Кейтлин Р. Кирнан

Утопленница

Посвящается Питеру Страубу, мастеру историй с привидениями.

И, конечно же, Имп.

Памяти Элизабет Тиллман Олдридж

(1970–1995)

Может оказаться так,

что это совсем не та книга,

которую вы ожидали прочитать.

К. Р. К.

Без устали поёт сирена,

Зовущая тебя на скалы.

«There There», Radiohead[1]

В лесной чащобе монстр скрывается,

Во тьме беснуется и воет.

Дела свершив кровавые, он прячется,

Поёт, рычит и стонет.

«Who Will Love Me Now?», Philip Ridley[2]

Историям свойственно менять своё обличье.

«Милые чудовища», Келли Линк

Caitlin R. Kiernan

THE DROWNING GIRL

Copyright © Caitlin R. Kiernan, 2012

This edition published by arrangement with Writers House LLC and Synopsis Literary Agency

Fanzon Publishers

An imprint of Eksmo Publishing House

© А. Баннов, перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

1

– Я собираюсь написать историю с привидениями, – напечатала она. – Историю с привидениями, русалкой и волком, – добавила она следом.

На самом деле речь идёт обо мне.

Меня зовут Индия Морган Фелпс, хотя почти все мои знакомые называют меня просто Имп. Я живу в Провиденсе, штат Род-Айленд, и мне было семнадцать, когда моя мать умерла в больнице Батлера, расположенной на бульваре Блэкстоун, д. 345, рядом с кладбищем Суон-Пойнт, где похоронено множество знаменитостей. Раньше полное название больницы звучало как «Больница Батлера для душевнобольных», но однажды уточнение «для душевнобольных» куда-то пропало. Возможно, из-за того, что это плохо сказывалось на бизнесе. Вероятно, врачи, попечители, члены совета директоров – да кто угодно, кому по должности полагается принимать подобные решения, – посчитали, что люди будут не в восторге от перспективы попасть в психиатрическую лечебницу, которая открыто заявляет, что это именно психиатрическая лечебница. Мол, это плохая реклама. Точные причины мне неизвестны, но моя мать, Розмари-Энн, была определена в больницу Батлера, потому что её посчитали сумасшедшей. Дожив до пятидесяти шести лет, она умерла в её стенах, а не в каком-то ином, более приятном, месте, потому что была безумной. Нельзя сказать, что она не осознавала своего недуга, и я тоже прекрасно это понимала, но если кто-то спросит моё мнение, то убирать уточнение «для душевнобольных» – это всё равно что попытаться изъять слово «бургер» из «Бургер Кинг», мотивируя это тем, что гамбургеры не столь полезны, как салаты. Или отказаться от «пончиков» в названии «Пончики Данкина», потому что от них набирается лишний вес и появляется кариес. Моя бабушка со стороны матери, Кэролайн, родившаяся в 1914 году и потерявшая мужа во время Второй мировой войны, тоже была сумасшедшей, но умерла в собственной постели в своём доме, что в Уэйкфилде. Никто не пытался упечь её в психушку, но и не делал вид, что она здорова. Возможно, в старости, либо когда ты только вступаешь на путь дряхления, это не так бросается в глаза. Кэролайн задохнулась во сне от угарного газа, а в предсмертной записке поблагодарила мою маму с тётушками за то, что те не отправили её в больницу для душевнобольных, где ей пришлось бы оставаться даже после того, как жизнь стала бы для неё совсем невыносимой. Я имею в виду жизнь. Или безумие. Либо то, либо другое – а может, и всё вместе.

Есть какая-то особенная ирония в том, что это мои тётушки отправили маму в психушку. Я полагаю, мой отец поступил бы точно так же, но он бросил нас, когда мне было десять, и никто не знает, куда он исчез. Он оставил мою мать, поскольку она была сумасшедшей, и мне нравится думать, что ему недолго пришлось радоваться жизни после своего бегства. Когда я была девочкой, то обычно долго лежала в своей постели по ночам, придумывая разные ужасные способы, которыми мой отец мог бы закончить свою жизнь, и всевозможные кары за то, что он бросил нас и сбежал, оказавшись слишком трусливым, чтобы остаться рядом со мной и мамой. В какой-то момент я даже составила список разнообразных смертей самого неприятного характера, которые могли бы выпасть на долю отца. Я вела его в стенографическом блокноте, а сам блокнот прятала в старом чемодане под кроватью, потому что не хотела, чтобы мама его увидела. Первым в списке шёл пункт «Я надеюсь, что мой отец умер от венерической болезни после того, как его член сгнил», а дальше следовало множество довольно банальных вещей – автомобильная авария, пищевое отравление, рак и прочие прелести. Но со временем моё воображение стало более изощрённым, и последняя запись, которую я внесла в список (под номером 316), гласила: «Надеюсь, мой отец сошёл с ума и умер, страдая от одиночества и страха». Я всё ещё храню этот блокнот, но теперь он спокойно стоит на полке, а не лежит, спрятанный, в недрах старого чемодана.

Ну так вот. Моя мать, Розмари-Энн, умерла в больнице Батлера. Она умудрилась покончить жизнь самоубийством, хотя находилась в то время под строгим присмотром из-за опасений, что именно это занимает её мысли. Она лежала в постели, пристёгнутая ремнями, под наблюдением видеокамеры. Но ей всё же удалось это сделать. Она смогла подавиться и задохнуться до того, как кто-либо из медсестёр или санитаров заметил, что происходит. В свидетельстве о смерти записано, что она умерла во время припадка, но я-то знаю, что это не так. Слишком много раз, когда я навещала её, мама утверждала, что хочет умереть, и обычно я пыталась убедить её, что она должна жить, поправляться и вернуться домой; в то же самое время я обещала, что не буду злиться, если ей действительно придётся это сделать – отправиться на тот свет. Если наступит тот самый день или ночь, когда её терпение иссякнет. Мама тогда сказала, что ей очень жаль, но она рада встретить с моей стороны понимание и благодарна мне за это. Я приносила ей конфеты, сигареты и книги, и мы разговаривали об Энн Секстон[3], Диане Арбус[4] и о Вирджинии Вулф, которая набила карманы одежды камнями и утопилась в реке Уз. Я никогда не рассказывала врачам Розмари об этих разговорах. Точно так же я не рассказала им о том, что за месяц до того, как мама подавилась языком, когда она передала мне письмо с цитатой из предсмертной записки Вирджинии Вулф: «Я хочу сказать, что за всё счастье в моей жизни я обязана тебе. Ты был безмерно терпелив со мной и невероятно добр. Все это знают. Если кто-нибудь и мог бы спасти меня, это мог быть только ты»[5]. Я пришпилила его к стене в той комнате, где занимаюсь рисованием, – полагаю, что это можно назвать студией, хотя обычно я думаю о ней просто как о комнате для рисования.

Я осознала, что тоже ненормальна и, вероятно, была такой всегда, лишь через пару лет после смерти Розмари. Это миф, будто сумасшедшие люди не понимают, что они сумасшедшие. Многие из нас, вне всяких сомнений, способны к прозрению и самоанализу не меньше здоровых людей, а может быть, и больше. Я подозреваю, что мы тратим на самокопание гораздо больше времени, чем здравомыслящие люди. Тем не менее мне просто не приходило в голову, что моё привычное видение мира означает, что я унаследовала «Проклятие семьи Фелпс» (как любит говорить моя тётя Элейн, имеющая склонность к использованию мелодраматических оборотов). В любом случае, когда меня посетили мысли о собственном безумии, я пошла к терапевту в больницу Род-Айленда. Я отвалила ей кучу денег, мы побеседовали (в основном говорила я, а она слушала), и в больнице мне сделали несколько анализов. В конце концов психиатр объяснила мне, что я страдаю дезорганизованной шизофренией, которую также называют «гебефрения» в честь Гебе, греческой богини молодости. Но она – психиатр – не сказала мне ещё кое-чего; это мне пришлось выяснять самой. Гебефрения названа в честь греческой богини молодости, потому что проявляется в период полового созревания. Я не стала обращать её внимание на то, что если мой образ мыслей и мировоззрение означают наличие шизофрении, то безумие началось задолго до полового созревания. Как бы то ни было, позднее, после дополнительных тестов, диагноз был изменён на параноидальную шизофрению, которая не отсылает своим названием ни к одному из греческих или любых других известных мне богов.

Психиатр, женщина из Бостона по имени Магдалина Огилви – это имя всегда навевало мне воспоминания об Эдварде Гори[6] или романах П. Г. Вудхауза, – нашла легенду о семейном проклятии Фелпсов очень интересной, поскольку, по её словам, есть основания предполагать, что шизофрения может передаваться по наследству, по крайней мере в отдельных случаях. Итак, поехали. Я безумна, потому что Розмари была сумасшедшей и у неё родился ребёнок, а Розмари, в свою очередь, сошла с ума, поскольку моя бабушка тоже оказалась не в своём уме и тоже родила ребёнка (точнее, несколько, но только Розмари повезло заполучить родовое проклятие). Я поведала доктору Огилви истории, которые моя бабушка рассказывала о сестре своей матери, которую также звали Кэролайн. По словам бабушки, Кэролайн держала мёртвых птиц и мышей в закрытых стеклянных банках, выстроившихся в рядочек на всех подоконниках её дома. Каждый сосуд она пометила этикеткой с отрывком из Библии. Я сказала психиатру, что тётушку Кэролайн, как мне кажется, можно было бы заподозрить разве что в сильном интересе к естественным наукам, если бы не эти цитаты из Библии. С другой стороны, я предположила, что она, вероятно, пыталась выявить определённые взаимосвязи, соотнося различные виды птиц и животных со Священным Писанием, но доктор Огилви возразила, что здесь налицо случай самой настоящей шизофрении. Я не стала спорить. Мне вообще крайне редко хочется вступать с кем-то в споры.

Итак, у меня теперь есть множество янтарных бутылочек с таблетками – самая надёжная фармакопея антипсихотических и седативных средств, которые и вполовину не так интересны, как флакончики с мышами и воробьями моей двоюродной бабушки. Я принимаю «Риспердал», «Депакин» и «Валиум»[7], и всё ещё не загремела в больницу Батлера, хотя уже пыталась покончить жизнь самоубийством. Правда, всего лишь раз. Или два. Возможно, за это стоит поблагодарить лекарства или мои картины, а может быть – мою девушку, которая мирится со всем этим дерьмом, следит, чтобы я вовремя принимала таблетки, и всегда находится рядом. Мне кажется, если бы моя мама время от времени с кем-нибудь спала, то, глядишь, прожила бы подольше. Насколько мне известно, никто и никогда не предлагал секс-терапию для лечения шизофрении. Но, по крайней мере, секс не приводит к запорам, не заставляет дрожать руки (спасибо вам, мистер «Риспердал»!) и не вызывает ожирения, усталости и прыщей (сердечно вас благодарю, мистер «Депакин»!). Я воспринимаю свои таблетки как мужчин, о чем ещё ни разу не говорила своему психиатру. Меня терзают смутные подозрения, что она может сделать из этого весьма неприятные для меня выводы, тем более что ей уже известно о списке «Как должен умереть мой папочка».

Безумие моей семьи выстраивается в ряд, словно товарные вагоны: бабушка, дочь, дочь дочери и, если копнуть глубже, двоюродная бабушка. Возможно, корни проклятия уходят ещё дальше, но я не особо разбираюсь в генеалогии. Какие бы секреты мои прабабушки и прапрабабушки ни хранили – они унесли их с собой в могилу, поэтому я оставлю их в покое. Мне уже очень жаль, что я не поступила подобным образом с Розмари-Энн и Кэролайн. Но они представляют собой слишком внушительную часть моей истории, и я должна упомянуть о них, чтобы иметь возможность её поведать. Вероятно, можно было бы придумать ложные образы, вымышленные версии их личностей, чтобы заменить ими реальных женщин, но я достаточно хорошо знала их обеих, чтобы понимать – им бы это не понравилось. Я не могу рассказать историю своей жизни или какую-то её часть, – что и пытаюсь сейчас сделать, – не вспомнив о них. В моей жизни было так много совпадений, тех или иных случайностей, причиной которых, намеренно или непреднамеренно, выступали эти две женщины, что браться за свой рассказ, прибегая ко лжи, не имеет ни малейшего смысла.

Это вовсе не означает, что каждое моё слово будет соответствовать фактам. Только то, что эти слова будут правдивыми. По крайней мере, насколько это будет в моих силах.

Вот что я написала в одной кофейне несколько дней назад, исписав с двух сторон салфетку: «Ни одна история не имеет начала, и ни одна история не имеет конца. Начало и конец могут быть задуманы для достижения какой-то цели, чтобы служить сиюминутным и преходящим намерениям, но они, по своей фундаментальной природе, произвольны и существуют исключительно как некая удобная конструкция в сознании человека. Человеческая жизнь – запутанная штука, и когда мы пытаемся увязать её (или какую-то её часть) с жизнями других людей, невозможно точно и объективно указать момент, когда началось какое-то событие. Всё и всегда начинается совершенно случайно».

Прежде чем написать эти строки, решив, что они меня устраивают, я частенько заходила в эту комнату (не в ту, где рисую, а в другую, где слишком много книжных полок) и садилась перед пишущей машинкой, которая раньше принадлежала бабушке Кэролайн. Стены здесь такого бледного синеватого оттенка, что иногда при ярком солнечном свете кажутся почти белыми. Я сидела здесь и сверлила взглядом бело-голубые стены или смотрела через окно на старые здания, аккуратно выстроившиеся вдоль Уиллоу-стрит: викторианские дома, осенние деревья, серые тротуары и изредка проезжающий мимо автомобиль. Сейчас я вновь сижу здесь и пытаюсь выбрать событие, с которого можно начать свой рассказ. Будь моя воля, я бы с радостью нежилась в этом кресле часами, не написав ни единого слова. Но теперь я напечатала первую пару предложений, повинуясь некоему порыву, и это начало кажется мне ничуть не хуже любого другого. Мне показалось справедливым сразу рассказать о своём сумасшествии, чтобы снять с себя ответственность, поэтому, если кто-то когда-нибудь прочитает эти строки, он поймёт, что к ним нужно относиться с изрядной толикой недоверия.

А теперь, вновь повинуясь неведомому импульсу, я напишу о том, как впервые увидела «Утопленницу».

В мой одиннадцатый день рождения мама отвела меня в музей Школы дизайна Род-Айленда. Я сказала ей, что хочу стать художником, поэтому в тот год в качестве подарка она купила мне набор акриловых красок, кистей, деревянную палитру и пару холстов, а затем отвела меня в музей ШДРА. И, как я уже сказала, в тот день я впервые увидела эту картину. Сейчас «Утопленница» висит гораздо ближе ко входу с Бенефит-стрит, чем в годы моего детства. Полотно красуется в резной позолоченной раме – такой же, как и остальные картины в этой части музея, небольшой галерее, посвящённой американским художникам девятнадцатого века. Размеры «Утопленницы» составляют примерно девятнадцать на двадцать четыре дюйма[8]. Она висит между «Арктическим закатом» Уильяма Брэдфорда (1874 г.) и «На берегу Ли» Уинслоу Гомера (1900 г.). Стены галереи выкрашены в однородно-зелёный цвет, что, как мне кажется, делает блеск старинных золотых рам более тусклым, чем на самом деле.

«Утопленница» была написана в 1898 году бостонским художником по имени Филипп Джордж Салтоншталль. О Салтоншталле мало что известно. Его склонны относить к символистам, хотя в одной из статей он назван покойным американским последователем Братства прерафаэлитов. Он редко продавал свои картины и нечасто выставлялся, а в последний год своей жизни однажды ночью предал огню полсотни своих полотен. Большинство из немногих оставшихся его работ разбросано по Новой Англии, находясь в частных коллекциях и художественных музеях. Кроме того, одна из них висит в окружном Художественном музее Лос-Анджелеса, а другая – в Высоком музее Атланты. Салтоншталль страдал от судорог, бессонницы и хронической депрессии и умер в 1907 году в возрасте тридцати девяти лет, упав с лошади. Никто из тех критиков, чьи работы на эту темы мне довелось прочитать, не могут с уверенностью утверждать, что это падение было случайным, но, скорее всего, именно так всё и произошло. Я могла бы сказать, что он покончил жизнь самоубийством, но мне, как вы понимаете, в этом вопросе доверять нельзя, поэтому пусть это останется всего лишь предположением.

Что касается самой картины, то «Утопленница» написана в основном в мрачных оттенках зелёного и серого (поэтому кажется, что среди этих каменных стен она чувствует себя как дома), но с несколькими яркими контрапунктами: россыпь приглушённых жёлтых пятен, грязновато-белые проблески и ряд мест, где зелень и серый цвет сгущаются до полной черноты.

На ней изображена полностью обнажённая девушка, возможно, лет двадцати или даже моложе. Она стоит по щиколотку в лесном пруду, поверхность которого гладкая, словно стекло. Позади неё вздымаются ряды деревьев; её голова повёрнута немного в сторону от зрителя, она напряжённо всматривается через правое плечо в сторону лесной чащи, на странные тени, клубящиеся между стволами деревьев. Её длинные волосы почти того же зеленоватого оттенка, что и вода, а кожа так заколерована, что кажется парадоксально жёлтой, сочась изнутри каким-то внутренним светом. Она стоит очень близко к берегу, поверхность пруда у её ног покрыта рябью, и это, как я понимаю, означает, что она только что ступила в его воды.

Я напечатала «пруд», но, как выяснилось, картина была вдохновлена посещением Салтоншталлем реки Блэкстоун на юге Массачусетса в конце лета 1894 года. В соседнем Аксбридже у него жила семья, в том числе двоюродная сестра по отцовской линии Мэри Фарнум, в которую он, кажется, был влюблён (впрочем, нет никаких доказательств того, что эти чувства были взаимными). Высказывались предположения, что девушка на картине – это Мэри, но даже если это так, художник никак это не комментировал, а если кому-то и проговорился, то никаких записей в нашем распоряжении не осталось. Впрочем, однажды он сказал, что эта картина стала венцом серии пейзажных этюдов, которые он сделал на плотине Роллинг-Дэм (построенной в 1886 году). Выше плотины река образует водохранилище, которое когда-то приводило в движение мельницы производственной компании «Блэкстоун». Вода там спокойная и глубокая, что резко контрастирует с порогами ниже плотины, несущими свои воды между крутыми гранитными стенами ущелья Блэкстоун, которые в некоторых местах достигают свыше восьмидесяти футов в высоту.

Название картины частенько казалось мне странным. В конце концов, девушка ведь не тонет, а просто заходит в воду. Тем не менее Салтоншталль смог передать в своей работе неоспоримое ощущение угрозы или страха. Возможно, что причиной тому ряды тёмных деревьев, вырисовывающиеся позади девушки, или предположение, что нечто странное привлекло её внимание к лесной чащобе. Может быть, хруст ветки или еле слышные шаги в опавших листьях. Или чей-то голос. Да всё что угодно на самом деле.

Я всё больше и больше понимаю, что история Салтоншталля и «Утопленницы» является неотъемлемой частью истории моей жизни – так же как мне не обойтись без Розмари-Энн и Кэролайн, – даже если бы я не стала утверждать, что именно здесь кроется причина тех событий, что произошли впоследствии. Это сложно объяснить логически. Если бы я отказалась от этого утверждения, неизбежно возник бы следующий вопрос: что первично – то, что я впервые увидела картину в день моего одиннадцатилетия, или момент создания её Салтоншталлем в 1898 году? Или лучше вообще начать со строительства дамбы в 1886 году? Инстинктивно я всё время пытаюсь подыскать какое-нибудь иное начало, хотя понимаю, что зря. Я прекрасно осознаю, что это приведёт меня лишь к бесполезному и, по сути, бесконечному возвращению к начальной точке отсчёта.

В тот августовский день, много лет назад, «Утопленница» висела в другой галерее, в зале, посвящённом местным художникам и скульпторам – в основном, хотя и с некоторыми исключениями, художникам из Род-Айленда. У моей мамы заболели ноги, и мы присели отдохнуть на скамейке в центре зала, когда я заметила эту картину. Я помню этот момент очень отчётливо, хотя большая часть того дня уже стёрлась из моей памяти. Пока Розмари сидела на скамейке, давая отдых своим ноющим ногам, я стояла и разглядывала холст Салтоншталля. Но тогда мне казалось, что я вижу не просто холст, а некое маленькое окошко, выходящее на какой-то необычный мир в слегка размытой серо-зелёной цветовой гамме. Я уверена, что это был первый раз, когда какая-то картина (как и любое другое двухмерное изображение) настолько поразила меня. Иллюзия глубины была столь сильной, что я подняла правую руку и прикоснулась пальцами к холсту. Думаю, я искренне ожидала, что они пройдут её насквозь, проникнув на ту сторону, где царили серо-зелёные лесные сумерки. Но тут Розмари, заметив моё движение, крикнула мне остановиться, поскольку это противоречит правилам музея, и я отдёрнула руку.

– Почему? – насупилась я, и она объяснила, что на руках человека есть едкие масла и кислоты, которые могут навредить старым картинам. Затем она рассказала, что всякий раз, когда людям, работавшим в музее, приходится к ним прикасаться, они надевают белые хлопчатобумажные перчатки, чтобы не повредить поверхность холстов. Я посмотрела на свои пальцы, гадая, что ещё можно повредить простым прикосновением, и не нанесли ли кислоты и масла, просачивающиеся сквозь мою кожу, какого-либо вреда разным вещам, которые мне довелось потрогать.

– В любом случае, Имп, зачем ты к ней прикасалась?

Я рассказала ей, что картина выглядела словно окно, она засмеялась и захотела узнать название картины, имя художника и год, когда та была написана. Всё это оказалось напечатано на карточке, прикреплённой к стене рядом с рамой, откуда я их ей и зачитала. Она записала услышанное на конверте, который достала из своей сумки. Розмари всегда носила с собой огромные, бесформенные тканевые сумки, которые шила сама; в них можно было найти всё что угодно: книги в мягкой обложке, косметику, счета за коммунальные услуги и квитанции из продуктовых магазинов (которые она никогда не выбрасывала). Когда она умерла, я сохранила пару сумок и до сих пор ими пользуюсь, хотя не думаю, что среди них есть та, с которой она ходила в тот день. Та сумка была сшита из денима, а я никогда особо не любила деним. Я даже джинсы не ношу.

– Зачем ты это записываешь?

– Возможно, когда-нибудь ты захочешь это вспомнить, – ответила она. – Когда что-то производит на нас сильное впечатление, мы должны постараться об этом не забыть. Так что, поверь мне, делать заметки – это хорошая идея.

– Но как мне узнать, что я хочу запомнить, а что, наоборот, лучше никогда не вспоминать?

– А вот это самое сложное, – улыбнулась мне Розмари, быстро прикусив ноготь большого пальца. – Это сложнее всего, да. Ведь очевидно, что мы не можем тратить всё своё время, постоянно делая заметки о происходящих с нами событиях, верно?

– Конечно, нет, – ответила я и отступила от картины, по-прежнему не сводя с неё глаз. Даже перестав выглядеть как некое странное окно, она оставалась не менее удивительной и красивой. – Наверное, это было бы глупо.

– Это было бы очень глупо, Имп. Мы бы тратили кучу времени, пытаясь не забыть ничего важного, и с нами в итоге не случилось бы ничего действительно примечательного.

– Значит, нужно быть очень внимательной, – заключила я.

– Совершенно верно, – кивнула она.

Больше я ничего не помню о том дне рождения. Только мои подарки, поход в музей ШДРА и слова Розмари о том, что я должна записывать всё, что окажется важным для меня в будущем. После музея мы вроде бы пошли домой. Дома меня явно ожидал торт с мороженым, поскольку так было всегда, вплоть до того года, когда она покончила жизнь самоубийством. А вот вечеринки по этому поводу не было, потому что мы никогда их не устраивали на мои дни рождения. Да мне и самой никогда этого не хотелось. Мы ушли из музея, день пролетел, наступила полночь, и мой следующий день рождения наступил, когда мне исполнилось двенадцать. Вчера я заглянула в интернет-календарь, и он сообщил мне, что завтрашний день, третье августа, это воскресенье, хотя для меня это ничего особенного не значит. Мы никогда не ходили в церковь, поскольку моя мама отреклась от Римской католической церкви и всегда говорила, что я должна держаться подальше от католицизма, хотя бы потому, что тогда мне не придётся проходить через те же трудности с отречением.

– Мы не верим в Бога? – спросила я её как-то раз.

– Я не верю в Бога, Имп. Во что будешь верить ты – зависит только от тебя. Ты должна сама это понять и со всем разобраться. Я не могу сделать это за тебя.

Если, конечно, эта беседа действительно имела место. Вроде бы да, наверное… но немалая часть моих воспоминаний – ложные, поэтому я не могу быть полностью в этом уверена. Многие из моих самых интересных воспоминаний, кажется, никогда не происходили в действительности. Я начала вести дневники после того, как Розмари заперли в Батлере, после чего мне до восемнадцати лет пришлось жить с тётей Элейн в Крэнстоне, но даже дневникам нельзя доверять. Например, там есть серия записей, описывающих поездку в Нью-Брансуик, а я твёрдо уверена, что не принимала в ней никакого участия. Раньше меня пугали воспоминания о событиях, которые никогда не происходили в реальности, но потом я к этому привыкла. К тому же сейчас такое случается не столь часто, как когда-то.

– Я собираюсь написать историю с привидениями, – напечатала она.

Именно над этим я сейчас и работаю. Я уже рассказала вам о призраках моей бабушки, моей матери и сестры моей прабабушки – той, которая держала мёртвых животных в колбах, помеченных цитатами из Священного Писания. Все эти женщины теперь всего лишь призраки и преследуют меня, так же как и другие призраки, о которых я только собираюсь написать. Так же, как меня преследует призрак больницы Батлера, расположенной рядом с кладбищем Суон-Пойнт. Так же, как меня преследует исчезнувший отец. Но больше всего меня преследует «Утопленница» Филиппа Джорджа Салтоншталля, которую я бы обязательно запомнила навсегда, даже если бы у моей мамы не нашлось в тот день времени, чтобы сделать пометки на конверте.

Призраки – это такие воспоминания, которые слишком сильны, чтобы их можно было раз и навсегда забыть, они отзываются эхом сквозь годы, отказываясь быть стёртыми неумолимой дланью времени. Не могу себе представить, чтобы Салтоншталль, когда писал свою «Утопленницу» – почти за сто лет до того, как я впервые её увидела, – вдруг опустил кисть, задумавшись обо всех тех несчастных, кого она будет в дальнейшем преследовать. Это ещё одна очень важная вещь в общении с призраками – вы должны быть осторожны, потому что привидения невероятно прилипчивы. Призраки – это своеобразные мемы, особенно вредоносные ментальные инфекции, социальные болезни, которые не нуждаются в вирусном или бактериальном носителе и передаются тысячами различных способов. Книга, стихотворение, песня, сказка на ночь, самоубийство вашей бабушки, танцевальные па, пара кинокадров, диагноз «шизофрения», смертельное падение с лошади, выцветшая фотография или история, которую вы рассказываете своей дочери.

Или картина, висящая на стене музея.

Я почти уверена, что Салтоншталль на самом деле пытался изгнать собственных призраков, когда нарисовал стоящую в пруду обнажённую женщину с маячащим за её спиной тёмным лесом. Слишком часто люди совершают подобную ошибку, пытаясь использовать искусство, чтобы изловить докучающего им призрака, добиваясь лишь того, что он получает возможность досаждать бесчисленному множеству других людей. Итак, Салтоншталль отправился к реке Блэкстоун и увидел там нечто странное, став участником каких-то событий, – и это воспоминание преследовало его до самой смерти. Позднее он попытался избавиться от него единственным известным ему способом, то есть решив перенести его на холст. Распространение этой вредоносной идеи не было злонамеренным действием. Это был акт отчаяния. Иногда преследуемые люди достигают той точки, когда им либо удаётся отогнать призраков прочь, либо эти призраки их уничтожают. Плохо то, что, когда вы пытаетесь вытащить своих призраков на свет божий и где-то их запечатать, чтобы они не могли причинить вам вреда, – обычно ничего не получается. Вы можете создать копию докучающего вам фантома или перенести в произведение искусства некую бесконечно малую толику этого создания, но основная часть его сущности так глубоко коренится в вашем сознании, что никуда оттуда не денется.

Розмари никогда не пыталась научить меня вере в бога или в греховность, в рай или ад, и мой собственный опыт ни разу не приводил меня к осознанию этих материй. Не думаю, что я вообще верю в существование души. Впрочем, это не важно. Зато я верю в призраков. Верю, верю, верю в призраков, как говорил в фильме Трусливый Лев[9]. Конечно, я чокнутая особа, и мне нужно принимать таблетки, которые мне не по карману, чтобы не загреметь в психушку, но я всё ещё вижу призраков везде, куда ни упадёт мой взгляд. Потому что, стоит вам только однажды их увидеть, и после этого вы уже никогда от них не избавитесь. Но хуже всего то, что если вы случайно или осознанно получаете способность их видеть, то совершаете тот самый гештальт-сдвиг, который позволяет вам лицезреть их такими, какие они есть, а они, в свою очередь, приобретают возможность видеть вас. Например, бывает, смотришь на картину, висящую на стене, и она вдруг становится похожа на окно. На окно, через которое одиннадцатилетняя девочка пытается дотянуться до пейзажа, открывающегося с другой стороны. Но, к сожалению, в окнах есть одна особенность: большинство из них работают в обе стороны – да, из них можно выглянуть наружу, но также сквозь них внутрь может заглянуть всё то, что произошло когда-то в прошлом.

Впрочем, я забегаю вперёд. Это означает, что мне нужно остановиться и вернуться немного назад, отложив в сторону размышления о вредоносных мемах, привидениях и загадочных окнах, по крайней мере на время. Мне надо вернуться в ту июльскую ночь, когда я проезжала вдоль реки Блэкстоун неподалёку от того места, которое вдохновило Салтоншталля на создание «Утопленницы». Той самой ночью я повстречала русалку по имени Ева Кэннинг. Кроме того, нельзя забыть ещё об одной снежной ноябрьской ночи в Коннектикуте, когда я ехала через лес по узкой щебёнчато-битумной дороге и наткнулась на девушку, которая на самом деле была волчицей – и призраком, как Ева Кэннинг, – вдохновив другого художника, ныне покойного, по имени Альбер Перро, запечатлеть её образ на холсте.

То, что я писала выше про свою возлюбленную, которая мирится со всем моим странным дерьмом… это ложь, поскольку она оставила меня вскоре после того, как в моей жизни появилась Ева Кэннинг. Потому что в конечном итоге это «странное дерьмо» стало чересчур странным. Я не виню её за то, что она ушла, хотя временами скучаю по ней, мечтая, чтобы она оставалась со мной рядом. Как бы то ни было, дело в том, что это был самообман – попытка притвориться, будто она всё ещё со мной. Как я уже говорила, нет никакого смысла рассказывать свою историю, если для этого приходится лгать.

Так что я должна внимательно за этим следить.

И тщательно подбирать слова.

По сути, я очень быстро (и неожиданно) пришла к пониманию того, что пытаюсь рассказывать свою историю на языке, который мне приходится изобретать по ходу дела. Если я буду слишком ленива, положившись на то, что кто-то другой расскажет мою историю – некий совершенно посторонний человек, – это будет выглядеть нелепо. Я буду дрожать от ужаса или сгорать от смущения, слушая этот рассказ в чужой интерпретации. Либо ужас со смущением настолько меня одолеют, что я сама брошу в итоге эту затею. Тогда я спрячу рукопись с рассказом в чемодане под кроватью, так и не добравшись до места, которое станет концом истории. Нет, скорее не концом, а всего лишь последней страницей, поставив на которой точку, я перестану делиться событиями своей жизни.

Нужно быть очень внимательной, как меня просила Розмари. Я должна остановиться и сделать небольшой шаг назад.

В тот день, когда я встретила Абалин, дождя не было, хотя небо затянуло покрывалом обманчивых фиолетовых облаков, которые обычно клубятся и проносятся мимо, заставляя вас предположить, что может пойти ливень. Было ветрено, и в воздухе определённо ощущался запах дождя. Поэтому в тот день, два года и четыре месяца назад, я вырядилась в галоши и плащ, не забыв прихватить зонтик. Закончив с работой, я возвращалась домой с автобусной остановки. Стоял один из последних прохладных июньских дней, погода ещё не успела стать жаркой, а воздух липким. Под низко нависающим сводом облаков воздух казался сладким, а кроны деревьев выглядели такими зелёными, что казались искусственными. Заметьте, не чрезмерно яркими, а словно бы достигшими той степени зелёного цвета, насыщенного и пышного, какой не может существовать в природе. А если и может, то человеческий глаз, вероятно, не в состоянии его воспринимать. Я вышла из автобуса на Вестминстере и пошла по Парадной улице, с обеих сторон засаженной высокими зелёными каштанами и дубами, что-то нашёптывающими друг другу в вышине. Слева от меня раскинулось открытое пространство Тренировочного комплекса Декстера, который теперь превратился в обычный парк, несмотря на сохранившееся старое название. Впереди, с южного края тренировочного поля, на Крэнстон-стрит возвышалась Оружейная палата, похожая на сказочный замок, с её высокими зубчатыми башнями и полированными жёлтыми кирпичами, резко выделявшимися на фоне облаков. Оружейная палата, от которой происходит название моего района, на самом деле больше не имеет никакого отношения к оружию. Мне приходит в голову, что многие вещи в Провиденсе уже не те, что были раньше, но никто так и не удосужился дать им новые имена, а ведь старые названия могут ввести вас в заблуждение и сбить с толку.

Я прошла свою улицу, потому что в тот день мне захотелось погулять подольше, прежде чем возвращаться домой. Поэтому я миновала ещё два квартала, а затем свернула направо, оказавшись на Вуд-стрит. Позади меня осталась большая часть величественных деревьев, сменившись высокими узкими домами с мансардными крышами и эркерами, пряничной отделкой[10] и скупыми кустарниками во дворах. Мне недалеко удалось уйти, когда я наткнулась на беспорядочную кучу картонных коробок у обочины. Внутри некоторых из них оказались DVD-диски, книги, несколько пластинок и разная кухонная утварь. Ещё там обнаружилась одежда (в основном футболки, джинсы и женское нижнее бельё), беспорядочно запакованная в несколько коробок. Также там стояли два деревянных кухонных стула, кофеварка, потрёпанная прикроватная тумбочка, торшер без абажура и куча другой рухляди. Я догадалась, что кого-то выселили, а вещи выбросили на улицу. Такое случается, но в этой части города не так часто, как в Колледж-Хилл. Я была удивлена, что там не оказалось матраса, потому что в таких случаях рядом почти всегда валяется матрас с пружинной подложкой. Я прислонила зонтик к телефонному столбу и принялась рыться в ящиках. Хорошо, что обошлось без дождя, иначе тогда всё оказалось бы безнадёжно испорчено.

Я давно пришла к выводу, что имеет смысл собирать вещи тех людей, которые не заплатили за квартиру, всё бросили и налегке двинулись дальше. Половина моей квартиры завалена разным хламом, а однажды мне посчастливилось найти первое издание «Великого Гэтсби» и стопку комиксов о Супермене 1940-х годов, спрятанную в ящике старого бюро. Магазин подержанных книг в центре города заплатил мне столько денег, что почти хватило покрыть арендную плату за месяц. Как бы то ни было, я только начала перебирать книги – в основном научную фантастику и фэнтези, – когда услышала чьи-то шаги и подняла голову. Вуд-стрит в этот момент переходила какая-то высокая девушка, её чёрные ботинки громко стучали по асфальту. Первое, что бросилось мне в глаза, – это то, насколько она хороша собой, в андрогинном стиле, как у Тильды Суинтон. Второе, что я заметила, – вид у неё был очень-очень рассерженный.

– Эй! – крикнула она с середины дороги. – Какого хрена ты делаешь?

Она угрожающе нависла надо мной, прежде чем я смогла придумать ответ. Рост у Абалин почти шесть футов, а это значит, что она на добрых пять дюймов выше меня.

– Это твоё? – робко спросила я, гадая, действительно ли её короткие волосы такие иссиня-чёрные или она их красит.

– Чёрт возьми, да, это моё! – воскликнула она и выхватила у меня из рук книгу в мягкой обложке. Я могла бы сказать, что её голос походил на рычание, но это может ввести вас в заблуждение, как Тренировочный комплекс Декстера и Оружейная палата. – Почему ты решила, что можешь вот так просто взять и начать рыться в чужом дерьме?

– Я подумала, что его выбросили, – робко ответила я.

– Что ж, это не так.

– Мне показалось, что это просто хлам, – добавила я.

– Если это просто хлам, какого чёрта тебе тогда надо? – потребовала она, и в этот момент я обратила внимание, что у неё зелёные глаза. Не такие неестественно-зелёные, как деревья на Парадной улице, а того зелёного цвета, какой бывает зимой у моря на отмелях, когда его воды перекатываются по гранитной гальке, или у волн беспокойного, мятущегося океана, либо как у полированных осколков стекла на пляже, которые раньше были бутылками кока-колы и севен-ап. Зелень, переходящая в лёгкую синеву.

– Ну, если это не барахло, то почему оно валяется здесь, на обочине, как барахло?

– О, чёрт возьми, – вздохнула она, закатив глаза. – С какого перепугу тебя это интересует?

Затем она хмуро посмотрела на меня, и на мгновение мне показалось, что она либо ударит меня по лицу, либо развернётся и уйдёт. Вместо этого она просто бросила книгу в мягкой обложке в коробку – не в ту, из которой я её достала, – и провела пальцами по своим чёрным волосам, которые, как мне подумалось, были крашеными. Кроме того, я предположила, что она, возможно, на несколько лет старше меня.

– Честно говоря, я не знала, что это твоё. Подумать не могла, что это всё кому-то принадлежит. Я не воровка. – Затем я ткнула пальцем в облачное небо. – Знаешь, в любую минуту может начаться дождь, так что тебе, наверное, стоит где-то спрятать всё это добро, пока оно не намокло и не испортилось.

Она снова поморщилась, словно всё-таки собралась меня ударить.

– Я жду кое-кого, – буркнула она. – У моего друга есть грузовик, и он пообещал мне, что будет здесь ещё два с половиной часа назад. – Она нахмурилась, кинув взгляд в сторону парка, находящегося на дальнем конце Вуд-стрит. – Я планировала оставить весь этот скарб храниться в его гараже.

– И как ты думаешь, где он? – спросила я, хотя меня это совершенно не касалось. Наверное, на меня так подействовал необыкновенный цвет её волос. И её изумрудные глаза.

– Да хрен его знает. Он не отвечает, хотя я ему уже десяток сообщений отправила. Наверное, снова потерял телефон. Он частенько либо теряет телефоны, либо их у него крадут.

– Может пойти дождь, – повторила я, решив, что в первый раз мои слова прозвучали слишком тихо и девушка меня не услышала, но она вновь не обратила на них ни малейшего внимания. Поэтому я спросила, почему её вещи оказались свалены в пасмурный день на тротуаре, если они ей ещё нужны. Вместо ответа она махнула рукой в сторону одного из самых ветхих домов на другой стороне улицы, из тех, которые десять лет назад никто не потрудился отремонтировать, облагородить и попытаться сдать в аренду жильцам, которые не захотели бы селиться в Оружейной палате. Его облупившаяся краска своим цветом походила на творог, за исключением краёв, которые больше напоминали варёную капусту.

– Ты там жила? – догадалась я. – Тебя выселили?

– Да, можно и так сказать, – согласилась она (и вновь я могла бы сказать, что она зарычала, но…), вздохнула и уставилась на свои книги, компакт-диски и прочее барахло. – Эта шлюховатая сука, моя подруга, выгнала меня оттуда, что, видимо, равносильно выселению. Арендный договор оформлен на её имя, поскольку у меня плохая кредитная история – я не выплачивала свои студенческие ссуды.

– Я не училась в колледже. Моя квартира всего в паре кварталов отсюда, – я указала рукой в сторону Уиллоу-стрит.

– И что?

– Ну, квартира у меня не очень большая. Но большая её часть пустая, потому что мебели у меня не очень много, и живу я одна. Однако у меня есть машина. Крохотная «Хонда», поэтому нам, наверное, придётся сделать две или три ездки, но мы могли бы увезти твои вещи с улицы. Разве что стулья могут не влезть в салон.

– К чёрту стулья, – бросила она, впервые улыбнувшись. – Это хлам. Тумбочка и лампа – тоже. Вообще, ты серьёзно? Я имею в виду, если я подожду здесь ещё несколько часов, тот парень, возможно, все же появится. Мне бы не хотелось навязываться и как-то тебя беспокоить.

– Ты вовсе не навязываешься, всё нормально, – сказала я, стараясь звучать так, будто мне всё равно, примет она моё предложение или откажется. Мне так сильно хотелось, чтобы она сказала «да», что я, наверное, даже тайком скрестила пальцы. – В любом случае у меня не было никаких планов на вечер, и будет обидно, если пойдёт дождь и все твои вещи промокнут.

– Это ещё не всё, – хмыкнула она. – Телевизор, компьютер и мои игровые принадлежности ждут своей очереди в коридоре нижнего этажа, – и она вновь указала на дом цвета творога и капусты. – Я отказалась вытаскивать их на улицу, пусть она там хоть голос сорвёт от воплей, мне по фигу.

