлтые и синие огни отражались в лужах. Накрапывал дождь, небо было угольно-чёрным, будто вот-вот начнётся ливень, а посадочная полоса была серой, как щебень.

Мы зашли на посадку, и самолёт немного тряхнуло при приземлении. Я посмотрел в тёмное небо и увидел, как улетели три сопровождавших нас истребителя. Я расстегнул ремни ещё до того, как самолёт остановился, а Уэллс так и сидел, задумчиво глядя в иллюминатор. Он решил сдаться, и в этом его решении было больше мужества, чем в любой попытке продолжать борьбу.

Самолёт остановился в конце полосы. Его окружили бронированные машины спецназа; за ними я увидел два чёрных лимузина. Я проверил коммуникатор – связь так и не появилась. Пришли помощники Уэллса, тот сдержанно поблагодарил их за работу и сообщил, что всё закончилось. Он до сих пор не подозревал, что предатель рядом. Он просто сидел и ждал сигнала от главкома Редди, или лично генсека, или кого угодно, кто прибыл его встречать, и на его лице читался вопрос: «Где же я совершил ошибку? Что я упустил?..»

О, генерал Уэллс. Вы почти всё сделали правильно. Вы даже не представляете, насколько мала была ваша ошибка, насколько малый вы допустили просчёт… Вы даже не подозревали, что опасность может исходить от самого близкого и самого верного человека. Вы даже подумать не могли, что Ленро Авельц предаст не только вас, но и мечту всей своей жизни.

Напрасно я надеялся, что мне удастся покинуть самолёт, оставив его в неведении.

– Генерал, запрашивают подключение к нашей внутренней связи.

– Разрешайте.

– Уэллс! – раздался голос из динамиков. – С прибытием!

Это был наш старый знакомый Керро Торре. Мирхофф прислал его встречать генерала.

– Торре, – отозвался Уэллс. – Я думал, что смогу поговорить с главнокомандующим или хотя бы с твоим начальником.

– Оставайся на борту, – откликнулся Керро Торре. – По любому, кто покинет самолёт, будет немедленно открыт огонь.

– Что с моей дочерью? – спросил Уэллс.

– Ты смещён с поста председателя ОКО, – продолжал монолог Торре. – Твои сообщники арестованы, ОКО больше не подчиняется тебе. Редди уволил Гиббс, Грейм под арестом, Докери…

– Что с моей дочерью? – ещё раз спросил Уэллс.

– С ней всё нормально!

– Мне нужны доказательства.

– С ней всё нормально! – повторил Торре. – Что с Авельцем, Уэллс? Что ты с ним сделал?..

Словами не передать, что случилось дальше.

Даже специальная теория относительности вряд ли объяснит, как для меня замедлилось время, как сердце стало отбивать один удар в час и как медленно Уэллс повернул голову и посмотрел на меня. Я успел изучить каждый волос на его голове, изгиб скул, трещины на губах, складки на костюме и седину на бровях, проследил путь каждой вены от шеи до лба, удостоверился, что радужная оболочка его глаз имеет карий цвет только в самом центре, а по бокам чернеет и сереет, а белки так и вовсе красные, с проступившей сеточкой сосудов.

– Что с Авельцем, Уэллс? – повторил Керро Торре. – Авельц жив? С ним всё нормально? Предупреждаю, Уэллс…

– Я здесь, – подал я голос. – Всё нормально.

– Авельц, выходи, – сказал тот. – Мы тебя ждём. Уэллс, отпусти его. Ты понял? Авельц пусть выходит один…

Уэллс сидел и смотрел на меня.

Я кивнул ему и всем остальным и пошёл к выходу. Там ко мне присоединились двое моих телохранителей, нам открыли люк, я вышел наружу и остановился. Резкий порыв мокрого ветра хлестнул по лицу, дёрнул галстук и попытался меня на нём подвесить. Я услышал выстрелы в воздух ещё до того, как увидел спецназовцев, наставивших на меня автоматы, и крикнул что есть мочи:

– Я один! Я выхожу один! – и поднял руки.

Телохранители остались в самолёте – я надеялся, ненадолго; а пока нервировать и без того нервных людей я не хотел.

Я медленно спустился по трапу, щурясь от мороси и запахнув пиджак. Было очень холодно. Только я отошёл метров на пять, ко мне тут же подбежали спецназовцы, схватили и буквально отнесли к одному из лимузинов. Дверь открылась, и меня швырнули внутрь. Напротив меня сидел и нагло улыбался Керро Торре, мой первый шеф в Организации. Его испанские усы топорщились, как у моржа. По салону плавал сигаретный дым.

– Жив? – поинтересовался он. – Нормально?

– Жив, – подтвердил я, устраиваясь на сиденье.

– Задал ты жару, надо сказать, – улыбнулся Торре. – Вот это денёк, а… Значит, мы все должны тебе спасибо сказать?

– У него, – сказал я, – на вас целый архив.

– Архив? – нахально переспросил Торре.

– Обыскивайте его дом, штаб-квартиру в Цюрихе, всё, что хотите, – ответил я. – Но он сможет утопить вас в два счёта, если захочет.