– Я пойду за машиной, – объявила я. – Подожди здесь, на случай, если кто-нибудь ещё решит, что это ничейный хлам. – С этими словами я протянула ей свой зонтик. Мгновение она смотрела на него, как будто никогда раньше не видела зонтиков и понятия не имеет, для чего они нужны.

– Это если пойдёт дождь, – объяснила я. – По крайней мере, поможет сохранить книги сухими.

Она кивнула, хотя вид у неё по-прежнему оставался немного смущённый.

– Ты точно уверена? – осторожно спросила она. – Я даже не знаю твоего имени.

– Меня зовут Индия, – представилась я. – Как страну или индийские чернила, но обычно люди зовут меня Имп. Так что можешь называть меня или Имп, или Индия. Меня устроит любой вариант.

– Хорошо, Имп. Что ж, это ужасно мило с твоей стороны. Обещаю, что самое позднее к завтрашнему вечеру я избавлю тебя от своего присутствия. Меня зовут Абалин, собственно, все меня так и называют. Только не называй меня Эбби. Я это ненавижу.

– Хорошо, Абалин. Жди здесь. Я скоро вернусь.

Она бросила обеспокоенный взгляд на низко нависающее, тревожное небо и открыла зонт. А я поспешила домой за своей машиной. В итоге нам пришлось сделать четыре ездки из-за телевизора и компьютера с игровыми причиндалами, но меня это ничуть не утомило. Она сказала, что ей нравятся мои галоши, синие с жёлтыми утятами, и если бы её чёрной гривы и зелёных глаз оказалось недостаточно, чтобы вскружить мне голову, то это стало контрольным выстрелом.

Вот так я впервые познакомилась с Абалин Армитидж.

– Мне кажется, что я вру, – печатает на машинке Имп.

Нельзя сказать, что встреча с моей бывшей возлюбленной в пасмурный июньский день, когда кроны деревьев отливали какой-то нереальной зеленью, – это полностью выдумка. Нет, это правда, как и то, что её вещи были свалены кучей на тротуаре. А я нечаянно чуть было не стала воровкой, нацелившись на её книги. Просто в действительности я совершенно не помню, о чём мы тогда разговаривали. Не думаю, что кто-то смог бы описать подобный случай и не соврать, вспоминая разговор, который произошёл два с половиной года назад. Тем не менее я вовсе не собиралась лгать, пытаясь обрисовать сцену нашего с Абалин знакомства. С другой стороны, я и не утверждала, что буду говорить чистую правду. Мне приходится идти по тонкой грани, не так ли? Наверное, я должна немного расслабиться. Описание нашей встречи с Абалин – это правда, просто не совсем точная, вроде фильма, «основанного на» или «вдохновлённого» реальными событиями. Я должна заполнить все лакуны, чтобы это была полноценная история, а не просто набор сцен, изложенных словами вместо кинокадров. У меня не очень хорошая память, поэтому я так и не смогла выучить наизусть таблицу умножения, периодическую систему, названия столиц всех штатов или правила игры на альт-саксофоне. Из-за этого мне пришлось принять нелёгкое решение и отказаться от поступления в колледж. Я чувствовала, что для меня возможность окончить школу – это уже везение, с моей-то дырявой памятью. Откровенно говоря, я не могла позволить себе учёбу в университете, но по крайней мере у меня сейчас нет долгов, как у Абалин. Да, в этой части мой рассказ полностью правдив и соответствует фактам. И ни одно из имён не было изменено, чтобы защитить невиновных.

Конечно, мне ещё ни разу не доводилось встречать совершенно ни в чём не повинного человека. Каждый из нас рано или поздно причиняет кому-то боль, как бы сильно мы ни старались не навредить. Моя мама, например, сделала больно мне, будучи сбитой с толку моим гребаным отцом (у которого даже не хватило любезности жениться на ней, хотя они жили вместе около десяти лет), но я уверена, что в то время она не собиралась делать больно родной дочери, которая ещё не появилась на свет. Полагаю, её поступок можно охарактеризовать как преступление на почве страсти или из-за отсутствия должной предусмотрительности. Я уверена, что бабушка Кэролайн, когда забеременела, понятия не имела, что дочь унаследует её безумие, а затем передаст его незаконнорожденной внучке. В тот день, когда я, совершенно непреднамеренно, чуть было не украла книги Абалин, у меня не было намерений навредить ей, завязав невинный разговор, но то, что в результате этой беседы у нас завязались отношения и как впоследствии все сложилось… получается, что именно так я и поступила. Причинила ей боль. Я не верю в понятие греха, первородного или любого другого, но у меня не вызывает сомнений, что люди вредят друг другу и что воображать, будто может быть как-то иначе, – это путь к жестокому разочарованию. Я считаю, что это истина, как и мой не совсем точный рассказ о нашем первом разговоре с Абалин, хотя мне сложно привести какие-то доводы в обоснование этой точки зрения.

Учитывая вышесказанное, мне кажется, что моё повествование должно быть максимально правдивым. Рассказывая эту историю о привидениях, я представляю себе факты и истину, как кирпичи и раствор, хотя мне не очень понятно, что и чем конкретно является. Факты – это, наверное, кирпичи, а правда – цементный раствор, которым они скреплены. Мне понравилось, как звучит эта метафора, поэтому я решила, по крайней мере на какое-то время, что буду считать её истиной. Между тем я не могу полностью полагаться на все эти рассуждения об истине и фактах. Они взяты из эссе в защиту жанра фэнтези под названием «Почему американцы боятся драконов?»[11], написанного Урсулой К. Ле Гуин. С таким же успехом она могла бы спросить: «Почему американцы боятся призраков, оборотней и русалок?» Во всяком случае, она пишет следующее: «Разумеется, фантазия истинна. Она не реальна, но истинна. Дети знают это. Взрослые [американцы] тоже знают – и именно потому боятся фантазии». Это ещё одна цитата, пришпиленная к стене в комнате, где я рисую, рядом с цитатой из предсмертной записки Вирджинии Вулф.

Имп взглянула на только что набранные строки, а затем добавила:

– Хватит медлить, Индия Морган Фелпс. Ты начинаешь вызывать раздражение.

В детстве моей любимой сказкой была «Русалочка», и мне особенно нравилось, когда её читала вслух бабушка Кэролайн. У неё хранился потрёпанный старый экземпляр «Сказок Ганса Христиана Андерсена», напечатанный в 1911 году, за три года до её рождения. Она рассказывала, что её мама купила его в книжном магазине «Брэттл» в Бостоне, когда была беременна ею. Книга сказок моей бабушки проиллюстрирована двадцатью восемью прекрасными акварельными картинами французского художника Эдмунда Дюлака, который родился в 1882 году, а умер в 1953-м. Когда Кэролайн покончила с собой, эта книга оказалась одной из немногих вещей, которые перешли мне по наследству, – теперь я тоже храню её в той комнате, где рисую свои картины. Страницы пожелтели и стали ломкими, а иллюстрации начали тускнеть. Мне кажется, они были намного ярче девяносто семь лет назад, когда моя прабабушка купила книгу, чтобы читать сказки своему будущему ребёнку. Конечно, мне нравились и другие сказки, особенно «Снежная королева» и «Сказка ветра», но ни одна из них меня и вполовину не очаровывала так, как «Русалочка». Я уверена, что Кэролайн выучила эту историю наизусть – столько раз я просила её рассказать. Однако она всегда притворялась, будто действительно читает книгу, останавливаясь, чтобы показать мне иллюстрации Эдмунда Дюлака. Я смотрела две экранизации этой сказки – «Всплеск»[12], вышедший за два года до моего рождения, и анимационную версию Диснея, выпущенную, когда мне было три года; обе я смотрела на видеокассетах. То, как Дисней изменил концовку, изрядно меня разозлило. Конечно, во «Всплеске» тоже изменили финал, но там хотя бы не было безвкусной музыки, и Дэрил Ханна не пришлось отказываться от своей русалочьей природы.

По моему мнению, диснеевский финал превратил правдивую (хотя и не подтверждённую фактами) историю в ложь.

А вот самой нелюбимой моей сказкой в детстве была «Красная Шапочка». Разумеется, её не было в той книге, которую моя прабабушка купила в Бостоне, поскольку её написал не Ганс Христиан Андерсен, а Шарль Перро (не путать с Альбером Перро). И опубликована она была не в 1911-м, а в 1697 году. Тогда она впервые была напечатана, но сама эта история существовала в разных формах задолго до того, как Перро изложил её на бумаге. У меня есть своего рода досье, посвящённое «Красной Шапочке», с указанием всех версий, восходящих к XI веку. Большинство людей знают эту сказку в том виде, в каком её записали братья Гримм, и детям в основном рассказывают этот причёсанный и смягчённый вариант, в котором охотник спасает девочку от волка. Но Кэролайн рассказывала мне эту историю в том виде, в каком она была опубликована в «Histoires ou contes du temps passé, avec des moraités: Contes de ma mère l’oye»[13], в 1697 году. Красную Шапочку с её бабушкой там съедает волк, и никто не приходит к ней на помощь, в общем, никакого хеппи-энда. Мне кажется, что этот вариант сказки – наиболее честный, хотя даже сейчас, во взрослом возрасте, меня мало трогает что эта версия, что более поздняя.

В любом случае, даже со счастливой концовкой, эта история изрядно меня напугала. Во-первых, я никогда не представляла волка как обычного серого волка; нет, в моих фантазиях он выглядел как некое двуногое создание, больше похожее на человека, чем на лесного хищника. Полагаю, в моём понимании это был скорее оборотень. В более взрослом возрасте, прочитав книгу о волках и посмотрев документальный фильм «Нэшнл Географик», я поняла, что образ волка, который нарисовало моё воображение, сделал историю более достоверной, потому что люди намного опаснее волков. Особенно если ты волк или маленькая девочка.

Моя мама никогда не читала мне сказок и не рассказывала их по памяти. Поймите меня правильно, Розмари-Энн вовсе не была плохой матерью, она просто не увлекалась сказками.

Имп набрала на клавиатуре печатной машинки:

– Думаю, всё то, что я написала до сих пор, можно назвать пролегоменами[14], и надо признаться, раньше у меня не было необходимости использовать это слово.

Потом она встала и пошла в уборную, потому что ей приспичило пописать после той части рассказа, где она упомянула Дэрил Ханну. На обратном пути в комнату она прихватила пригоршню «Лорны Дун»[15] и яблоко, поскольку снова пропустила ужин. Затем Имп вновь села за пишущую машинку и продолжила печатать:

– Понимание важности сказок и её любовь к «Русалочке» – а также отвращение к «Красной Шапочке» – лежат в основе истории с привидениями, которую она сейчас пишет.

То есть мы не отклоняемся в сторону от основной канвы рассказа.

Через пару месяцев после того, как Абалин переехала ко мне в квартиру, мы пошли на выставку в галерею Белл, которая расположена в Университете Брауна. Сходить туда была её идеей, а не моей. Выставка, которая называлась «Видение абсолютного разрушения», представляла собой ретроспективу работ художника, разбившегося на мотоцикле несколько лет назад, который называл себя Альбером Перро (хотя при рождении ему дали другое имя). Я уже была о нём немного наслышана. Абалин прочитала где-то в интернете статью о Перро, и я согласилась пойти вместе с ней, потому что ей очень хотелось туда попасть. Выставка представляла собой обширную экспозицию картин маслом, скульптур и произведений в смешанной технике, которые почти все были вдохновлены, в той или иной мере, сказками, в основном – «Красной Шапочкой». Если бы я знала это заранее, то отпустила бы Абалин одну. Мало того, я бы, наверное, на этом даже настояла. А так мне пришлось держаться за её руку почти всё время, пока мы прогуливались по галерее.

Мы расписались в гостевой книге за столиком у двери, и Абалин взяла глянцевую брошюру, посвящённую выставке. Первая картина имела латинское название «Fecunda ratis»[16]. Она была написана в основном в серых красках, хотя можно было заметить ещё несколько бликов зелёного и алебастрового цвета, и одно яркое малиновое пятно неподалёку от центра композиции. Карточка на стене рядом с картиной гласила, что Перро позаимствовал название из книги педагога XI века по имени Эгберт Льежский, включающей в себя «De puella a lupellis seruata» – рассказ о пропавшей девушке, которую нашли живущей в стае волков. По сюжету она носила красную шерстяную тунику, подаренную ей дедушкой в день крещения. Кто-то заметил эту красную тунику, и девушку спасли, что, как я полагаю, превращает эту историю в морализаторскую сказку. Мол, крестите своих детей, или им придётся жить с волками.

Картина мне не понравилась. От её вида меня захлестнуло какое-то жутко неуютное ощущение. И не только потому, что я вспомнила о своей былой зацикленности на «Красной Шапочке». Нет, в этом полотне ощущалось что-то ужасное, некая угроза, из-за чего я не могла смотреть на него больше нескольких секунд. Полагаю, меня должно было поразить то, насколько искусно художнику удалось передать в своих работах чувство страха. Моё впечатление в данном случае складывалось постепенно. Я ещё раз бросила взгляд на картину и снова отвернулась. Не думаю, что Абалин это заметила; не уверена, что она понимала, какое гнетущее воздействие на меня оказывала та выставка, пока я прямо не спросила, не можем ли мы уйти, – произошло это через двадцать минут, когда мы успели посмотреть ещё несколько картин и скульптур.

Прежде чем сесть за печатную машинку, я погуглила в Сети «Fecunda ratis» и просмотрела несколько её изображений, поскольку опасаюсь полагаться на свою дырявую память. Картина не произвела на меня такого же гнетущего впечатления, как в тот августовский день в галерее Белл. Слишком много с тех пор успело произойти событий, по сравнению с которыми скульптуры и картины Альбера Перро, при всей своей жуткости, кажутся детскими картинками. Но, как я уже отмечала, исполнена она в основном в серых тонах, с красным пятном в районе центра. Пятно образует своего рода неподвижную точку, центр композиции или точку опоры, кому как больше нравится. Эта детская крестильная туника из шерсти – единственный предмет одежды, который есть на девушке. Она стоит на четвереньках, её голова опущена так низко, что невозможно разглядеть лицо. Не видно ничего, кроме дикого клубка спутанных волос и красной туники, что производит, если рассматривать картину в целом, довольно жестокое, сбивающее с толку впечатление. Девушка окружена тёмными, грузными фигурами волков, за которыми, в свою очередь, видны вершины стоячих каменных глыб, представляющих собой кольцо мегалитов.

Волки изображены настолько нечётко, что их можно принять за каких-то других существ, если предварительно не прочитать карточку на стене возле холста. Я вполне могла бы окинуть взглядом огромных лохматых тварей, которые, присев на корточки, жадно и непристойно наблюдают за девушкой, легко приняв их за медведей. Медведей или даже… не знаю, быков, например. По картине не скажешь, собираются ли волки съесть девушку или, наоборот, охраняют её. Невозможно сказать, удивляются ли они виду этой странной волчицы или думают о том, что раньше им ещё ни разу не доводилось заниматься любовью с человеческой женщиной, и это, возможно, будет интересный опыт.

Но самое тягостное впечатление производит полоска рисовой бумаги в нижнем левом углу холста. На ней начертаны следующие слова: «Никто и никогда за тобой не придёт».

Когда я садилась со своим яблоком и «Лорной Дун» за написание этого рассказа, в голове у меня крутилась мысль, что я смогу подробно описать все картины, участвовавшие в выставке «Видение абсолютного разрушения». Или хотя бы те работы, которые я успела посмотреть, прежде чем меня начало тошнить и нам пришлось срочно покинуть галерею. «Ночь в лесу», например, очень похожую на «Fecunda ratis», только больше размером. Полотна с названиями «1893» и «Приступ страха посреди толпы». Серию ржавых металлических клеток под общим названием «Хлебные крошки», в каждой из которых красовалось по булыжнику, и у каждого на боку было выгравировано какое-то слово. А в центре всего этого раскинулась гротескная крутящаяся композиция под названием «Фазы», с 1-й по 5-ю, представляющая собой серию скульптур, изображающих превращение женщины в волчицу. И не просто женщины – это оказался расчленённый труп Элизабет Шорт, известной большей части цивилизованного мира как Чёрная Орхидея[17]. Эти скульптуры потом ещё несколько недель преследовали меня в кошмарах. До сих пор меня временами озноб пробивает от этих воспоминаний. Я собиралась описать всё в меру своих скромных возможностей. Но теперь думаю, что будет лучше отказаться от этой идеи. Возможно, позднее, когда этого нельзя будет избежать, но не сейчас.

– Итак, – напечатала Имп, – вот оно, начало моего рассказа, каким бы хаотичным и бессвязным он ни казался. Я взялась за написание своей истории с привидениями и буду притворяться, что обратного пути больше нет.

Это ложь, но притворяться всё равно придётся.

В конце концов, всё это может сложиться (или нет) во что-то связное.

Я не узнаю, пока не отыщу концовку.

Я. Розмари-Энн. Кэролайн. Три сумасшедшие женщины, одна за другой. Самоубийство моей матери и бабушки. Избавиться от некоторых слов, чтобы страшные вещи стали менее пугающими, оставив только те слова, которые потеряли былой смысл. «Русалочка». Пасмурный день, в который я встретила Абалин. Мёртвые воробьи и мыши в закупоренных бутылках. «Утопленница», написанная человеком, который свалился с лошади и разбился насмерть. «Fecunda ratis», созданная художником, который упал с мотоцикла и погиб. Тот самый художник, что взял себе фамилию француза, – о котором часто говорят, будто это он написал историю про Красную Шапочку, – а затем принялся создавать ужасающие произведения искусства, вдохновлённые этой сказкой, которая стала моей особенно нелюбимой сказкой из всех существующих. Якова Энгвин и «Открытая Дверь Ночи», к которым я ещё вернусь позже. Докучливые призраки и вредоносные мемы. Боль, которую мы причиняем другим людям, сами того не желая.

Ночная просёлочная дорога в восточном Коннектикуте. И ещё одна тёмная дорога у реки в Массачусетсе. Женщина, назвавшаяся Евой Кэннинг, которая, вероятно, была призраком, волчицей или даже русалкой – а скорее всего, неким странным созданием, которому суждено навсегда оставаться безымянным.

Такова совокупность записей, которые я по совету моей мамы делала, чтобы не забыть о том, что произвело на меня сильное впечатление. Это своего рода моё запоздалое извинение перед Абалин, хотя я знаю, что она никогда его не прочтёт.

Возможно, это станет моим карманом, набитым камнями.

– Пока хватит, – напечатала Имп. – Надо отдохнуть. Вернёшься позже, рукопись никуда не денется.

2

– Что насчёт разделения текста на главы? – напечатала Имп. – Поскольку я записываю свою историю не для того, чтобы её кто-то прочитал, – а это определённо так, – и она никогда не будет издана, то зачем мне заморачиваться с разбивкой на главы? Зачем вообще кому-то заморачиваться с главами? Только для того, чтобы читатель знал, где можно остановиться и быстро сбегать в туалет, перекусить или выключить свет и лечь спать? Разве главы не схожи чем-то с началом и концом истории? Ведь это, по сути, такие же произвольные и удобные конструкции? – Тем не менее, она напечатала арабскую цифру 2 ровно через семнадцать строк с одинарным интервалом от верха страницы, на чистом листе машинописной бумаги.

Вокруг меня скользит своей дорогой октябрь. Я провела уже несколько дней, заполненных сплошной работой, пытаясь решить, с какого места и как продолжить свою историю с привидениями. Или даже стоит ли вообще продолжать работу над этой историей с привидениями? Очевидно, я решила, что стоит. Это похоже на ещё одну разновидность одержимости: начать какое-то дело только для того, чтобы никогда его не закончить. Я, например, всегда дописываю свои картины. Взявшись за какую-то книгу, я обязательно должна её дочитать, даже если она вызывает у меня отвращение. Я никогда не выкидываю остатки еды. Когда у меня возникает желание подышать свежим воздухом, я планирую маршрут предстоящей прогулки и обязательно прохожу его от и до, даже если вдруг пойдёт снег или дождь. В противном случае мне придётся бороться с навязчивыми мыслями о незавершённых делах.

До знакомства с Абалин Армитидж я никогда не играла в видеоигры. У меня даже компьютера не было. И о транссексуалах я тоже мало что знала. Но к этому я вернусь позже. Сейчас же я напишу о видеоиграх, поскольку это была одна из самых первых тем, о которых мы болтали с ней тем вечером. Нам удалось перевезти все её пожитки с Вуд-стрит ко мне на Уиллоу-стрит, из того места, которое она больше не могла считать своим домом, поскольку бывшая девушка выселила её оттуда, успев до того, как пошёл дождь, который в тот день действительно начался, доказав, что я всё-таки поступила благоразумно – пускай и несколько преждевременно, – взяв с собой зонт и надев галоши. Мы перетаскали её вещи по лестнице в мою квартиру. Большую их часть мы сложили в гостиной, которая всё равно стояла тогда практически пустой.

– Ты первый человек на моей памяти, который называет комнату в своём доме гостиной, – усмехнулась Абалин. Она сидела на полу, перебирая свои компакт-диски, словно проверяя, не осталось ли что-то на её старой квартире.

– Правда?

На мгновение она смерила меня взглядом, а затем произнесла:

– Было бы это не так, я бы не стала этого говорить.

– Что ж, справедливо, – согласилась я, а затем спросила, не хочет ли она выпить чашку чая.

– Я бы предпочла кофе, – ответила она, и мне пришлось признаться, что я не пью кофе, поэтому не смогу его приготовить. Вздохнув, она пожала плечами: – Ничего. – А затем добавила: – Придётся мне что-то с этим делать. Я жить не могу без кофе. Но все равно спасибо.

Я была на кухне всего минут десять, но когда вернулась, она уже успела включить свой телевизор и пыталась теперь подсоединить к нему одну из игровых консолей. Я устроилась на диване, наблюдая за ней и попивая свой чай. Он был сладкий, но без лимона, потому что я забыла его купить, когда в последний раз ходила на рынок.

– Ты любила её? – осмелилась я спросить, и Абалин хмуро на меня покосилась через плечо.

– Это чертовски сложный вопрос, – буркнула она.

– Верно. Но… всё же?

Она снова вернулась к своим проводам и чёрным пластиковым коробкам, и на мгновение мне показалось, что она не собирается мне отвечать, поэтому я должна придумать какой-то другой вопрос.

– Я этого хотела, – сказала наконец Абалин. – Возможно, поначалу мне так казалось. Мне хотелось думать, что я её люблю.

– А она тебя любила?

– Она любила того человека, каким меня представляла или, скорее, каким посчитала, когда мы только повстречались. Но нет, я не думаю, что она когда-либо меня любила. Я даже не уверена, что она вообще меня понимала. Впрочем, я тоже вряд ли когда-либо её понимала.

– Ты скучаешь по ней?

– Слушай, прошла всего пара часов. – Абалин явно начала выходить из себя, поэтому мне пришлось сменить тему. Вместо этого я решила расспросить её о загадочных чёрных ящиках и телевизоре. Она объяснила, что один из них – это «Xbox 360», а другой – «PS3». После чего ей пришлось объяснить, что PS – это аббревиатура от «PlayStation». Ещё у неё обнаружилась «Nintendo Wii», название которой она произносила как «мы»[18]. Я сидела и покорно слушала, хотя особого интереса всё это у меня не вызвало. Я испытывала неловкость оттого, что спросила её о бывшей девушке, запоздало осознав, насколько это личная тема, поэтому посчитала, что лучше просто сидеть и слушать, и это меньшее из того, что я могла сделать. Мне показалось, что это поможет ей отвлечься от мыслей о бывшей, от того, что она внезапно потеряла крышу над головой, и прочих проблем.

– Мне платят за написание обзоров игр, – объяснила она, когда я спросила, почему она тратит так много времени на видеоигры. – В основном я пишу для веб-сайтов. Ещё изредка для нескольких печатных журналов, но в основном для веб-сайтов.

– Люди читают обзоры видеоигр?

– Как по-твоему, мне бы платили за их написание, если бы это было никому не нужно?

– Действительно. Но… Полагаю, я просто никогда об этом не задумывалась. – И я призналась ей, что никогда не играла в видеоигры. Она переспросила, не шучу ли я, и мне пришлось убеждать её, что нет, не шучу.

– Я не очень люблю игры, – объяснила я. – По-моему, это какое-то бессмысленное занятие. Я хорошо играю в шашки и джин[19], да и в нарды неплохо. Но это было так давно… – Я замолчала, и она снова искоса посмотрела на меня через плечо.

– Ты всегда жила одна?

– С тех пор, как мне исполнилось девятнадцать, – ответила я, подозревая, что она подумает что-то вроде: «Вот почему ты такая странная».

– Но со мной всё в порядке, – добавила я.

– Ты не чувствуешь себя одинокой?

– Не особенно, – быстро ответила я; это была ложь, но мне не хотелось показаться жалкой или сентиментальной. – У меня есть мои картины и работа. Я много читаю и иногда пишу рассказы.

– А, значит, ты художник и писатель? – К этому времени она уже распутывала клубок чёрных кабелей, которые вытащила из недр одной из своих коробок.

– Нет, я художник. Просто иногда пишу рассказы.

– И их кто-нибудь где-то публиковал?

– Я продала несколько, но это не делает меня настоящим писателем. То есть не полноценным автором, я это имею в виду.

Она недовольно посмотрела на сплетение чёрных кабелей в своих руках, и на мгновение мне показалось, что она сейчас либо уберёт их обратно в коробку, либо бросит через всю гостиную.

– А картины ты когда-нибудь продавала? – спросила она.

– Нет, – ответила я. – Точнее, не мои настоящие картины. Только те, что с «летними людьми».

Абалин не спросила, что я имею в виду. То есть что такое картины «с летними людьми».

– Но ты считаешь себя художником, а не писателем. Ты же понимаешь, что это звучит совершенно бессмысленно, верно?

– Ну, ещё я работаю в магазине товаров для творчества и получаю там зарплату. Тем не менее я никогда не считала себя клерком или кассиром. Всё дело в том, что я считаю себя художником, поскольку рисование – это то, что мне по-настоящему нравится, чем я увлечена. Поэтому да, я художник.

– Имп, ты ведь не возражаешь, если я это всё подключу? Думаю, я должна была спросить, прежде чем начинать. Просто хочу убедиться, что ничего не сломалось. – В конце концов ей удалось распутать кабели и подключить консоли к телевизору, после чего она достала из картонной коробки сетевой фильтр.

– Нет, не возражаю, – сказала я, отхлебнув чаю. – На самом деле выглядит это довольно интересно.

– Знаю, но надо было спросить, прежде чем тут раскладываться.

– Я не против, – повторила я.

Какое-то мгновение я разглядывала большой телевизор с плоским экраном. Она прислонила его к стене. Мне приходилось раньше видеть их в витринах магазинов и в торговых центрах, но сама я никогда не держала дома телевизора. – У меня нет кабельного ТВ, – предупредила её я.

– О, это я уже поняла.

Пока мы так разговаривали, пошёл дождь, и Абалин слегка расслабилась, выяснив, что ничего не сломалось. Она рассказала мне, что её подружка – которую, кстати, звали Джоди (полагаю, и сейчас так зовут) – довольно грубо выбросила её пожитки в коридор, пока они скандалили. Абалин не пыталась её остановить. Так или иначе, она показала мне, как играть в пару игр. В одной нужно было играть за инопланетного солдата, сражающегося с вторжением пришельцев, и ещё там была синяя голографическая девушка. В другой главным персонажем выступал солдат, который пытался помешать террористам использовать ядерное оружие.

– Они все такие жестокие? – спросила я. – Там всегда главные персонажи мужчины? И всё о войне?

– Нет… нет и нет. Возможно, завтра я покажу тебе «Final Fantasy», а может быть, и «Kingdom Hearts». Эти игрушки, наверное, придутся тебе больше по душе. Хотя кое-какое насилие там всё же имеется. Просто не такое реалистичное, если ты понимаешь, о чём я. Мультяшное насилие.

Я не поняла, что она имеет в виду, но не сказала ей этого. Наконец дождь прекратился. Мы заказали доставку на дом китайской еды, и записка с предсказанием в моём печенье поведала следующее: «Не останавливайся». Да, да, я не выдумываю.

– Это странно – доверять предсказаниям из печенек, – хмыкнула Абалин.

– А мне они нравятся, – ответила я. У меня до сих пор хранится эта записка, прибитая к стене, с цитатами Вирджинии Вулф и Урсулы К. Ле Гуин. Я всегда сохраняю записки из печенья с предсказаниями, хотя обычно складываю их на кухне в старинную коробку из-под конфет. У меня их там уже, наверное, не меньше сотни.

– Ну и к чему всё это? – напечатала Имп, поскольку повествование стало казаться ей несколько бессвязным. И тут же сама набрала ответ: – Потому что это случилось на самом деле. Это одно из тех событий, которые, как я уверена, действительно имели место в реальности.

– Почему ты так в этом уверена?

– Потому что я всё ещё храню записку с предсказанием из того самого печенья, – заколотила по клавишам Имп. Хотя вряд ли это можно назвать удовлетворительным ответом. – Хорошо, – произнесла она вслух. – Не забывай об этом, пока у тебя сохраняется хоть малейшее понимание, зачем ты это делаешь.

Я ничего не забыла.

Не потому ли я всё это записываю, что не забыла, не научилась забывать? Абалин – всего лишь один из призраков, как и моя мама с бабушкой, а также Филипп Джордж Салтоншталль, Альбер Перро и Ева Кэннинг. Ведь никто никогда не утверждал, что обязательно нужно умереть и оказаться в могиле, чтобы превратиться в призрака. А если подобные предположения и были, то эти люди явно ошибались. Те, кто верит в подобные вещи, никогда не страдали от преследований со стороны призраков. Либо обладают крайне скудным опытом общения с ними, поэтому просто не в курсе, что может быть как-то иначе.

В ту ночь Абалин спала на диване, а я в своей постели. Я долго не могла уснуть, думая о ней.

Если я дам прочитать эти страницы доктору Огилви, она, вероятно, скажет, что я демонстрирую классическую реакцию избегания[20], судя по тому, как излагаю эту историю с привидениями.

Но ведь это моя история, не так ли? Поэтому я могу излагать её так, как мне того хочется.

Я в своём праве: медлить и тянуть время, добираясь до очередной точки сюжета тогда, когда мне это по душе. У меня нет преданных читателей, вкусам которых нужно угождать, есть только я и больше никого. Тем не менее я хочу попробовать написать о том случае на дороге. О ночи, когда я повстречала Еву Кэннинг. Сейчас не имеет никакого значения, идёт ли речь о Шоссе 122, что тянется вдоль реки Блэкстоун, сразу за Милвиллем, в штате Массачусетс, или о дороге Вулф-Ден-роуд на северо-востоке Коннектикута. Поэтому также не имеет значения, когда произошёл тот случай на ночной дороге, летом или осенью. Дорога в данном случае представляет собой некий архетип, абстракцию. Это может быть любая дорога и какая угодно ночь. Конкретика не сделает мой рассказ более правдивым, лишь добавит фактологии.

Мне нужно всё записать. Всё, что со мной произошло. Я должна быть правдивой и не отступать от фактов, при этом начать мне нужно с краткого описания событий той ночи (или ночей). Взглянуть на них краешком глаза. Пробежаться буквально по кромке моей памяти, так сказать. Окинуть мысленным взором. Поступить иначе слишком рискованно, можно поддаться приступу паники и сбежать. Попытаться всё забыть и забросить эти страницы, никогда к ним больше не вернувшись. Мне ведь не нужно пялиться на солнце, чтобы видеть свет, который от него исходит. Это было бы ужасно глупо, не так ли? Я имею в виду, смотреть на солнце. Конечно, это глупо.

Итак, вот я еду на своей «Хонде» по трассе, это может быть Массачусетс или Коннектикут, лето или ноябрь. Это случилось через месяц после того, как я встретила Абалин – или почти четыре месяца спустя. В любом случае я еду одна, а ночь вокруг стоит тёмная, хоть глаз выколи. В небе надо мной висит молодая луна, и единственный источник света – это фары моего автомобиля и звёзды, которые в глубинке видны гораздо лучше, чем в городе и пригородах, страдающих от светового загрязнения. Ещё есть свет, исходящий от приборной панели «Хонды», мягкое, но немного болезненное зелёное мерцание, навевающее мне мысли о каком-то фантастическом фильме или абсенте, который, впрочем, я никогда не пробовала.

Я занимаюсь этим, когда не могу уснуть. Когда голова слишком забита голосами и мыслями о прошлом. Тогда я сажусь в «Хонду» и еду куда глаза глядят. Безо всякой цели, лишь бы куда-то ехать. Обычно я отправляюсь на запад или на север, подальше от Провиденса, подальше от мест, где так много людей. Я заезжаю в такие места, где могу остаться наедине со своими мыслями, и хорошенько всё обдумываю, чтобы потом, вернувшись домой, можно было отдохнуть (иногда это случается уже после рассвета, из-за чего на работе я потом весь день сплю на ходу, а в выходные валяюсь до обеда в постели). Мне хочется заблудиться там, посреди ночных просторов, но я никогда не теряюсь настолько, чтобы не найти дорогу назад. «Все пути ведут к свиданью». Раньше я думала, что эти строчки принадлежат Ширли Джексон, потому что Элеонора вновь и вновь вспоминает их в «Призраках дома на холме», но, как выяснилось, это из «Двенадцатой ночи» Шекспира.

Все пути ведут к свиданью,

Это знает стар и млад[21].

Сыновьям и дочерям.

Поскольку смерть не могла остановиться ради меня,

Я любезно остановилась ради неё[22].

И где же мы остановились, Имп? О, прямо здесь, на дороге, в ночь новолуния, и сейчас стоит ноябрь или июль. На обочине лежат кучи снега, а может, наоборот, уже достаточно потеплело, чтобы я опустила стекла, и прохладный воздух задувал в мою дрянную маленькую машину. Я мчусь в ночи (признаюсь, в своих ночных экспедициях я частенько езжу слишком быстро, поскольку, когда пытаюсь сбежать от себя, непроизвольно жму на педаль газа). Только что тут никого не было, а в следующее мгновение вдруг появляется она. Просто так, из ниоткуда. Нельзя сказать, что это я на неё наткнулась. Скорее, это она неожиданно появилась. Ладно, не важно. Я-то точно знаю, что имею в виду. Если это ноябрь в Коннектикуте, то я смотрю ей в спину, в то время как она уходит куда-то вдаль, а справа от меня возвышается лес. Если же это июль, то она стоит на обочине, глядя куда-то на юг, в тот сгусток темноты, где скрывается гладь реки. В любом случае она совершенно обнажена. Это удивительно точное описание, несмотря на то что я не собиралась вдаваться в детали. За это меня должны наградить как минимум Серебряной звездой[23].

Я еду быстро и, учитывая то, насколько внезапным оказалось её появление, успеваю пронестись мимо, прежде чем осознаю, что мне только что довелось увидеть. Затем я нажимаю на тормоза. Сбавив скорость, я останавливаюсь на аварийной полосе – если сейчас июль. Если же на дворе стоит ноябрь, я просто останавливаюсь, никуда не съезжая, поскольку здесь нет обочины, да и другого транспорта на разбитой асфальтовой дороге Вулф-Ден не наблюдается. Кроме того, вокруг так много снега, что я, наверное, застряла бы, если бы попыталась съехать на обочину.

Я вглядываюсь в зеркало заднего вида, и мигающие стоп-сигналы окрашивают всё позади меня в красный цвет. Но я её вижу, пускай и едва-едва. Хотя она, застыв голышом на обочине дороги, похоже, меня не замечает. Что бы сделала нормальная женщина в такой ситуации? Поехала бы дальше, решив, что лучше не вмешиваться? Позвала бы на помощь? Вышла бы из машины, как сделала я? Приходится исходить из того, как я сама тогда поступила, хотя и не помню, чтобы мне пришлось принимать какое-то трудное решение. Признаться, я могу быть уверена лишь в собственных поступках. Я поставила «Хонду» на нейтралку, затянула стояночный тормоз и открыла дверь машины.

Даже если она меня и заметила, то не посчитала нужным повернуться. Она просто не обращает на меня внимания. Она стоит совершенно неподвижно – или, наоборот, идёт в мою сторону.

– Вы в порядке? – выкрикиваю я. Она стоит довольно далеко, поэтому мне приходится повышать голос, хотя ноябрьская ночь очень тихая. Если же это июль, то отовсюду раздаётся стрекот сверчков, кузнечиков и, возможно, цикад. – Вам нужна помощь? Может, вас куда-нибудь подвезти?

Она оглядывается на меня вполоборота через правое плечо, либо останавливается и пристально вперивается в меня взглядом.

– Вы в порядке? – вновь спрашиваю я.

Глупо прозвучит, если я скажу, что внешность у неё была неземная, но да, она действительно показалась мне тогда неземной. Более того, это выглядит как-то самонадеянно, правда? Словно я успела повидать на этой бренной земле всё и поэтому могу судить, какие вещи не от мира сего. Конечно, это не так. Но она произвела на меня ошеломительное впечатление: одинокая, посреди непонятно какой дороги и неизвестно какой ночи, когда у меня от холода шёл пар изо рта, либо, наоборот, в воздухе стоял запах остывающего после дневной жары асфальта и дикого винограда. Именно это слово первым пришло мне в голову – неземная.

Она прищурилась, словно её слепил исходящий от моей машины свет фар. Предполагаю, так оно и было, учитывая, что до этого её окружала полная темнота. Возможно, её зрачки резко сузились, а потом заболели от слепящего света. Она могла прищуриться и, возможно, прикрыть рукой глаза. Позднее я узнала, что у неё голубые глаза, того оттенка, который Розмари-Энн называла бутылочно-голубым. За исключением той детали, что если речь идёт о ноябре, то я увидела, что глаза у неё какого-то странного коричневого оттенка, карего, который кажется золотистым. Тем не менее она сощурила глаза, вспыхнувшие радужными бликами, а затем моргнула, не сводя с меня взгляда. Думаю, слово «дикая» в данном случае звучит более уместно и гораздо менее самонадеянно, чем «неземная». Она улыбается – очень слабо, настолько неуловимо, что, возможно, мне это почудилось. Потом делает шаг ко мне навстречу, и я в третий раз спрашиваю, всё ли с ней в порядке.

– Вы, должно быть, замёрзли до смерти. Так и пневмонию легко подхватить.

Или:

– Комары, наверное, вас совсем закусали.

Она делает ещё один шаг и останавливается. Если до этого она и улыбалась, то теперь уже точно нет.

– Ты не можешь вести рассказ в двух временных плоскостях одновременно, Имп. Либо ты выбираешь один, либо другой, но не все сразу. – Голос у неё ничем не примечательный. Не такой удивительный, как её необыкновенные глаза. Обычный голос, как у любой другой женщины. – Со мной всё было совсем не так.

– Но именно так я это запомнила, – протестую я. – Так оно и произошло, в двух вариантах одновременно.

– Ты часто не доверяешь собственным воспоминаниям. Та поездка в Нью-Брансуик, например. Или тот случай, когда ты нашла купюру в семьдесят пять долларов на Тэйер-стрит.

– Купюр в семьдесят пять долларов не существует.

– Так и есть. Тем не менее ты же помнишь, что находила её, верно?

– Если ты хотела, чтобы я запомнила всё в одном-единственном варианте, то не должна была позволять этому случиться дважды.

– А тебе не приходило в голову, что ты должна сделать выбор? Либо одно, либо другое – третьего не дано. Если будешь вести себя подобным образом, то создашь парадокс.

– Это похоже на корпускулярно-волновой дуализм, – отвечаю я, подумав про себя: «Шах и мат». – Материя проявляет свойства волн и частиц, в зависимости от того, каким образом её исследовать. Это ЭПР-парадокс[24]. У меня есть книга по квантовой физике, как выяснилось, я разбираюсь в ней гораздо лучше, чем предполагала, когда покупала её во время дворовой распродажи на Чапин-авеню.

Нахмурившись, Ева Кэннинг произносит:

– Имп, ты заставляешь меня озвучивать твои собственные мысли. Ты разговариваешь сама с собой. Здесь и сейчас только ты одна, меня тут нет.

Верно.

Кроме того, никакой книги на дворовой распродаже я не покупала. Просто стояла тогда, уйдя в чтение с головой, пока старуха, продававшая всякое барахло, не спросила меня, собираюсь ли я её покупать. Я смутилась, промямлив, что нет, мол, я просто смотрю, и положила книжку обратно. Мне пришлось тогда сильно постараться, чтобы выдавить из себя улыбку. Тем не менее я точно помню, что я встречалась с Евой Кэннинг дважды, один раз в июле и ещё раз в ноябре, и что оба раза мы встречались впервые. Я буду вести себя так, словно это не ложные воспоминания, хотя, несомненно, это создаст определённые сложности для рассказывания моей истории с привидениями. Таким образом, создаётся определённый парадокс, и вот так, навскидку, я пока не понимаю, как его разрешить, сведя противоречивые воспоминания в единое целое. Получается, что Ева не могла приехать ко мне с ночёвкой в июле и в ноябре – по крайней мере, не в первый раз, – так ведь? Потому что я помню, что Абалин съезжала от меня лишь раз, произошло это определённо в августе и совершенно точно из-за Евы. У меня есть несколько вещественных доказательств, подтверждающих это.