– Уже обыскиваем, – успокоил Торре.

– Если это окажется в Сети, вам конец, – сказал я. – Я гарантирую, что окажется, если…

– Узнаю старика Авельца! – Торре захлопал в ладоши и чуть не выронил сигарету. – Только спасён от верной смерти – и уже ставит условия!

– Так вот, – перебил я, – я гарантирую, что материалы окажутся в Сети и вам с Мирхоффом конец. Вы уже никогда после такого не всплывёте.

– Переходи к делу.

– Решите с Уэллсом мирно, – попросил я. – Не трогайте Аду. Его отправьте в тихое изгнание, на Сицилию или куда захочет…

– Если пообещает держаться подальше от политики. И согласится на домашний арест.

– Хорошо, – сказал я и устроился в кресле ещё вальяжнее. – А теперь, господин Торре, можете меня благодарить!

25. Только начало

С тех пор прошло пять месяцев.

Странно, но благодарить меня и падать в ноги почему-то никто не спешил. Торре посадил меня в машину, и под конвоем меня доставили в штаб-квартиру. Он сказал, что Мирхофф хочет встретиться со мной. Действительно, Мирхофф задал мне пару вопросов, но потом меня увели армейские спецы и принялись допрашивать.

О Боже, великий и милосердный, храни дилетантов и оберегай их!

Я не сказал этим пацанам ни слова из того, что им и так не было бы известно, но они покинули кабинет в полной уверенности, что перевыполнили свой долг и выжали меня как губку. Они даже использовали детектор лжи – чудесную машину, обмануть которую может любой, кто умнее опоры моста. Я торжественно засвидетельствовал, что никогда не был сообщником Уэллса и что, узнав о его планах, немедленно донёс генсеку. Единственным моим мотивом в этой версии являлась жажда занять место Уэллса и подняться по карьерной лестнице – поверить в такое мог только идиот, особенно если предположить, даже гипотетически, что мог обещать мне Уэллс. Но земля полна идиотов, и бóльшая их часть работает в Организации.

Очень скоро меня отпустили, приставив, естественно, наряд охраны. Я нисколько не возражал – я вообще, как вы знаете, неравнодушен к пышной и обильной свите. В должности Мирхофф меня не восстановил – технически он и не мог этого сделать, потому как я всё ещё находился под следствием из-за коллективного суицида в Мехикали.

Хоть я и сказал на допросе, что об архиве Уэллса мне ничего не известно, а сам я никакой конкретикой про коррупционные связи руководства Организации с «Синей птицей» не владею, – как говорится, бережёного бог бережёт. Мирхофф рассудил, что возвращать меня в команду рискованно, тем более что ему самому оставалось в должности всего ничего, а после Шанхая у него и так хватало головной боли. Как теперь шутят, 11 сентября изменило мир, но Шанхай развернул его обратно, верно?

В общем, меня отстранили и отправили на длительные каникулы. Срок Мирхоффа подошёл к концу, и вся наша братия – Керро Торре, Нишант Редди и иже с ними – удалилась на (не)заслуженный отдых. Новым генсеком избрали одного бойкого поляка – он оказался моим старым знакомым. Тут же выяснилось, что, в бытность мою представителем Организации в Москве, мы что-то с ним не поделили и я в чём-то ему отказал. Он это запомнил и теперь вовсе не торопился возвращать меня в пул. Делегации в ГА перетасовали, родной комитет по религиям расформировали, но моя бывшая заместительница Гелла Онассис не только сохранила мандат, но и возглавила комитет по социальным реформам. У нас с ней всегда были хорошие отношения – она одна из немногих, кто в этом вонючем болоте сохранил чувство юмора, – так что я желал ей удачи и всегда был готов помочь.

Участников «тихого восстания» судьба тоже не обделила: Люций Грейм ушёл из политики в свой банк, Паскаль Докери перешёл на работу в частную разведслужбу, Макс Тинкер вернулся в оружейный бизнес, а Лидию Гиббс сослали управлять какой-то базой в Афганистане. Лидия, дорогая, тебя одну мне искренне жаль: Афганистан – это страшное место, я знаю, такой участи врагу не пожелаешь.

Корнелия, дорогая моя Корнелия! Спасительница, госпожа Удача, теперь я знал, кому молюсь, кто моя богиня! Мы встретились с ней, как только меня перестали допрашивать. Тайным порядком Мирхофф распорядился наградить её какой-то медалью – «За защиту свободы» или «За заслуги перед Единой Землёй». В общем, цветную побрякушку, которую советник директора ЦРУ по экономике обычно получает годам к семидесяти, она цапнула в неполные сорок и была на седьмом небе от счастья. К слову, она как раз недавно родила и пригласила меня – будете смеяться – стать крёстным отцом её дочки.

Муж Корнелии оказался протестантом из выводка Бальдира Санита, так что в Америке под Зверем им должно было быть очень комфортно. (Я, кстати, согласился на её просьбу – и даже Библию перечитал по такому случаю.)