Чаша весов склоняется в пользу июля, Шоссе 122 и русалок. Соответственно, прочь от Альбера Перро к Филиппу Джорджу Салтоншталлю. Но… у меня такое тошнотворное ощущение, что в следующий раз, когда я сяду об этом писать, чаша весов каким-то образом ухитрится склониться в другую сторону, в пользу ноября, Коннектикута и волков. И фраза про «тошнотворное ощущение» – это не просто фигура речи. Осознание того, что это может произойти, вызывает у меня тошноту. Слабую, но меня определённо подташнивает.

Пойду поставлю чайник, налью себе чаю и, возможно, съем тост или пончик с черничным джемом. К тому же мне надо одеться, потому что через час я должна уже быть на работе. На душ времени нет, хотя он был бы нелишним, поскольку я сижу здесь за пишущей машинкой с тех самых пор, как очнулась ото сна, в котором видела Абалин и Еву. Надеюсь, если я хорошенько попшикаюсь дезодорантом и надену чистое нижнее белье, никто не заметит, что мне нужно в душ.

Моя кухня – главная причина, по которой я сняла квартиру в восточной части Уиллоу-стрит. На рассвете её озаряют лучи восходящего солнца. Стены тут выкрашены в весёлый жёлтый цвет, по утрам светло, а осенью, зимой и поздней весной здесь кажется теплее, чем на самом деле, что делает её ещё уютнее. Кухня успокаивает меня после пробуждения. Проснувшись, я обычно ощущаю некоторую дезориентацию, а мои нервы так напряжены, что готовы зазвенеть; мне снятся сны столь же живописные и яркие, как солнечный свет, отражающийся в восемь часов утра от кухонных стен, но в этих сновидениях редко бывает что-то радостное. Раньше мне не снились кошмары – они начались после встречи с Евой. Бабушка Кэролайн всегда говорила, что кухня – самая важная комната в любом доме (или квартире), и её советы практически никогда меня не подводили.

На следующее утро после той ночи, когда Абалин переехала ко мне, мы вместе сели за кухонный стол. Я, как обычно, пила чай, завтракая бананом и пончиком, а она ела вафли «Найлла» с арахисовым маслом. Чай в моём стакане был бледным от молока, а она от него отказалась. Одета она была в чёрную футболку и такие же чёрные боксеры. Я накинула на себя клетчатую ночную рубашку, в бело-голубую клетку. Дождь прекратился, и выглянуло солнце, из-за чего жёлтые стены моей кухни приобрёли особенно яркий оттенок. Я вижу всё так подробно и отчётливо, что даже странно, поскольку многие другие (гораздо более важные) детали теряются в тумане или вообще стёрлись из памяти.

В моей памяти Кэролайн и Розмари как будто никогда не умирали. Память пытается подменять реальные воспоминания, чтобы уберечь меня от опасностей. Она отбирает, фильтрует, сохраняет, сортирует и вычищает. Частенько мне кажется, что она готова меня задушить в своих заботливых объятиях. Не намеренно, конечно.

– У тебя всегда выходные по субботам? – спросила Абалин, размазывая ложкой толстый шарик арахисового масла по печенью.

– Зачастую, – ответила я, потягивая чай. – Но я хотела бы работать больше, чем сейчас. Я не против поработать в выходные. А у тебя есть работа?

– Я же говорила тебе. Я пишу обзоры видеоигр.

– Я имею в виду, другая работа, помимо этой.

Мгновение-другое она жевала, сверля меня взглядом.

– Нет, кроме этой, больше ничего нет.

– Там достаточно платят, чтобы тебе не нужна была другая работа?

– Не совсем, – прочавкала она, уминая вафли с арахисовым маслом. – Это одна из причин, по которой мы с Джоди расстались. Она постоянно уговаривала меня найти настоящую работу. – На словах «настоящая работа» Абалин саркастично согнула указательный и средний пальцы. – Тебе достаточно платят в твоём магазине для творчества, чтобы оплачивать аренду этой квартиры?

– В основном, – повторила я. – К тому же у меня есть кое-какие накопления, деньги, которые оставила мне бабушка. Это помогает сводить концы с концами.

– Значит, ты своего рода трастафарианец[25], – предположила она и рассмеялась.

– Нет, – запротестовала я и, кажется, прозвучала немного рассерженно. – У меня есть немного денег, которые бабушка Кэролайн оставила нам с мамой. Это трастовый фонд, но я работаю. Если бы я не устроилась на работу, то эти деньги давно бы уже закончились.

– Повезло тебе, – вздохнула Абалин.

– Никогда об этом не задумывалась.

– Возможно, стоит начать.

Какое-то время после этого никто из нас не проронил ни слова. Абалин была не первой, кто отпускал ехидные замечания по поводу моего наследства (моим попечителем выступает тётя Элейн). Иногда такое случается, и я объясняю, что от него осталось не так уж и много. Что через несколько лет оно совсем иссякнет, и кто знает, как я тогда буду справляться с арендной платой, с моими лекарствами и со всем остальным? Но в то утро я не стала вдаваться в эти детали во время разговора с Абалин. Мы обсудили это позже.

– Извини, – сказала она наконец. – Я просто становлюсь немного колючей, когда дело касается денег, особенно сейчас.

– Ничего. Всё нормально.

Она рассказала мне о Джоди, о том, как часто они ссорились, и обычно из-за финансов. Джоди с девяти утра до пяти вечера работала в офисе и, по словам Абалин, очень возмущалась тем, что её подруга целыми днями торчит дома, играя в видеоигры. Абалин объяснила, что склока между ними могла начаться из-за того, что Джоди попадалась на глаза какая-то вещь, например в каталоге «Икеи», и она отпускала замечание, что у них могла бы быть мебель получше, если бы Абалин зарабатывала больше денег. Ещё она рассказала о том, как они впервые встретились на Мысе[26], в одном из баров Провинстауна.

– Я знаю. Это ужасное клише. Она уже была немного подшофе, но я купила ей ещё пива, и мы разговорились. Она даже не осознавала, что я транс, пока мы не свалили оттуда, чтобы добраться до моего гостиничного номера.

– Я ещё ни разу не упомянула о том, что Абалин – транссексуал, – напечатала Имп. – Она не захотела бы, чтобы я придавала этому большое значение. Вот почему я до сих пор об этом не вспоминала. Это не играет роли, – добавила Имп.

– Она разозлилась? Я имею в виду, когда узнала? – Я вспомнила ту сцену из «Жестокой игры»[27], когда Стивен Ри впервые видит Дила голым, а затем идёт в туалет, где содрогается от приступа рвоты. Я не стала рассказывать Абалин о том, что крутилось тогда у меня в голове.

– Да, было дело. Поэтому в итоге мы не дошли до моего номера. Но я дала ей свою визитку…

– У тебя есть визитки?

Абалин улыбнулась.

– Я держу их шутки ради. Но иногда они могут пригодиться. Так или иначе, она взяла мою визитку, там была электронная почта, «Фейсбук» и все такое, и примерно через неделю связалась со мной. Предложила снова встретиться.

– И ты согласилась? Даже после того, как она себя тогда повела?

– Знаешь, я могу быть очень снисходительной, особенно когда речь идёт о хорошеньких женщинах.

После этого мы ещё немного поговорили о её транссексуальности. Немного, совсем чуть-чуть. Я не стала говорить ей, что сразу догадалась об этом, когда накануне она застала меня за рытьём в её скарбе. Мне показалось, что упомянуть об этом было бы грубостью. Абалин рассказала мне о поездке для операции в клинику в Бангкоке и о парне, с которым жила в то время. Она объяснила:

– Он оплатил почти все расходы, но сразу после этого мы расстались. Потом выяснилось, что он меня не любил. Я встречала много таких парней. Перед операцией у них постоянный стояк, но на самом деле они обычные геи с фетишем, поэтому послеоперационная история – это зачастую полная шняга.

– Ты любила его? – спросила я, хотя теперь, спустя столько времени, мне кажется, что это был нескромный вопрос.

Абалин съела ещё одно печенье с арахисовым маслом, слегка нахмурившись, словно ей трудно было определиться с ответом или подобрать правильные слова.

– Тогда мне так казалось. Но я смогла это преодолеть. Я была благодарна ему за то, что он для меня сделал, поэтому расстались мы по-дружески. Мы до сих пор общаемся, время от времени. Он звонит мне. Я звоню ему. Обмениваемся имейлами. Он хороший парень, но ему действительно не следует отвлекаться от нормальных мужских членов.

– Это важнее, чем может показаться на первый взгляд, – набрала на клавиатуре Имп. Рычаги заклинило, и ей пришлось остановиться, чтобы вытащить их, испачкав пальцы чернилами. – Двойственность. Изменчивость плоти. Переход. Необходимость скрывать своё истинное «я». Маски. Секреты. Русалки, оборотни, личность. Реакция, которая у нас возникает, когда мы сталкиваемся с истинным положением вещей, с чьим-то честным лицом, с фактами, которые противоречат нашим ожиданиям и предубеждениям. Признания. Метафоры. Трансформация. Действительно, это более чем уместное отступление. Это был не просто случайный разговор за завтраком. Не стоит упускать из вида важные вещи, какими бы обыденными они ни казались.

Хемингуэй утверждал, что надо писать даже о том, какая за окном погода.

Имп остановилась, разглядывая листок с текстом.

– Ты очень красивая женщина, – призналась я Абалин. И тут же быстро добавила, потому что мне пришло в голову, что она может воспринять это как-то неправильно: – Не то чтобы красота имеет какое-то особенное значение. Я хочу сказать, что красота – это не главное, независимо от…

– Все нормально. Я понимаю, что ты имела в виду, – прервала меня Абалин, взмахнув рукой.

– Правда?

– Ну, наверное. Примерно понимаю.

– Ты когда-нибудь сожалела об этом? – поинтересовалась я, зная, что не должна этого делать, но слова сорвались с моих губ прежде, чем я успела остановиться.

Абалин громко вздохнула и отвернулась, уставившись в окно.

– Всего раз или два, – сказала она едва слышно, почти шёпотом. – Нечасто и недолго. Сомневаюсь, что я вообще когда-либо принимала решения, о которых потом бы не жалела, но это был правильный поступок. Единственное, что можно было сделать.

Я не хочу больше писать об этом. По крайней мере, не сейчас. Возможно, мне придётся вернуться к этой теме позже, хотя я предпочла бы этого не делать. Мне не по душе думать об Абалин подобным образом. Не нравится вспоминать, какой застенчивой и неловкой она временами могла быть и какое у неё появлялось выражение лица, когда мы выбирались куда-то погулять, а какой-нибудь мудак отпускал в её адрес что-то оскорбительное. Мне не нравится вспоминать, как она реагировала. И до сих пор реагирует. Я уверена, что сейчас ничего не изменилось. Меня просто нет рядом, чтобы это увидеть, да и зацикливаться на этом мне тоже не хочется. Это нормально. Когда ты скучаешь по людям, которых всё ещё любишь, то не хочешь видеть их страдающими, разозлёнными и униженными. Мне бы хотелось проявить милосердие и вообще убрать Абалин из моей истории с привидениями.

Но так же как Розмари, Кэролайн, Филипп Джордж Салтоншталль и Альбер Перро, она – неотъемлемая часть гобелена, и я не могу рассказать свою историю, не упомянув её. Потому что её история неразрывно связана с моей. Если Абалин когда-нибудь удосужится написать свою собственную историю с привидениями, мне тоже придётся стать её частью, и я уверена, что она это знает. Я бы не стала возражать.

Мы выпили чаю и позавтракали, а затем разговор зашёл о видеоиграх, и я упомянула, что у меня никогда не было компьютера. Когда на кухне стало слишком жарко (кондиционера там, увы, нет), мы перебрались в гостиную на диван. Абалин прочитала мне лекцию о многопользовательских онлайн-играх, плюсах и минусах различных консолей, сравнительных достоинствах айбиэмовских ПК и макбуков. Она терпеливо рассказывала мне о различных системных неполадках и гигабайтах информации, а также о том, как она сожалеет, что в восьмидесятых была слишком молода, чтобы застать золотой век аркадных видеоигр. Так пролетал час за часом. В целом я смогла уловить смысл всего, о чём она тогда увлечённо рассказывала. И начала понимать, почему Абалин живёт так, как ей хочется, строча рецензии на видеоигры и избегая обычной работы в офисе. Она ощущала себя в безопасности наедине со своим монитором или экраном телевизора, без посторонних любопытных глаз, изучающих каждое её движение и делающих нежелательные, неверные выводы. Я никогда бы не покусилась на её тягу к уединению. Никогда.

А теперь вернёмся к Джорджу Салтоншталлю.

К «Утопленнице».

В моей истории с привидениями полно важных моментов, важность которых я осознала лишь спустя какое-то время. Возможно, так всегда и происходит. Не берусь утверждать, поскольку всю мою жизнь мне докучал один-единственный призрак. У меня есть всего одна отправная точка. Тем не менее я хотела бы подчеркнуть, что мой призрак, очевидно, не из простых. Не из тех, о которых вы обычно читаете в книгах или слушаете байки у костра. Я не ощущала дуновений внезапного и необъяснимого холода в тёмной комнате. Не просыпалась от звука лязгающих цепей или чьих-то жутких стонов. Меня ни разу не шокировал вид женщины из эктоплазмы, плывущей куда-то по коридору. Это всего лишь карикатуры на призраков, придуманные людьми, которые никогда не страдали (или, наоборот, не испытали благодати) от общения со всамделишными, настоящими, реальными привидениями. В этом я абсолютно уверена.

Таким образом, та история, которую я приведу ниже, – это важное событие, и со временем его значение стало для меня более понятным. Но сначала это был лишь анекдот или просто интересная история, которую мне однажды рассказала бабушка.

L’Inconnue de la Seine[28].

Я не говорю по-французски. Нам год преподавали его в школе, но я не очень с ним ладила (как и со многими другими предметами), поэтому забыла почти всё, что мне удалось тогда выучить. Но это не мешало Кэролайн общаться со мной по-французски. В годы своей молодости она побывала в Париже и на острове Мон-Сен-Мишель[29], в Орлеане и Марселе. У неё сохранилась целая коллекция фотографий и открыток оттуда. Помимо этого, у неё была коробка с сувенирами. Иногда она доставала их и показывала мне. И ещё она знала много историй о Франции. Она рассказала мне одну из них, когда мне было девять лет.

Я очень дорожу её историями о Франции, так как сильно сомневаюсь, что когда-нибудь смогу туда поехать сама. Отправиться в путешествие сейчас уже не столь легко и дёшево, как раньше, к тому же мне не нравится сама идея лететь куда-то на самолёте (я ещё ни разу не летала).

Однажды я оказалась в отряде девочек-скаутов, зарабатывая значок за оказание первой помощи. Как-то раз к нам приехала женщина из больницы в Провиденсе и научила нас СЛР[30] при помощи резинового манекена, которого она назвала Ресуски Энн[31]. Мы научились тому, как правильно делать компрессию грудной клетки, прижиматься ртом к губам манекена и вдыхать в них воздух. Как правильно вдыхать воздух в лёгкие тому, кто перестал дышать после сердечного приступа. В тот день Розмари была занята – не помню чем, – поэтому после занятий меня забрала бабушка Кэролайн.

Кэролайн водила огромный автомобиль, синий «Понтиак Стар-Чиф»[32] 1956 года выпуска, мне очень нравилось ездить на его широком заднем сиденье. Этот крепыш был полной противоположностью моей дрянной маленькой «Хонды». Стрелка спидометра у него могла доходить до 120 миль в час. Он так плавно скользил по дороге, что практически не ощущалось ни ухабов, ни выбоин. Розмари продала его коллекционеру в Уэйкфилде сразу после того, как бабушка покончила жизнь самоубийством, и я частенько об этом жалела, поскольку хотела, чтобы он достался мне. Конечно, бензин сейчас очень дорогой, и пробег у этого «Стар-Чифа», скорее всего, огромный, поэтому я, вероятно, не могла бы позволить себе им пользоваться. Увы, мне не по карману ни поездка в Париж, ни безвозвратно сгинувший «Стар-Чиф» Кэролайн.

Мы вернулись к ней домой, и когда я, пытаясь разобраться с домашним заданием по математике, рассказала ей о Ресуски Энн, она поведала мне о l’Inconnue de la Seine.

– У манекена было очень необычное лицо, правда? – спросила она, заставив меня на мгновение задуматься. – Не какая-то произвольно слепленная физиономия, как делали раньше, – добавила Кэролайн. – Не придуманное кем-то лицо, а такое, которое, возможно, принадлежало реально живущему человеку. – Подумав хорошенько, я поняла, что она была права, и сказала ей об этом.

– Что ж, это из-за того, что лицо у этого манекена не вымышленное, – пояснила она. А потом рассказала историю об утонувшей девушке, которую нашли в водах реки Сены в 80-х или 90-х годах XIX века. Тело обнаружили недалеко от набережной Лувра и доставили в парижский морг.

– Девушка была очень хорошенькой, – сказала Кэролайн. – Красавицей. Даже после всего времени, проведённого в реке, она все ещё была прекрасна. Один из служащих морга был настолько очарован ею, что даже сделал посмертную маску. Копии лица этой красивой девушки продавались сотня за сотней. Почти все жители Европы видели это лицо, хотя никто так и не узнал, кем она была при жизни. Она могла быть кем угодно. Возможно, эта девушка была цветочницей, или швеёй, или просто нищенкой, но её личность до сих пор остаётся загадкой. Никто так и не объявился, чтобы забрать труп.

К этому времени я совершенно забыла о скучном домашнем задании и с восторженным видом слушала бабушку. Она рассказала, что видела копию маски, когда посещала Париж в 1930-х. О l’Inconnue de la Seine были написаны рассказы, стихи и даже один роман (который она перевела как «Незнакомка из Сены», хотя «Вавилонская рыбка»[33] утверждает, что это следует переводить как «неизвестный фактор Сены»). Также она сообщает, что «Незнакомка из Сены» по-французски будет Le femme anonyme du Seine. Может быть, это и правильно, но своей бабушке я доверяю больше, чем компьютерной программе. Она сказала мне, что один из рассказов был написан от лица мёртвой девушки, когда она ещё плыла по течению реки. По сюжету та не помнит, кем была при жизни. Она даже не может вспомнить своё имя. Она превратилась в некое новое существо, которое теперь должно всегда обитать на дне реки или в морской пучине. Но ей не хочется так жить, поэтому она всплывает на поверхность, где быстро растворяется в воздухе.

Бабушка Кэролайн не уточнила ни названия рассказа, ни его автора, а если это и сделала, то я всё забыла. Наткнулась я на него лишь много лет спустя. Оказывается, рассказ был написан поэтом по имени Жюль Сюпервьель, который родился в 1884 году и умер в 1960 году. Впервые он был опубликован в 1929 году и называется просто «L’Inconnue de la Seine». Я нашла его в библиотеке Брауновского университета, в сборнике работ Сюпервьеля под названием «L’Enfant de la haute mer»[34], и взяла книгу домой, хотя, как я уже упоминала, с французским у меня беда. Я переписала эту историю от руки. У меня до сих пор где-то сохранились эти записи. Впоследствии я отыскала другие стихи и рассказы об утонувшей девушке. Владимир Набоков написал о ней целую поэму, рассказывающую о созданиях, которых славяне называют rusalki. А Ман Рэй[35] сделал однажды фотографию этой посмертной маски.

Главное, что мне стало ясно о настоящих историях с привидениями, – это то, что мы редко осознаем, что они происходят непосредственно с нами, пока напрямую не сталкиваемся с преследующими нас призраками, вот только сама история при этом успевает закончиться. Это прекрасный пример того, что я имею в виду. Свой первый поцелуй я подарила манекену, l’Inconnue de la Seine, подобию той безымянной самоубийцы, родившейся больше чем за сто лет до того, как мне выпало появиться на свет. В тот день я нежно прижималась своими губами к её безжизненному рту, вновь и вновь, нежно вдыхая в него воздух. У меня тогда возникло странное покалывание в животе. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что это был один из моих первых сексуальных опытов, хотя прошло ещё несколько лет, прежде чем я поняла это. Мои губы коснулись этих силиконовых губ, и возникло… что? Трепет, я думаю. Приятная дрожь, которая пришла и исчезла так быстро, что я даже толком её не осознала.

Я сидела, разглядывая фотографию той посмертной маски. У меня есть книга об искусстве скульптуры с двумя её чёрно-белыми фотографиями. Она не выглядит мёртвой. Непохоже даже на то, что она спит. Улыбка получилась немного кривой (поэтому её иногда называют утонувшей Моной Лизой). Волосы девушки разделены посередине пробором. Можно ясно различить её ресницы.

Сейчас, спустя годы, это кажется мне идеальным кругом. Мандалой мгновений, несущих некий важный смысл, который становится понятен только теперь. Я говорю это сейчас, констатируя как некий факт, но, возможно, дальше, по ходу рассказа моей истории с привидениями, её смысл станет яснее. А может, и не станет, и все мои усилия пойдут прахом.

Два года спустя, в свой одиннадцатый день рождения, я увидела картину Филиппа Джорджа Салтоншталля «Утопленница», выставленную в ШДРА. Одиннадцать лет спустя июльской ночью я села за руль и наткнулась на Еву Кэннинг, ожидавшую меня на берегу реки Блэкстоун. На ужасающую, потерянную красавицу Еву. Мой личный призрак, оказавшийся русалкой. Хотя, возможно, она ею и не являлась. Она поцеловала меня, и её губы ничем не отличались от губ манекена СДР или l’Inconnue de la Seine. И я готова была влюбиться в неё, хотя в то время уже любила Абалин. Целовал ли служитель морга эти мёртвые губы, прежде чем сделать маску (или после этого)?

В моих мыслях эта история образует идеальный круг, элегантную и неизбежную цепь событий. Но теперь, видя её на бумаге, я чувствую себя сбитой с толку. Боюсь, вам вообще непонятно, что я имею в виду. Что я хочу вытащить из глубин своего разума и поместить куда-то ещё, подальше от себя. Я не могу подобрать правильные слова, потому что, возможно, и не существует никаких слов, с помощью которых можно вытащить призрака на свет божий, сковав его при помощи чернил и бумаги.

На своей картине Салтоншталль скрыл лицо «Утопленницы», изобразив её оглядывающейся в сторону леса. Но ведь картина была написана в 1898 году, верно? Так что… он вполне мог видеть «Незнакомку из Сены». Он был влюблён в свою двоюродную сестру, и если Мэри Фарнум – та самая девушка, с которой он написал образ своей героини, возможно, именно поэтому он спрятал её лицо. А может, и нет. Ева Кэннинг не была похожа на «l’Inconnue de la Seine», хотя я знаю, что у неё было как минимум две личины.

Нет, никогда мне не стать писателем. Только не настоящим писателем. Это так ужасно – пытаться обуздать мысли, которые отказываются послушно выстраиваться в предложения.

Аптека закрывается через полчаса, а я должна забрать очередную порцию своих лекарств.

Не повторяюсь ли я? Бум. Бам. Пабам.

Спрашивая об этом, я не имею в виду полезное повторение, подчёркивающее и делающее очевидными те способы, которыми все эти события и жизни разных людей неразрывно связаны друг с другом, чтобы рассказать историю с привидениями, через которую я прошла и теперь пытаюсь изложить на бумаге. Нет, меня интересует, не хожу ли я по кругу (Бум. Бам. Пабам.) и заодно – не занимаюсь ли я этим для того, чтобы не двигаться дальше, к осознанию ужасной и прискорбной истины? Не пытаюсь ли я специально спотыкаться, – будучи чокнутой, которая прекрасно понимает, что она чокнутая, но не хочет, чтобы ей об этом напоминали, – рассказывая одновременно две истории, которые обе правдивы, но при этом лишь одна из них подтверждается фактами? Мне кажется, что я занимаюсь именно этим. Что я разыгрываю старый анекдот, рассказанный однажды Розмари, о человеке в лодке с одним веслом, который бесконечно гребёт, выписывая круги, и поэтому никогда не достигнет берега. Но как мне поступить иначе, если моя история представляет собой спираль или даже множество спиралей внутри других спиралей? Является ли признаком паники то, что я считаю, будто мне нужно вести прямую, внятную сюжетную линию, повествование, которое имеет конкретную отправную точку и движется по понятному, ясному маршруту? Не слишком ли я занята самокопанием, натягивая свою неуверенность на голову, как натягивала одеяло, когда мне было пять лет, из-за страха темноты, того, что в ней может скрываться, и волков. Может, мне перестать наконец откладывать всё на потом и прямо рассказать об этих событиях?

Неужели я всего лишь сумасшедшая, которая переносит свои заблуждения и порождения расстроенной психики на бумагу?

Доктору Огилви не нравится слово «безумная», в равной степени как и определение «сумасшедшая». Вероятно, она одобряет изменения в названии больницы Батлера. Но я убеждаю её, что это правильные и честные эпитеты. К чёрту всякие политические или негативные коннотации, эти отражающие реальность определения, и они мне необходимы. Возможно, меня тревожит мысль о заключении в психушку, об антисептической стерильности больниц и о том, как пациенты лишаются там остатков человеческого достоинства, но эти слова меня точно не пугают. И я их ничуть не стыжусь. Но мне становится страшно от мысли, что я попала в петлю и не в состоянии говорить прямо – или настолько стараюсь этого избежать, что вгоняю себя в столь беспомощное состояние. Мне будет стыдно, если я не смогу набраться смелости, чтобы сказать правду.

– Прямых путей не существует, – напечатала Имп, – хотя мы изрядно теряем в правдивости, притворяясь, что это не так.

Довольно вопросов. Хватит ими терзаться. Я злюсь, когда испытываю чувство страха. Меня это так злит, что не описать словами. Я не смогу закончить свой рассказ, если меня раздражает сама необходимость попытаться это сделать, и единственное, что злит меня ещё больше, чем чувство страха, – мои неудачи. Итак, я должна это сделать, и я не позволю себе остановиться на полпути.

Мы с Абалин никогда не обсуждали её переезд ко мне. Это произошло как-то само собой. У меня было много свободного места, а ей нужно было где-то жить. Практически с самого начала нашего знакомства я хотела, чтобы она была рядом со мной. Либо мне тогда захотелось в неё влюбиться, либо этот момент стал началом зарождения нашей любви. Это не было похоже на романтическую влюблённость. Я вовсе не была девственницей. К тому времени я уже не раз была в отношениях, но ещё ни разу себя так не чувствовала. Это чувство не было таким… каким? Требовательным? Но я хотела, чтобы она осталась у меня жить, она согласилась, и я этому обрадовалась. Я помню, как первые несколько ночей она спала на диване, среди всех своих дисков с видеоиграми, пока я наконец не убедила её, что это глупо, когда у меня такая большая кровать. Я хотела заполучить её к себе в постель. Мне хотелось, чтобы она спала рядом со мной, и я испытала огромное облегчение, когда она приняла это приглашение. В первый раз, когда мы занимались любовью, в первую ночь, когда она спала в моей постели, меня переполняло чувство огромного облегчения.

В первый четверг после нашей встречи я пораньше ушла с работы, и мы вместе отправились по Уиллоу-стрит в парк, на стадион Декстера, который, как я уже сказала, давно перестал использоваться как военный тренировочный стадион, хотя до сих пор так называется. Каждую неделю, по четвергам, с начала июня по октябрь там работает фермерский рынок. Даже если я ничего не покупаю, мне нравится прогуливаться по его рядам и любоваться дарами земли, сваленными в разноцветные, пышущие свежестью горы и разложенными в плетёных деревянных корзинах, либо в маленьких картонных коробках в ожидании, когда их кто-нибудь купит. В начале лета здесь можно найти сахарный горох, стручковую фасоль, огурцы, кучу сортов перца (острый, мягкий и сладкий; алый, жёлтый и зелёный), яблоки, клубнику, капусту, репу, хрустящий салат, пряный редис, благородные томаты и большие кувшины с сидром. В июне для хорошей кукурузы ещё не время, а черника ещё не успевает созреть. Но зато здесь продаётся хлеб из местных пекарен. Иногда тут торгуют из холодильников свежей колбасой и беконом, причём частенько те же самые люди, которые лично выращивали и убивали для этого свиней. Все это богатство выставлено на длинных складных столиках под каштанами.

В тот день я купила яблоки и помидоры, а затем мы с Абалин сели на скамейку под деревьями и съели по яблоку, наслаждаясь их безупречным терпко-сладким вкусом. Остальные яблоки я на следующий день использовала, чтобы сделать начинку для пирога.

– Хочешь услышать кое-что действительно жуткое? – спросила я, закончив с яблоком и выбросив огрызок на поживу белкам и птицам.

– Смотря что, – хмыкнула она. – Хочешь признаться, что ты убийца с топором, фурри или ещё что-то в этом роде?

Мне пришлось уточнить у неё, что такое фурри.

– Нет. Просто я увидела кое-что около года назад здесь, в парке.

– Тогда ок, – кивнула она. – Расскажи мне что-нибудь по-настоящему жуткое. – Она грызла своё яблоко гораздо медленнее меня (я вообще зачастую ем очень быстро), поэтому откусила ещё кусок.

– Однажды ночью я ехала домой с работы. Обычно я езжу на автобусе, ты ведь в курсе? Но в тот день я поехала на машине, потому что, ну, не знаю, мне просто захотелось сесть за руль. И в тот вечер, по пути домой, я проезжала мимо парка и увидела группу из четырёх человек. Они шли вдали от уличных фонарей, под деревьями, где было темнее всего, но всё же я разглядела их вполне отчётливо. Когда я впервые их заметила, то приняла за монахинь, что показалось мне довольно странным. Здесь днём с огнём не найдёшь на улицах монашек. Но затем я поняла, что это явно не монахини.

– Монашки такие жуткие, – пробормотала Абалин, кусая яблоко. – Они меня бесят.

– Я увидела, что на них не рясы, а длинные чёрные плащи с капюшонами, закрывающие головы. Внезапно я поняла, что не вполне уверена в том, что это женщины. С тем же успехом они могли быть и мужчинами, судя по тому, что я могла различить. А потом – да, я понимаю, как это звучит, – мне помнилось, что это вообще не люди.

– Тебе помнилось? Слушай, сейчас вообще никто так не говорит, что им что-то помнилось.

– Язык и так довольно несовершенное средство общения, – отрезала я. – Поэтому мы должны использовать все слова, которыми располагаем. – На самом деле это была не моя мысль, я просто перефразировала Спенсера Трейси из фильма «Пожнёшь бурю»[36].

Она пожала плечами и произнесла:

– То есть монашки, которые были на самом деле не монашками, возможно, даже не были людьми. Ок, продолжай. – И ещё раз укусила яблоко.

– Я не утверждаю, что они не были людьми. Но на какое-то мгновение они казались больше похожими на воронов, изо всех сил пытающихся походить на людей. Возможно, они слишком сильно старались, чувствуя себя из-за этого очень неловко, поэтому я смогла понять, что они в действительности вороны.

Абалин жевала яблоко, сверля меня взглядом. К тому времени она уже была в курсе, зачем я принимаю свои таблетки. Она видела рецептурные флаконы на моей тумбочке, да и я сама кое-что ей рассказала. Правда, не всё. Я ни словом не обмолвилась о Кэролайн и моей маме, но раскрыла достаточно, чтобы она всё поняла о сложном состоянии моего психического здоровья (подобные фразы доктор Огилви одобряет). Тем не менее в тот день она не сказала, что считает, будто я сошла с ума. Я ожидала от неё такого вердикта, но не дождалась. Она лишь продолжала грызть яблоко и смотреть на меня своими сине-зелёными глазами цвета пляжного стекла.

– Конечно, я понимаю, что это были не вороны, безусловно. Не знаю, почему мне так показалось. Я думаю, они могли быть викканами[37]. Подозреваю, что в здешних местах обитает несколько ведьм. Возможно, они направлялись на какой-то ритуал или ведьмовской шабаш, а может, просто на ужин, или что там виккане делают, когда собираются вместе.

– Честно говоря, гораздо интереснее считать, что это были вороны, слишком усердно притворявшиеся людьми, – усмехнулась Абалин. – В этом предположении намного больше жути, чем в каких-то банальных викканах. Я встречала ведьм и могу смело утверждать, что, в отличие от монашек, ничего жуткого в них отродясь не было. Честно говоря, они, как правило, довольно скучные особы. – Она доела своё яблоко и бросила огрызок так, что он упал в траву рядом с моим.

– Кем бы они ни были, их вид вызвал у меня мурашки.

– Вызвал мурашки? – переспросила она, улыбаясь. – Знаешь, так сейчас тоже никто не говорит.

– Да, – хмыкнула я, легонько и слегка игриво хлопнув её по левому плечу. Она сделала вид, что ей больно, скорчив недовольную мину. Я продолжила: – Они вызвали у меня мурашки, поэтому, оказавшись дома, я заперла все двери на замок и спала той ночью при включённом свете. Впрочем, сон у меня был спокойный, без кошмаров. Я снова искала их следующей ночью и ещё через ночь, но больше ни разу не увидела.

– Ты училась на дому? – неожиданно спросила она, что вызвало у меня лёгкое раздражение, поскольку не имело никакого отношения к моему рассказу о той ночи в парке.

– Почему ты спрашиваешь?

– Если это так, тогда понятно, почему ты используешь такие старомодные слова, как «помнилось» или «мурашки».

– Нет, я училась в школе, – мрачно ответила я. – Я ходила в государственные школы здесь, в Провиденсе, и в Крэнстоне. В основном я их ненавидела и была не очень хорошей ученицей. У меня едва получилось доползти до выпускного класса, и это настоящее чудо, что я смогла его окончить.

– Я ненавидела школу по ряду очевидных причин, но была довольно неплохой ученицей, – призналась Абалин. – Если бы не большая часть других учеников, мне могло бы там понравиться. Но я достойно там отбарабанила. Потом я успешно сдала академические экзамены и даже получила частичную стипендию в Массачусетском технологическом институте.

– Ты училась в Массачусетском технологическом институте?

– Нет. Я выбрала Университет Род-Айленда, в Кингстоне…

– Я знаю, где находится УРА.

– …потому что стипендия в МТИ была лишь частичной, а оплатить оставшуюся часть мои родители не могли.

Она вновь пожала плечами. Раньше меня раздражало, что Абалин пожимает плечами по поводу и без повода. Как будто ей на всё плевать, либо она не уловила смысл сказанного, хотя я точно знала, что ей всё понятно. Она хотела поступить в Массачусетский технологический институт, чтобы изучать компьютерные технологии и искусственный интеллект, но вместо этого пошла в УРА и изучала биоинформатику. По её словам, это новая отрасль информационных технологий («айти», как она сказала), которая пытается визуально анализировать очень большие объёмы биологических данных – в качестве примера она привела ДНК-микрочипы и секвенирование. Я никогда не была сильна в биологии, но посмотрела, что это такое. Биоинформатика, я имею в виду.

На секунду я опустила взгляд, вперившись в свои ноги.

– В этой сфере, наверное, можно хорошо заработать, – сказала я наконец. – Но вместо этого ты пишешь обзоры видеоигр за весьма небольшие деньги.

– Я делаю то, что мне нравится, как и ты, например, рисуя свои картины. Я никогда по-настоящему не увлекалась биоинформатикой. Просто это было хоть какое-то занятие, благодаря которому я могла сказать своим предкам, что поступила в колледж. Для меня это много значило и ещё больше для моих родителей, поскольку ни один из них не имел высшего образования.

Кэтрин Хепбёрн однажды сказала что-то вроде: «Занимайся тем, что тебе интересно, и хотя бы один человек на Земле будет счастлив».

Тут подул тёплый бриз, пахнущий свежескошенными газонами и раскалённым асфальтом, поэтому я предложила вернуться домой. Абалин обратила внимание, что я разглядываю то самое место под каштанами и дубами, где мне довелось заметить не-монашек и не-воронов, наклонилась и мягко поцеловала меня в висок. Это несколько сбило меня с толку, потому что, с одной стороны, я почувствовала себя в безопасности, а с другой – вид этого укромного уголка между деревьями заставил меня содрогнуться.

– Ладно, Имп! – воскликнула она. – Теперь моя очередь.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я, разглаживая рубашку от морщин. – Что значит, твоя очередь?

– Око за око. Ты рассказала мне жуткую историю, теперь моя очередь. Не сейчас, а чуть позже. Я расскажу тебе о том случае, когда я с несколькими моими друзьями накурилась и залезла в старый железнодорожный туннель под Колледж-Хилл.

– Ты не обязана это делать. Ты мне ничего не должна. Это была просто история, которую я ещё никогда и никому не рассказывала.

– Не важно, – отрезала она, и мы пошли обратно по Уиллоу-стрит к нашей квартире. Я чуть было не набрала «к моей квартире», но она очень быстро стала «нашей квартирой». Пока я готовила ужин в уютной кухне цвета свежего масла, она играла в какую-то шумную видеоигру со стрельбой и автомобильными авариями.

Если моё повествование и будет делиться на главы, то эта глава заканчивается прямо здесь. Я давненько уже не рисовала, к тому же на этой неделе у меня добавилось часов на работе, поэтому придётся отложить на какое-то время мою историю с привидениями – а мысль о том, что я оставлю главу незаконченной, вызывает у меня ощущение дискомфорта.

3

Вернёмся ненадолго к Филиппу Джорджу Салтоншталлю и его «Утопающей девушке», а затем вновь обратимся к Еве Кэннинг и той невероятной ночи в июле. Я написала, что впервые увидела картину в день своего одиннадцатилетия, что является одновременно и правдой, и непреложным фактом. Я родилась в 1986-м, сейчас мне уже двадцать четыре года, а значит, случилось это в 1997 году. Таким образом, тем августом картине исполнилось девяносто девять лет. Получается, что сейчас ей уже сто двенадцать лет, а это значит, что летом, когда я впервые повстречала Еву Кэннинг, ей было сто десять. Странно, но числа меня всегда успокаивали, несмотря на то что с математикой я всю жизнь была на ножах. Я уже заполнила эти страницы множеством цифр (в основном, дат): 1914, 1898, № 316, 1874, 1900, 1907, 1894, 1886 и т. д. Возможно, есть какая-то тайна, которую я неосознанно зашифровала в этих цифрах, но даже если это и так, то я потеряла либо вообще никогда не обладала ключом, позволяющим её разгадать.

Доктор Огилви подозревает, что моя страсть к цифрам может быть проявлением арифмомании. Справедливости ради нужно упомянуть, что в подростковом возрасте и в самом начале третьего десятка, когда моё безумие проявлялось в виде массы симптомов, связанных с обсессивно-компульсивным расстройством[38], я была одержима разными ритуалами ведения счёта. Я дня не могла прожить, чтобы не посчитать, какое количество шагов я сделала или сколько раз пережёвывала и глотала пищу. Частенько перед выходом из дома для меня оказывалось крайне важным определённое количество раз одеться и раздеться (обычно – хотя и не всегда – тридцать раз). Чтобы принять душ, мне приходилось семнадцать раз включать и выключать воду, семнадцать раз входить и выходить из ванны или душевой кабины, семнадцать раз брать мыло и класть его обратно. И так далее. Я изо всех сил старалась держать все эти ритуалы в секрете, испытывая из-за них чувство глубокого стыда. Не могу сказать, почему мне было так стыдно, но я жила в постоянном страхе, что тётя Элейн или кто-то ещё об этом узнает. Если уж на то пошло, попроси меня тогда объяснить, почему я считаю свои ритуалы настолько важными, я с трудом нашла бы ответ. Разве что призналась бы, что убеждена: если им не следовать, произойдёт что-то по-настоящему ужасное.

Мне всегда казалось, что арифмомания – это просто (хотя нет, не «просто», а «всего лишь») нормальная человеческая склонность к одолевающим наш разум суевериям. Феномен, который может показаться глупостью и анахронизмом, если выражается на социальном уровне, превращается в подлинное безумие в случае каждого конкретного человека. Например, японцы боятся числа «четыре». Или возьмём распространённое мнение, что 13 – число несчастливое, зловещее и опасное. Христиане, например, видят особое значение в числе «двенадцать», если вспомнить двенадцать апостолов. И так далее.

На мой одиннадцатый день рождения картине Салтоншталля исполнилось девяносто девять лет, и я не принималась за её серьёзное изучение, пока мне не стукнуло шестнадцать лет, то есть когда она состарилась до ста четырёх лет (не забываем: 11, 99, 16, 104). Я почти не вспоминала об «Утопленнице» с тех пор, как впервые её увидела. Едва-едва. И когда она вновь вошла в мою жизнь, это произошло, по-видимому, совершенно случайно. По крайней мере, так мне тогда казалось. Не уверена, что до сих пор так считаю. Прибытие Евы могло повлечь замену этой цепи совпадений на какую-то другую. Я начинаю различать звуки игры слаженного оркестра там, где раньше слышала лишь хаотичную какофонию. С чокнутыми всегда так, если только вы не верите в то, что мы обладаем способностью воспринимать ход и смысл вещей каким-то особым образом, который недоступен разуму «нормальных» людей. Я ею не обладаю. Этой способностью, я имею в виду. У нас нет никакого особого дара. Мы вовсе не волшебники. Мы немного или, наоборот, глубоко надломлены. Конечно же, Ева этого не говорила.

Всю свою жизнь я любила посещать Атенеум на Бенефит-стрит. Розмари и Кэролайн водили меня туда чаще, чем в центральный филиал Публичной библиотеки Провиденса, что расположена в центре города (Эмпайр-стрит, 150). Атенеум, как и многое другое в Провиденсе, неподвластен времени, и защитники городских достопримечательностей смогли убедиться в этом, увидев, что он уцелел, в то время как большая часть города приобрёла под неумолимым катком прогресса прилизанный современный вид. Сегодня облик Атенеума не сильно отличается от того, какой он имел, когда Эдгар Аллан По и Сара Хелен Уитман прогуливались вдоль его стеллажей. Построенное в духе греческого Возрождения, нынешнее здание библиотеки было завершено в 1838 году (за шестьдесят лет до того, как Салтоншталль написал «Утопленницу»), хотя Атенеум был создан ещё в 1753 году. Обратите внимание на повторяющуюся цифру 8: 1 + 7 = 8,5 + 3 = 8,8 + 8 = 16, которое делится на 2, и мы вновь получаем 8 – таким образом, круг замыкается. Я даже не представляю, сколько часов провела, блуждая между этими высокими стеллажами по узким проходам или с головой погрузившись в чтение той или иной книги в читальном зале на самом нижнем этаже. Библиотека, помещённая в защитную оболочку из светлого камня, кажется мне столь же уникальной и хрупкой, как столетний старец. Её запах – затхлая смесь пожелтевших страниц, пыли и древнего дерева. Для меня эти запахи означают комфорт и безопасность. Это аромат таинства.

В дождливый день восьмого месяца 2002 года, если точнее, двадцать восьмого августа, я достала в Атенеуме с полки книгу, изданную в 1958 году, которую написала историк искусства Долорес Эвелин Смитфилд, – «Краткая история художников и иллюстраторов Новой Англии» (1958 года издания + ФИО автора из восьми слогов + мне тогда было 16 = 2 × 8). Почему-то я никогда раньше не замечала эту книгу. Я отнесла её обратно к одному из длинных столов и принялась небрежно пролистывать страницы, когда наткнулась на восемь абзацев, посвящённых Салтоншталлю, с чёрно-белой репродукцией «Утопленницы». Я сидела и очень долго её разглядывала, прислушиваясь к мерному стуку дождя по крыше и окнам, к далёкому грохоту грома и звукам шагов над головой. Моё внимание привлекло то, что репродукция картины помещена на 88-й странице. Раньше я всегда таскала с собой блокноты со сменными блоками, а также набор ручек и карандашей в розовой пластиковой коробке, поэтому в тот день записала всё, что Смитфилд написала об «Утопленнице». Впрочем, не так уж и много внимания она ему уделила. Вот самая интересная часть:

Хотя его лучше всего помнят (если вообще ещё помнят) как автора пейзажей, одна из самых известных работ Салтоншталля – «Утопленница» (1898 г.), которая, возможно, была вдохновлена одной фольклорной историей, бытующей на северо-западе Род-Айленда и на юге Массачусетса, вдоль короткого участка реки Блэкстоун. Популярная местная легенда рассказывает о смерти дочери владельца мельницы от руки ревнивого жениха, попытавшегося затем избавиться от её тела, обвязав труп камнями и сбросив его в узкий гранитный канал старого шлюза Милвилль. Согласно некоторым версиям, убийца сбросил труп девушки с моста Триада-Бридж, где река особенно глубокая и широкая. Предание гласит, что призрак девушки блуждает по реке от Милвилля до Аксбриджа и, возможно, даже забредает на юг до самого Вунсокета, что в штате Род-Айленд. Говорят, люди слышали, как она поёт на берегу и в близлежащих лесах, а кое-кто даже утверждает, что на её счёту есть несколько утопленников.

Мы можем быть полностью уверены, что художник был хорошо осведомлён об этой легенде, поскольку в письме к Мэри Фарнум он замечает: «Возможно, я сам увижу её как-нибудь вечером, когда буду сидеть на берегу и делать наброски. К сожалению, я пока не встречал ничего более захватывающего, чем олень и чёрный полоз». Вряд ли это можно назвать неопровержимым доказательством того, что он назвал свою картину в честь страшной сказки, однако это кажется достаточно примечательным фактом, чтобы не отмахиваться от него как от простого совпадения. Возможно, Салтоншталль хотел запечатлеть неосторожную купальщицу за несколько мгновений до роковой встречи с призраком утопленницы? Этот вывод выглядит достаточно разумным, позволяя разгадать загадку, связанную с этим автором.

В тот же день… Ладно, той же ночью мне удалось (к моему огромному удивлению!) отыскать конверт, на котором много лет назад делала заметки Розмари-Энн, в мой одиннадцатый день рождения, рядом с картиной, которая показалась мне тогда неким причудливым окном. На следующий день я вернулась в Атенеум и долго рылась в книгах, посвящённых фольклору Массачусетса и Род-Айленда, надеясь найти что-нибудь ещё об истории загадочной утопленницы. Первые несколько часов мне фатально не везло, и я уже чуть было не решила сдаться, когда вдруг наткнулась на описание легенды в «Сокровищнице фольклора Новой Англии» Бенджамина А. Боткина («Бонанза Букс», Нью-Йорк, 1965 г.). Вот отрывок оттуда, и ещё один, который я нашла позже в другой книге:

Говорят, что ещё более злобный дух обитает в реке Блэкстоун возле городка Милвилль. Спросите почти любого в этом районе, и вам поведают трагическую историю молодой женщины, носившей доброе пуританское имя Перишэйбл[39] Шиппен. Убитая собственным отцом и сброшенная в реку, она не может найти успокоения; и теперь беспокойный, мстительный призрак Перишэйбл, как поговаривают, блуждает по руслу реки, часто хватая неосторожных купальщиков за ноги и утаскивая их в глубину мутных зелёных вод. Отдельные жители утверждают, что иногда можно услышать, как её призрак поёт летними вечерами, и что её голос прекрасен, но, как известно, способен соблазнить меланхоличные души совершить самоубийство, прыгнув с железнодорожного или шоссейного моста, либо бросившись в реку с высоких утесов выше по течению от Милвилля. История, по-видимому, восходит к 1830-м годам, «протоиндустриальному» времени расцвета, когда в Милвилле располагалось множество лесопилок, ткацких фабрик, производились сельскохозяйственные косы, выращивались зерно и кукуруза. По сей день мальчики-подростки, желающие напугать своих подружек, частенько наведываются на старые железнодорожные эстакады над рекой в ночь полнолуния в надежде увидеть «Сирену Милвилля».

А вот что ещё мне удалось раскопать:

Среди некоторых жителей городков, расположенных вдоль реки Блэкстоун, бытует легенда, что много лет назад из моря приплыло некое существо и застряло в реке. Обычно его появление связывают с ураганом и/или наводнением, хотя детали часто сильно различаются от одного рассказчика к другому. Кажется, что немногие из рассказчиков могут прийти к согласию относительно того, что за напасть послужила причиной происшествия и как давно оно произошло. В разных версиях этой истории упоминаются Великий ураган 1938 года, шторм Саксби 1869 года, ураган в Норфолке и Лонг-Айленде 1821 года, а также наводнения в феврале 1886 года и в 1955 году. Но большинство рассказчиков следовало более привычным сказочным традициям, соглашаясь лишь с тем, что произошла эта история много десятилетий назад, или когда они были молоды, или вообще до их рождения, или в годы молодости их бабушек и дедушек.

Относительно того, что заплыло в реку и остаётся там по сей день, то рассказы об этом можно разделить на вполне прозаические и, наоборот, фантастические. К первой категории относятся истории с участием одной или нескольких акул, морской черепахи, тюленя, гигантского кальмара, огромного угря и дельфина. Фантастические объяснения предлагают русалку, призрак женщины (обычно самоубийцы), утонувшей в заливе Наррагансетт, морского змея и – в одной из версий – заблудившегося селки[40], чью шкуру украли моряки с китобойного судна. Тем не менее по двум пунктам существует полное согласие: этому созданию (или нескольким) причинили вред, с ним произошло какое-то несчастье, возможно даже, что оно умерло, и что явилось оно из моря. Человек, настаивавший на том, что закинутое ураганом в реку существо было гигантским морским угрем, утверждал, что того выловили и убили, ещё когда он был маленькой личинкой. Он постоянно путал слова «морской» и «колдовской».

(Из книги «Странный Массачусетс» Уильяма Линблада, изд. «Грей Галл Пресс», Вустер, 1986 г.).

Как и в случае с моим досье о Красной Шапочке, у меня есть толстая папка с материалами о призраке реки Блэкстоун, в которой есть практически всё, что я смогла разузнать за последние восемь лет. До и после моей встречи с Евой Кэннинг – после двух встреч, если, конечно, их было действительно две. Папка с файлами изначально называлась «Перишэйбл Шиппен», хотя Боткин – единственный, кто приводит версию легенды, где упоминается имя убитой девушки. Я никогда не показывала эту папку Абалин, хотя теперь считаю, что лучше было это сделать. Ещё одна ошибка, которую я совершила, сохранив эту историю в тайне (хотя, конечно, Абалин считала, что раскрыла свою собственную «историю» Евы). Я могла бы составить длинный список подобных ошибок, которые отдалили нас друг от друга. Однажды я скажу: «Если бы я сделала то или это, возможно, мы всё ещё были бы вместе». Это другая, гораздо более коварная разновидность сказок. Очередная грань моего наваждения – то, что я заставила её покинуть меня, – ещё одна составляющая вредоносного мема.

Я вернусь к своей папке и её содержимому после того, как заставлю себя изложить собственную версию подоплёки произошедших событий.

«Женщина в поле – что-то её схватило».

Это строка из книги Чарльза Форта «Ло!», 1931 года издания, которая не выходила у меня из головы уже несколько дней. Она была использована в одной из картин Альбера Перро. Я решила процитировать её здесь, чтобы не забыть. И ещё раз напомню: то, о чём я рассказываю, случилось не во время нашей первой встречи с Евой Кэннинг, а во второй раз. Но теперь-то я этого точно не забуду.

Это произошло в июле, два года и три месяца назад, плюс-минус несколько дней. Ночной порой я ехала в одиночестве по шоссе в Массачусетсе мимо реки Блэкстоун. Той самой ночью я укатила из Провиденса одна, а вернулась обратно уже в сопровождении попутчицы. Думаю, возможно, теперь я готова попробовать изложить в некоем подобии связной истории то, что запомнилось мне о первой версии моей встречи с Евой. Любая история вынужденно является в некотором роде вымыслом, ведь так? Если предполагается, что это рассказ, основанный на реальных фактах, тогда он становится синоптической[41] историей. Я где-то вычитала эту фразу, но не могу, хоть убей, вспомнить, когда и где. Имеется в виду, что «настоящая» история, или то, что мы так называем, может иметь слабое отношение к фактической реальности, поскольку она слишком сложна, чтобы её можно было свести к чему-то столь же жёстко очерченному, как обычное художественное повествование. Это может быть моя история, города, нации, нашей планеты или целой вселенной. Мы можем передать её лишь приблизительно. Что же, именно этим я теперь и займусь. Попытаюсь приблизительно передать картину той ночи 8 июля так откровенно, насколько смогу.

В то же время я всегда буду помнить, что история – рабыня редукционизма.

Рассказывая эту историю, я упрощаю её. Делаю её более прямолинейной. Превращаю её в синодическую[42] историю.

Итак, я перехожу к событиям той ночи. Той самой ночи.

Начнём отсюда.

В тот день я работала до десяти часов вечера, поэтому поехала на «Хонде», поскольку не люблю идти домой с автобусной остановки после наступления темноты. Район Оружейной палаты стал гораздо спокойнее, чем раньше, но лучше перестраховаться, чем потом сожалеть о своей неосмотрительности. Я приехала к себе домой на Уиллоу-стрит, обнаружив, что Абалин сидит на диване со своим ноутбуком и что-то печатает. Пройдя на кухню, я налила себе стакан молока и сделала бутерброд с арахисовым маслом – мне вполне достаточно этого для ужина. Я редко много съедаю за один раз. Наверное, мне привычнее небольшие перекусы. Затем я приношу молоко и блюдце с бутербродом в гостиную, присаживаясь на диван рядом с Абалин.

– Такая чудесная ночь, – говорю я. – Нам стоит куда-нибудь прокатиться. Это прекрасная ночь для поездки.

– Правда? – спрашивает Абалин, отрываясь на мгновение от экрана ноутбука. – Я сегодня не выходила на улицу.

– Зря ты так, – отвечаю я. – Тебе не следует торчать тут безвылазно целыми днями. – Я ещё раз откусываю от бутерброда и смотрю на неё, пережёвывая кусок. Проглотив его и отпив молока, я решаю узнать, что она сейчас пишет.

– Рецензия, – бросает она, но это было и так понятно, а мне бы хотелось услышать более развёрнутый ответ.

Какое-то время, возможно несколько минут, я доедаю свой липкий бутерброд, а она продолжает бить по клавишам. Я решаю больше не пытать её вопросами о поездке, поскольку есть что-то умиротворяющее в спокойном ритме вечера, когда он плавно течёт в направлении ночи. Но затем я делаю ещё одну попытку, которая становится отправной точкой всех последующих событий.

– Нет, Имп, – говорит она, вновь переводя на меня взгляд. – Извини, но у меня горит дедлайн. Мне нужно добить это задание в ближайшую пару часов. Я должна была сдать его ещё вчера. – Она произносит название какой-то игры, и я припоминаю, что видела, как она в неё играла, просто это совершенно стёрлось из моей памяти. – Извини, – снова произносит она.

– Нет, всё в порядке. Без проблем. – Я стараюсь не показывать своего разочарования, но у меня всегда это плохо получалось. Почти всегда это заметно, поэтому, как мне кажется, той ночью она уловила обиженные нотки в моём голосе.

– Знаешь что? – предлагает она. – Почему бы тебе самой не прокатиться? Ты не обязана торчать дома только потому, что мне нужно работать. Может, без меня тебе будет даже лучше. Тишина, покой и все такое.

– Без тебя мне лучше не будет.

Я доедаю бутерброд, запив молоком, и ставлю блюдце с пустым стаканом на пол рядом с диваном.

– Я всё же настаиваю, что ты не должна отказываться из-за меня от поездки. Потом всю неделю обещают дожди.

– Ты уверена? Я имею в виду, нормально ли это будет выглядеть, если я прокачусь без тебя.

– Абсолютно. Я, наверное, ещё даже спать не лягу к тому моменту, когда ты вернёшься, уж больно заковыристая получается рецензия.

Я уверяю её, что буду отсутствовать пару часов самое большее, на что она отвечает:

– Ну, тогда я точно ещё не буду спать, когда ты вернёшься.

Несмотря на её заверения, я чуть было не отказалась от этой идеи. Я ощутила укол тревоги и страха. Внутри меня зашевелились какие-то опасения. Это ощущение не сильно отличалось от того, что я испытывала, когда особенно сильно страдала от приступов арифмомании или в ту ночь, когда заметила в парке монашек-воронов, или в бесчисленном множестве других случаев, когда моё безумие набирало обороты. Доктор Огилви неоднократно говорила, что в подобные моменты я всегда должна прилагать максимум усилий, чтобы идти вперёд, осуществляя то, что собиралась делать, когда меня вдруг настиг приступ страха. Я не должна, утверждала она, позволять иллюзиям, магическому мышлению и неврозам мешать мне жить нормальной, полноценной жизнью. Что подразумевает – не загреметь в сумасшедший дом.

Нормальность – это горькая пилюля, которую мы не хотим принимать.

Имп сама не уверена, что означает эта фраза. Просто эта мысль пришла ей в голову, и она решила записать её, чтобы не забыть.

Мне не нравится этот язык, сухой жаргон из области психиатрии и психологии. Такие слова, как «созависимость» и «нормальность», фразы вроде «магического мышления». Они беспокоят меня гораздо сильнее, чем «сумасшествие» и «безумие». Поэтому я скажу иначе: укол тревоги и страха.

Тем не менее я почти готова отказаться от своей идеи с поездкой. Вместо этого я склоняюсь к мысли посидеть с книгой, которую начала читать, или отправиться в свою студию, чтобы поработать над картиной, которую я всё никак не могу закончить.

– Думаю, тебе это пойдёт на пользу, – произносит Абалин, не отрывая взгляда от экрана и продолжая стучать пальцами по клавиатуре. – Я не хочу становиться для тебя обузой.

И это напоминает ещё об одном предупреждении доктора Огилви: если я когда-нибудь окажусь с кем-то в отношениях, нельзя позволять моей болезни превратиться в созависимость. Ни в коем случае не подвергать себя риску потери самодостаточности.

– Если ты уверена…

– Я совершенно уверена, Имп. Иди. Убирайся. Это приказ, – произносит она со смехом. – Если будет ещё не слишком поздно, когда ты вернёшься, посмотрим какое-нибудь кино.

– Мне завтра на работу, – ответила я. – Я не смогу сидеть допоздна.

– Иди уже, – снова произносит она, на мгновение перестав печатать, и машет мне левой рукой. – Я буду здесь, когда ты вернёшься домой.

Сдавшись, я беру ключи и летний кардиган на случай, если ночью будет холоднее, чем по дороге с работы домой. Я целую её и говорю, что скоро вернусь.

– Будь осторожнее, – предупреждает она. – Не гони слишком быстро. Иначе в одну из таких ночей получишь штраф. Или собьёшь оленя. – Я отвечаю, что всегда вожу машину осторожно. В моём голосе прозвучали извиняющиеся нотки, сильнее, чем мне хотелось бы, но Абалин, похоже, этого не заметила.

– Телефон не забыла? – спрашивает она.

Из дома я выхожу уже почти в полдвенадцатого ночи, но на работу завтра мне нужно поздно, к одиннадцати утра. Я вновь выезжаю на Уиллоу, сворачиваю на Парад-стрит, а затем прямо на Вестминстер. Меня не сильно заботит вопрос, куда ехать. В своих поездках я стараюсь этого избегать. Любые намётки или планирование, как мне кажется, лишают эти ночные путешествия смысла. Их терапевтическая ценность, по-видимому, заключается в спонтанности, в том, что маршрут и пункты назначения всегда выбираются случайно. Выбравшись с Вестминстера, я пересекаю межштатную автомагистраль и еду через центр города со всеми его яркими огнями и тёмными улочками. Затем я поворачиваю налево, на север, на Северную главную улицу, проезжая старое Северное кладбище.

Радио я оставляю выключенным. Я всегда так делаю во время своих ночных поездок.

Итак, минуя Северное кладбище, я продолжаю движение через Потакет и Северный Мэйн, выехав на Шоссе 122. Движение здесь более интенсивное, чем мне хотелось бы, но тут всегда так. Далеко за полночь я добираюсь до Вунсокета с его полуразрушенными, заброшенными мельницами и ревущей какофонией водопадов Тандермист, где воды реки Блэкстоун скользят по сливам плотины Вунсокет-Фоллс. На восточной стороне плотины есть автостоянка, на неё-то я и заезжаю. Выйдя из машины, я поднимаю голову вверх и замечаю, что вокруг луны виднеется кольцо, напоминающее мне о предупреждении Абалин насчёт приближающегося дождя. Но ждать его нужно завтра, а не этим чудесным вечером. Сегодня ночное небо чистое и усеянное звёздами. Я запираю двери «Хонды», прохожу через пустую парковку и встаю у перил; изо всех сил я пытаюсь сосредоточиться на яростном шуме воды, низвергающейся на зубчатый гранитный островок под плотиной.

– Интересно, – напечатала Имп, – а если бы существовал третий, такой же правдивый, вариант твоей встречи с Евой, где она произошла бы на этой самой плотине? Выглядит весьма поэтично, правда?

Нет. Большое спасибо, но всё и так уже слишком запуталось. Давай не будем усугублять ситуацию откровенной ложью, какой бы красивой она ни казалась.

Я стою там, желая только вслушиваться в дикий рёв потока, бьющегося о сточенные водой и временем девонские скалы. Но вместо этого в моей голове начинает роиться куча незначительных фактов об истории создания этой плотины, которые, будто непрошеные гости, вторгаются, расталкивая друг друга локтями, в моё сознание. В нынешнем виде её достроили в 1960 году, после страшного наводнения 1955 года. Но до этой плотины были и другие, поменьше, а в 1660 году – когда тут не было никакой плотины, лишь естественное русло водопада, – на этом месте стояла мельница. От этих мыслей настроение у меня портится, поэтому я отворачиваюсь от дамбы, водопада и грохота воды и возвращаюсь через стоянку к своей машине.

Я продолжаю двигаться на север, оставив позади Род-Айленд, и пересекаю Массачусетс. Затем я проезжаю реку, выехав на Бридж-стрит, к востоку от ржавой железнодорожной эстакады, с которой могло быть сброшено в воду бездыханное тело Перишэйбл Шиппен, если допустить, что эта история правдива. В Милвилле я снижаю скорость, вспоминая слова Абалин о возможном штрафе. Мне никогда ещё не выписывали штрафов за превышение скорости. И за неправильную парковку тоже. Милвилль невелик, и в моём понимании это скорее маленький городок или посёлок, а не большой город. Но там всё равно так много уличных фонарей с натриевыми дугами или парами ртути в лампах, что они затмевают звёзды. Кому нужен весь этот свет? Чего они здесь боятся? Нет никакого смысла в прогулках под ночным небом, если не видно звёзд. Но всё же Милвилль – маленький городишко, и вскоре я оказываюсь на его дальнем конце, направляясь на северо-запад по Шоссе 122. Ещё немного – и я снова могу различить на небе несколько мерцающих звёзд.

Имп – нервная, беспокойная, пугливая малышка Имп – пытается вмешаться:

– Ты уверена, что хочешь это сделать? Ещё не поздно остановиться, понимаешь? Ты можешь прямо сейчас остановиться, либо написать, что развернулась и поехала домой на Уиллоу-стрит. Либо, если ты так настаиваешь, сочинить, что отправилась в Аксбридж или куда-нибудь ещё, на твоё усмотрение, но ничего необычного ни в ту ночь, ни в любую другую не произошло. Ни в июле и, уж точно, ни в ноябре.

Но тогда я больше никогда не смогу использовать слово «сумасшедший» и буду вынуждена притворяться, что Розмари-Энн умерла от припадка, а не покончила жизнь самоубийством. Остаток жизни я проведу в отрицании, пытаясь избегать всего, что доставляет мне дискомфорт, из страха вызвать из небытия неудобные, тревожные и ужасные мысли. Я могла бы это сделать, верно? Я всегда могу утверждать, что всё произошло так, а не иначе (хотя на самом деле всё было совсем по-другому). Многие люди так поступают, и у них это, похоже, неплохо получается, так почему, чёрт возьми, я не могу?

Несколько нерешительно Имп вновь напечатала:

– Но мы-то прекрасно знаем почему, правда?

Назойливый стук клавиш по бумаге, закатанной в валик пишущей машинки, сигналил о смирении.

Но начало положено.

Мне ли не знать.

Стоп.

Вчера я честно попыталась взять эту преграду бравым наскоком. Мне хотелось изложить свою историю на бумаге и наконец-то покончить с ней – с той, первой, версией происшествия на ночной дороге. Я хотела последовать совету доктора Огилви и продолжать, несмотря на одолевающую меня тревогу. Но затем я принялась беседовать сама с собой, спорить, задавать вопросы, поносить собственную решимость и бросать эти наветы в холодные, безжалостные челюсти чёрно-белой пишущей машинки «Курьер». И, несмотря на все мои попытки сопротивления, на этом всё и закончилось. Мне пришлось отступить. Сегодня я обнаружила, что всё ещё не готова вернуться к событиям той ночи, произошедшим после того, как я покинула стоянку в Вунсокете и проехала через Милвилль. Но и не писать я тоже не могу, поэтому просто перейду временно к другой теме. Прошлой ночью перед сном я снова думала о том случае, когда мне на глаза попались монашки-вороны, и о том, как я поделилась этой историей с Абалин; также мне вспомнилось, как Кэролайн однажды рассказала мне о значении воронов и тех птиц, которые с ними тесно связаны.

Мне тогда было, наверное, шесть или семь лет. Точно не могу сказать. Розмари решила пройтись по магазинам, поэтому оставила меня с бабушкой (она часто так делала, поскольку я испытывала особенное отвращение к бакалейным магазинам и походам за покупками). Кэролайн занималась шитьём, а я наблюдала за её работой. У неё была старинная швейная машинка марки «Зингер», из тех, что работают, когда нажимаешь на педаль. Мне нравился её ритмичный шум. Звук бабушкиного шитья меня успокаивал, оказывая ни с чем не сравнимое умиротворяющее воздействие. Мы сидели в её спальне, поскольку именно там располагалась швейная машинка, и она строчила рубашку из ситца с набивным узором из ярких цветов.

То, что произошло потом, может показаться вам странным, поскольку вы не я, не Кэролайн и не Розмари. И если уж на то пошло, вы не кто-то (или что-то) вроде Евы Кэннинг. Я никогда не считала это странным, но прекрасно осознаю, насколько часто моё восприятие реальности расходится с мнением большинства других людей, с которыми мне довелось столкнуться на своём жизненном пути. Может быть, это покажется вам не столько странным, сколько причудливым или даже глупым. Я подразумеваю не некую чарующую причудливость, когда говорю «причудливым». Нет, имею в виду именно «странность».

Я сидела на кровати Кэролайн, от которой пахло свежим бельём, духами из чайной розы и неуловимым запахом мази «Бенгей», которой она пользовалась, когда у неё ныло больное плечо. Это были комфортные запахи, находившиеся в полной гармонии с монотонным чух-чух-чух старенького «Зингера». Я рассказывала Кэролайн о том, как неделю назад Розмари возила меня на пляж Скарборо. На дворе стояла осень, поэтому людей там было немного – ни туристов, ни дачников, – и мы пару часов бродили туда-сюда, наполнив пластиковое ведро ракушками и несколькими камнями необычной формы. Удобно расположившись на кровати, я описывала бабушке события того дня у залива и наконец подошла к главному:

– А потом Розмари посмотрела на воду и воскликнула: «О, детка, смотри! Видишь?» Она была ужасно взволнована и указывала на воду. Я изо всех сил старалась рассмотреть, что она там заметила, но это мне удалось не сразу.

«Ты ничего не видишь, потому что солнце отражается от поверхности моря», – сказала она, посоветовав мне прикрыть глаза рукой и попробовать ещё раз.

– Это сработало? – спросила Кэролайн, остановившись, чтобы разобраться со шпулькой машинки. – Ты разглядела, на что она тебе указывала?

– Да, – ответил я.

– И что же ты увидела?

Решив, что, если рассказывать эту историю с самым невинным видом, она поверит каждому моему слову, я продолжила:

– Я увидела, как среди волн скользит большой морской змей. Шкура у него была цвета ламинарии. Выглядел он гладким и гибким, будто какие-то морские водоросли. Я подумала, что если бы могла дотянуться и дотронуться до него, то на ощупь он тоже оказался бы как водоросль.

– Ты уверена, что это действительно был не комок водорослей? – спросила Кэролайн. – Иногда в бухте встречаются довольно большие скопления морских водорослей. Я сама их видела. На расстоянии они могут быть похожи на что угодно, кроме водорослей.

– О, абсолютно уверена! – воскликнула я. – У водорослей нет головы, как у змеи, красных глаз и языка, который высовывается, будто змеиное жало. Комок водорослей не поворачивается и не смотрит на тебя, разинув пасть и показывая, сколько у него зубов, чтобы ты знал – он съест тебя, если захочет, решив подплыть ближе, а ты не успеешь своевременно убраться с его пути. Водоросли ведь не бьют хвостом по воде как кит, не так ли?

– На моей памяти такого не случалось, – согласилась она, вновь нажимая на педаль «Зингера» и пропуская отрез яркого ситца под иглой. – Это не очень похоже на водоросли.

– Сколько бы футов в нем ни было, но размером он был, наверное, не меньше школьного автобуса. Мама испугалась, но я сказала ей, что он не причинит нам вреда. Я рассказала ей, что читала о морском змее, обитавшем в Глостерской гавани в 1817 году…

– Ты даже дату запомнила? – удивилась Кэролайн.

– Конечно, запомнила, а прерывать вообще-то невежливо. – Она извинилась, и я продолжила: – Я объяснила Розмари, что множество людей видело этого морского змея в 1917 году, и он ни на кого не напал.

– До этого ты говорила, что это был 1817 год, не так ли?

– Разве это так важно? В любом случае он ни на кого не напал, и я рассказала об этом маме. Мы стояли там, наблюдая за тем, как извивается в волнах морской змей, а он поглядывал на нас в ответ; мы даже разглядели, как он вытягивал свою длинную шею, пытаясь поймать в воздухе чайку.

Стоило мне упомянуть о чайке, как к окну спальни слетела большая ворона и, обосновавшись там, уставилась на нас своими чёрными глазами-бусинками. Кэролайн перестала шить, а я оборвала свою историю о морском змее у берегов пляжа Скарборо. Ворона клюнула один раз оконную сетку, хрипло каркнула и вновь улетела. Бабушка какое-то время задумчиво смотрела в окно, а затем перевела взгляд на меня.

– Имп, теперь я точно знаю, что ты выдумала свою историю о морском змее.

– Как? – удивилась я, всё ещё глядя в окно, словно ожидала, что ворона вернётся с минуты на минуту.

– Это одна из способностей ворон, – пояснила она. – Оповещать, что кто-то врёт. Если ты слушаешь какую-то историю и поблизости появляется ворона, можно смело спорить, что рассказчик всё выдумал.

– Никогда раньше этого не слышала, – возразила я, уже решив к тому времени, что будет мудро больше не поднимать вопрос о моём сказочном морском змее.

– Имп, есть много вещей, о которых ты никогда раньше даже не слышала. Ты всего лишь ребёнок, и тебе нужно ещё многому научиться. В любом случае это не просто вороны. То же самое касается и воронов, а также грачей, сорок и почти всех видов семейства врановых, даже голубых соек и щелкунов. Они чертовски умные создания, и это их особенный дар – распознавать ложь, если они её слышат. И, учитывая их беспокойный нрав, у них есть раздражающая привычка появляться и напоминать, когда кто-то приукрашивает факты.

– Ты ведь это не выдумала?

Кэролайн кивнула в сторону окна.

– Ты же видела ворону? – спросила она.

– Что такое «врановые»? – мне было интересно, поскольку раньше я ни разу не слышала этого слова.

– Семейство врановых, к которому орнитологи относят воронов, ворон и всех их близких родственников.

– Ты это в книге прочитала?

– Да, конечно, – кивнула она и снова принялась за шитьё.

– Про дроздов там тоже было, что они появляются, когда люди что-то выдумывают?

– Строго говоря, Имп, дрозды не принадлежат к семейству врановых, хотя большинство врановых – чёрного цвета.

К этому времени, как мне кажется, я была уже совершенно сбита с толку. Кэролайн обладала раздражающей привычкой ходить вокруг да около, поэтому, возможно, я переняла от неё эту способность. Подобное хождение кругами почти всегда было чем-то обосновано, вот почему это так разочаровывало, особенно девочку шести-семи лет, которая ещё не научилась использовать в беседе трюки вроде фигур умолчания и разговорных мандал, которые трудно проверить и опровергнуть.

– Ты не ответила на мой вопрос, Кэролайн. Ты это в книгах вычитала, про врановых, которые появляются всякий раз, когда кто-то говорит неправду?

– Я не помню, Имп, но это не имеет никакого значения. Есть много реальных вещей, которые никто не удосужился записать в книгах. Жизнь полна такими событиями, которые происходили в действительности, но практически не отражены в книгах. Или в газетах. Где угодно на самом деле. Возможно, все эти истории о во́ронах и воро́нах мне рассказывала мама. А может быть, я сама где-то об этом прочитала.

– Но я действительно читала о Глостерском морском змее, – призналась я, и мой голос прозвучал, вероятно, несколько застенчиво.

– Я сомневаюсь, что вороне не понравилось именно это, Индия Морган. – Бабушка Кэролайн редко называла меня по имени и отчеству, всякий раз привлекая этим моё внимание. Затем она добавила: – «Я сбежал в обличье вещего ворона». Это из книги. Автор этой строки – валлийский поэт по имени Талиесин. Тебе следует ознакомиться с ним, когда в следующий раз будешь в библиотеке.

А потом она довольно драматично продекламировала:

Кар, кар, кар, Боже,

Лукнуть Тебе чёрную плеть!

Я только что была вороной,

Но сейчас я приму образ женщины.

Кар, кар, кар, Боже!

Лукнуть Тебе чёрную плеть!

Рассмеявшись, она снова покрутила шпульку.

– Снова Талиесин? – спросила я.

– Нет. Я вычитала это в какой-то книге, заклинание, которое шотландские ведьмы использовали, когда хотели снова превратиться в женщин после того, как принимали обличье ворон.

Я спросила, что означает «лукнуть», потому что никогда раньше не слышала этого слова.

– Бросить, – ответила она. – Скручивать, поворачивать, искажать и так далее. Это старое шотландское слово, если я не ошибаюсь.

Я не вполне поняла, что это слово означает в контексте заклинания, но не стала ей об этом говорить. Я и так уже чувствовала себя довольно глупо из-за своего морского змея.

– О, – сказала она, – вот ещё кое-что, из Шекспира, из пьесы «Цимбелин».

– О ней я хотя бы слышала.

– Надеюсь, – нахмурилась она, а затем процитировала:

Торопитесь, торопитесь, драконы ночи! Не то рассвет

Заставит очи ворона ослепнуть!

Как страшно стало мне… Скорей назад!

Хоть ангел здесь, но в этих стенах ад[43].

– Ещё одни стихи?

– Нет, пьеса, – ответила она.

Ну так что, бабуля Кэролайн, в ту ночь, когда я ехала с работы домой и увидела четырёх монашек-воронов, бредущих куда-то под сенью деревьев, о чём я тогда умудрилась солгать? О чём они пытались напомнить мне тем вечером?

За день до той ночи, когда я повстречала Еву, не было ни воронов, ни ворон; не было даже голубых соек, если меня не подводит память. И на следующий день тоже. Я ни разу не замечала ворона или ворону ночью, не стоит об этом и упоминать. Совы были, и козодои встречались, но вряд ли в этом есть что-то из ряда вон выходящее.

Вчера, когда я колотила по клавишам печатной машинки, пытаясь описать события той июльской ночи, ни одного ворона или вороны у моего окна так и не появилось. Если бы это произошло, я бы вздохнула с облегчением и, возможно, смогла бы закончить свой рассказ.

Сегодня у меня была встреча с доктором Огилви. Я скрыла от неё, что пытаюсь изложить эти события на бумаге, хотя мы уже несколько раз говорили о Еве Кэннинг, как об «июльской» Еве, так и о «ноябрьской», также как мы обсуждали Филиппа Джорджа Салтоншталля с его «Утопленницей» (картину и бытующие в народе истории) и «Русалочку». Говорили мы также об Альбере Перро, «Видении абсолютного разрушения» и «Красной Шапочке». Я ещё не уверена, расскажу ли ей о том, что пишу свою историю с привидениями. Она может попросить дать ей её почитать, и мне придётся ответить отказом. Также есть опасность, что она спросит, буквально ли я использую термин «история с привидениями» или метафорически, и мне придётся признаться, что да, буквально. А это может вызвать её беспокойство. Как мне кажется, я знаю её достаточно хорошо, чтобы понимать, что так всё и случится. Я имею в виду, что она обеспокоится. Хоть я и не люблю пугать людей, но уже, бесспорно, успела натворить дел.

Нет никакого смысла в прогулках под ночным небом, если не видно звёзд. Но всё же Милвилль – маленький городишко, и вскоре я оказываюсь на его дальнем конце, направляясь на северо-запад по Шоссе 122. Вскоре я различаю сквозь ветровое стекло несколько мерцающих звёзд. Окно со стороны водителя опущено, и внутрь врывается свежий, напоённый ароматами растений воздух. В нём ощущается слабый мускусный, илистый запах реки, которая тянется в пятидесяти футах слева от меня (или на юго-западе, вдоль короткого участка дороги). Я часто задумывалась о том, что реки, озера и океан пахнут сексом. Что ж, значит, эта летняя ночь будоражит чувства приятным ароматом секса. Я только что проверила спидометр, убедившись, что еду на скорости сорок – сорок пять миль в час, – Абалин вряд ли посчитала бы это превышением. Хотя я не знаю, какой здесь скоростной режим; дорожные знаки тут, конечно, установлены, но я их не заметила. А если и заметила, то быстро об этом позабыла.

Я полностью освободилась от тяжёлых предчувствий и опасений, которые одолевали меня перед отъездом из Провиденса. Все осталось позади. Поездка оказывает на меня успокаивающее действие. Я радуюсь, что передумала оставаться дома.

Думаю, я смогу успеть доехать до Вустера, прежде чем повернуть назад. А потом… Стоп, я ведь это уже написала. Остановившись, я быстро пролистала страницы и быстро нашла, что искала:

Только что тут никого не было, а в следующее мгновение вдруг появляется она. Просто так, из ниоткуда. Нельзя сказать, что это я на неё наткнулась. Скорее это она неожиданно появилась.

Да. Именно так. Либо я моргнула в неподходящий момент, и мне показалось, что так всё и произошло. В какой момент? А разве это важно? Нет, вообще неважно.

Обнажённая женщина на разделительной полосе, уставившаяся в тёмные воды реки Блэкстоун, попала в ближний свет фар моей «Хонды». Позже Абалин спросит, почему я остановилась. И Ева однажды задаст тот же самый вопрос. И я отвечу: «А что мне ещё было делать? Что бы вы сделали на моём месте?» И добавлю: «Я не знаю, почему тогда остановилась».

Поскольку она не могла остановиться ради меня, я любезно остановилась ради смерти.

Я хоть и не «бью по тормозам», но довольно быстро притормаживаю. Не проехав и ста ярдов, я останавливаюсь. Не выходя из кабины, пока двигатель «Хонды» работает на холостом ходу, я вглядываюсь в зеркало заднего вида. Я задерживаюсь в машине самое большее на пару минут. Стоит мне заглушить мотор, как ночь сразу становится невообразимо, угнетающе тихой – всего на несколько ударов сердца, на пару-тройку вдохов, – а затем вновь со всех сторон раздаются трели насекомых, щёлканье и гортанное пение лягушек. Оставив фары включёнными, я вылезаю из «Хонды». С правой стороны уходящей на север дорожной полосы вздымается высокая гранитная стена, словно каменная рана, высеченная в каменной породе с тех пор, как была проложена эта трасса. Когда-то лесистый склон холма плавно спускался к реке, но люди с их гелигнитом[44] быстро с ним разобрались, а все каменные осколки, почву и деревья увезли прочь, оставив лишь эту гранитную стену.

Я отвожу от неё взгляд и быстро оглядываюсь по сторонам, прежде чем перейти дорогу. Мои ботинки скрипят по гравию, когда я осторожно подхожу к женщине. Отсюда я не могу её разглядеть, конечно. Я слишком далеко отошла от машины, и свет задних фар сюда не достаёт. Не удивлюсь, если это могло мне привидеться. Я много чего навоображала себе за эти годы и думаю, что вполне могла увидеть галлюцинацию в виде обнажённой женщины. Либо, если отвлечься от моего безумия, это могла быть какая-то тревожная оптическая иллюзия, доступная взгляду любого водителя. Я давлю в себе желание перейти на бег, мои шаги размеренные и спокойные. Хотелось бы мне, чтобы в небесах сияла полная луна или хотя бы молодой месяц, потому что тогда было бы намного больше света. Но затем мои глаза постепенно приспосабливаются, и я наконец могу её разглядеть (её освещает слабый красноватый свет от задних фар, что немного мне помогает). Если она и заметила меня, то не подаёт виду.

– Вы в порядке? – кричу я. Она не отвечает и не подаёт виду, что услышала мой вопрос. Я останавливаюсь и обращаюсь к ней снова: – Вам нужна помощь? Что-то случилось? Вы попали в аварию? У вас сломалась машина? – Теперь, спустя столько времени, последние два вопроса кажутся мне абсурдными, но что поделать. Разве сама эта ситуация не выглядит абсурдной?

Моё зрение достаточно свыклось с темнотой, чтобы можно было разглядеть, что у неё мокрые волосы, и я перевожу взгляд на скрытую в темноте реку – её илистый запах ощущается теперь ещё сильнее, чем когда я проезжала мимо. Оглянувшись на женщину, я замечаю, что там, где она стоит, начинается грязная тропа, спускающаяся к воде. «Наверное, её проложили рыбаки, – подумала я. – Рыбаки и любители поплавать на каноэ и каяках».

– Вы купались? – спрашиваю я, и она наконец-то поворачивает голову в мою сторону.

Что было дальше, я уже писала, ещё на 66-й странице, и какой смысл пытаться перефразировать, переписывать и перематывать обратно? Я уже написала это несколько дней назад:

– Вы в порядке? – вновь спрашиваю я.

Глупо прозвучит, если я скажу, что внешность у неё была неземная, но да, она действительно показалась мне тогда неземной. Более того, это выглядит как-то самонадеянно, правда? Словно я успела повидать на этой бренной земле всё и поэтому могу судить, какие вещи не от мира сего. Но она произвела на меня ошеломительное впечатление, стоя там, на обочине Шоссе 122. Именно это слово первым пришло мне в голову – неземная.