С Уэллсом, увы, всё сложилось печальнее. В тот момент, когда я вышел из самолёта, у него случился сердечный приступ. Он не проронил ни звука, только схватился за край стола и, задыхаясь, сполз на пол. Врачи давно говорили, что нужно стентировать артерии, но он всё откладывал – как будто от него можно было ожидать чего-то другого! Из-за того, что приступ настиг его, мягко говоря, в непростых обстоятельствах, медицинская помощь задержалась. Конечно, в самолёте был врач, и он оказал первую помощь, но Керро Торре слишком долго не позволял никому покинуть самолёт. Уэллсу требовалась реанимация, но в больницу он попал слишком поздно. Он выжил, однако его мозг получил повреждения из-за недостаточного кровоснабжения, и тело разбил паралич. После нескольких допросов с пристрастием – куда же без них! – Уэллса отправили в секретную клинику ОКО, затерянную в горах Норвегии, и он остаётся там по сей день.

Его дочери, моей возлюбленной Аде Уэллс, о свадьбе с которой я мечтал по ночам, тоже не повезло. То, чего боялся её отец, о чём он предупреждал меня на борту «боинга», случилось. Истребители перехватили её самолёт над Бискайским заливом и посадили на военной базе близ Порту. Телохранителям предложили сложить оружие. Они отказались, но стрелять стали не по Аде, а по группе захвата. Их всех перебили, но Аду тоже ранило – пуля разорвала ей лёгкое, и она впала в кому. Её доставили в Пресвитерианский госпиталь в Нью-Йорке, и я приходил навестить её… Ужасное зрелище. Бледное лицо, спутанные потемневшие волосы на подушке, бескровные губы, закрытые веки, однообразное гудение искусственных лёгких… Я оставил ей цветы – много цветов. Она должна очнуться, я уверен, врачи ещё поворожат над ней, и девочка встанет как новая.

Захочет ли она меня видеть? Это другой вопрос.

Ответ мы получим, со временем.

Что до меня самого…

Не имея никаких дел в Нью-Йорке, пусть и находясь под следствием, я приобрёл невиданную доселе свободу. Для начала я полетел во Францию – лишь для того, чтобы узнать, что отныне я стал немного банкротом. Состояние моего отца, которое находилось в доверительном управлении с тех пор, как я посвятил себя Организации, оказалось наполовину вложено в ценные бумаги «Синей птицы» и «Сан Энерджи». Их более не существовало – как «Синей птицы», так и моих денег, и траст понёс жуткие убытки. Акции «Сан Энерджи», хоть и находились после Шанхая в нокауте, обещали со временем вырасти – управляющие убеждали меня, что держат ситуацию под контролем, и просили пока несколько ограничить расходы и «не мешать их долгосрочной стратегии».

Так что, утратив значительную часть состояния и не имея возможности свободно распоряжаться деньгами, оставшись без дела, я отправился в единственное место на планете, не навевавшее на меня тоску.

Я прибыл в Ла-Пас, проехал Кордильеру-Реаль, пересёк границу с Перу и оказался высоко в горах, где меня ждал небольшой уютный дом. Мои сторожа оставили меня в одиночестве и удались на КПП в километре от дома, рассудив, что с отвесной скалы убежать я могу только вниз.

Но бежать в мои планы пока не входило.

Я сидел на открытой террасе, любовался вечерним туманом, игрой багровеющего солнца на снежных вершинах, кутался в тёплый плед, держал в руке бокал кальвадоса (того самого, который мы однажды не допили с Адой) и размышлял о том, как же прекрасно всё сложилось.

Кальвадос обжигал, а я перечитывал классику, готовясь к роли крёстного отца:

Ведь какая польза человеку, если он приобретёт весь мир, а душе своей повредит?..

Помните, да? Классика на все времена, Матфей – это вам не Достоевский.

Я сидел там, пил кальвадос, смотрел на горы и, кажется, никогда в жизни не чувствовал себя таким счастливым.

Ради наших детей, Уэллс? Нет, конечно. Ради их права выбирать.

Пусть я не въехал в Ньюарк с тобой, но кабинеты на двадцатых этажах штаб-квартиры ещё ждали, манили и ждали меня.

Всё только начиналось.

2015–2016

* * *

Примечания

1

Поскольку в книге идет речь об альтернативной истории, упомянутое Исламское Государство не имеет никакого отношения к запрещенной законом террористической организации нашего времени.

Content

Кирилл Фокин
Жизнь Ленро Авельца

Действующие лица

1. Шанхай (I)

На пути к Шанхаю

2. Мистер Авельц-старший

3. Аббертон

4. Специализация – для насекомых

5. Война в Южной Африке

6. Армия Земли

7. Генерал Уэллс (I)

8. Кофе с генералом Уэллсом

9. Интермедия

10. Моя миссия в России

11. Русские боги

12. Так говорил Авельц

13. Смерть Евангелины Карр

14. Энсон Карт (I)

15. Шанхай (II)

16. Смерть в середине Рамадана

17. Зверь в Белом доме

18. Дочь генерала Уэллса

Шанхай

19. Бог-Машина и «Синяя птица»

20. Шанхай (III)

21. Энсон Карт (II)

22. Генерал Уэллс (II)

23. Апатия

24. Пусть дети разберутся сами

25. Только начало

Примечания