Она прищурилась, словно её слепил исходящий от моей машины свет фар. Предполагаю, так оно и было, учитывая, что до этого её окружала полная темнота. Возможно, её зрачки резко сузились, а потом заболели от слепящего света. Позднее я узнала, что у неё голубые глаза, того оттенка, который Розмари-Энн называла бутылочно-голубым. За исключением той детали, что если речь идёт о ноябре, то я увидела, что глаза у неё какого-то странного коричневого оттенка, карего, который кажется золотистым. Тем не менее она сощурила глаза, вспыхнувшие радужными бликами, а затем моргнула, не сводя с меня взгляда. Думаю, слово «дикая» в данном случае звучит более уместно и гораздо менее самонадеянно, чем «неземная». Она улыбается – очень слабо, настолько неуловимо, что, возможно, мне это почудилось. А может быть, она вообще не улыбается. Потом делает шаг ко мне навстречу, и я в третий раз спрашиваю, всё ли с ней в порядке.

(Я перепечатала больше текста, чем рассчитывала.)

– Может быть, мне позвать на помощь? – добавляю я.

Её прямые волосы мокрыми прядями свисают на плечи, касаясь кожи тёмными завитками. Она облизывает свои тонкие губы, её кожа поблёскивает в слабом свете. Своим странным блеском она отдалённо напоминает мне кожу амфибии, лягушки или саламандры. У меня создаётся впечатление, что, стоит мне к ней прикоснуться (а теперь-то я знаю, что вскоре это произойдёт), её кожа окажется склизкой на ощупь.

Она делает ещё один шаг ко мне, и расстояние между нами сокращается до десяти футов.

– Имп? – спрашивает она, и это, наверное, должно меня напугать, но я остаюсь странно спокойной. Мне ничуть не страшно.

– Мы знакомы? – спрашиваю я, заставив её смущённо нахмуриться.

– Нет, – произносит она еле слышно, – пока ещё нет.

Мимо с рёвом проносится пикап, двигаясь гораздо быстрее сорока пяти миль в час. Он направляется в сторону Милвилля, пролетев в такой опасной близости от нас, что, если бы я вытянула левую руку, он вполне мог бы меня сбить. Возможно, оторвать мне руку или как минимум сломать её. Нас окатывает ярким светом фар. Водитель даже не сбавляет скорость, и мне становится интересно, что ему удалось увидеть за эти доли мгновения – если он вообще нас заметил.

Из-за яркого света фар я на какое-то время почти полностью слепну, поэтому стою и не двигаюсь, лишь ругаясь, моргая и глядя на мелькающие перед глазами радужные пятна.

– Тут небезопасно стоять, – раздражённо говорю я. – Удивительно, что этот грузовик не сбил нас обеих. Вы ведь понимаете, что я права? Где ваша одежда? Вы оставили её у воды? – С этими словами я указываю в сторону клубящейся тьмы, скрывающей реку Блэкстоун.

В воцарившейся после исчезновения грузовика тишине, нарушаемой лишь стрёкотом цикад с кузнечиками, кваканьем лягушек и уханьем совы, я слышу её слова:

– Мне снова это приснилось. – Несомненно, она произнесла именно эти слова, а затем добавила: – Вплоть до твоих поющих глаз и пальцев.

– Здесь небезопасно, – снова повторяю я. – Да и комары, должно быть, грызут вас заживо.

Вместо ответа она спрашивает:

– Бывают ли катафалки у тех, кто умирает в море? – Она произносит это так, словно пропустила мимо ушей всё, что я успела ей сказать, словно стоять вот так – посреди ночи, голышом, на обочине Шоссе 122, когда мимо проносятся ревущие грузовики, – это совершенно безопасно. Она произнесла именно эти слова, я уверена в этом так же, как и в том, что на ней не было никакой одежды. Это фраза из «Моби Дика», глава 117-я, «Китовая вахта». Я тогда этого ещё не знала, конечно. До того летнего вечера я ни разу не притрагивалась к «Моби Дику».

Я слишком долго стояла, без толку задавая вопросы, поэтому подхожу к ней и говорю:

– Пойдёмте, – и протягиваю ей руку. Она сжимает мою ладонь. Я радуюсь, ощутив, что её кожа вовсе не слизистая, а просто холодная от влаги. – Если я не в силах вас вразумить, то по крайней мере могу доставить в более безопасное место. – Она не сопротивляется и не произносит ни слова, пока я веду её через дорогу к своей «Хонде».

Я даю ей лёгкий хлопковый кардиган, который нашёлся в машине, но она просто стоит и непонимающе держит его, поэтому мне приходится самой его на неё надеть. Я застёгиваю пуговицы, прикрыв её маленькую грудь и плоский живот. На заднем сиденье лежит фланелевое одеяло, оставшееся после поездки на пляж, и я оборачиваю его вокруг её талии.

– Это, конечно, так себе одёжка, – объясняю я, – но всё же лучше, чем ничего.

Когда я предлагаю ей сесть в «Хонду», она долго не раздумывает. На обратном пути в Провиденс и потом, пока мы едем по Уиллоу-стрит, она не произносит ни слова. Я повторяю вопросы, на которые она до этого не удосужилась ответить. Кроме того, я задаю новые: «Где вы живёте?», «Нужно ли вам в больницу?» и «Может, мне позвонить кому-нибудь?». Ни на один из них она не соизволила дать ответа, и я начинаю подозревать, что она глухая. Но затем она включает радио, правда, похоже на то, что ни одна из радиостанций ей не нравится, поэтому она беспокойно крутит ручку приёмника. Я решаю ей не мешать. Полагаю, это хоть немного займёт её, пока я пытаюсь придумать, что мне с ней делать. Уже около дома, выруливая на подъездную дорожку, я удивляюсь тому, что не могу вспомнить большую часть обратного пути из Массачусетса и не понимаю, почему я привезла эту женщину к себе домой; ну и, наконец, что на всё это скажет Абалин.

Вот такой была ночь, когда я повстречалась с Евой Кэннинг. Я имею в виду, первая ночь, когда я повстречала её в первый раз.

Я описала нашу встречу так правдиво, насколько могла. Можно даже назвать это фактом.

Сидя на кухне, я жевала бутерброд с огурцом и сливочным сыром, посыпанный чёрным перцем, когда мне вдруг пришло в голову, что если писать обычный роман, повесть или хотя бы рассказ – если писать что-то подобное, – я бы вообще не стала много распространяться об Абалин. Или о наших отношениях с конца июня по июль, о том коротком периоде, когда мы жили вместе, пока она от меня не съехала. Какой-нибудь критик мог бы справедливо сказать, что я пренебрегла необходимостью глубже прописать её характер. Если бы это был рассказ Беатрикс Поттер, А. А. Милна или Льюиса Кэрролла, я могла бы на этом месте остановиться и воскликнуть что-то вроде: «О боже мой!» – а затем рассыпаться в извинениях и немедленно исправить это упущение.

Но что бы я ни писала, это явно не роман, не повесть и не рассказ, к тому же мне прекрасно известно, кем была и остаётся Абалин Армитидж, уж я-то её знаю. Ещё мне приходит в голову, что, возможно, я до сих пор ничего не писала о нас с ней, поскольку в первой версии моей истории с привидениями мы недолго успели прожить вместе, прежде чем появилась Ева и Абалин меня бросила. Увы, в этом варианте истории у меня действительно не было возможности узнать её поближе, поэтому мне нечего рассказать вам о нашей совместной жизни. Поэтому возможно, что в другой версии, ноябрьской, с участием волчицы, окажется, что мы жили вместе гораздо дольше, чем несчастные несколько недель. Я могла бы, конечно, выждать, пока не смогу изложить свою историю так, чтобы уделить Абалин больше внимания. Сейчас, впрочем, это не более чем предположения – все эти раздумья о том, зачем мне двигаться в этом направлении, а не в каком-то ином, и каким путём пойти дальше.

Боюсь, ты совершила ужасную, глупейшую ошибку, Индия Морган Фелпс, решив рассказать эту историю с привидениями так, как она отложилась у тебя в памяти – в виде пары отдельных сюжетных линий, корпускулярно-волнового дуализма, двух одинаково неприятных вариантов выбора, – вместо того, чтобы свести её к единому повествованию, свободному от парадоксов и противоречий. Я очень боюсь, что разочарование вскоре победит и ты сдашься, так никогда и не завершив свою историю. Довольно сложно держать в голове сразу две версии случившегося, хотя обе кажутся мне одинаково верными (хотя, как я уже сказала, в первой больше фактов, подтверждающих её достоверность), не говоря уже о том, чтобы перенести эти конкурирующие, параллельные истории на бумагу.

– Век живи, век учись, – по крайней мере, так принято говорить. Я слышала это на протяжении всей своей жизни. Даже Кэролайн и Розмари неоднократно повторяли: «Век живи, век учись». Почему у меня получается только второе?

Когда я вернулась на Уиллоу-стрит, через два часа после своего отъезда, Абалин ещё бодрствовала. Она сама об этом предупреждала, поэтому мне не следовало удивляться, но всё же меня это несколько озадачило. Она закончила писать свою рецензию и смотрела по телевизору какой-то фильм. Абалин частенько смотрела кино, пока жила со мною, но я очень редко к ней присоединялась. К фильмам я столь же равнодушна, как и к играм.

Я помогла своей нежданной попутчице подняться по ступенькам к входной двери. В тот момент я ещё не знала, что её зовут Ева Кэннинг, поскольку она не проронила ни слова с тех пор, как спросила меня: «Бывают ли катафалки у тех, кто умирает в море?» Отперев дверь, я пригласила её зайти. Она заколебалась, не решаясь сразу принять моё приглашение. Какое-то время она стояла в коридоре; волосы её к тому времени уже успели высохнуть. Сощурив свои васильково-голубые глаза, она смерила меня взглядом, а затем оглянулась через плечо на лестницу, ведущую обратно в фойе.

– Что случилось? – спросила я.

Она сделала шаг вперёд, снова остановилась и спросила меня:

– Ты уверена?

– Да, я уверена. Ну, давай же. Ты не можешь стоять в холле всю ночь.

Она перешагнула порог, и я услышала позади себя недоумённый оклик Абалин:

– Кто это, Имп? – Я нечасто знакомила Абалин с кем-то из моих друзей, отчасти потому, что у меня их совсем немного. Она познакомилась с Джонатаном, который раньше работал бариста в «Белом электрическом кофе» в Вестминстере, и ещё я уверена, что она успела повидаться с Эллен, работавшей в «Подвальных историях», что в центре города, но та уже успела уехать, чтобы жить где-то со своим парнем.

– У нас гости, – ответила я, стараясь звучать небрежно, но меня уже осенило осознание того, какой странный поступок я совершила, приведя Еву домой. Я начала понимать, какое впечатление это произвело на Абалин, которая всегда отличалась практичностью, удивительной для человека, зарабатывающего на жизнь написанием обзоров видеоигр.

Я закрыла дверь, и Абалин встала с дивана. В руке у неё был пульт, и она поставила DVD на паузу. Она не сходила с места, неуверенно улыбаясь Еве Кэннинг, пока та не произнесла:

– Привет, Абалин.

Вообще-то я не говорила ей, как зовут мою девушку (и о том, что у меня в принципе есть девушка, если уж на то пошло). Но мне показалось совершенно естественным, что она знает имя Абалин; в конце концов, разве она не обратилась ко мне по имени ещё до того, как я представилась?

– Привет, – ответила Абалин и вопросительно взглянула на меня.

– Абалин, это… – я замолчала, только теперь сообразив, что не знаю имени женщины, несмотря на то что она откуда-то знала наши.

– Меня зовут Ева, – представилась она. Её голос прозвучал так тихо, что почти невозможно было разобрать слова. – Ева Кэннинг.

– Имп, почему она так одета? – удивилась Абалин. Мне показалось, что с её стороны это несколько грубо – вот так указывать на то, что на Еве из одежды лишь мой кардиган да одеяло вокруг талии, но я не стала ничего говорить. Внутри меня росли смущение и нервозность. Я пыталась вспомнить, не пропустила ли я свой восьмичасовой приём лекарств.

– Имп, ты не будешь против, если я приму душ? – спросила Ева. – Я не слишком навязчива?

Я заверила её, что все нормально, поскольку эта просьба показалась мне весьма разумной. Вдобавок я предупредила её, чтобы она была осторожней, так как в чугунной ванне можно поскользнуться, и насадка для душа установлена слишком низко, поэтому нужно слегка наклоняться, если вы такого же роста, как Ева или Абалин. Она успокоила меня, сказав, что все будет хорошо, а я пообещала подыскать ей одежду получше. Ева поблагодарила меня, и я указала ей на дверь ванной. Затем она ушла, и мы с Абалин остались в гостиной наедине.

– Кто это? – спросила Абалин. Нет, скорее даже потребовала.

– Тише, – поморщилась я. – Она может тебя услышать.

Нахмурив брови, Абалин шёпотом повторила свой вопрос.

– Не знаю, – призналась я и рассказала ей, как ехала по Шоссе 122, где наткнулась на Еву Кэннинг, стоящую обнажённой на берегу реки. Я объяснила, что она показалась мне потерянной, что с ней делать – было непонятно, к тому же Ева не просила отвезти её в больницу или полицию и не назвала адрес своего дома.

Выражение лица Абалин, до этого подозрительное, стало недоверчивым.

– И поэтому ты привезла её к себе домой?

– Я не знала, что мне ещё делать, – вздохнула я.

– Имп, – произнесла Абалин, повернув голову в сторону ванной, где сейчас находилась Ева Кэннинг, её дверь вроде бы открывалась, но теперь снова оказалась закрыта. Абалин провела своими длинными пальцами по своим чёрным волосам, закусив нижнюю губу. – С каких пор ты взяла в привычку подбирать незнакомок, которых встречаешь на обочине дороги?

– Разве с тобой было не то же самое? – возмущённо возразила я. – Ведь так?

Абалин перевела взгляд с двери ванной на меня, гримаса недоверия на её лице стала сильнее. Я думаю, что она чуть не потеряла дар речи, но ненадолго, поскольку затем взволнованно выпалила:

– Ты действительно считаешь, что это можно сравнивать?

– Нет, – призналась я. – Не считаю. Но я не знала, что делать. Я же не могла оставить её там вот так стоять.

– Голой на обочине дороги, – медленно произнесла Абалин, словно проверяя, правильно ли она меня расслышала. – Господи, Имп. Она, наверное, под веществами. Не могу сказать, что с ней не так, но она явно не в себе.

– Ты, например, могла бы оказаться серийной убийцей, – беспомощно промямлила я, понимая, что лишь усугубляю ситуацию, но не в силах сдержаться. – Я ведь не знала, что ты не такая, верно? С таким же успехом ты могла оказаться наркоманкой. Я ничего о тебе не знала, но ведь привела к себе домой.

Абалин покачала головой и рассмеялась – сухим, приглушённым смехом с откровенно раздражёнными нотками. Затем она вздохнула:

– Мне нужно покурить. Пойду-ка я прогуляюсь немного.

Когда мы только познакомились, Абалин почти отказалась от курения, но когда её одолевало нестерпимое желание закурить, она всегда выходила на улицу. Я сама никогда не просила её об этом; Кэролайн, Розмари-Энн и даже моя тётя Элейн дымили без удержу, и меня это не слишком беспокоило.

– Ты надолго? – робко спросила я.

– Не знаю, – ответила она и ткнула пальцем в дверь ванной. Я услышала звук льющегося душа. – Она останется?

– Честно говоря, я не думала об этом. Не знаю, есть ли ей куда пойти.

– Чёрт возьми, Имп. Она тебе что, вообще ничего не рассказала? Ну хоть что-то же она говорила?

– Немного. Она сказала: «Бывают ли катафалки у тех, кто умирает в море?» – объяснила я Абалин. – Это ведь из «Поэмы о старом мореходе»[45], верно?

Абалин подошла к вешалке с одеждой, сунув руку в карман своей куртки за сигаретами и зажигалкой.

– Нет, Имп. Не оттуда. Это «Моби Дик».

– Правда?

– Я прогуляюсь, – повторила она. – Если, конечно, ты не возражаешь. – Тут она снова бросила взгляд на дверь ванной.

– Нет, всё в порядке. Пожалуйста, не сердись. Я не знала, что ещё мне делать.

– Я не сержусь, – ответила Абалин, но я поняла, что это ложь. Всякий раз, когда она пыталась соврать, уголки её рта подёргивались. – Мне просто нужно выкурить сигарету-другую, вот и всё.

– Будь осторожнее, – попросила я её, и она вновь засмеялась тем же самым, без малейшего намёка на юмор, смехом. Она не стала хлопать дверью, но её шаги, когда она спускалась по лестнице, звучали тяжелее, чем обычно. Я осталась одна в своей квартире с загадочной женщиной, которая представилась Евой Кэннинг, и только теперь, с опозданием, до меня стала доходить странность всего происходящего. Я присела на диван, вперившись взглядом в изображение на экране телевизора. Там было огромное японское чудовище, застывшее в процессе вытаптывания какой-то, похожей на игрушечную, армии. Я попыталась найти пульт, но безуспешно, задумавшись, не прихватила ли Абалин его с собой, и если да, нарочно она это сделала или нет. Услышав, что Ева выключила душ, я снова встала и выключила телевизор. Затем я прошла к себе в спальню и подобрала там футболку, нижнее белье и штаны, которые были мне немного велики. И несколько носков. Ева была выше меня. Не такая высокая, как Абалин, но точно выше, чем я. Мне показалось, что эта одежда ей подойдёт.

Вот только я понятия не имела, что делать с обувью.

Когда я вернулась из спальни, она уже сидела голая на полу возле окна, вытирая полотенцем свои длинные волосы. До этого момента я не осознавала, насколько бледная у неё кожа. Цветом она была почти как молоко, отливая удивительной белизной. Вероятно, это выглядит некоторым преувеличением, и, возможно, так оно и есть. Моя ненадёжная память легко могла преувеличить степень её бледности, поскольку она частенько всё искажает. Вероятно, более правдиво было бы сказать, что Еве Кэннинг во всем была присуща необыкновенная, завораживающая бледность. Я могла бы сказать «бледность души», если бы верила в её существование. Как бы то ни было, я действительно могла бы так утверждать, но поскольку легче запомнить цвет чьей-то кожи, чем души, то не могу исключить, что бессознательно ошибочно приписала молочный цвет её коже.

– Я нашла тебе одежду, – объяснила я, за что она меня поблагодарила. Это был первый раз, когда я оценила, какой музыкальный у неё голос. Не то чтобы он отличался какой-то особой ритмичностью или напевностью… ладно, не берите в голову. Я подберу нужное слово потом. Надеюсь, что у меня получится, потому что это важно. К тому же, хотя тогда, у реки, голос Евы казался сонным и немного невнятным – как у человека, страдающего сомнамбулизмом, которого только что грубо разбудили, – теперь она говорила с какой-то тихой, тревожной уверенностью.

– Это было очень мило с твоей стороны, – произнесла она. – Мне бы не хотелось причинять тебе неудобства.

– Ты сегодня будешь спать здесь, хорошо? Утро вчера мудрёнее.

Несколько секунд она молча изучала меня взглядом, а затем твёрдо ответила:

– Нет. У меня тут неподалёку живут друзья. Они будут рады меня увидеть. Ты и так уже слишком много для меня сделала.

Через десять минут Ева меня покинула. Она ушла босиком, отказавшись от предложенных ей носков. А я осталась стоять у окна, рассматривая Уиллоу-стрит, испещрённую желтоватыми лужицами света от тусклых уличных фонарей. Не могу сказать, что у меня тогда возникло ощущение иллюзорности случившегося, хотя люди в историях с привидениями постоянно так говорят, верно? Наоборот, было очень похоже, что это всё действительно со мной произошло, все события той ночи – пускай даже долгая поездка, встреча с Евой и наше возвращение ко мне домой казались тем бессмысленнее, чем больше я прокручивала их в своей голове.

Я стояла у окна, пытаясь во всём разобраться, когда вдруг заметила Абалин. Она шла, засунув руки в карманы джинсов, с опущенной головой, словно тротуар вызывал у неё сегодня гораздо больший интерес, чем обычно. Я пошла на кухню, налила молока в кастрюлю и поставила её на плиту, предполагая, что Абалин захочет выпить чашку горячего какао. Надеясь, что она перестала на меня злиться.

С той ночи меня стали посещать странные сновидения.

4

Полагаю, до появления в моей жизни Евы (точнее, их обеих) я не видела каких-то особенных снов, кроме обычных кошмаров. До встречи с Евой я редко запоминала свои сны. Когда они всплывали у меня в памяти, то казались чаще всего какими-то глупыми и пустяковыми. Иногда у меня даже возникало ощущение, что я несправедливо поступаю по отношению к своим терапевтам и доктору Огилви, не давая им возможности поработать со мной в этой области. Увы, я не могла похвастаться наличием готового, удобного окна в моё подсознание. Ну, или чем-то подобным. Иногда они обращались к моему творчеству вместо сновидений. Но Ева Кэннинг своим появлением всё изменила. Она принесла с собой дурные сны. И навлекла на меня бессонницу. Хотя, возможно, и то и другое – своего рода неуловимая болезнь, только без обычных в таких случаях переносчиков. Что возвращает меня к теории о вредоносных мемах и призраках. Ещё совсем немного, буквально несколько строк, и я вновь к ним вернусь.

Прошлой ночью я не могла уснуть, раздумывая над тем, что пытаюсь написать, – у меня есть история, но я совершенно не позаботилась о том, чтобы превратить её в некое связное повествование. И даже если мне удалось выстроить некую внятную композицию, существует опасность, что она потеряется среди множества других элементов: описаний, воспоминаний, размышлений, отступлений и прочего. Дело не в том, что эти детали несущественны, и не в том, что их нельзя считать важной частью того, что я пытаюсь вытащить из себя и перенести на бумагу. Они, конечно же, важны. Просто вполне вероятно, что через десять или двадцать лет я перечитаю эти страницы, выкопав их из укромного уголка, где они будут спрятаны от любопытных глаз, и буду разочарована тем, что не уделила должного внимания истории Евы, Абалин и своей собственной. Потому что к тому времени, когда мне будет за сорок или даже за пятьдесят, я, вероятно, буду помнить гораздо меньше деталей случившегося. И пойму, что упустила свою возможность. Наверное, у меня возникнет неприятное ощущение, что я «сегодняшняя» обманула себя «будущую».

Прошлой ночью я не могла избавиться от ощущения, что Абалин стоит у изножья моей кровати. Конечно же, её там не оказалось. Я даже не могу назвать это настоящей галлюцинацией. Мне кажется, что большинство людей не замечают, насколько мала разница между воображением и галлюцинациями. Иногда я думаю, что разница между ними не больше толщины волоса. Однако я прислушивалась к темноте, и мне было легче это делать, зная, что Абалин, скорее всего, крепко спит в своей квартире в Олнивилле. А может быть, сидит на диване, играя в очередную видеоигру, или строчит очередной обзор. Как бы то ни было, в действительности она не стояла у изножья моей кровати, пытаясь со мной разговаривать.

В основном она задавала вопросы вроде: «Если однажды ты покажешь это кому-нибудь или неожиданно умрёшь, и эту рукопись отыщут среди твоих вещей, разве ты сама не совершишь поступок столь же плохой, как те, кто создавал наваждения до тебя? Твоя рукопись… разве это не заражённый документ, только и ждущий, чтобы выплеснуть в мир свою порцию чумы?»

Я не ответила ей, поскольку понимала, что это не Абалин. Однако я действительно лежала в темноте, мучаясь от бессонницы и раздумывая над её вопросами, когда у меня в памяти всплыло то, о чём я хотела написать ещё в первой «главе». Потому что это прекрасный пример того, что я имею в виду: наваждения – это мемы, очрезвычайно опасные ментальные болезни, социальная зараза, которая не нуждается в носителях вроде вирусов или бактерий, передаваясь тысячами различных способов. Книга…

Лес Самоубийц. У меня на столе лежит папка с несколькими статьями о Лесе Самоубийц в Японии. У подножия горы Фудзи, на берегу озера Сай, расположен лес площадью три тысячи гектаров под названием Аокигахара Дзюкай, который также известен как Море Деревьев. Лес считается национальным достоянием, пользуясь немалой популярностью среди путешественников и туристов; здесь обитают двести видов птиц и сорок видов млекопитающих. Из деревьев там в основном растут японские красные сосны, японский дуб, тигровая ель, самшит, бук, бамбук и химешара (Stewartia monadelpha, лиственное дерево среднего размера с блестящей красноватой корой, широкими листьями и красивыми белыми цветами). Этот лес очень тёмный и дремучий. Деревья там стоят так плотно друг к другу, что не пропускают ветры, спускающиеся по склонам вулкана, и люди поговаривают, что в безветренные дни там воцаряется устрашающая тишина. Здесь насчитывается более двухсот пещер. Существует мнение, что почва и каменные породы под Аокигахарой настолько богаты железом, что компасы становятся бесполезны, из-за чего в этом лабиринте деревьев легко заблудиться. Возможно, так и есть, а может, и нет. Я не знаю, но, наверное, это не столь важно.

Что важно, так это то, что Море Деревьев также известно как Лес Самоубийц. Люди приходят туда, чтобы свести счёты с жизнью. Множество людей. У меня есть статья от 7 февраля 2003 года из «Джэпан таймс» (это японская газета, издаваемая на английском языке). В ней сообщается, что только в 2002 году полиция обнаружила в Аокигахаре тела семидесяти восьми «явных» самоубийц и остановила ещё восемьдесят три человека, намеревавшихся покончить с собой; их разыскали в лесу и поместили под «опеку». В 1978 году семьдесят три мужчины и женщины (в основном, правда, мужчины) покончили жизнь самоубийством во мраке Аокигахары. В 2003 году их уже оказалось сто. Каждый год не прекращается ужасный отсчёт, и только мост Золотые Ворота остаётся более популярным местом для совершения самоубийств. В лесу расставлены таблички с призывом к посетителям, гласящие, что не надо прощаться с жизнью, что им нужно обязательно пересмотреть своё решение. Существуют рассказы буддийских монахов о том, что этот лес заманивает самоубийц в свои вечные сумерки, будто он взывает к ним. Поговаривают, что в лесу обитают призраки, называемые юрей, духи самоубийц, одиноко воющие по ночам.

Поговаривают, что в лесу обитают призраки. Вот что важно. По крайней мере – для меня. Степень важности того или иного явления всегда условна и относительна, в зависимости от мнения каждого конкретного человека. Но что ещё более важно (опять же для меня), чем рассказы о юрей, – это тот факт, что все проблемы с Морем Деревьев начались после того, как Сейчо Мацумото, японский следователь и автор детективов, опубликовал роман «Курои Дзюкай» («Чёрный Лес», 1960 г.). В книге Мацумото двое влюблённых выбирают Аокигахару как наиболее подходящее место для совершения самоубийства. Люди прочитали эту книгу. И стали уходить в лес, чтобы свести счёты с жизнью.

Я не читала «Курои Дзюкай». Даже не знаю, переведена ли она на английский.

Книга. Пагубный мем, породивший навязчивую идею для людей, не желающих больше жить на этом свете. Как и в случае с Филиппом Джорджем Салтоншталлем и «Утопленницей», мне трудно поверить, что Мацумото хотел причинить кому-то вред. Я сомневаюсь, что он сознательно намеревался вызвать к жизни губительную силу Моря Деревьев. Входило ли это в его намерения? А как быть с Салтоншталлем или Альбером Перро? Они невиновны, либо нам нужно привлечь их к ответственности?

– Чем ты отличаешься от них? – Я представила, будто Абалин обращается ко мне, возвышаясь в изножье моей кровати.

Если бы я посчитала нужным ответить, то, возможно, сказала бы: «Ничем». Либо попыталась увильнуть: «Я сама ещё не понимаю». Возможно, я бы указала на то, что эти трое, романист и два художника, создавали свои творения для демонстрации публике, а я занимаюсь чем-то совсем другим. «Напиши о Еве, – потребовала Абалин. – О том, кого ты притащила домой той ночью. Напиши о том, что произошло с нами из-за того, кого ты привела той ночью домой».

Мне бы хотелось прошептать: «Я все ещё люблю тебя, Абалин. И никогда не перестану любить». Но я не произнесла ни этих слов, ни каких-либо других. Если бы я ответила фантому, рождённому собственным воображением, думаю, Абалин просто отвернулась бы, разозлённая, опечаленная и одинокая, как любой юрэй – но выть бы не стала. Нет, она решила бы не демонстрировать мне, до чего же ей одиноко.

Прогуливаясь по лесу, я столкнулась с…

– Тебе нужно одеться и идти на работу, – напечатала Имп.

Я знаю. Я только что смотрела на часы. Но мне нужно было сначала разобраться с одолевающими меня мыслями. Если бы я этого не сделала, то впоследствии могла бы позабыть, поскольку я постоянно всё забываю.

Я должна рассказать эту историю, потому что я постоянно всё забываю.

На следующее утро – после встречи с Евой Кэннинг у реки Блэкстоун – я проснулась, обнаружив, что Абалин уже поднялась. Это было довольно необычно. Обычно она ложилась спать позже меня и дольше отсыпалась. Иногда она спала до двух или трёх часов дня, а потом могла бодрствовать до самого рассвета. Но в то утро всё было совсем иначе. Встав с кровати, я надела халат, почистила зубы и вышла в гостиную, обнаружив, что она сидит там, копаясь в моих пластинках.

– Доброе утро, – произнесла я, и она, вероятно, тоже приветствовала меня словами «доброе утро». Или чем-то в этом духе. – Что-то ты сегодня рановато, – осторожно начала я, на что она лишь пожала плечами.

– У тебя что, вообще нет альбомов, записанных после 1979 года? – спросила меня Абалин, нахмурившись. – Ты ведь слышала о компакт-дисках, верно?

– Это из коллекции Розмари.

– Розмари? Это твоя бывшая?

– Нет, нет. Розмари – моя мать.

– Хм, хорошо, а где же твоя музыка? – допытывалась она. Всё это время она не поднимала на меня взгляд, перебирая конверты с пластинками. Она достала альбом «Rumors»[46] и принялась разглядывать фото Мика Флитвуда и Стиви Никс на обложке.

– Это все мои записи, Абалин. Больше у меня ничего нет.

– Да ты шутишь, – сказала она, рассмеявшись.

– Нет. Я нечасто кручу пластинки, а если и слушаю музыку, то только записи Розмари. Я выросла на них, и теперь эта музыка заставляет меня чувствовать себя в безопасности.

Она наконец-то удосужилась бросить на меня взгляд через плечо. Вид у неё был озабоченный, как и всякий раз, когда она пыталась понять, что я имею в виду. Или когда у неё возникали проблемы с одной из её видеоигр. В обоих случаях лицо у неё приобретало примерно одинаковое выражение.

– Хорошо, – терпеливо произнесла она, – думаю, в этом есть смысл, – а затем повернулась к книжной полке (где я храню пластинки Розмари, которые теперь перешли в моё владение). Она поставила «Слухи» обратно на полку и вытащила «Поздно для небес» Джексона Брауна[47].

– Вот эта мне особенно нравится, – сказала я.

– У тебя есть вертушка?

– Да. Она тоже принадлежала моей маме.

– У Джоди был виниловый проигрыватель. Она собирает такие вещи. А я больше по компакт-дискам. Винил царапается, и таскать его с собой при переездах довольно проблематично.

Я зевнула, мечтая о горячем чае и хрустящих лепёшках с клубничным джемом.

– Я не очень разбираюсь в музыке, – вздохнула я. – То есть в каких-то новинках. Я слушаю только записи Розмари.

– Мы должны это исправить, Имп. Тебе нужен ускоренный курс современной музыки.

Я спросила Абалин, что ей нравится, и её ответ показался мне натуральной тарабарщиной. EBM, синти-поп, транс, шугейз, японский нойз, эйсид-хаус.

– Никогда не слышала ни об одной из этих групп, – озадаченно произнесла я, и она рассмеялась. Но это был не злобный смех. Ни разу не припомню, чтобы Абалин подшучивала надо мной или хохотала с такими интонациями, с какими другие люди обычно кого-то высмеивают.

– Это не группы, Имп. Это названия музыкальных стилей.

– О, – сконфузилась я. – Я этого не знала.

– Серьёзно, мы должны как можно скорее заняться музыкальным образованием Индии Фелпс.

Позже она прокрутила для меня много своей музыки, и я слушала, пытаясь судить непредвзято, но ничего из этого мне не нравилось. Ну, за исключением нескольких песен британской группы Radiohead. В одной из их песен было что-то о сирене и кораблекрушениях. Но в большей части той музыки, что она мне ставила, тексты, если они там были, казалось, не играли особой роли.

Абалин продолжала рассматривать обложку «Поздно для небес», и я поинтересовалась, завтракала ли она. Она ответила утвердительно, сказав, что заварила нам кофе. Я напомнила ей, что не пью кофе. Да, конечно, я пытаюсь вернуться к тому, чтобы дальше вести свой рассказ, пускай даже на первый взгляд это не похоже на часть истории Евы Кэннинг, но именно так оно и есть. И вообще, я как раз в настроении написать немного об Абалин. Сегодня я скучаю по ней сильнее, чем обычно. Мне даже захотелось ей позвонить, но я испугалась этой мысли. Мда, воистину, я натуральное беспозвоночное. Бесхребетное создание.

Я указала на обложку альбома, которую она держала в руках, и произнесла:

– Мне он очень нравится. Я всегда считала Джексона Брауна очень крутым.

– Имп, у Джексона Брауна нет ни намёка на крутизну. Даже какая-нибудь митохондрия круче, чем он. Джексон Браун – это полный отстой.

Это было похоже на оскорбление – то есть по отношению ко мне, – но я знала, что она не хотела меня задеть. Очевидно, её оскорбление предназначалось строго Джексону Брауну.

– Ты когда-нибудь слушала этот альбом? – спросила я.

– Нет, – отрезала она. – И не собираюсь.

– Тогда откуда ты можешь знать?

Абалин не обратила на меня внимания. Вместо этого она обратилась ко мне со встречным вопросом:

– Ты сегодня работаешь в вечернюю смену, верно?

Я ответила, что да, мол, до четырёх часов дня мне не нужно никуда торопиться.

– Тогда одевайся. Я приглашаю тебя на обед.

– Я ещё даже не завтракала.

– Отлично. Я приглашаю тебя на завтрак или бранч, называй как угодно. Однако тебе придётся сесть за руль.

Что ж, я оделась, и мы поехали к Уэйланд-сквер, в кофейню, которая ей нравилась, я там ещё ни разу не была – называлась она «Резкость», наверное, потому, что кофе делает человека несколько взвинченным. Там стояли большие деревянные столы с разносортными стульями, за которыми сидело множество людей; в основном они читали газеты либо работали за своими ноутбуками. Полагаю, там зависало много студентов из Университета Брауна. Я хотела заказать бутерброд, но вместо этого получила что-то под названием «Ковбойское печенье» и чашку обжигающе горячего дарджилинга[48]. Абалин взяла себе бутерброд с яйцом и сыром и огромную чашку латте. Чай и кофе тут подавали в больших керамических чашках зеленого цвета, с нарисованными на них красными кофейными зёрнами. Я сказала Абалин, что кофейные зёрна, по моему мнению, больше похожи на божьих коровок.

Мы примостились за угловым столиком в глубине зала и какое-то время сидели молча. Поев, мы принялись за напитки. Я наблюдала за людьми с их ноутбуками и айфонами. Как мне показалось, мало кто из них разговаривал друг с другом или хотя бы читал книги с газетами. Большая часть была слишком поглощена своими гаджетами, чтобы обращать на остальных внимание. Мне стало интересно, замечают ли они вообще хоть что-нибудь из происходящего вокруг. Я задумалась о том, как странно, наверное, так жить. Возможно, это ничем не отличается от жизни носом в книгу, но лично для меня это какое-то другое ощущение. Более холодное и отстранённое. Но я не могу толком объяснить, почему мне так кажется.

Наконец Абалин отложила бутерброд в сторону, прожевала последний кусок и проглотила, а затем произнесла:

– Я не хочу, чтобы ты думала, будто я разозлилась или ещё что-то в этом роде. Ничего подобного. Но то, что произошло прошлой ночью, Имп… может быть, нам стоит поговорить об этом?

– Прошлой ночью ты показалась мне злой, – ответила я, стараясь не встречаться с ней взглядом, и помешала ложкой свой чай.

– Вчера вечером, ладно… – На мгновение она замолчала, оглянувшись через плечо, словно проверяя, не подслушивает ли нас кто-нибудь. Зря. Посетители кофейни с головой ушли в свои гаджеты. – Прошлой ночью я немного испугалась, признаю. Ты привела домой незнакомку, обнажённую и промокшую насквозь, которую подобрала на обочине дороги в какой-то глуши.

– Она ушла, – сказала я, желая, чтобы мой голос не звучал столь виновато. – Возможно, я больше никогда её не увижу.

– Не в этом дело. Это было опасно.

– Она не причинила мне вреда, Абалин. Просто поигралась в машине с ручкой радиоприёмника.

Абалин нахмурилась и вновь принялась грызть свой сэндвич.

– Ты мне нравишься, – мрачно произнесла она. – Думаю, ты мне очень нравишься.

– Ты мне тоже очень нравишься, – ответила я.

– Ты не должна так поступать, Имп. Рано или поздно, если ты продолжишь подбирать людей и творить подобную хрень, случится что-то очень плохое. Можно нарваться на кого-то не столь безобидного. Однажды кто-нибудь может сделать тебе больно.

– Я никогда не делала раньше ничего подобного. Согласись, что это не похоже на привычку или что-то подобное.

– Ты слишком доверчива, – вздохнула Абалин. – Никогда нельзя предугадать, что могут вытворить люди.

Я отхлебнула чай и откусила печенье. Оказалось, что «Ковбойское печенье» сделано из овсяной муки, шоколадной крошки с корицей и орехами пекан. Иногда я все ещё езжу туда и покупаю себе порцию. Каждый раз я надеюсь, что встречу там Абалин, но пока мне ни разу не повезло, так что, возможно, она больше не посещает «Резкость».

– Она нуждалась в помощи, – попыталась я объяснить Абалин.

– Ты не могла этого знать. Никогда не стоит предполагать что-то подобное.

– Я не хочу о ней спорить.

– Мы и не спорим, Имп. Мы просто разговариваем. Вот и всё. – Но голос её прозвучал именно так, как обычно говорят люди, когда спорят. Впрочем, я не стала ей об этом говорить. К тому времени мне уже захотелось вернуться домой, в свою уютную кухню, и собственными руками приготовить себе завтрак.

– Она могла быть ранена, – сделала я ещё одну попытку.

– Тогда тебе следовало позвонить в полицию и рассказать им о ней. Для этого и существует полиция.

– Пожалуйста, не говори со мной так. Таким снисходительным тоном. Не надо разговаривать со мной как с ребёнком. Я давно уже не ребёнок.

Абалин снова оглянулась через плечо, а потом снова посмотрела на меня. Какая-то часть меня понимала, что она права, но я не хотела это признавать.

– Нет, ты не ребёнок. Меня это просто напугало, вот и все, понимаешь? Серьёзно, это было очень странно. Имп, она выглядела очень странно.

– Многие то же самое говорят обо мне, – парировала я. – И о тебе могли бы сказать то же самое.

Я думаю, что тогда, возможно, поддразнивала её, но теперь-то понимаю, что не должна была этого делать. Моё лицо залил румянец. Впрочем, она сохраняла спокойствие, не став огрызаться.

– Просто пообещай мне, что больше не будешь делать ничего подобного, пожалуйста.

– Она могла быть ранена, – повторила я ещё раз. – У неё могли быть неприятности.

– Ну давай же, Индия. Пожалуйста.

Я прожевала кусочек своего «Ковбойского печенья». Затем я пообещала ей, мол, хорошо, никогда больше не буду делать ничего подобного. В тот момент я была полностью уверена в своих словах. Но впоследствии не сдержала данного слова. В ноябре, во второй раз, когда мы снова повстречались с Евой Кэннинг, я опять сделала то же самое.

После кофейни мы прогулялись в расположенный за углом букинистический магазин. Но никто из нас ничего там так и не купил.

– Пиши только о том, что видела собственными глазами, – напечатала Имп. – Не надо интерпретировать. Пиши как есть.

Именно это мне и хотелось бы сделать, но я прекрасно понимаю, что потерплю неудачу. Я ясно вижу, что привлеку внимание к неким параллелям, о существовании которых даже не подозревала, пока с того июльского дня, когда мы с Абалин пообедали на Уэйланд-сквер, не прошло достаточно времени. Я чересчур нетерпелива, чтобы позволить себе описывать эти события линейно. «Настоящее» того полудня в настоящий момент превратилось в «прошлое», в высокий утёс, с которого я обозреваю изломанный пейзаж, состоящий из бесконечного множества моментов, ведущих от того дня к этому.

Мы вышли из букинистической лавки и после недолгих раздумий решили наведаться в маленький магазинчик всякого старья, что обосновался в подвале по соседству. Он назывался «Как дела?», представляя собой часть приветственной фразы: «Как дела, нитоп?» «Нитоп» – это предположительно бытовавшее среди индейцев наррагансетта слово, означавшее «друг». Считается, что именно это приветствие они выкрикивали Роджеру Уильямсу (основателю Род-Айленда) и его соратникам, когда те переправлялись через реку Сиконк в тысяча семьсот тридцать каком-то лохматом году. «Как дела?» – фраза, имеющая волшебный эффект в Род-Айленде, что довольно иронично, если задуматься о том, как плохо обернулись дела у наррагансеттов вскоре после того, как они поприветствовали белых людей на своих землях. Нет, я не раздумывала об этом, пока мы стояли на раскалённом тротуаре, пытаясь решить, спускаться ли нам вниз по лестнице в лавку старьёвщика. Там продаются старинные открытки, винтажная одежда и огромные, старинные аптекарские шкафы. Ящики заполнены бесчисленными пустячными сокровищами: от дверных ручек до шахматных фигур и значков былых политических кампаний. Кстати, в «Как дела?» также продаётся много виниловых пластинок.

Я до сих пор иногда посещаю этот магазин, хотя ни разу ещё не купила ни одной пластинки. Или чего-то другого. В основном мне просто нравится рассматривать конверты старых пластинок, пытаясь понять, почему Розмари покупала именно эти альбомы, а не какие-то другие. Мы никогда особо не говорили с ней о музыке, хотя она часто ставила свои записи. Мне нравится, как пахнет в «Как дела?», воздух там насыщен запахами пыли и старой бумаги.

Но в этот день мы решили туда не идти. Абалин нужно было поскорее вернуться домой, потому что в ту ночь у неё горел крайний срок сдачи очередного отзыва, который она ещё даже не начала писать. К тому же я забыла взять с собой лекарства, которые мне нужно пить в час дня. До работы оставалась ещё пара часов. Я помню, что это был особенно жаркий день, больше тридцати градусов жары, и хотя мы стояли в тени зелёного брезентового навеса, но всё равно пропотели насквозь.

Абалин повернулась к моей «Хонде», и именно тогда я увидела, как она наблюдает за нами с другой стороны Энджелл-стрит. То есть Ева Кэннинг. Потребовалось всего несколько секунд, чтобы узнать её, хотя сначала мне показалось, что это просто какая-то незнакомая блондинка. Я разве не упоминала, что у Евы в первый раз, когда она появилась в моей жизни, были светлые волосы? Да, так оно и было, хотя я ещё не успела вам об этом рассказать. На Еве не оказалось ничего из той одежды, что я ей одолжила. На этот раз она щеголяла в длинном красном платье с тонкими лямками, солнцезащитных очках и соломенной шляпе, защищавшей её от солнца, как зонт оберегает от дождя. Это была одна из тех конусообразных азиатских шляп, что завязываются под подбородком синей шёлковой лентой. Во Вьетнаме эти шляпы называются «нон ла», а в Японии – «сугэгаса». Япония уже трижды появлялась в этой «главе», и, вероятно, это что-то да значит, либо это вновь поднимает свою уродливую голову моя арифмомания. Моя бабушка называла эти головные уборы шляпами-кули, при этом предупреждая меня, чтобы я остерегалась так делать, поскольку это считается проявлением расизма.

Итак, вот она, Ева, в красном платье, солнцезащитных очках и соломенной шляпе с синей шёлковой лентой. И снова босиком. Раз, два, три, четыре, пять – и вдруг меня осенило, что это Ева. Так и оказалось, она стояла там и наблюдала за нами. Не знаю, как долго она там находилась, но в то же самое мгновение, когда я её узнала, она улыбнулась. Я потянулась к Абалин, чтобы схватить за руку и поделиться с ней своим открытием. А затем принялась радостно махать Еве Кэннинг. В действительности я не сделала ни того ни другого. Абалин, как оказалось, уже шагала к нашей машине, а Ева повернулась ко мне спиной. С той же скоростью, с какой я её узнала, меня посетила мысль, что, возможно, это не она. Кем бы ни оказалась эта женщина, я потеряла её из виду, поэтому последовала за Абалин к «Хонде». В машине оказалось так жарко (неудивительно, с чёрной-то обивкой салона), что нам пришлось открыть двери и постоять какое-то время рядом, выжидая, прежде чем сесть.

Хотелось бы мне быть писателем, настоящим писателем, поскольку тогда, думаю, я бы не превращала свой рассказ в такую дурацкую мешанину. Бессвязную и сбивчивую. Хотела бы я обладать достаточным здравомыслием, чтобы всегда отличать реальность от фантазий, но, как говаривала Кэролайн, если бы желания были лошадьми, нищие ездили бы верхом. Розмари обычно говорила моей бабушке…

– Прекрати заниматься ерундой и продолжай свой рассказ, Имп, – вновь вмешалась Имп. Или я. – Рассказываешь ты свою историю или нет, но перестань тянуть время. Хватит откладывать на потом. Это невероятно раздражает.

Да уж. Я-то знаю.

Я это знаю.

Я знаю.

Июльским днём, последовавшим за ночью, когда мы впервые повстречались с Евой Кэннинг и приехали ко мне домой, я увидела, как она наблюдает за нами на Уэйланд-сквер. Она не помахала мне, не позвала и никак не попыталась привлечь к себе внимание. Она увидела меня и, убедившись, что я её узнала, просто исчезла. Я никогда не рассказывала об этом Абалин.

В письме, которое Филипп Джордж Салтоншталль написал Мэри Фарнум в декабре 1896 года, он упоминает об одном «очень любопытном и абсурдном сне». Он пишет, что однажды проснулся посреди ночи – или ему так показалось. В конце концов он решил, что всего лишь перешёл от одного кошмара к другому, то есть иллюзия пробуждения сработала как своего рода «переход во сне». Он пересёк свою спальню и остановился у окна, глядя на Принс-стрит. Дело было в Бостоне, конечно, поскольку именно там он и проживал. Выглянув в окно, он увидел, что снаружи идёт сильный снегопад, а «на улице внизу стоит высокая женщина в красном пальто и такого же цвета чепце. Она была босая. Я подумал, что ей, должно быть, очень холодно, и удивился, почему она неподвижно застыла под моим подоконником в такую суровую бурю. Но затем она подняла на меня взгляд, и я увидел её глаза. Даже теперь, дорогая Мэри, когда я пишу тебе при свете яркого зимнего солнца, меня пробирает холод при воспоминаниях о её лице. Я никак не могу понять, как оно могло казаться таким демоническим, потому что это было прекрасное лицо. Да, это было прекрасное лицо, но его вид наполнил меня иррациональным страхом. На снежно-белом лице женщины появилась улыбка, а затем она повернулась и медленно пошла прочь. Уходя, она не оставляла следов, и я подумал, что это, скорее всего, призрак».

Тут мои сказочные истории начинают переплетаться. Я это осознаю, да. Красное платье Евы, босоногая женщина в красном пальто и чепце, «Le Petit Chaperon Rouge». Но я никогда не утверждала, что совпадений не бывает, даже если забыла отметить, что они случались. Случались. Так и есть. Возможно, это одно из тех мест, где мне следует провести чёткую границу между правдой, которая содержится в моей истории, и фактами, на которых она зиждется. Честно говоря, я не знаю. Ева-русалка и Ева-волчица сливаются в моих воспоминаниях воедино, хотя мне бы хотелось, чтобы всё обрело более чёткие очертания.

Не думаю, что призраков заботит моя врождённая потребность содержать всё в чистоте и порядке. Мне кажется, что они пренебрегают обувными коробками.

В интервью, которое я храню в своей манильской папке[49] об Альбере Перро, он рассказывает о сне, который приснился ему незадолго до того, как он приступил к работе над «Fecunda ratis», этой отвратительной картиной с девочкой в окружении волков и вздымающимися на заднем фоне древними стоячими камнями. Я выделила одну из его фраз жёлтым маркером. «О нет, нет. Не стоит и думать о том, что может существовать лишь один источник вдохновения. С таким же успехом я мог бы заявить, что у меня была мать, но не было отца, или что у меня был отец, а матери никогда не было. Это правда, что изначально я задумал картину после посещения каменного круга Каслриг[50] недалеко от Кесвика. Но немалую роль здесь также сыграл один сон. Я остановился у друга в Ирландии, в Шенноне, и однажды ночью мне приснилось, что я снова оказался в Калифорнии. Передо мной, куда ни кинь взгляд с пирса, расстилался пляж Санта-Моники, и на песке стояла девушка в малиновом плаще с капюшоном. Вокруг неё одна за другой расхаживали чёрные собаки. Я говорю «собаки», но, возможно, правильнее было бы сказать «звери». Но тогда они показались мне собаками. Женщина смотрела в морскую даль и как будто не замечала этих зверей, собак. Не знаю, увидела ли она что-то в воде или только пыталась разглядеть.

Конечно, конечно. Вы можете сделать вывод, что одержимость картиной, ещё не начатой, но уже застывшей в моём воображении, спровоцировала этот сон. Вы вправе подумать, что именно в такой последовательности всё и произошло. Но сам я так не считаю».

Волки или какие-то звери ходят друг за другом по кругу. Но снег – это ведь кристаллизованная вода, верно? И женщина в плаще рассматривала океанскую гладь.

Вот, опять всё перемешивается. Превращается в какую-то путаницу.

Я пытаюсь сопротивляться, и тем не менее получается невообразимая мешанина. Уверена, историям всё равно, чего я хочу от них добиться.

Истории мне не повинуются. Даже если это мои собственные истории.

Если бы у меня был ноутбук… точнее, если бы я могла позволить себе его купить, то сделала бы это. Затем я сидела бы в кофейнях или библиотеке и писала свою историю с призраками, чувствуя себя в безопасности, окружённая другими людьми. А здесь слишком легко проникнуться страхом, в этой комнате с её сине-белыми стенами. Особенно когда пишешь после наступления темноты, как сейчас, например. Если бы я могла позвонить Абалин и одолжить один из её ноутбуков, то непременно бы это сделала. Не думаю, что истории о привидениях следует писать в одиночестве.

Сегодня в доме так тихо.

Мне никогда не нравились тихие дома. Они как будто всё время чего-то ожидают.

Лес превратился в сирену. Мацумото написал свою книгу, и стоило ему это сделать, как Аокигахара на берегу озера Сай превратился в Лес Самоубийц. Мацумото пропел первую ноту в песне, которая звучит до сих пор, призывая сломленных, страдающих людей покончить с собой в этом Море Деревьев. И весь мир кишит такими сиренами. Без устали поёт сирена, зовущая тебя на скалы. Некоторые из нас могут быть более восприимчивы, чем другие, но сирена никогда не прекращает тянуть свою песню. Она может преследовать нас всю жизнь, а может пройти много лет или даже десятилетий, прежде чем мы на неё наткнёмся – или она сама нас разыщет. Если ей удастся нас отыскать, можно считать большим везением, если мы повторим историю Одиссея, которого привязали к корабельной мачте, где он слушал чарующие песнопения сирены, но смог избежать смерти благодаря тому, что остальные члены команды на галере залили себе уши пчелиным воском. Если же нам крупно не повезёт, то мы окажемся в роли моряка, который прыгает с палубы, чтобы встретить смерть в морских глубинах. Или повторим судьбу девушки, утонувшей в водах реки Блэкстоун.

Доктор Огилви и те таблетки, которые она прописывает, – вот мой пчелиный воск и верёвки, которые крепко привязывают меня к грот-мачте, в то время как моё безумие всегда выступало в роли этой самой сирены. Раньше она завлекала своими песнями Кэролайн и Розмари. Кэролайн послушалась её, решив в итоге разбиться о скалы. Розмари – тоже, хотя нашлись люди, которые пытались, образно выражаясь, заткнуть ей уши и привязать к мачте.

Мне кажется, что не столь важно, какое обличье принимает эта сирена. Я уверена, что это вообще не имеет никакого значения. С равным успехом это может быть женщина с птичьими крыльями и когтями, морская или речная русалка, либо келпи[51], плещущаяся в своём заросшем тиной водоёме. Это хоть и голодные, но терпеливые создания. Сирена может являться в виде столь обычных проявлений человеческой жизни, как жадность, горе, желание или страсть. А может обернуться висящей на стене картиной. Либо обнажённой женщиной, встреченной ночью на обочине дороги, которая обращается к вам по имени ещё до того, как вы успеваете представиться.

В первый раз, когда я пришла к доктору Огилви, она попросила меня описать какой-нибудь один особенно сложный симптом, который, как мне кажется, лежит в основе всех проблем, мешающих мне жить. Она сразу отметила, что это непростая задача и таких симптомов может быть много, но начать нужно именно с этого. Она попросила меня рассказать ей об этом симптоме, а затем описать его как можно точнее. Мне было предложено не торопиться и расслабиться. Поэтому я безропотно вытянулась на диване в её кабинете. Закрыв глаза, я молча лежала минут десять или около того. Не потому, что я не могла найтись с ответом, а поскольку никак не могла понять, как ей об этом поведать.

Когда я снова открыла глаза, она осведомилась:

– Теперь ты готова рассказывать, Индия?

– Возможно, – ответила я.

– Ничего страшного, если с первого раза у тебя не получится. Я всего лишь хочу, чтобы ты попыталась, хорошо?

Мне всегда удавались метафоры и сравнения. Всю жизнь яркие метафоры и сравнения рождались у меня без особых усилий. В тот день я использовала одно такое сравнение, чтобы попытаться объяснить доктору Огилви, какой изъян живёт в моей голове, самый худший среди прочих (или один из ему подобных). Я не пыталась умничать. Хотя бы потому, что никогда не считала себя особенно умной.

Я начала объяснять:

– Это выглядит так, словно я надеваю наушники, и поначалу в них вообще нет ни звука. Ни музыки. Ни голосов. Ничего.

У меня есть наушники. Те, что шли в комплекте со стереосистемой и пластинками Розмари. Они большие, с мягкой окантовкой, совсем непохожие на крошечные белые вкладыши, которые Абалин носила со своим блестящим розовым айподом. Я ими почти не пользуюсь, поскольку предпочитаю, чтобы волны музыки разносились по комнате, вместо того чтобы слышать её прямо в своих ушах, ощущая при этом полную тишину вокруг.

– Но затем, – продолжаю я, – где-то на заднем фоне, настолько тихо, что, возможно, это только кажется, появляются слабые помехи. Белый шум. Или чей-то шёпот. И постепенно этот звук становится все громче и громче. Поначалу его удаётся легко игнорировать. Ведь он еле различим. Но затем этот звук становится таким громким, что кроме него уже больше ничего не слышно. В конце концов он поглощает весь мир. Даже если снять наушники, этот шум не прекращается.

Она кивнула, улыбнувшись, и объяснила, что я только что очень ярко описала так называемые навязчивые мысли. Непроизвольные и нежеланные мысли, от которых невозможно избавиться, как бы человек ни старался. Позже мы много времени провели, обсуждая, какие именно навязчивые мысли меня посещают. В тот день она сказала мне, что я поступила очень умно, описав их подобным образом. По её словам, выбранное мною описание оказалось очень метким. Но, как выше было сказано, я никогда не считала себя умной женщиной. В любом случае я приняла это за комплимент, хотя и считала, что он ошибочный.

Сирены – это навязчивые мысли, которые посещают даже здравомыслящих мужчин и женщин. Вы можете называть их сиренами, хотя с таким же успехом их можно называть призраками. Это не имеет никакого значения. Раз Одиссей услышал голоса сирен, я сомневаюсь, что он когда-нибудь смог забыть их песню. Должно быть, она преследовала его всю оставшуюся жизнь. Даже после ужасного путешествия, занявшего двадцать лет, соревнований по стрельбе из лука и повторного обретения Пенелопы, когда он достиг в своей истории «хеппи-энда», эта песня, наверное, преследовала его во сне и наяву. Неизменно возвращаясь всякий раз, когда он окидывал взглядом морские просторы или поднимал глаза к небу.

Проведя день на Уэйланд-сквер, мы с Абалин отправились домой. И следующие несколько дней вроде бы всё шло нормально. Но белый шум в наушниках становился всё громче и громче, и в итоге оказалось так, что кроме него я больше ничего не слышала. В конце концов перед моим внутренним взором осталась одна лишь Ева – босая, в красном платье и соломенной шляпе, наблюдающая за нами с другой стороны улицы.

Я не могла рассказать об этом Абалин. Я была слишком удивлена тем, что она со мною рядом, и боялась, что потеряю её. У меня были все основания предполагать, что всё дело во мне, просто я – сумасшедший чертёнок, дочь такой же сумасшедшей Розмари-Энн, внучка не менее безумной Кэролайн. Именно так я и предполагала, поэтому не хотела допускать даже малую вероятность того, что Абалин бросит меня и никогда больше не вернётся из-за белого шума в моих ушах. Тем более что всё это жужжание, треск, шипение и хлопки рано или поздно исчезнут – и всё прекратится. Этот белый шум всегда прекращается. Доктор Огилви научила меня уменьшать его громкость. У меня всегда наготове таблетки, мой пчелиный воск.

Я не могу назвать себя умной. Умные женщины не подбирают голых незнакомок посреди ночи. Умные женщины честны перед собой и своими любовниками, предпринимая необходимые меры, пока не стало слишком поздно.

Я не была девственницей. Невинность я потеряла в старших классах школы, ещё до того, как решила завязать спать с мальчиками. До того, как я начала прислушиваться к своему либидо, отбросила все опасения и перестала прислушиваться к ожиданиям своих сверстников. В любом случае, хотя я и не была девственницей, всякий раз, когда Абалин занималась со мной любовью, она обращалась со мной так, словно я ещё невинна. Будто я фарфоровая кукла, которая может треснуть и разбиться, если она будет неосторожна, забыв о моей воображаемой хрупкости. У меня создалось впечатление, что она решила, будто с сумасшедшими женщинами надо трахаться, предварительно надев перчатки. Нельзя сказать, что я воспринимала это как оскорбление. Полагаю, меня это скорее забавляло. Лёжа в её объятиях или схватившись за спинку нашей кровати (на короткое время это была наша кровать), когда её длинные руки обвивали меня за талию, я с трудом могла представить себе, что эта красивая женщина когда-то была мальчиком. Я имею в виду, что когда-то она жила в теле мальчика, мужчины. Поймите, я не сексистка. Конечно, мужчины могут быть внимательными, чуткими любовниками. По крайней мере, я уверена, что могла бы смело назвать себя шовинисткой, если бы мой собственный (довольно неудачный и ничем не примечательный) опыт общения с ними привёл меня к иному заключению. Я просто пытаюсь сказать, что Абалин прекрасно понимает, что мне нужно. Она улавливала все нюансы и потакала мельчайшим моим желаниям. Можно сказать, что она играла со мной как с музыкальным инструментом, но здесь, вероятно, будет более уместно сравнение с видеоигрой. Возможно, если бы я её спросила, она могла бы сказать, что моё тело – это своеобразный контроллер, с помощью которого она играет с моей плотью.

Надеюсь, мой рассказ не напоминает вам одну из тех дрянных книг в мягкой обложке, которые можно увидеть на полках в «Шэус» или «Стоп энд Шоп». Если у вас создалось такое впечатление, значит, я не смогла описать Абалин должным образом. Не то чтобы я никогда раньше не писала о сексе, о тех странных фантазиях, которые мне иногда хочется перенести на бумагу. Но это другое, даже если сейчас мне не хочется тратить время на объяснения, в чём именно заключается разница.

Однажды утром, почти через неделю после того, как мне привиделась Ева Кэннинг, наблюдающая за нами на Уэйланд-сквер, мы с Абалин раскинулись на влажных простынях, которые изрядно пропитались потом после секса. Лучший секс у нас случался обычно по утрам, словно это был некий естественный мост между сном и бодрствованием. Мы лежали там, пока солнце, заглядывая внутрь сквозь окно спальни, играло своими лучами на наших грудях и животах. Это был один из моих выходных, и мы притворялись, будто собираемся лежать в постели весь день. Мы обе понимали, что это всего лишь фантазии, что в конце концов нам надоест и мы займёмся другими делами, но было приятно немного покрасоваться в свете софитов, как говорила Кэролайн, когда имела в виду, что кто-то разыгрывает представление.

– Я лучше, чем она? – спросила я, играя угольно-чёрными прядями её волос. Корни уже немного отросли, но я старалась этого не замечать, не желая испортить столь приятный момент.

– Лучше, чем кто? – не поняла Абалин.

– Ты знаешь. Лучше, чем она. Лучше, чем Джоди.

– Ты что, с ней соревнуешься?

– Нет, не соревнуюсь. Мне просто любопытно, как ты меня оцениваешь, вот и всё.

Повернув голову, она посмотрела на меня и слегка нахмурилась, заставив пожалеть, что я задала этот вопрос. Это был глупый, продиктованный неуверенностью вопрос, и мне очень захотелось забрать его обратно. Чтобы стереть о нём само воспоминание.

– Джоди – это Джоди, – размеренно произнесла Абалин. – А ты – это ты. Мне ведь необязательно любить апельсины больше, чем яблоки, правда?

– Нет, – прошептала я и поцеловала её в лоб.

– Джоди увлекается разного рода извращениями, и это круто. Но иногда начинает надоедать.

– Ты имеешь в виду шлепки и связывание?

– Типа того, – вздохнула Абалин. – Я проголодалась. Хочу сделать бутерброд с арахисовым маслом и желе. Тебе сделать один?

– Нет, – отказалась я. – Мне нужно принять душ. Хочу провести день за рисованием. А то я слишком расслабилась.

– Что за спешка? – удивилась она. – У тебя какие-то сроки горят?

– Типа того. Я имею в виду, у меня есть картины, которые мне очень нравятся и по-настоящему дороги, они предназначены только для меня. Над ними я могу корпеть столько, сколько посчитаю нужным, да? Но ведь есть ещё и картины из Мистика и Ньюпорта. – Она спросила меня, что я имею в виду, и я объяснила, что писала морские пейзажи, которые затем продавала отдыхающим и туристам. Иногда я сама обосновываюсь на жарком тротуаре и продаю их прохожим. В других случаях я отдаю свои работы в галереи, которые продают их сами, но берут за это комиссию. Они довольно дрянные, мои «курортные» картины, и для меня это просто безыскусные коммерческие поделки. Но они приносят достаточно денег, чтобы покрыть стоимость красок, кистей, холста и всего, что мне требуется для работы. Я очень редко продаю картины, которые рисую для собственного удовольствия, а это значит, что они развешаны по всем стенам моей квартиры.

Итак, Абалин пошла делать себе бутерброд. Я приняла душ, затем выпила чашку чая и одолела тарелку «Майпо»[52] с нарезанным бананом. Абалин расселась на диване, открыв ноутбук, и вошла в одну из своих многопользовательских онлайн-игр (я довольно быстро усвоила её жаргон) – ту, где были орки, два вида эльфов и космические козлы, разговаривающие с русским акцентом.

В тот день на моём мольберте оказался холст, над которым я работала уже около месяца. Картины, которые я пишу исключительно для себя, всегда занимают много времени. Практически всегда их замысел приходит в особенные, «чудесные» моменты, как любит говорить Абалин, когда настаёт их время. До сих пор эта картина представляла собой сочетание эбеново-чёрных и красных полос, настолько насыщенных, что они выглядели будто глубокие подводные течения. Я сама толком не понимала, что хочу изобразить. Надев свой халат, я села и уставилась на холст. Какое-то время я просто сидела и вдыхала успокаивающий аромат льняного масла и красок, скипидара и грунтовки. Эти запахи всегда витают в моей комнате для рисования и останутся здесь, как мне кажется, ещё долго после того, как я куда-нибудь перееду (при условии, что я вообще когда-нибудь перееду). Итак, я сидела и смотрела на картину, прислушиваясь к приглушённым звукам из гостиной, где Абалин азартно убивала пиксельных монстров. Абалин частенько ругается, когда играет в свои игры. Что ж, приглушённые звуки игры и её ругательства – прекрасный аккомпанемент моим художествам.

В какой-то момент я взяла блокнот и принялась рисовать углём. Сначала я, наверное, намеревалась сделать несколько набросков того, во что должно превратиться моё полотно. Уверена, что именно это я и хотела сделать. На улице я услышала звуки автомобильной стереосистемы, какую-то шумную мексиканскую поп-музыку. Живя в Арсенале, такое можно частенько услышать. Сейчас меня это уже не так раздражает, как в первое время, когда я сюда только переехала. Я сидела, слушая возгласы Абалин и музыку, заполняя страницу за страницей торопливыми эскизами. На улице какие-то мужчины перекрикивались по-испански. Я облизала губы, ощутив вкус пота, и подумала, что стоит встать и открыть окно, а потом включить старый напольный вентилятор.

Я рисовала, пока Абалин не постучала в дверь и не сообщила, что собирается выйти покурить.

– Да, – отозвалась я. – Хорошо. – Мой голос прозвучал так тихо, что я удивилась, как она меня вообще услышала. Возможно, на самом деле она пропустила мой ответ мимо ушей.

– Я ненадолго, – бросила она. – Может, зайду в магазин на углу. Тебе что-нибудь нужно?

– Нет, – ответила я. – Спасибо, мне ничего не надо.

Потом она ушла, и я вновь сидела без движения, уставившись на раскрытый блокнот у себя на коленях. Закончив очередной эскиз, я тут же вырывала страницу, поэтому пол вокруг моего табурета был весь завален бумагой. Меня снова посетили мысли об опавших листьях. И тогда до меня дошло, что я безостановочно рисовала почти два часа без перерыва. Лицо Евы Кэннинг. Его нельзя было спутать ни с кем другим. Я долго сидела, разглядывая эти наброски. Да, это была Ева, и в то же самое время – лицо «Незнакомки из Сены» с её кривой улыбкой. На всех эскизах её веки были закрыты.

Они все были так похожи друг на друга, что их можно было принять за фотокопии. Я верно передала её лицо с первого раза, а потом перерисовала его двадцать или даже двадцать пять раз.

– Вот что ты увидела на тех страницах, Имп? Ты абсолютно уверена, что увидела именно это?

Да. Позже Абалин тоже их увидела.

На некоторых эскизах оказались мокрые пятна – это были пятна от пота, капавшего с моего лица на бумагу. Были там и небрежные пятна, оставленные моими пальцами и запястьем правой ладони.

– Ты пыталась скрыть их от Абалин.

Нет, нет, я этого не делала. Хотя и собрала их все прежде, чем она успела вернуться. Я свернула их в тугой рулон и обмотала резинкой, прежде чем положить на полку. У меня закружилась голова, а во рту появился горький привкус, но это могло произойти из-за жары. Я позволила комнате изрядно нагреться под жарким послеполуденным светом, даже не удосужившись открыть окно.

Убрав эскизы, я сняла рабочий халат и подошла к кухонной раковине, чтобы смыть уголь с рук. Я ни от кого ничего не скрывала – либо делала это неосознанно. Но меня всё равно пронзило чувство вины, такое острое, какого я никогда раньше не испытывала. Кроме того случая, когда тётя Элейн вошла в ванную, обнаружив, что я мастурбирую на картинки в журнале «Пентхаус». Вот на что это было похоже. Я все ещё мыла руки (хотя они уже были чистыми), когда Абалин вернулась из магазина.

Тридцать четыре страницы назад я написала, что сны начались в ту самую ночь, когда я привезла Еву Кэннинг на Уиллоу-стрит. Но с тех пор я ни словом не обмолвилась, о каких именно снах идёт речь. Хотя нет, подождите, я припоминаю, что на странице 136 написала: «Полагаю, до появления в моей жизни Евы (точнее, их обеих) я не видела каких-то особенных снов, кроме обычных кошмаров. До встречи с Евой я редко запоминала свои сны». А также: «Но Ева Кэннинг своим появлением все изменила. Она принесла с собой дурные сны. И навлекла на меня бессонницу». Так и есть. Видите, не так уж я и избегала этой темы. То есть я хочу сказать, что всё дело в моих снах. Я цитировала рассказы Салтоншталля и Альбера Перро об увиденных ими сновидениях, отказываясь описывать свои собственные. Ещё немного, и я могла бы солгать, попытавшись утверждать, что делаю это неосознанно.

Я никогда не любила рассказывать о своих снах. Мне всегда это казалось равнозначным тому, чтобы делиться с людьми историями о том, как я сегодня сходила в туалет. Ладно, это, честно говоря, странная аналогия. Не могу не задаться вопросом, что бы на это сказала доктор Огилви. Полагаю, выдала бы что-то многозначительное, вроде «раздуть из мухи слона», особенно учитывая слово «аналогия», которое я легко могу разбить на (анал)огию.

В ту первую ночь (и все последующие, между этой ночью и тем днём, когда я без устали перерисовывала её лицо) меня посещали сны. Они осеняли меня словно яркие вспышки от фотокамеры. Каждое утро, просыпаясь, я не могла избавиться от остаточных образов, которые потом преследовали меня целый день. Я никому о них не говорила, хотя все они в той или иной степени касались Абалин. На той неделе я почти ни с кем не виделась, ни с одним из своих немногочисленных друзей. Ни с Джонатаном из кофейни на Вестминстере, ни с Эллен из «Подвальных историй» (хотя с Джонни в тот четверг у меня выдалась возможность пообщаться по телефону). Я понимала, что на следующем сеансе у доктора Огилви я тоже не буду о них распространяться. Эти сны казались мне исключительно личными, вроде сообщений, предназначенных только для меня, ценность которых бы уменьшилась, если бы я осмелилась поделиться ими с другими людьми. А ещё я продолжаю – неужели? – да, продолжаю настаивать на том, что можно помочь призраку, просто произнося вслух определённые слова, даже если вы страстно мечтаете от него избавиться. Но сейчас я одна. Никто ничего не услышит. Никто не читает эти страницы, заглядывая мне через плечо.

Один сон не походил на другой, и я считаю, что неправильно было бы называть их повторяющимися. Да, они повторялись, но не в том смысле, какой обычно вкладывают в это слово другие люди. Впрочем, в них было определённое сходство. Эти сны имели один общий источник: Еву и меня. То был союз её прикосновений и моего безумия. Так мог бы сказать По. Ну, или вроде того. Страсти из общего источника[53], если сны можно назвать страстями. Не вижу причин, по которым это нельзя делать. Безусловно, сны, которые навевала мне Ева, были столь же горячими, как страсть, и такими же бурными. После каждого из них я просыпалась, задыхаясь, иногда в поту, не понимая, где я нахожусь, всякий раз опасаясь, что могу испугать Абалин (хотя этого ни разу не произошло, так как она очень крепко спит).

Со вторника вечером и ранним утром среды – после поездки к реке Блэкстоун – я впервые в жизни начала вести дневник своих сновидений. Я раздумывала над словами Розмари, которые она произнесла в мой одиннадцатый день рождения: «Возможно, когда-нибудь ты захочешь это вспомнить. Когда что-то производит на нас сильное впечатление, мы должны постараться об этом не забыть. Так что, поверь мне, делать заметки – это хорошая идея».

Этот своего рода призрак в призраке, совет моей матери-самоубийцы, всё ещё взывает ко мне спустя тринадцать лет.

Мёртвые люди, мёртвые мысли и якобы мёртвые события нашей жизни никогда по-настоящему не умирают; наоборот, они продолжают оказывать влияние на ход нашей жизни. Мы не воспринимаем их всерьёз, и это наделяет их особенным могуществом.

Вот мой дневник сновидений, который я написала шариковой ручкой на нескольких чистых листах в конце книги, которую тогда читала, это был «Мэнсфилд-парк» Джейн Остин (я всегда питала слабость к Остин, перечитывая её романы снова и снова). Я сейчас впервые перепечатала их оттуда; к тому же это первый раз почти за два года, когда я перечитываю эти заметки:

Среда (9 июля): Мне приснилось, что я и Абалин спорим о «Моби Дике». Она рассказывает мне, как Вишну впервые явился человечеству в образе гигантской рыбы, которая спасла своё творение от потопа, как Ной с его ковчегом. Звали её Матсья Аватара[54]. Так она мне сказала. На улице шёл очень сильный дождь. Пробегали кошки с собаками. Абалин в это время постукивала [именно так] по оконному стеклу. Только это было не моё окно. Не знаю, где мы находились. А потом я поняла, что слышу не шум дождя, а то, как Ева Кэннинг принимает душ. Я несколько раз сказала Абалин, что не хочу это обсуждать и что не читала «Моби Дика», но она всё не унималась. Она продолжает отчитывать меня за то, какая я глупая, раз так беспечно подбираю бездомных собак, кошек и женщин на обочине дороги. Всё это она произносит с таким пылом. Так громко, что у меня даже начинает болеть голова.

Примечание: я не сильно разбираюсь в индуизме. Что тогда, что сейчас. Но вот цитата из Википедии, касающаяся Матсьи: «…царь праисторической Дравиды и почитатель Вишну Сатьяврата, впоследствии известный как Ману, однажды мыл руки в реке, когда маленькая рыбка заплыла к нему в ладони и взмолилась спасти ей жизнь. Он положил её в сосуд, из которого она вскоре выросла. Затем он перенёс её в аквариум, потом выпустил в реку и, наконец, отправил в океан, но безрезультатно». В дальнейшем эти слова будут выглядеть почти пророческими. Нет, я не верю в предвидение, ясновидение, экстрасенсорное восприятие, предсказателей и прочие подобные вещи. То есть эти слова лишь кажутся пророческими.

Четверг (10 июля): ещё один яркий сон. Вспоминая о нём, я морщусь. Полностью я его не запомнила, но кое-что в моей памяти отложилось. Я поднималась по лестнице, ведущей из подъезда к моей квартире. К моей лестничной площадке. Но лестница всё продолжала расти вверх, вверх и вверх, из-за чего мне время от времени приходилось останавливаться, чтобы передохнуть. Мои ноги ныли от боли. Колени, икры и бедра саднило, как будто я долго шла по очень глубокому снегу. Я поднималась по лестнице, садилась, вставала, вновь садилась, шла дальше, останавливалась. Оглянувшись назад, я увидела, что лестница представляет собой спираль, начало которой было не разглядеть. Вверху моим глазам предстала та же картина. Я почувствовала тошноту, словно при морской болезни, и до сих пор меня немного штормит. Я упорно поднималась всё дальше и дальше, карабкаясь по ступеням, стремясь попасть домой. Время от времени меня посещало странное ощущение, что я не одна и кто-то идёт рядом со мной. Но когда я оглядывалась по сторонам, там никого не оказывалось. Однажды по лестнице побежали ручейки воды, но вскоре перестали, после того как мои ноги успели промокнуть. Мне бы очень не хотелось, чтобы воспоминания об этом сне преследовали меня весь день.

Примечание: в конце концов я рассказала доктору Огилви об этом сне. Это единственное, что я рассказала ей о случившихся в те месяцы событиях. Правда, я солгала, сказав, что этот сон мне приснился всего несколько дней назад. Она ответила, что это ей что-то напоминает, но никак не получается вспомнить, что именно. На следующем приёме она прочитала мне строки из «Бесплодной земли» Т. С. Элиота, отрывок о человеке, идущем по снежно-белой дороге, и досаждающей ему иллюзии, что рядом с ним идёт таинственный третий спутник, хотя их на дороге всего двое. Она сказала, что Элиот имел в виду необычный случай, описанный Эрнестом Шеклтоном во время (или после) одной из его антарктических экспедиций. Я попросила её зачитать мне этот фрагмент (о Шеклтоне, а не об Элиоте): «Я знаю, что во время этого долгого и изнурительного тридцатишестичасового перехода по безымянным горам и ледникам Южной Георгии мне часто казалось, что нас шагает четверо, не трое». Закончив читать, она спросила: «Ты все ещё чувствуешь себя потерянной, Индия? Тебе по-прежнему кажется, что рядом с тобой никого нет?» У меня нет настроения приводить здесь то, что я сказала в ответ. Может, как-нибудь в другой раз.

Пятница (11 июля): Пытаюсь не разбудить Абалин. Думаю, она легла позже обычного. Неужели три этих чёртовых сна составляют какую-то закономерность? Три ночи и три сна, чего раньше никогда не случалось. Кошмары-фотовспышки. Я, Кэролайн, Розмари, Абалин и ещё несколько человек, которых я знала во сне, но вряд ли знакома с ними в реальной жизни. Я танцевала в хороводе на Мунстоун-Бич, а Ева Кэннинг стояла в центре кольца зевак со скрипкой (не играла на ней, а просто держала в руках) и пела «Морскую кадриль» Льюиса Кэрролла. Повсюду валялись мёртвые крабы, омары и рыбины, всё перемешалось и воняло водорослями. И Ева пела: «Ты плыви ко мне». Я танцевала босиком, под моими ногами хрустела разная мёртвая живность, скользкая и склизкая, её шипы врезались мне в ступни. Этот сон был худшим из трёх, даже хуже того, что с лестницей.

Суббота (12 июля): Этой ночью я мало спала. Это не бессонница, просто у меня нет желания спать, поскольку тогда снова придут сновидения. Это нежелание, а не неспособность уснуть. Не делаю ли я только хуже, пытаясь их расшифровать? Абалин уже встала, и через открытое окно льётся слишком много солнечного света. Я вспотела. Кошмар всё равно меня настиг, почти такой же, как прошлой ночью. Танцы в хороводе на пляже, как в «Кольце вокруг роз»[55]. Там были японские розы. И собачьи розы тоже. Кэролайн и Розмари на этот раз рядом не оказалось, я держала Абалин за правую руку, а слева от меня стоял какой-то мужчина. Не знаю, кто это был. Мы все подпевали Еве, пока она выводила «Морскую кадриль». Танец кружился, кажется, против часовой стрелки, от энергичных движений вверх летел песок, под ногами валялась дохлая рыба. В воздухе стояла нестерпимая вонь. Солнце висело в вышине, раскалённое добела, и поэтому, наверное, в спальне было очень жарко. Потом все вдруг перестали танцевать, и Ева указала на меня смычком скрипки. Она произнесла: «Я знаю старуху, которая проглотила муху», но не закончила рифму. Именно так. Я сказала Абалин, что хочу домой. Соврала ей, что оставила духовку включённой. Она ответила, что мы скоро поедем домой, но до этого так и не дошло.

Примечание: «Пепел в воде, пепел в море, все подпрыгиваем, на раз-два-три». Или «Она в воде, она в море». Или «Тише-тише, мы все падаем!». См. «Указатель народных песен» Рауда[56], № 7925 (Рауд № S263898) и веб-сайт «Общества английского народного танца и песни»: «Это был сон», «Отец, не выходи из комнаты», «Три прекрасных ангела», «Вокруг кровати» (10 июля 1908 г.; № S135469 в «Указателе Рауда»). Скрытые значения: Великая чума в Лондоне, 1665 г. («Кольцо из роз, полный карман букетов, а-тишу! а-тишу! Мы все падаем!»; Иона и Питер Опи, «Песенная игра», Оксфорд, 1985 г., с. 220–227) – но эта интерпретация довольно противоречива и не получила широкого распространения. Есть некоторые проблемы. Также примечательно крушение «Скандии» и «Северного мыса» на Мунстоун-Бич в 1996 году.

Воскресенье (13 июля): Этот сон ничуть не лучше какого-нибудь грёбаного мультфильма. Причём очень глупого мультфильма. Абалин готовит на кухне завтрак, напевая себе под нос (мне нравится, как она поёт), а я хочу записать этот глупый мультяшный сон, который не вызвал у меня особенного беспокойства (и не вызовет), поскольку он похож на какой-то натуральный фарс. Я не собираюсь все время ходить с ощущением, что он прилип ко мне словно мокрое платье и теперь целый день будет так сохнуть. Так или иначе, мне приснилось, что я снова в пути, но дорогу на этот раз заменила река, а с обеих сторон вздымались стены ущелья, по которому текла река Блэкстоун, крутые гранитные утёсы чернее самой ночи. Вместо асфальта меня окружала вода с бушующими белыми бурунами, потоком несущаяся через ущелье, и моя машина катилась, покачиваясь и кренясь туда-сюда. Я боялась, что, не дай бог, сейчас перевернусь.

Рядом со мной в машине сидела Ева Кэннинг, балуясь с ручкой радио в поисках радиоволны, которой, как мне кажется, в природе даже не существует. Я задавала ей вопросы, на которые она отвечала молчанием. Потом река вновь стала обычной дорогой, и оказалось, что я несусь обратно в город. С обочины шоссе за мной наблюдали разные животные, и их глаза вспыхивали красным и мерцающим сине-зелёным цветом, как они могли бы сверкать у Евы (хотя нет, не могли бы, просто я тогда испугалась). Я заметила там кроликов, лисиц, скунсов, ласок, собак, кошек, норок, овец, койотов и даже одного медведя. Были и другие создания, но их я не могу вспомнить. Когда я взглянула в зеркало заднего вида, то заметила, что за нами мчатся какие-то большие чёрные птицы. Глаза у них горели словно рождественские огни. Затем все прекратилось, и я проснулась. У меня болела грудь, словно я задерживала во сне дыхание. И до сих пор немного побаливает. До чего же тупой грёбаный сон.

Понедельник (14 июля): Я стою в ванной и наблюдаю, как Ева Кэннинг принимает душ. В комнате пахнет речной водой, шампунем, илом, черепахами и мылом. До чего же она красивая! Нельзя быть такой красивой. Затем она выключила воду и вышла, поморщившись, когда её ноги коснулись плитки. «Я хожу словно по иголкам, – сказала она. – Как будто по острым ножам. Ведьма, морская карга, сказала мне, что так и будет, правда? Я правильно её поняла?»

Я протянула ей полотенце и заметила, что она оставляет кровавые следы на белой плитке. Она встала перед зеркалом над раковиной и вытерла со стекла конденсат. Оказалось, что Ева там не отражается. «Что мне было делать? Он утопил меня в зелёных водах, сбросив с моста. Из моей грудины сделали скрипку. А из пальцев – колки для настройки. Зимой я лежала подо льдом, а небо в вышине казалось сделанным из серебра и стекла». Я пытаюсь максимально точно процитировать её слова. Получается довольно близко, но не совсем. На самом деле они звучали ещё более зловеще. Может, мне позвонить доктору Огилви?

Примечания: См. «Сказки Ганса Христиана Андерсена» в переводе миссис Генри Х. Б. Полл, (Лондон: Уэрн & Ко., 1875 г.). Также см. «Сестры Туа», «Английские и шотландские популярные баллады», Фрэнсис Джеймс Чайлдс (ссылка № 10; 1 10A.7–8), в пяти томах, 1882–1898 гг.

Вторник (15 июля): Снова лестница, но на этот раз я спускалась. Да, спускалась, а сверху без перерыва хлестала вода. Несколько раз меня чуть не сбило с ног. Откуда-то у подножия лестницы раздавался голос Абалин, которая звала меня по имени, но, только представьте, – у лестницы не было дна. Это был бесконечный водопад ступенек. Настоящая Ниагара. Эти сны должны прекратиться. Я хочу рассказать о них Абалин, но ясно понимаю, что не буду этого делать. Нет, мне не хочется ей об этом говорить; я просто хочу, чтобы они наконец прекратились.

Всё. Это последняя запись. Это не означает, что после того вторника сны прекратились. Просто я перестала их записывать. В конце «Мэнсфилд-парк» закончились чистые листы; кроме того, мне просто надоело их записывать. Мне начало казаться, что я ковыряюсь в брызгах собственной рвоты, чтобы посмотреть, что я перед этим съела. Меня чуть ли не тошнило от этих снов, но я всегда умела скрывать своё безумие. Во вторник тем утром мы с Абалин трахались, словно никаких кошмаров не было и в помине, и затем я пыталась работать над своей картиной. Но вместо этого нарисовала Еву Кэннинг.

Имп вновь застучала по клавишам:

– Ты лгунья. Ты грязная, злобная лгунья, и ты знаешь об этом, правда?

Да, я лгунья.

Я грязная, злобная маленькая лгунья.

И я знаю об этом, чёрт возьми.

Июль состарился, что неизбежно происходит с любым месяцем, и в один из последних июльских дней, как раз перед окончательной смертью старого месяца и рождением августа, мы с Абалин чуть было не поссорились. Чуть было, но не окончательно. За все время, что мы провели вместе, я не припомню, чтобы у нас хоть раз случалась настоящая ссора. Такого рода вещи нам были несвойственны, и, оглядываясь назад, я благодарна судьбе хотя бы за это. По крайней мере, мы не ссорились, не ругались и не бросались в адрес друг друга гадкими словами, о которых сожалели бы потом всю жизнь, но, как говорится, слово – не воробей, вылетит – не поймаешь.

Итак, это случилось днём, точнее, на исходе дня, ранним вечером, практически в самом конце июля. Это означает, что прошло около шести недель с тех пор, как Абалин переехала в мою квартиру. День выдался исключительно жарким. В такие дни мне действительно хочется купить кондиционер, пускай он стоит слишком много – больше, чем я могу себе позволить; и даже если большую часть лета в кондиционере нет особой необходимости.

Но в тот день я всерьёз об этом задумалась. О кондиционере, я имею в виду. Я открыла оба окна в комнате, где рисую, в одном из них стоял вентилятор, но это не приносило никакой пользы. Воздух казался густым, словно суп, и запахи скипидара, льняного семени и масел, которые я обычно находила успокаивающими, только добавляли атмосфере тяжести. Мне пришлось снять халат. На голове у меня была бандана, чтобы пот не стекал в глаза, что, впрочем, не мешало ему капать с кончика носа на палитру с красками. Меня посетила мысль, что мой пот, смешанный с краской, представляет собой что-то зловещее (вот, опять это слово) и даже опасное. Получается, что я переношу на холст себя, мельчайшие частички моей сущности, содержащиеся в этих каплях пота и размазанные по поверхности холста. Запираю своё физическое «я» внутри своих картин. Я сидела там, истекая потом и безуспешно пытаясь смешать весьма специфический оттенок жёлтого цвета, который ясно себе представляла, но который всё никак мне не давался. Я пыталась работать, стараясь выбросить из головы дурные мысли о своём поте, смешанном с красками, о вуду и магии, а также о том, как сильно художник может привязаться к своему творению. Как он может вложить в него свою душу и, таким образом, её лишиться.

Думаю, было около половины седьмого, когда Абалин очень осторожно постучала в мою дверь. Солнце уже садилось, но в комнате не становилось прохладнее. Она поинтересовалась, можно ли ей войти. Не помешает ли она, если войдёт и поговорит со мной, пока я буду работать. Мне очень хотелось сказать «нет». Наверное, нужно было ответить отказом, но я этого не сделала. Уже несколько часов я торчала в этой комнате, упорно смешивая жёлтые цвета и окропляя своим потом палитру, но ничего нового на холсте так и не добавилось. Перестать работать я не могла, но и оставаться одной дальше мне не хотелось.

Она вошла и осторожно прикрыла за собой дверь. Затем Абалин села на пол неподалёку от моей табуретки, прислонившись спиной к стене. Какое-то мгновение она молча смотрела в ближайшее от неё окно, озирая вереницу крыш, деревья и птиц в небе.

– Ты проголодалась? – спросила она спустя пару минут. – Я думала приготовить что-нибудь на ужин, не заморачиваясь с плитой. Может, большую миску салата или что-то такое.

– Я не голодна, – ответила я, выдавливая из тюбика крошечную горошину малинового нафтола. На моих глазах неправильный жёлтый цвет превратился в ещё более неудачный оранжевый. – Слишком жарко. В такую жару я теряю аппетит.

– Тогда позже, – предложила она. Затем она перевела взгляд на холст. – Что-то не получается?

– Всё, – вздохнула я. – Никак не могу правильно подобрать цвет. Только лажаю и трачу краску почём зря.

– Тогда, возможно, тебе стоит сделать перерыв.

– Не хочу останавливаться, – ответила я, тут же осознав, насколько резко прозвучал мой голос, словно я огрызнулась. Поэтому я извинилась, пожаловавшись, что жара делает меня раздражительной.

За левым ухом у неё была заткнута сигарета, словно у слесаря или автомеханика из какого-нибудь старого фильма. Я подумала, что это выглядит довольно сексуально, но не сказала ей об этом. Просто продолжала смешивать краски в своей палитре, добавляя ещё больше пигмента, но всё безрезультатно.

– Эй, Имп, – хмыкнула она. – Всё в порядке?

– Нет, – хмуро ответила я, не поднимая глаз. – Мне жарко. Мне жарко, и я впустую трачу краску.

– Я не это имела в виду. Скорее, все ли с тобой в порядке, в общем и целом?

Я не сразу нашлась с ответом. Не могу вспомнить, то ли мне просто не хотелось отвечать, то ли я была полностью поглощена поиском нужного мне жёлтого цвета.

– Не знаю, – сказала я в конце концов. – Полагаю, что да. Вроде бы со мной всё в порядке, как всегда.

– А если бы нет, ты бы мне сказала?

Я бросила на неё взгляд. Возможно, прищурилась. Может быть, нахмурилась. Выражение её лица изменилось, как будто то, что она прочитала в моих глазах, оказалось для неё неожиданностью и не на шутку обеспокоило.

– Я бы не стала тебе лгать, Абалин. У меня ведь нет причин лгать тебе, правда?

Она глубоко вздохнула. Звук её дыхания заставил меня подумать о плавании. Раньше я много плавала, но после встречи с Евой забросила это занятие. Абалин ещё раз глубоко вздохнула, а затем снова уставилась в открытое окно.

– Я знаю, что ты не стала бы лгать, Имп. Я не это имела в виду. Но иногда что-то идёт не так, и кажется, что об этом легче умолчать.

– Это можно считать непреднамеренной ложью, – согласилась я.

– Я не обвиняла тебя во лжи, – сказала она, и, кажется, на мгновение затаила дыхание. Я снова подумала о плавании. – Наверное, мне стоит оставить тебя в покое. – Глаза Абалин цвета морского стекла скользнули от окна к половицам. Иногда моя мама называла морское стекло русалочьими слезами.

– Нет, – ответила я. Наверное, слишком быстро и возбуждённо. – Нет, пожалуйста. Останься. Всё в порядке, правда. Я просто нервничаю из-за этой жары. Это просто невыносимо.

– Да, здесь жарко, как в Аиде. В любом случае, что за жёлтый цвет ты пытаешься смешать? – Было очевидно, что она просто притворяется заинтересованной. Вопрос прозвучал несколько неловко, но Абалин, вероятно, полагала, что молчание будет казаться ещё более неестественным. Она посчитала, что должна поддержать разговор, чтобы вновь не воцарилась тишина, и не смогла придумать ничего лучшего.

– Ты имеешь в виду, какой оттенок жёлтого? – уточнила я. В тот момент я увлечённо пыталась разбавить печальный результат использования малинового нафтола, поэтому мне даже в голову не пришло, что этот вопрос может прозвучать грубовато, пока он не сорвался с моих уст.

– Конечно. Думаю, что да, именно это.

– Ну, он должен быть ярче, – ответила я, закусив нижнюю губу и качнув палитрой. – Похожий на канарейку или жёлтый золотарник. Но не слишком кричащий, да? Скорее титаново-жёлтый, чем ауреолиновый.

– Я не знаю ни первого, ни второго.

– Это нормально. Ты ведь не художник, – пожала плечами я. – Тебе и не нужно этого знать. Это моя епархия. Мне нужно уметь в этом разбираться, иначе я просто не смогу рисовать.

– Я беспокоюсь о тебе, – произнесла она. Мне бы хотелось сказать «выпалила», но я воздержусь от излишних эмоций.

Я рассмеялась и ответила ей, что это смешно.

– Я её нарисую, рано или поздно. Мне почти всегда это удаётся. Просто иногда для этого требуется какое-то время, да и жара не шибко помогает.

– Имп, я не о картине, – отрезала она.

Я перестала смешивать масляную краску и уставилась на холст.

– Хорошо. О чём тогда речь?

– Ты говоришь во сне, – сказала она. Оглядываясь назад, я предполагаю, что Абалин хорошо отрепетировала свою речь, но ещё мне кажется, что начать она хотела явно не с этого. Но стояла жуткая жара, и, возможно, именно поэтому всё шло не так, как было задумано. Я бросила на неё быстрый взгляд, а затем вновь вернулась к холсту. Он по-прежнему представлял собой мешанину из красных и чёрных пятен, без малейшего проблеска жёлтого цвета. Абалин смотрела в окно, наблюдая, как Уиллоу-стрит медленно поглощают сумерки.

– Абалин, многие люди разговаривают во сне. Ты тоже, наверное, иногда разговариваешь во сне.

– Дело в том, что ты говорила во сне.

– Ты что, лежишь без сна, слушая, как я разговариваю во сне?

– Нет, – запротестовала она. – Обычно я из-за этого просыпаюсь.

– Извини, – бросила я без всякого намёка на искренность. Я была слишком раздражена, чтобы тратиться на подлинные эмоции. Жара заставляла меня беспокоиться, а теперь ещё и Абалин дёргала за нервы. – Прости, что будила тебя своими разговорами во сне. Постараюсь больше так не делать.

– Ты говоришь о ней, – продолжила Абалин. – Ты всегда говоришь о ней.

– О ком? – спросила я, хотя точно знала, каким будет её ответ.

– О Еве, – ответила она. – Ты будила меня, начиная говорить о Еве Кэннинг. Разговаривая с Евой Кэннинг. Несколько раз ты вроде как даже пела… – Тут она замолчала.

– Я точно не пою во сне, – рассмеялась я. – Никто не поёт во сне. – Я понятия не имела, поют люди во сне или нет, но, когда она произнесла эти слова, мои внутренности сковало холодом.

Розмари-Энн, интересно, ты пела во сне? Когда тебя привязали к кровати в твоей палате в больнице Батлера, что расположена на бульваре Блэкстоун, д. 345, ты пела во сне?

Бабуля Кэролайн, ты когда-нибудь грезила песнями и напевала их в пустых комнатах, где никто не мог тебя услышать?

– Почему ты разговариваешь по телефону, хотя он не звОнит? – спросила она меня.

– Хотя он не звонИт, – поправила я её.

– Зачем ты это делаешь? Я ни разу не видела, чтобы ты так делала до того, как привезла её домой.

– А ты давно меня знаешь, Абалин? Неделю, где-то около того. Может, я всю свою жизнь так делала. Ты могла об этом просто не знать.

– Да, наверное, могла и не знать, – согласилась она, неохотно вздохнув. Мне кажется, ей и хотелось бы остановиться, но теперь, завязав беседу, она уже не могла этого сделать. Остановиться, я имею в виду.

Кэролайн, ты когда-нибудь брала трубку телефона, когда он не звонил?

Я мысленно взмолилась: «Пожалуйста, только не спрашивай меня больше ни о чём, Абалин. У меня никак не получается смешать нужный жёлтый цвет, я потею как свинья, поэтому, пожалуйста, не задавай мне вопросов, на которые я не смогу ответить».

– Я кое-что нашла, – еле слышно произнесла она. Я специально не оборачивалась, поэтому не могла сказать, смотрит ли она по-прежнему в окно. – Это была чистая случайность. Я ничего специально не искала. На кухонном столе лежала папка, и я случайно сбила её на пол.

Конечно же, это была манильская папка, которую я начала вести много лет назад, с пометкой «Перишэйбл Шиппен». Та самая, где я записывала все, что разузнала о «Сирене Милвилля» и «Утопленнице». За день-два до этого я добавила в таблицу имя Евы Кэннинг. Я вписала его зелёными чернилами.

– Я едва задела её рукой.

Я упорно не сводила глаз с палитры; краска там приобрёла бледный, болезненно-оранжевый оттенок.

– Листы рассыпались по полу, – продолжила она. – Я принялась собирать их, чтобы сложить обратно в папку, Имп. Клянусь, я не собиралась делать ничего другого.

– Ты их прочитала? – спросила я, прикусив губу и ощутив слабый привкус крови, словно у растворённого в воде железа.

Абалин ничего не ответила.

Я положила палитру среди кистей и разбросанных тюбиков с краской.

– Это личное, – сказала я, и мой голос прозвучал ненамного громче её.

– Это была случайность, – защищаясь, повторила она. – Я не хотела сбрасывать эту папку со стола. Я просто убиралась после обеда.

– Но прочитала ты эти записи точно не случайно. Прочитать что-то случайно – невозможно. – Злость меня покинула, и я поняла, что на самом деле не очень-то и обозлилась. Гнев пришёл и исчез, быстро, словно молния, и теперь я просто ощущала себя немного уставшей и утомлённой из-за неудачи с этим дурацким жёлтым цветом.

– Я беспокоюсь о тебе, вот и всё. И не стала бы поднимать эту тему, если бы по-настоящему за тебя не волновалась. Ты одержима этой женщиной.

Я повернулась к Абалин, от резкого движения табуретка закачалась, и мне пришлось схватиться за мольберт, чтобы удержаться. Оказалось, что она уже отвернулась от окна и сверлит меня взглядом. Вид у неё был обеспокоенный. Почти испуганный. Мне хотелось сказать ей, что она не должна волноваться, поскольку иногда у меня что-то будто застревает в голове, но со временем все проходит. Так же, как я всегда нахожу нужные мне оттенки цвета для своих картин, точно так же вещи, застревающие в моей голове, всегда, рано или поздно, оттуда испаряются. Однако я промолчала. Отвечая, я не собиралась её успокаивать – мои слова предназначались только для того, чтобы Абалин замолкла и оставила меня в покое.

– Я плачу доктору, чтобы он обо мне беспокоился, – сказала я ей. – Честно говоря, ты многовато на себя берёшь, намекая на мою ненормальность, хотя едва меня знаешь. Это действительно не твоё дело. Ты вовсе не мой ангел-хранитель. Я тебя даже своей девушкой могу назвать с натяжкой.

Какое-то мгновение она сидела, молча за мной наблюдая, прежде чем кивнуть и подняться с пола. Она стряхнула пыль со своих синих джинсов.

– Если это прозвучало слишком резко, то я не специально. Но мне бы не хотелось это с тобой обсуждать.

Кивнув, она произнесла:

– Скажи мне, когда проголодаешься, и я приготовлю нам что-нибудь поесть. Или закажу что-нибудь. Как пожелаешь. – Она ушла, вновь аккуратно прикрыв за собой дверь. Я подошла к окну и осталась там стоять, пока не сгустилась темнота.

Что ж, я почти закончила. Дописала некое подобие четвёртой главы. Я знаю, что скоро сделаю очередной перерыв, и когда (если) вновь вернусь к этой рукописи, то напечатаю «Глава 5» семнадцатью строками ниже на новом листе бумаги. Без особой на то причины. События того лета безупречно развиваются в своей непрерывности, и будь я более честной, то не стала бы делить их на эпизоды. Тогда не было бы никакой разбивки текстовых блоков, номеров и цифр, обозначающих новые главы. Если бы я рассказывала свою историю о привидениях так, как должна, то не использовала бы даже знаки препинания. Или пробелы между словами. Мысли в моей голове идут непрерывным потоком, безо всяких знаков препинания. Они сливаются воедино, а я режу их на части и выкладываю сюда. С таким же успехом я могла бы быть лепидоптерологом, аккуратно пришпиливающим мёртвых бабочек и мотыльков к кусочкам пенопласта. Мои слова теперь тоже похожи на трупы – на маленькие мёртвые тельца мотыльков и бабочек. Или на воробьёв в наглухо закупоренных банках.

Во время уборки Абалин случайно скинула мою папку с кухонного стола. Я не должна была её там оставлять, но мне было сложно свыкнуться с тем, что рядом со мной живёт ещё кто-то. Я не привыкла скрывать свои пристрастия. В этом не было её вины. Просто сработал закон гравитации, страницы разлетелись, и она прочитала то, что там было написано. И это показалось ей странным, а ведь мы любопытные животные, точнее, люди, человеческие существа. В папке хранилось множество фотокопий газет, журналов и библиотечных книг, некоторым из которых было почти сто лет.

Если бы она попросила, я могла бы их ей показать.

Или нет. Однако она не попросила, поэтому уже поздно об этом рассуждать.

Я так и не узнала, какие страницы она читала, а какие нет. Впоследствии я никогда об этом не спрашивала, а сама Абалин об этом не распространялась. Она могла прочитать их все, либо некоторые из них. Эти листы бумаги – всего лишь бабочки, застрявшие в банке-морилке. Всего лишь перья упавших с небес птиц. Однако мне всегда было интересно, что же она тогда прочитала. Сидя теперь здесь, в своей «синей» комнате, я всё ещё терзаюсь в догадках. Но это же нормально, верно? Задаваться вопросами – это естественно, даже если ответы уже не имеют никакого значения и ничего не изменят.

В тот вечер за ужином мы практически не разговаривали. Закончив со своей порцией, Абалин ушла в гостиную, к своему дивану, ноутбуку и цифровым мирам из пикселей. К своим путешествиям во времени. А я отправилась в спальню, где сидела, перечитывая собственные «заметки» (я называю их именно так, даже если это не совсем верное определение). Я бегло пробежалась по заголовкам и пометкам, которые нацарапала на полях. В частности, я припоминаю, что прочитала в ту ночь две копии статей из газет. Я имею в виду, что прочитала их от начала до конца.

Заголовок одной из них гласил: «Поиск тела загадочной женщины остановлен в силу подозрения на розыгрыш». Статья была напечатана в «Вечернем звонке» (г. Вунсокет, пятничный номер от 12 июня 1914 г.). В ней описывалось, как два пятнадцатилетних мальчика плыли на каноэ по реке Блэкстоун, что неподалёку от Милвилля, штат Массачусетс, и наткнулись на тело женщины, дрейфующее лицом вниз в мутной воде. Они ткнули его раз-другой веслом, дабы убедиться, что женщина действительно мертва, но вытащить из реки не осмелились. Вместо этого они тут же отправились к местному констеблю, и следующие пару дней жители Милвилля прочёсывали реку с шестами и рыболовными сетями в том месте, где, по утверждениям мальчиков, был обнаружен труп. Однако тело так и не было найдено. В конце концов поисковики сдались, решив, что мёртвой женщины никогда не существовало; просто мальчишки в тот летний день заскучали, поэтому выдумали эту историю, чтобы всех взбудоражить.

А другая статья, которую, как мне кажется, я прочитала той ночью, взята из «Уочестер Телеграм энд Гэзетт»; её заголовок гласит: «Купальщица заявляет, что её атаковало и ранило невидимое животное» (вторник, номер от 4 сентября 1951 года). Три девочки (их возраст не был указан) плавали в реке Блэкстоун, в заводи над плотиной Роллинг-Дэм, что неподалёку от Милвилля, когда одна из них вдруг истошно закричала, начала размахивать руками и звать на помощь. Её звали Миллисент Хартнетт (Миллисент из Милвилля); имена её подруг в статье не называются. Добравшись до берега, девушки с ужасом обнаружили на правой ноге Миллисент глубокую рану, чуть выше щиколотки. Рана оказалась настолько серьёзной, что потребовалось наложить двадцать швов. Власти высказали предположение, что в происшествии виновна каймановая черепаха (Chelydra serpentina), либо девочка неудачно зацепилась ногой за топляк. Но Миллисент утверждала обратное. Она рассказала, что разглядела виновника своей травмы – и это была не черепаха и не бревно. Однако она отказалась сказать, что именно увидела. «Я видела это вблизи, но мне никто не поверит, – объяснила она. – Мне не хочется, чтобы люди считали меня сумасшедшей либо лгуньей». Мать Миллисент рассказала репортёрам, что её дочь хорошо учится, отличается практичным складом ума, надёжностью и не принадлежит к числу тех девушек, которые склонны к выдумкам. Пловцам посоветовали избегать плотины, а три подруги, как поговаривают, так и не оправились от испуга, поклявшись больше никогда не плавать в реке.

Оба мальчика впоследствии пошли в солдаты и погибли во Франции четыре года спустя. Миллисент Хартнетт выросла, вышла замуж и живёт со своим старшим сыном в Аксбридже. Раскопать это не составило большого труда. Я частенько подумывала о том, чтобы связаться с Миллисент, которой должно было исполниться уже семьдесят шесть или около того, и попытаться уговорить её рассказать мне, что она увидела тем днём в речных водах. Но я сомневаюсь, что она стала бы со мной разговаривать. Возможно, она даже не припомнила бы тот случай, хотя у неё все ещё должен оставаться шрам на лодыжке.

Если Абалин не читала этих статей, она могла прочитать другие, столь же необычные. Около одиннадцати часов я закрыла папку и сунула её под кровать. Затем я выключила лампу и ещё какое-то время лежала в темноте, прислушиваясь к доносящемуся с улицы шуму и звукам из соседних квартир. Абалин в ту ночь спала на диване, а утром мы ни словом не обмолвились о происшествии с папкой. Меня одолевало жгучее смятение, и я радовалась, что мне нужно ехать на работу в раннюю смену. Когда я вернулась домой, её там не оказалось, но она оставила записку, в которой сообщала, что собирается посидеть где-то с друзьями. В записке она обещала, что не сильно припозднится, и сдержала своё обещание. Я не стала говорить ей, как испугалась, войдя и не обнаружив её дома; как меня пронзила мысль: а вдруг она ушла навсегда? Я тогда проверила, для надёжности, все ли её вещи на месте. Абалин вернулась домой в лёгком подпитии. От неё пахло пивом, лосьоном после бритья «Олд Спайс» и табачным дымом. Она сказала, что любит меня, и мы трахались, словно в первый раз, а потом я долго лежала без сна, наблюдая за тем, как она спит.

– На следующий день, – напечатала Имп, – я извинилась.

Не уверена, что действительно так поступила. Ну, то есть извинилась. Но мне нравится тешить себя мыслью, что я это сделала. Как бы то ни было, я уверена, что именно в тот день попросила её прочитать мой рассказ, опубликованный пару лет назад в «Массачусетс Ревью». Если бы я ранее не рассыпалась перед ней в извинениях, то моё предложение прочитать этот рассказ можно было бы интерпретировать как другое, более личное, извинение. У меня не сохранился тот экземпляр журнала, но я прилагаю здесь машинописный текст, поскольку считаю, что это неотъемлемая часть моей истории с привидениями. Я доверила этот рассказ бумаге задолго до моих встреч с Евой Кэннинг, что первой, что второй, в июле и в ноябре. Не могу сказать, что этот рассказ основан исключительно на фактах, однако он достаточно правдив. Я прикреплю его к этой странице, потому что никак не могу найти скрепку.

Русалка бетонного океана

ИНДИЯ МОРГАН ФЕЛПС

Лифт в здании сломался, так что мне приходится тащить свою задницу пешком через все двенадцать лестничных пролётов. Её квартира оказалась меньших размеров и более безвкусной, чем я предполагал, хотя сложно сказать, что я ожидал здесь увидеть, одолев наконец все эти лестницы. Я не очень хорошо знаю эту часть Манхэттена, где расположен этот уродливый клин зданий, в квартале от Саут-стрит, Рузвельт-драйв и паромного терминала. Она в который раз напоминает мне, что если я выгляну в окно (единственное в квартире), то увижу Бруклинский мост. Кажется, у неё вызывает неподдельную гордость то, что она может любоваться отсюда мостом и Ист-Ривер. В квартире слишком жарко, от радиаторов исходят влажные, тёплые потоки, а в воздухе перемешано столько неприятных запахов, что мне трудно выделить среди них какой-то один. Плесень. Пыль. Застарелый табачный дух. Лучше я ограничусь замечанием, что воздух в квартире спёртый, и остановимся на этом. Её обиталище от стены до стены забито ветхим, покрытым пылью антиквариатом, ободранной мебелью из Викторианской и эдвардианской эпох. Мне трудно представить, как она лавирует посреди этого беспорядка в своём инвалидном кресле, которое тоже выглядит как какая-то древняя рухлядь. Я хвалю лампы «Тиффани», которые, похоже, все подлинные и выглядят получше, чем большая часть остальной мебели. Она улыбается, обнажая протезы, жёлтые от никотина и зубного налёта. По крайней мере, мне кажется, что это искусственные зубы. Она включает одну из настольных ламп с абажуром в виде вереницы витражных стрекоз и говорит мне, что это рождественский подарок от одного драматурга. «Он уже мёртв», – добавляет она. Затем называет мне его имя, но я никогда о таком не слышал и честно ей в этом признаюсь. Впрочем, её жёлто-коричневая улыбка ничуть не изменилась.

– Никто его не помнит. Он был очень авангарден для своего времени, – говорит она. – Никто так и не понял, что он хотел выразить. Но он крайне дорожил эффектом недосказанности. Ему было ужасно больно, что так мало людей понимают, насколько это важно в искусстве.

Я согласно киваю раз, два или даже три; точно не помню, да это и не важно. Её тонкие пальцы скользят по абажуру, оставляя борозды в осевшей на нём пыли, и теперь я вижу, что у стрекоз крылья янтарного цвета, а брюшко и грудная клетка глубокого кобальтово-синего оттенка. Глаза же у них малиновые, словно какие-то ядовитые ягоды. В этот момент она предлагает мне присесть и извиняется за то, что не сделала этого раньше. Она указывает на кресло возле лампы, а также на шезлонг в нескольких футах дальше. Оба обиты одинаковой выцветшей цветочной парчой. Я выбираю кресло и даже не удивляюсь, обнаружив, что пружины внутри него совсем ослабли. Стоит мне сесть, как я погружаюсь на несколько дюймов в сиденье, и мои колени вытягиваются вверх, к оштукатуренному потолку с разводами от воды.

– Вы не будете возражать, если я запишу наш разговор на плёнку? – спрашиваю я, открывая портфель, и она какое-то время смотрит на меня, словно не вполне понимая мой вопрос. Поэтому я достаю крошечный цифровой диктофон «Олимп» и подношу его к ней поближе. – Хотя на самом деле ему не нужны кассеты с плёнкой, – добавляю я.

– Я не против, – соглашается она. – Должно быть, так намного проще, чем пытаться вручную записывать всё, что говорит ваш собеседник.

– Намного, – киваю я и включаю диктофон. – Конечно, мы в любое время можем его выключить. Просто скажите, если потребуется. – Я кладу диктофон на стол, рядом с ножкой лампы-стрекозы.

– Как предусмотрительно, – улыбается она. – Очень мило с вашей стороны.

И тут меня осеняет, насколько она, как и её квартира, отличается от того, что я ожидал здесь обнаружить. Ничего похожего на «Бульвар Сансет», с Нормой Десмонд[57] и шаркающей компанией её «восковых» знакомцев. В этой старухе нет ничего гротескного или готичного – ни капли той самой пресловутой «голливудской готики». Несмотря на возраст и разрушительные последствия прожитых девяноста четырёх лет, её зелёные глаза остаются по-прежнему яркими и живыми. Ни голос, ни руки у неё не дрожат, и лишь старая инвалидная коляска символизирует собой признак старческой немощи. Она сидит очень прямо и во время разговора так двигает руками, словно её переполняют больше энергии и возбуждения, чем можно передать словами. Макияж у неё скромный – слабая полоска бледной помады и немного румян на высоких скулах, – а длинные седые волосы заплетены в косу. В ней ощущается какая-то лёгкая грация. Разглядывая её в свете, исходящем от лампы со стрекозами и проникающем в единственное окно, мне приходит в голову, что она демонстрирует мне своё подлинное лицо, а не какую-то маску фальшивой юности. Лишь желтоватые зубы (или зубные протезы) выдают хоть какой-то намёк на разрушительную работу времени, которую я предполагал увидеть и теперь стараюсь не обращать на неё внимания. В самом деле, если бы не затхлый воздух квартиры и давящая жара, было бы довольно приятно посидеть здесь с ней и поболтать.

Я достаю из портфеля стенографический блокнот, но затем закрываю его и кладу на пол у ног. Я объясняю ей, что подготовил заранее не так уж и много вопросов, поскольку предпочитаю, чтобы интервью проходило более естественно, будто обычный разговор, и это ей, кажется, импонирует.

– Я не занимаюсь обычными интервью, – продолжаю я. – В них есть некий элемент натянутости. Их обычно проводят журналисты, слишком озабоченные собственной повесткой.

– Значит, вы считаете себя журналистом? – спрашивает она, и я отвечаю ей, что да. – Что ж, давненько я этого не делала, – отвечает она, поправляя юбку. – Надеюсь, вы поймёте, если я буду слегка путаться в показаниях. Мне нечасто приходится рассказывать о событиях тех дней или его картинах. Все это было так давно.

– И все же, – произношу я, – у вас должны сохраниться приятные воспоминания.

– Правда? – ухмыляется она и, прежде чем я успеваю придумать ответ, продолжает: – От прошлого остаются лишь воспоминания, молодой человек. Да, большинство из них не так уж плохи, а некоторые даже довольно приятны. Но есть много вещей, которые я пыталась забыть. Впрочем, так живут все, не правда ли?

– В некоторой степени, – уклончиво отвечаю я.

Она вздыхает, как будто я ничего не понимаю, и её взгляд останавливается на картине, висящей на стене позади меня. Я не обратил на неё особого внимания, когда садился в кресло, но теперь поворачиваю голову, чтобы разглядеть получше.

– Это один из оригиналов? – живо спрашиваю я, она согласно кивает в ответ, перестав улыбаться, а затем указывает на картину с русалкой.

– Да, – вздыхает она. – Единственный, который у меня есть. О, у меня есть несколько литографий. А ещё репродукции или фотографии всех остальных, но это единственный подлинник, который у меня есть.

– Как красиво, – произношу я, и это вовсе не пустая лесть. Картины с русалками – причина, по которой я приехал в Нью-Йорк и выследил её до безвкусной маленькой лачуги неподалёку от реки. Мне уже доводилось рассматривать другие оригиналы этой картины вблизи, но впервые это происходит за пределами музейных стен. Один из них висит в Ньюпорте, в Национальном музее американской иллюстрации. Я видел его, а также тот, что выставлен в Художественном институте Чикаго, и ещё один, с той же самой русалкой, в коллекции Общества иллюстраторов здесь, на Манхэттене. Однако задокументировано их более тридцати, и большую часть я рассматривал только в книгах и каталогах. Честно говоря, мне интересно, насколько широкие массы осведомлены о существовании этой картины и как давно кто-то, кроме позировавшей художнику модели, сидящей здесь в инвалидном кресле, ею восхищался. Я прочитал все сохранившиеся дневники и переписку художника (в том числе и письма к его модели), поэтому знаю, что существует ещё как минимум десять картин с русалками, которые остаются неучтёнными. Предполагаю, что этот экземпляр – один из них.

– Вау, – выдыхаю я, не в силах отвести взгляд от картины. – То есть я хотел сказать: это потрясающе.

– Знаете, это последняя картина из тех, что вышли из-под его кисти, – печально произносит она. – Он хотел, чтобы она осталась у меня. Если бы кто-то предложил мне миллион долларов, я бы всё равно с ней не рассталась.

Я смотрю на неё, потом снова перевожу взгляд на картину.

– Скорее всего, вам предложат десять миллионов, – говорю я, и она смеётся. Её смех легко спутать со смехом гораздо более молодой женщины.

– Сколько бы мне ни предложили, это ничего не изменит, – отсмеявшись, произносит она. – Это его подарок, и я никогда с ним не расстанусь. Никогда. Он назвал эту картину «К берегу от Китового рифа», и это была моя идея – название, я имею в виду. Он часто просил меня их придумывать. По крайней мере, половину названий для него придумала я. – Это я уже знал из его писем.

Картина представляет собой большой узкий холст в резной раме, четырёх футов в высоту и два фута в ширину – на самом деле для этой стены она несколько великовата. Рама тёмного цвета, словно красное дерево, хотя я уверен, что сделана она из гораздо более дешёвого материала. В некоторых местах, где лак поцарапан или сколот, заметно просвечивающее сквозь тёмный лак светлое дерево. Но я не сомневаюсь, что картина подлинная, несмотря на многочисленные композиционные отклонения, которые сразу бросаются в глаза любому знакомому с серией, посвящённой русалкам. Например, вопреки обычному подходу художника, сирена помещена на переднем плане и несколько справа. Что более важно, она смотрит в сторону от зрителя. Выныривая среди бурных волн, она раскинула руки в стороны, как бы говоря: «Позволь мне тебя обнять»; длинные волосы развеваются вокруг неё, словно густые водоросли, а взгляд русалки обращён к берегу, где на гранитном мысе виден белый маяк. Скалистая береговая линия кажется мне знакомой, это явно какое-то дикое место где-то в Массачусетсе, Мэне или на Род-Айленде. Зритель может обмануться, решив, что это всего лишь очередная картина с изображением плывущей в море женщины, поскольку она едва высовывается над линией воды. Её можно было бы принять за самоубийцу, бросающую последний взгляд на неровную линию берега, прежде чем уйти под воду. Однако если приглядеться, на её руках можно безошибочно заметить пятна красно-оранжевой чешуи, а в путанице чёрных волос застрявших там морских обитателей: крошечных крабов, хрупкие звёздочки, извивающихся странных океанических червей и какую-то задыхающуюся пучеглазую рыбу, жадно хватающую ртом воздух.

– Это была его последняя работа, – вновь повторяет она. Мне трудно оторвать взгляд от картины, и я начинаю прикидывать, не разрешит ли она мне сделать несколько снимков, прежде чем мы распрощаемся.

– Её нет ни в одном из каталогов, – замечаю я. – Ни в его бумагах, ни в посвящённой ему литературе о ней не упоминается.

– Нет и не может быть. Это был наш секрет, – гордо отвечает она. – После всех лет совместной работы он хотел подарить мне что-то особенное, поэтому написал её последней и никогда не показывал публике. Я вставила её в раму, когда вернулась из Европы в сорок шестом, после войны. Годами она лежала в картонной тубе, свёрнутая и укутанная в муслин, на верхней полке в шкафу у одной моей подруги. Она тоже хорошо его знала и очень им восхищалась, хотя я никогда не показывала ей эту картину.

Наконец мне удаётся отвести взгляд от холста, и я поворачиваюсь к женщине, выпрямившейся в инвалидном кресле. Она выглядит очень довольной моим удивлением, и я задаю ей первый вопрос, который приходит на ум.

– Кто-нибудь ещё её видел? Я имею в виду, кроме вас двоих и меня?

– Конечно, – кивает она. – Эта картина висит там последние двадцать лет, и время от времени ко мне приходят гости. Я же не отшельница какая-нибудь. По крайней мере, пока ещё нет.

– Мне жаль. Я не это имел в виду.

Она продолжает смотреть на картину, и у меня создаётся впечатление, что она давно вот так не останавливалась, чтобы внимательно её рассмотреть. Как будто она только сейчас её заметила и, вероятно, никак не может вспомнить, когда в последний раз ею любовалась. Конечно, ведь это элемент её повседневного пейзажа, ещё одна составляющая захламлённого реликвария её квартиры. Но, как и в случае с лампой со стрекозами от «Тиффани», подаренной ей неким забытым драматургом, я подозреваю, что она редко уделяет ей особенное внимание.

Глядя, как она пристально вглядывается в висящую позади моего парчового кресла картину, я вновь поражаюсь её удивительно зелёным глазам. Это глаза такого же зелёного цвета, которым художник наделил каждое из воплощений своей русалки, и они кажутся мне ещё ярче, чем раньше, ничуть не потускнев от времени. Их цвет подобен изысканному сочетанию изумруда, нефрита и воды на морских отмелях, ставшего результатом неких алхимических процессов. Они позволяют мне оценить искусство живописца, который настолько виртуозно изобразил на холсте глаза русалки, ловко передав нюансы радужной оболочки, склеры, роговицы, сетчатки и зрачка. Удивительно, что кто-то обладает таким необыкновенным талантом, чтобы суметь передать столь сложные детали при помощи масла и акрила.

– Как все началось? – задаю я довольно предсказуемый вопрос. Конечно, сам художник неоднократно писал о том, откуда возникла идея картин с русалками. Я даже откопал диссертацию 1967 года на эту тему, спрятанную на стеллажах Гарварда. Но я уверен, что никто ни разу не удосужился спросить об этом женщину, послужившую художнику моделью. Постепенно и, как мне кажется, с неохотой её удивительные зелёные глаза отрываются от холста, возвращаясь ко мне.

– Это не секрет, – задумчиво произносит она. – Я полагаю, он рассказал паре журналистов о своих снах. Было интервью какому-то журналу в Париже и вроде бы ещё одно для местного издания, здесь, в Нью-Йорке. Он часто обсуждал со мной свои сны. Они всегда были очень яркими, и он их записывал. И зарисовывал, когда мог. Так же, как он рисовал русалок.

Я кидаю взгляд на диктофон, лежащий на столе, жалея, что не дождался более удачного момента, чтобы задать этот вопрос. Это нужно было сделать где-то в конце беседы, а не вот так, с наскока. Сегодня я определённо не в форме и потею не только из-за пышущих жаром радиаторов. Я обезоружен и выведен из привычного равновесия сначала зрелищем «Вида на берег с Китового Рифа», а затем загадочной глубиной её зелёных глаз. Я прочищаю горло, и она осведомляется, не хочу ли я стакан воды или, может быть, холодной крем-содовой. Я благодарю её за предложение, однако отрицательно качаю головой.

– Я в порядке, но всё равно спасибо.

– Здесь может быть ужасно душно, – говорит она, бросая взгляд на выцветший персидский ковёр, покрывающий почти всё пространство пола. Впервые с тех пор, как она впустила меня к себе, я вижу, что она хмурится.

– Честно говоря, всё не так уж и плохо, – настаиваю я, хотя это звучит не вполне искренне.

– Бывают такие дни, – устало произносит она, – когда жара стоит как в сауне. Либо как в проклятых тропических джунглях, вроде Таити или Бразилии, и становится даже странно, что я не слышу воплей попугаев и обезьян. Но это помогает от боли, как правило, гораздо лучше, чем таблетки.

Вот она, та самая вещь, в отношении которой она остаётся непреклонна, отказываясь её обсуждать, – детская травма, сделавшая её калекой. Она рассказала мне, что всегда ненавидела писателей и критиков, пытавшихся провести параллель между русалками и её параличом. – Даже не пытайтесь поднимать этот вопрос, – предупредила она меня в беседе по телефону почти неделю назад, и я заверил её, что не буду. Но теперь она сама её затронула. Я неподвижно сижу в продавленном кресле под последней картиной некогда известного художника, ожидая, что она скажет дальше. И изо всех сил пытаюсь привести свои мысли в порядок, сосредоточиться и решить, какой вопрос из короткого списка, нацарапанного в моём блокноте для стенограмм, поможет повернуть ход интервью в нужное русло.

– Дело было больше чем просто в его сновидениях, – признаётся она почти минуту спустя. Её заявление похоже на слегка смущённое признание. Я понятия не имею, что ответить, поэтому решаю промолчать. Она моргает и вновь смотрит на меня, на её лицо возвращается бледный призрак прежней улыбки. – Вы не возражаете, если я закурю?

– Нет, – поспешно отвечаю я. – Нисколько. Пожалуйста, как вам будет удобно.

– В наши дни, ну… так много людей беспокоится по этому поводу. Как будто папа внёс курение в список позволительных грехов. Иногда я ловлю на себе ужасные взгляды, поэтому решила, что лучше сначала спросить.

– Это ваш дом, – отвечаю я, она кивает и лезет в карман юбки, доставая пачку красного «Мальборо» и одноразовую зажигалку.

– Да, только кое-кто этого не понимает, – ворчит она. – Два раза в неделю приходит женщина, чтобы протереть пыль, убрать мусор и всё такое, кубинка по происхождению, и если я курю во время уборки, она всегда жалуется, пытаясь открыть окно, хотя я раз за разом говорю ей, что ему суждено быть закрытым навечно. А ведь я ей плачу.

Учитывая толстый, явно давнишний слой пыли и скопившиеся в квартире запахи, мне стало интересно, не выдумывает ли она, либо кубинка, возможно, давно уже перестала сюда захаживать.

– Я пообещала ему, когда он мне доверился, что никогда и никому об этом не расскажу, – произносит она, делая паузу, чтобы зажечь сигарету, а затем прячет пачку с зажигалкой обратно в карман юбки. Затянувшись, она выдыхает серое облако дыма, которое уплывает от меня куда-то в сторону. – Ни единой живой душе. Это был своего рода договор между ним и мной, понимаете. Но в последнее время он изрядно меня тяготит. Иногда я просыпаюсь ночью с таким ощущением, будто мне на шею камень повесили. Не думаю, что хочу унести это с собой в могилу. Он рассказал мне всё в тот день, когда мы начали работу над второй картиной.

– Это было в мае 1939 года, да?

Она снова смеётся и качает головой.

– Чёрт меня подери, если я знаю. Может быть, у вас это записано где-то в блокноте, но я не помню точную дату. Уже нет. Но… я уверена, что это было в том же году, когда здесь, в Нью-Йорке, открылась Всемирная выставка, и в том, что произошло это после исчезновения Амелии Эрхарт[58]. Он знал её, Амелию Эрхарт. Он вообще был знаком с кучей интересных людей. Но что-то я заболталась, да?

– Я не тороплюсь, – возражаю я. – Не беспокойтесь. – Но она вновь хмурится, молча уставившись на тлеющий кончик своей сигареты.

– Мне нравится думать, сэр, что я практичная женщина, – произносит она наконец, вновь вперившись в меня взглядом и упрямо приподняв подбородок на дюйм или около того. – Я всегда хотела считать себя практичной женщиной. Но теперь я очень стара. Очень, очень стара, да. И, как практичная женщина, я должна признать тот факт, что в таком возрасте долго не живут. Я знаю, что скоро умру, а правда о происхождении русалок – это не то, что мне хотелось бы забрать с собой в могилу. Поэтому я нарушу клятву и расскажу вам о ней. Если вы, конечно, согласитесь меня выслушать.

– Конечно, – заверяю я её, изо всех сил стараясь не показывать своё волнение, но все равно ощущая себя стервятником. – Если хотите, я могу выключить диктофон.

– Нет, нет… Я хочу, чтобы вы рассказали об этом в своей статье. Я хочу, чтобы это напечатали в том журнале, для которого вы пишете, поскольку мне кажется, что люди должны знать правду. Если спустя столько времени они всё ещё увлечены этими русалками, их неосведомлённость кажется мне несколько неуместной. Мало того, я считаю это почти неприличным.

Я решаю не напоминать ей, что работаю на фрилансе и пишу эту статью не по заказу, поэтому нет никакой гарантии, что её кто-нибудь купит и когда-нибудь напечатает. Это тоже кажется мне неприличным, но я держу рот на замке, внимательно слушая, пока она продолжает говорить. Я всегда могу попенять своей нечистой совести позже.

– Это случилось однажды летом, до того, как я его встретила, когда мы ещё не начали работать вместе, – начинает она, а затем делает паузу, чтобы ещё раз затянуться сигаретой. Её взгляд возвращается к висящей позади меня картине. – Предполагаю, что это было лето 1937 года. Депрессия ещё не закончилась, но его семья на Лонг-Айленде пережила её лучше, чем большинство других бедолаг. У него водились деньги. Иногда он брал заказы для журналов, если платили прилично. Он рисовал кое-что для «Нью-Йоркера», для «Харперс Базар» и для «Колльера», но я полагаю, вы об этом в курсе, раз так внимательно изучили его биографию.

На конце её сигареты скапливается опасно много пепла, хотя она, кажется, этого не замечает. Я оглядываюсь и замечаю пустую пепельницу из тяжёлого свинцового стекла, стоящую на краю соседнего кофейного столика. Непохоже, чтобы её опустошали уже несколько дней, а может, даже и недель – ещё один аргумент против реальности существования кубинской горничной. Моё кресло сердито поскрипывает и шатается, когда я наклоняюсь вперёд, чтобы взять её оттуда. Я предлагаю пепельницу ей, и она на мгновение отводит взгляд от картины, ровно настолько, чтобы принять её от меня со словами благодарности.

– В любом случае, – продолжает она, – он мог рисовать что ему хочется. Это была свобода творчества, которую он никогда не принимал как должное. Тем летом он остановился в Атлантик-Сити, так как, по его словам, ему нравилось наблюдать за людьми на променаде. Иногда он мог часами сидеть, рисуя их углём и пастелью. Он показал мне довольно много набросков этих променадов, и мне кажется, что впоследствии он собирался рисовать по ним картины, но, насколько мне известно, до этого дело так и не дошло.

– Тем летом он снял номер в «Трейморе», где я сама ни разу не останавливалась, но, по его словам, это было замечательное место. Летом многие из его друзей и знакомых отправлялись в Атлантик-Сити, поэтому он никогда не испытывал недостатка в компаньонах, если ему этого хотелось. Он рассказывал мне, что там проводились самые замечательные вечеринки. Иногда по вечерам он спускался в одиночестве на пляж, то есть на песчаную полосу, потому что, по его словам, волны, чайки и запах моря оказывали на него успокаивающее действие. В его мастерской, той, что он держал в Верхнем Вест-Сайде, стояла литровая банка из-под майонеза, наполненная ракушками, морскими ежами и тому подобными диковинами. Он собирал их в Атлантик-Сити на протяжении многих лет. Некоторые из них мы использовали в качестве реквизита для его картин, кроме того, у него был целый шкаф, забитый раковинами из Флориды, Нассау, Кейптауна и чёрт его знает ещё откуда. Он показывал мне раковины и морские звёзды из Средиземноморья и Японии, насколько я помню. Раковины со всего мира, запросто. Они ему очень нравились, как и всякий разный топляк.

Она постукивает сигаретой по краю пепельницы, разглядывая картину с изображением русалки и маяка, и у меня возникает отчётливое чувство, что она черпает в этом недостающую смелость, которая ей крайне необходима, чтобы нарушить обещание, которое она держала семьдесят лет. Обещание, данное за три десятка лет до моего рождения. Теперь я понимаю, как охарактеризовать запах её квартиры. Здесь пахнет временем.

– Был конец июля, солнце уже садилось, – продолжает она, очень медленно, как будто тщательно обдумывает теперь каждое слово. – Он сказал мне, что в тот вечер был в скверном настроении, поскольку предыдущей ночью ему не повезло в игре в покер. Он, бывало, поигрывал в карты. По его заверениям, это была его единственная слабость.

– Так или иначе, он спустился на песчаный берег, босиком, по его словам. Я помню, как он рассказывал мне, что снял перед этим обувь. – В этот момент мне приходит в голову мысль, что, возможно, весь этот рассказ вымышлен, что она плетёт фантастические байки, дабы я не разочаровался, лжёт мне в угоду, либо потому, что её дни предельно однообразны, а она считает, что своего необычного гостя нужно как-то развлекать. Я отгоняю эти мысли. В её голосе нет ни намёка на фальшь. Художественная журналистика не принесла мне славы и богатства, но зато я довольно хорошо научился распознавать ложь, когда кто-то пытается меня обмануть.

– Позднее он сказал мне: «Песок под моими ногами был такой холодный». Какое-то время он прогуливался вдоль линии прибоя, а затем, незадолго до наступления темноты, наткнулся на группу мальчиков восьми или девяти лет, которые столпились вокруг какого-то странного, смутно различимого предмета. Прилив отступал, и находка мальчиков осталась лежать на обмелевшем берегу. Он вспоминал, как ему показалось странным, что они задержались там так поздно, эти мальчики, вместо того чтобы ужинать дома со своими семьями. На набережной уже зажигались огни.

После этих слов она вдруг отводит взгляд от картины на стене своей квартиры, «Вид на берег с Китового рифа», словно получила от неё, что ей требовалось, и больше там искать нечего. Все так же избегая смотреть на меня, она тушит сигарету в пепельнице. Затем прикусывает нижнюю губу, слизнув при этом немного помады. Эта старуха в инвалидной коляске не выглядит грустной или задумчивой. Мне кажется, что выражение её лица скорее отражает гнев, и я хочу спросить, почему она злится. Вместо этого я спрашиваю, что за находку мальчики сделали на берегу, которую в тот вечер увидел художник. Она отвечает не сразу, закрыв глаза и делая глубокий вдох, а затем медленно, устало выдыхает.

– Простите, – обеспокоенно произношу я. – Я не собирался на вас давить. Если вы хотите остановиться…

– Я не хочу останавливаться, – говорит она, вновь открывая глаза. – Не для того я зашла так далеко и рассказала так много, чтобы останавливаться. Это было тело девушки, очень юной девушки. Он сказал, что на вид ей было не больше девятнадцати или двадцати лет. Один из мальчишек тыкал в неё палкой, поэтому он схватил первый попавшийся под руку кусок дерева и всех разогнал.

– Она утонула? – осторожно спрашиваю я.

– Возможно. Может быть, сначала она утонула. Но потом её перекусили пополам. Ниже грудной клетки от её тела почти ничего не осталось. Только кости, мясо и большая полость, где виднелись внутренности: желудок, лёгкие и всё остальное. Тем не менее не было никаких следов крови. Словно в ней вообще никогда не было ни капли крови. Он сказал мне: «Я раньше не видел ничего хотя бы наполовину столь же ужасного». И знаете, это ведь произошло вскоре после того, как он вернулся в Штаты с войны в Испании, где сражался против фашистов-франкистов. Он принимал участие в осаде Мадрида и насмотрелся там ужасных, чудовищных вещей. Он признался мне: «Я видел разные зверства, но это было худшее из всех…»

Тут она замолкает и опускает взгляд к пепельнице у себя на коленях, наблюдая за струйкой дыма, лениво поднимающейся от окурка.

– Не надо продолжать, – говорю я еле слышно. – Я пойму…

– О чёрт, – выдыхает она и пожимает своими хрупкими плечами. – Не так уж много осталось рассказать. Он предположил, что это сделала акула; возможно, одна большая или несколько более мелких. Он взял её за руки и вытащил то, что от неё осталось, на сухой песок, к дощатому настилу, чтобы тело не унесло обратно в море. Затем присел рядом с телом, поскольку сначала не мог понять, что дальше делать. Он объяснил мне, что ему не хотелось оставлять её там одну. Пускай она была мертва, но оставлять её в одиночестве ему не хотелось. Не знаю, как долго он там просидел, но было уже темно, когда он, по его словам, пошёл наконец искать полицейского.

– Тело все ещё оставалось на месте, когда они пришли. Никто его не побеспокоил. Мальчишки не вернулись. Но он сказал, что этот случай замяли, поскольку торговая палата боялась, что акула отпугнёт туристов и испортит оставшуюся часть курортного сезона. Такое раньше случалось. Он сразу же вернулся в «Треймор», собрал чемоданы и купил билет на ближайший поезд до Манхэттена. И больше никогда не возвращался в Атлантик-Сити, но уже на следующий год принялся рисовать русалок, сразу после того, как повстречал меня. Иногда, – усмехается она, – я думаю, что, вероятно, мне стоило бы воспринимать это как оскорбление. Но я отказывалась так считать раньше и до сих пор не считаю возможным.

Затем она замолкает, как рассказчик, закончивший очередную историю. Она делает ещё один глубокий вдох, откатывая инвалидное кресло примерно на фут или около того, пока оно не ударяется о край шезлонга. Издав нервный смешок, она закуривает ещё одну сигарету. А я принимаюсь задавать ей другие вопросы, но они не имеют никакого отношения ни к Атлантик-Сити, ни к мёртвой девушке. Мы говорим о других художниках, с которыми ей довелось водить знакомство, джазовых музыкантах и писателях, и она сетует на то, как сильно изменился Нью-Йорк, как сильно изменился весь окружающий мир. Пока она говорит, у меня возникает странное, тревожное ощущение, что она каким-то образом передала мне всю тяжесть своей тайны семидесятилетней давности, и теперь – даже если статью удастся продать (а я не сомневаюсь, что так оно и будет) и её прочитает миллион человек, а может, и сто миллионов, – вес этого бремени на моих плечах не ослабнет.

«Наверное, именно так выглядит наваждение», – думаю я, а затем пытаюсь отбросить эту мысль как излишне мелодраматичную, абсурдную и детскую. Но её нефритово-зелёные, русалочьи глаза уверяют меня в обратном.

Когда мы заканчиваем, на город уже почти опускается ночь. Она просит меня остаться на ужин, но я оправдываюсь, объясняя, что мне нужно вернуться в Бостон. Я обещаю, когда закончу, отправить ей копию статьи, а она говорит мне, что с нетерпением будет ждать. Затем она признаётся, что получает сейчас мало писем, так, лишь счета и рекламные объявления, но ничего такого, что ей бы хотелось прочитать.

– Я так рада, что вы со мной связались, – печально произносит она, когда я кладу диктофон с блокнотом обратно в портфель и защёлкиваю его.

– Так мило с вашей стороны, что вы были со мной столь откровенны, – отвечаю я, и её лицо озаряет улыбка.

Прежде чем уйти, я бросаю напоследок ещё один взгляд на картину. До этого мне казалось, что я могу позвонить кому-нибудь из своих знакомых, например бывшему любовнику, владельцу галереи в Ист-Виллидж. Я в долгу перед ним, и комиссионные, несомненно, устроили бы нас обоих. Но теперь, стоя здесь и рассматривая бледную, покрытую чешуёй фигуру женщины, покачивающуюся на пенящихся волнах, пряди её мокрых чёрных волос, с запутавшимися в них извивающимися рыбинами и крабами, с лёгким намёком на тень вместо лица под развевающимися локонами, я понял, что увидел эту русалку в новом свете, иначе, чем ранее, и поэтому никому звонить не буду. Возможно, я упомяну эту картину в своей будущей статье, но могу этого и не сделать.

Она провожает меня до двери, и мы прощаемся. Когда она предлагает мне свою руку, я её целую. Не припомню, чтобы до этого момента мне доводилось целовать руку женщине. Она запирает за мной дверь на два засова и вешает цепь, а я остаюсь стоять в коридоре. Здесь гораздо прохладнее, чем в её квартире, среди теней, собравшихся, несмотря на окна в обоих концах коридора. Где-то внизу в здании громко спорят люди и раздаётся собачий лай. К тому времени, как я спускаюсь по лестнице и выхожу на тротуар, уже начинают мигать уличные фонари.

КОНЕЦ

5

Пока Абалин читала «Русалку бетонного океана», я решила отправиться на прогулку. Наверное, я не смогу внятно объяснить, почему, но мне показалось неправильным оставаться в квартире, пока она читает мой рассказ. Я боялась, что это может вызвать у неё дискомфорт. Мне не хотелось, чтобы она подумала, будто я пытаюсь заглядывать через её плечо, нетерпеливо ожидая реакции. Я решилась показать ей свой рассказа не для того, чтобы она объявила, понравился он ей или нет и хорошо ли он написан. Я даже не уверена, что дело в том, поняла она его или нет. Возможно, я решила сменить пластинку и открыть ей одно из своих слабых мест в качестве акта искупления за всё, что наговорила ей накануне в комнате для рисования. Она всего лишь беспокоилась обо мне, а я набросилась на неё за это. Мы не поругались, нет, но между нами определённо пролегла какая-то тень. Возможно, я надеялась, что, если позволю ей прочитать «Русалку бетонного океана», то ущерб, который я нанесла нашим отношениям, будет восстановлен. Да, я помню, что ранее рассказывала, будто мы с Абалин никогда не ссорились, не препирались и не кидались гадкими словами, не причинив при расставании друг другу зла, о котором сожалели бы потом всю жизнь.

Частенько я говорю такие вещи, которые мне хотелось бы считать правдивыми, словно, если отпустить их в мир, они обретут это качество. То есть выдаю желаемое за действительное. Это магическое мышление, неотъемлемая часть моего болезненного рассудка. Я говорю то, что не соответствует действительности, потому что мне хочется, чтобы это было правдой. Так поступают только лжецы и глупцы. Как могла бы сказать Энн Секстон: «Вера – это не предмет первой необходимости».

Я чётко понимаю, что имею в виду.

Так или иначе, я прошлась от Уиллоу-стрит до парка, Тренировочного комплекса Декстера, который давным-давно уже никто не использует для тренировок. Там я принялась бродить между деревьями и собирать жёлуди, каштаны и ржавые пробки от бутылок, раскладывая их по карманам. Я поймала себя на том, что считаю шаги, и попыталась вспомнить, не пропустила ли время приёма лекарств. Затем я перешла Декстер-стрит и потопала на восток, добравшись до пересечения с Поухатан, прежде чем вернуться наконец домой. На ходу я считала окна проплывающих мимо домов. И старалась избегать взглядов тех немногих прохожих, что встречались мне на пути.

Вернувшись домой, я застала Абалин на кухне за приготовлением кофе. Она хлещет кофе днями напролёт. Раньше я не встречала никого, кто пил бы столько кофе, сколько она в себя заливает. Но, кажется, это никак не отражается на её способности спать и на нервной системе. Я сказала ей, что всё это время была дома, хотя она, конечно же, слышала звук хлопающей входной двери. Затем я присела на диван, где она оставила номер «Массачусетс Ревью» с моим рассказом.

Из кухни раздался голос Абалин:

– Хочешь обсудить его?

– Ты имеешь в виду мой рассказ?

– Ага. Но если не хочешь, то не будем.

Я уставилась на обложку журнала, где красовалась фотография, сделанная в заброшенной, полуразрушенной классной комнате. Там повсюду валялись перевёрнутые столы и стулья, а на стене сиротливо висела школьная доска, на которой было написано: «Вот я. А вот и я». Стены и крыша были испещрены дырами, обнажавшими штукатурку и строительные планки.

– Хорошо, давай, – сказала я. А потом спросила, понравилось ли ей, хотя до этого обещала себе, что не буду этого делать.

Абалин обошла стойку, отделяющую кухню от гостиной, с огромной кофейной кружкой в руке, которую притащила вместе с остальными своими вещами. Подойдя, она села рядом со мной на диван, оставив между нами номер «Массачусетс Ревью».

– Я думаю, что он печальный и ужасно мрачный, – призналась она. – Не то, что я обычно читаю, когда остаюсь наедине с собой. Но это действительно ни туда ни сюда. В целом, прочитав этот рассказ, мне захотелось узнать, почему ты больше не пишешь. Если бы я умела так хорошо писать, Имп, я бы обязательно продолжала.

– Ты и пишешь. Строчишь свои рецензии.

– Ты серьёзно не видишь разницы? – усмехнулась она, отхлебнув дымящегося чёрного кофе. Не дождавшись моего ответа, она продолжила: – Я создаю контент. Мне платят, чтобы я просто заполняла пространство, вот и всё. Я рассказываю гикам и всяким ботаникам, что думаю о видеоиграх, а они в основном не обращают на меня внимания, а то и того хуже.

– Я даже не перечитывала этот рассказ с тех самых пор, как поставила в нём точку. Я предпочитаю писать картины. Мне в голову приходят разные истории, и время от времени я заставляю себя сесть и перенести их на бумагу. В основном только потому, что Розмари нравились мои рассказы. Но за этот рассказ я получила всего лишь пятьдесят долларов. Мне проще зарабатывать деньги своими картинами. Они продаются гораздо дороже. Ну, я имею в виду свои «поточные» картины, те, что покупают курортники летом.

– Те картины для отдыхающих – как мои игровые обзоры, – сказала Абалин. – Штамповка на автомате, чисто ради денег. Ты ведь понимаешь, что это не имеет никакого отношения к искусству, и не притворяйся, что дело обстоит иначе. Ты сама мне это говорила.

– Да, – согласилась я, – говорила, – и вдруг поняла, что не хочу обсуждать «Русалку бетонного океана» и даже жалею, что дала Абалин её прочитать. Я пожалела, что я вообще решила показать ей этот рассказ. Внезапно мне показалось, что мой акт искупления непропорционален тому злу, которое, как мне казалось, я совершила накануне.

Я уже было собиралась сменить тему, рассказать ей, возможно, о своей прогулке или показать собранные каштаны и пробки от бутылок, когда Абалин вдруг произнесла:

– Знаешь, после этого мне захотелось кое о чём тебя спросить.

– После чего?

– После прочтения твоего рассказа, – вздохнула она, шутливо закатив свои синевато-зелёные глаза, и сделала ещё один глоток кофе.

– Разве не лучше пить его с молоком и сахаром? – указала я на кружку.

– Только когда мне хочется молока и сахара, – парировала она. – Когда я хочу чёрного кофе, пусть он будет чёрным. – Тон её голоса заставил меня испугаться, что она снова состроит недовольное лицо. Ненавижу, когда я заставляю людей недовольно закатывать глаза. Но она этого не сделала. Я имею в виду, что на этот раз обошлось без закатывания глаз. Вместо этого она произнесла:

– Я не буду спрашивать, если ты этого не хочешь. Мне не хочется на тебя давить.

– Если ты этого не сделаешь, я буду дико удивлена. Давай, какой там у тебя вопрос? Когда кто-то говорит, что у него есть вопрос, его вроде как нужно выслушать. Иначе это будет даже как-то неприлично.

Она подумала, что слово «неприлично» звучит как-то странно, но не могла себе объяснить, почему. Хотя мне кажется, что я знаю – это было эхо её рассказа. Итак, Абалин задала свой вопрос. Какое-то время я сидела, тупо рассматривая обложку «Массачусетс Ревью» (том 47, выпуск 4, зима 2006 г.), пол и собственные туфли. Я слушала, как громко тикают кухонные часы, ощущая себя в какой-то телевикторине, словно в любой момент может раздаться сигнал или звонок, после которого ведущий объявит, что моё время истекло.

– Ты действительно не обязана на него отвечать, – напомнила она мне.

Но всё же я ответила. В меру своих возможностей. Думаю, лучше будет не приводить здесь, что это был за вопрос. И как я на него ответила. Не сейчас. Возможно, позже, но не сейчас.

Не помню, какой был следующий день недели или месяца, но я позвонила на работу и отпросилась на больничный. На самом деле со мной всё было в порядке, но я все равно оформила больничный. Мы вместе с Абалин встали пораньше и сели на поезд до Бостона, а оттуда в Кембридж. Там мы позавтракали лапшой и мисо-супом, а потом пошли в магазин комиксов, который ей нравился. Она знала там одного из сотрудников, высокого худощавого парня по имени Джип. Я не думаю, что Джип было его настоящим именем, нет, но это так и осталось для меня покрыто тайной. Джип и Абалин в своё время недолго встречались, поэтому он всегда оформлял ей покупки со своей личной скидкой для сотрудников. Мы ели мороженое, наблюдая за блуждающими вокруг панками, готами и скейтерами. В середине дня я раскошелилась на восемнадцать долларов, чтобы купить нам билеты в Гарвардский музей естественной истории, что на Оксфорд-стрит.

В первый раз я была в этом музее вместе с Розмари и Кэролайн. Думаю, мне было тогда лет десять. Впрочем, с тех пор он не сильно изменился. Не думаю, что он сильно изменился с тех пор, как был возведён в 1859 году швейцарским зоологом Луи Агассисом. Лу-и Агас-сис – как звучит, а? Особенно дух старины ощущался в огромном Зале Млекопитающих со всеми его высоченными стеклянными витринами, шаткими узкими балконами (или скорее мостиками) и кованой филигранью. Здесь пахнет пылью и временем. Тут можно сидеть на скамейке в окружении чучел жирафов и зебр, черепа носорога, образцов приматов, расставленных для иллюстрации эволюции человека, и гигантских скелетов китов, подвешенных к потолку высоко над головой. Вы можете сидеть здесь и восхищаться обстановкой, ощущая абсолютный покой. Меня не раз посещала мысль, что моей двоюродной бабушке Кэролайн, той самой, которая хранила дохлых воробьёв в закупоренных бутылках, возможно, понравился бы этот музей. Но не думаю, что она когда-либо сюда приезжала. Тут есть даже ископаемый песчаный ёж, найденный Чарльзом Дарвином в 1834 году.

Абалин хотела сначала посмотреть на динозавров, что мы и сделали, а потом прошли узкими коридорами, заставленными сотнями побитых молью чучел птиц, рыб и рептилий, застывших в таких позах, словно они живые. Абалин призналась, что никогда особо не интересовалась музеями, хотя в детстве побывала в двух или трёх в Нью-Йорке и Филадельфии. Она рассказала мне о Музее Мюттера, который, по её словам, является одним из самых странных мест на земле. Я там никогда не была, но по её описанию выходило именно так. Это медицинский музей, забитый фрагментами злокачественной плоти разных очень известных людей, деформированными плодами нерождённых младенцев в банках (она научила меня слову «тератология»[59]) и старинными восковыми анатомическими моделями. Мы присели на скамейке под скелетом кита (Balaena australis), и Абалин рассказала мне, что однажды видела череп женщины, у которой изо лба торчал рог.

Когда никто из посетителей на нас не смотрел, мы целовались, хотя все эти слепые стеклянные глаза продолжали сверлить нас взглядами. Я пробовала на вкус её губы в этом безмолвном реликварии.

Думаю, это был один из лучших дней, которые мы когда-либо проводили вместе. Будь моя воля, я бы спрятала его между страницами вощёной бумаги, словно бутон розы или четырёхлистный клевер, если бы обладала знанием, как улавливать и удерживать воспоминания подобным образом. Но у меня его нет. Знания, я имею в виду. Поэтому воспоминания испаряются без следа. С того дня у меня не осталось фотографий. Зато хранится странная маленькая пластиковая бирка, которую мне вручили в знак оплаты за вход. Она валяется у меня где-то в коробке. Сразу после ухода Абалин и исчезновения Евы (первого и второго) я иногда доставала эту бирку, чтобы поносить.

На обратном пути в Провиденс я задремала. Мне всегда нравилось спать в поездах. Монотонный стук стальных колёс по рельсам меня убаюкивает. Я прислонилась к Абалин и заснула, а она разбудила меня, когда мы уже въезжали на станцию.

Мне захотелось написать что-нибудь о том дне, потому что, хоть я и не помню, когда это точно было, тем летом он стал нашим последним нормальным днём. Это был последний день, когда я почти уверилась, что мы с Абалин со всем справимся. Как говорится, затишье перед бурей; иногда мы используем затёртые клише, потому что не можем подобрать лучших слов. Будь что будет. Если позднее мне удастся рассказать историю с ноябрьской волчицей Евой, в той версии у нас с Абалин будет гораздо больше счастливых дней, чем в этом, первом, варианте моей истории с привидениями.

Абалин приготовила на ужин спагетти с соусом «Маринара», и мы сели смотреть мультики.

Где-то за полночь я ощутила сонливость и принялась рассказывать ей истории о своём детстве: о моей матери, бабушке и засранце-отце. Я пообещала показать ей свой список «Как должен умереть мой папочка» (правда, в итоге так этого и не сделала). Она нашла идею подобного списка очень забавной. Я спросила её, почему, поскольку никогда не считала это смешным, и честно ей в этом призналась.

– Извини, – сказала она. – У меня тоже хватает историй про собственного Кошмарного папочку. В какой-то момент мне пришлось запретить им меня донимать и попробовать с иронией взглянуть на то, насколько всё это было ужасно и по-идиотски. И остаётся таким. Ну, ты понимаешь. Я имею в виду, что он всё ещё жив.

– И мой, возможно, – ответила я. – Понятия не имею. И не хочу знать.

– Молодец, – кивнула она и выключила телевизор прямо посреди эпизода «Рен и Стимпи»[60]. Абалин утверждала, что хороших мультфильмов не снимали с середины девяностых, и даже слышать не хотела о Губке Бобе. Я никогда не была большой поклонницей мультфильмов, поэтому не стала спорить. Отложив пульт в сторону, она сплела ноги в небрежной позе лотоса. Мы сидели на полу, потому что она утверждала, что смотреть мультики всегда нужно сидя на полу. Мы ели хлопья «Трикс», прямо из коробки, что, по словам Абалин, было ещё одной важной частью её ритуала просмотра мультфильмов.

Абалин рассказывала о своём отце, которого она называла Святым Граалем Придурков. По её словам, он заехал ей по лицу. Она показала мне шрам над левой бровью. – Это от его понтового перстака, – пояснила она. – Мама… она просто не принимала меня и сказала, что ей хотелось бы, чтобы я умер или вообще никогда не рождался. Мне тогда было шестнадцать лет, и в этот день я ушла из дома.

– И куда ты пошла?

– Туда-сюда, ночевала где придётся. Пару раз побывала бездомной, что оказалось не так плохо, как можно подумать. В любом случае это гораздо лучше, чем жить вместе со Святым Граалем Придурков и моей мамашей. На Федерал-Хилл есть старый склад, где я ночевала вместе с другими детьми. Мы попрошайничали, копались в мусорных контейнерах, проворачивали разные трюки и тому подобное. Чего мне только не приходилось делать, чтобы выжить! Позже дела немного наладились, когда я переспала с одним парнем и он попросил меня переехать к нему.

Я поинтересовалась, не тот ли это парень, который оплатил её операцию по смене пола.

– Нет, не он. То был другой парень. Фил из Потакета.

– Вы жили в Потакете?

– Нет, но Фил там жил до того, как мы повстречались. Он всегда представлялся людям, как «Фил из Потакета». И ещё у него была ужасная стереосистема.

– Мне жаль, что с тобой так всё получилось.

– Эй, слушай, многим подросткам пришлось испытать на своей шкуре гораздо более страшные вещи.

– Но неужели твоя мать жалела, что родила тебя? – Честно говоря, это шокировало меня гораздо больше, чем её боксирующий отец. – Как можно разлюбить собственного ребёнка?

– Чёрт возьми, если я знаю. Может быть, она с самого начала меня не особо любила. Я всегда считала, что дело именно в этом. Во всяком случае, так было много лет назад. Я не зацикливаюсь на этом. Прошлое есть прошлое. Что было, то прошло.

Я извинилась за то, что подняла эту тему: все эти транссексуальные дела, её детство, проблемы с родителями. Не уверена, кто первый начал, Абалин или я. Она кинула в рот ещё горсть хлопьев «Трикс» и лениво сказала, чтобы я не забивала себе этим голову, а затем добавила:

– Я же как-то говорила, что стараюсь почаще смеяться. Я смеюсь, чтобы отпугивать волков.

Я смеюсь, чтобы отпугивать волков.

Вы смеялись, мистер Салтоншталль? А вы, мистер Перро, отгоняли смехом своих волков? Может, потом вы забыли, как это делать, или волки стали слишком большими? Слишком большими и злобными, они сопели без устали у вас под ухом, и, боже, «какие у тебя большие глаза», пока один из вас не упал с лошади, а другой не разбился на мотоцикле. Мама, тебя тоже преследовали волки? Кэролайн, а тебя?

– Прекрати, – напечатала Имп, молотя по клавишам так сильно, что клавиша «А» пробила крошечную дырочку в листе бумаги. – Ты не пишешь историю о призраке волчицы. Это история о призраке русалки. Не спутай их.

Не спутай их.

Это всё равно что пытаться отделить день от ночи, забыв про разделяющие их сумерки и рассвет. Я могла бы попробовать это сделать. С таким же успехом.

Теперь я прекрасно понимаю, что предыдущее заявление Абалин о том, что она окончила среднюю школу, а затем поступила в УРА для изучения биоинформатики, похоже, противоречит её рассказу о том, как она сбежала из дома в шестнадцать лет и жила на улице. Но меня никогда не заботило, правда ли и то и другое, либо какая-то часть её истории не соответствует действительности, а она просто беззастенчиво врёт, перемешивая их подобным образом. Либо ей вообще все равно, что о ней думают люди, и поэтому она, возможно, меняла свою биографию так же часто, как наряды. Это не моё дело.

В любом случае: «Я же как-то говорила, что стараюсь почаще смеяться. Я смеюсь, чтобы отпугивать волков».

– Не стоило мне этого касаться. Мы можем сменить тему, если не хочешь об этом говорить. Я не буду возражать.

Она слабо улыбнулась и съела ещё одну горсть хлопьев.

– Это круто, – хмыкнула она. – То, что со мной случилось. Все, что с тобой происходит, делает тебя самим собой, к лучшему или к худшему, не важно. Кроме того, ты позволила мне прочитать свой рассказ. Считай, что это своего рода взаимность.

– Нет, ты не права. Твоя история гораздо более личная, чем мой рассказ.

– Я такая какая есть, Имп. Обычно я не пытаюсь притворяться кем-то ещё. Если я так поступаю, то только усугубляю этим ситуацию.

– Сколько людей когда-либо проходили через такую же физическую трансформацию, что и ты? Начать с одного и стать кем-то другим. Сделать этот трудный выбор.

Она мгновение смотрела на меня, а затем веско произнесла:

– Я всегда была женщиной, Имп. Гормоны и хирургия ничего во мне не изменили. Только привели всё в порядок. – Она не сердилась и не злилась на меня. Она говорила терпеливо, хотя и с усталыми интонациями, и мне стало интересно, сколько раз и скольким людям Абалин приходилось это объяснять.

Я почувствовала себя глупо и хотела уже начать извиняться, но вовремя остановилась. Иногда извинения совершенно бесполезны.

Когда Розмари покончила с собой, больница передо мной извинилась. А когда свела счёты с жизнью Кэролайн, Розмари не извинялась, и так было гораздо лучше.

Честно, я тогда не вполне понимала, о чём говорю. В последующие недели и месяцы, пройдя через отношения с Евой (и второй Евой тоже), я узнаю гораздо больше – даже чересчур – о том, каково это: быть внутри одним существом – и совершенно другим снаружи. О том, что я живу в темнице плоти и страстно хочу от неё освободиться, что смерть может стать для меня выходом, как это случилось с моими мамой и бабушкой. Жизнь в ловушке – как тела, так и разума. Не думаю, что одно сильно отличается от другого. Нет, я определённо не хочу сказать, что трансгендерность Абалин можно сравнить с безумием, от которого страдали мы с Розмари и Кэролайн. Куда бы я ни кинула взгляд, повсюду ловушки, и на память мне приходят истории о койотах, отгрызающих себе лапы, чтобы выбраться из капкана. Койоты и рыси, еноты и волки. И волки. Волки. Стальные челюсти сжимаются безжалостно, неумолимо, боль терзает вас, пока вы наконец не сделаете то, что необходимо сделать, если хотите выжить. Либо вам придётся покинуть этот бренный мир. Вот почему даже сейчас я не могу ненавидеть Еву Кэннинг. Как и любого другого призрака.

– Когда-нибудь люди перестанут считать это чем-то странным, – пожала плечами Абалин. – По крайней мере, мне хотелось бы на это надеяться. Мне нравится представлять, что когда-нибудь все поймут – да, некоторые люди вот такие, какие есть. Любят тех кого хотят. Чёрные. Белые. С голубыми глазами. С карими глазами. Чёрт возьми, да какие угодно!

– Чокнутые и нормальные люди, – добавила я.

– Конечно, и это тоже, – она снова улыбнулась. На этот раз менее сдержанно, чем в первый раз, но я была рада этой улыбке. Она позволила мне почувствовать себя менее неловко.

– Возьми ещё «Трикс», – предложила она, протягивая мне коробку. – Ты знаешь, самое то для детишек.

– Глупый кролик, – хмыкнула я и села, зачерпывая горсть лимонно-жёлтых хлопьев.

Абалин снова заговорила, а я просто жевала хлопья и слушала. Она ненавидела свой голос, но иногда мне его так не хватает, что не хочется слышать никого другого.

– Когда я была ребёнком, мне снился один сон. Ещё до того, как я поняла, что происходит. Я, должно быть, сто раз его просмотрела, прежде чем получила послание. Я расскажу тебе, если ты действительно хочешь услышать.

Я кивнула, потому что не люблю говорить с набитым ртом.

– Хорошо, по крайней мере, это не менее личная история, как и твой рассказ, и даже не пытайся говорить, что это не так.

Проглотив хлопья, я пообещала ей, что не буду.

– Хорошо, в детстве, ещё до осознания того, что я на самом деле не мальчик, меня одолевал один сон. Я бы не сказала, что это был кошмар. Да, он был довольно жуткий, но кошмаром я его никогда не считала. – Абалин потянулась за пачкой сигарет и вынула одну, но так и не зажгла. Она никогда не курила в квартире. – Ты знаешь историю Филлиды и Демофонта?

Да, знала, поскольку мне всегда нравились греческие и римские мифы, но я солгала, сказав, что нет. Я догадалась, что это может как-то испортить её рассказ, если она узнает, что я уже знакома с Филлидой и Демофонтом.

– Демофонт был афинским царём и женился на Филлиде, дочери царя Фракии. Сразу после свадьбы ему пришлось отправиться на Троянскую войну. Она ждала и ждала, когда он снова вернётся домой. Она постоянно стояла на берегу моря, ожидая своего мужа, но прошли годы, а он так и не вернулся. В конце концов она повесилась, решив, что он погиб в бою. Но богиня Афина сжалилась над ней и вернула к жизни в виде миндального дерева. Но оказалось, что Демофонт выжил, и когда вернулся домой, он обнял миндальное дерево, и оно зацвело.

– Мне эта история известна в несколько ином варианте, – сказала я, и она остановилась, недовольно посмотрев на меня.

– Имп, ты только что сказала, что не знаешь её.

Я разозлилась на себя за то, что оговорилась и случайно выпалила правду, но соврала, мол, раньше знала, просто забыла.

– Ты её рассказала, вот я и вспомнила.

– Ну ладно, в любом случае, я думаю, мы все изучали эту историю в школе. В «Мифологии» Булфинча[61] или в какой-нибудь другой книжке. Может, след ведёт именно туда.

– Они тебе снились? – не удержавшись, вновь перебила её я.

– Нет, не они. И, возможно, мой рассказ о снах нужно было начать вообще не с этого. Просто это первое, что пришло мне в голову. В общем, мне приснилось, что я дерево. Сначала я шла по очень узким городским улочкам, где здания стояли так близко друг к другу, что я едва могла видеть небо, когда поднимала глаза вверх. Трудно было даже определить, ночь сейчас или день. Думаю, что в большинстве случаев всё происходило днём. Это был уродливый город, повсюду валялся мусор и кишели крысы. Воздух был таким грязным, что у меня щипало в носу. Тротуары были забиты сотнями людей, которые все двигались в одну сторону, а я пыталась идти в другую. Я боялась, что упаду и они меня просто затопчут. Мне было понятно, что они не остановятся и не помогут мне подняться, даже не попытаются меня обойти или перешагнуть. Они меня просто растопчут. В конечном итоге мне удалось вырваться из толпы и спрятаться в переулке, ещё более узком, чем улица.

– Но ты ведь сказала, что ощущала себя деревом, верно?

– Об этом позже. На тротуаре и в переулке я оставалась в своём привычном обличье.

– Ты была там мальчиком?

Она нахмурилась, но подтвердила, что во сне выглядела как мальчик.

– Я с трудом пыталась отдышаться, вырвавшись из тисков толпы. Люди оттуда продолжали сверлить меня взглядами с такой ненавистью, словно сам мой вид приводил их в ярость. Пройдя дальше по переулку, я увидела, что это тупик. Он заканчивался простой кирпичной стеной, где стояло несколько мусорных баков, и я остановилась там, решив, что остаток своей жизни проведу в этом переулке, потому что, чёрт возьми, я не собиралась возвращаться обратно к ненавистной мне толпе. Но тут я заметила пожарную лестницу. Кто-то оставил нижнюю секцию лестницы болтаться, касаясь земли, поэтому я подошла к ней и начала подниматься, желая только одного – снова увидеть небо. Мне пришлось лезть очень долго, настолько высоким оказалось это здание. Когда я поднималась мимо окон, изнутри на меня смотрели люди. Все окна были забраны железными решётками. Защита от взломщиков, наверное. Но из-за этого люди в квартирах выглядели будто узники в тюрьме. У них были белые глаза, и я чувствовала, что они мне завидуют, хотя и не понимала, почему. Некоторые из них прижимали к стеклу ладони. Я изо всех сил старалась не обращать на них внимания, карабкаясь так быстро, как только могла. Мне пришлось крепко цепляться за перила и сдерживаться, чтобы не оглядываться вниз сквозь ячейки решётки. Я не хотела больше видеть этот переулок. Куда бы ни вела эта пожарная лестница, я была полна решимости никогда больше не спускаться вниз.

– В конце концов я добралась до вершины, но оказалось, что это не крыша здания. Моим глазам предстало зеленеющее поле. Я так устала от противостояния с толпой и долгого подъёма по пожарной лестнице, что без сил рухнула на траву. Мне хотелось плакать, но я удержалась от этого порыва. Я ещё долго лежала, вдыхая запах одуванчиков и пытаясь отдышаться. Когда я снова открыла глаза, то увидела, что надо мной возвышается женщина с белоснежными волосами, такими белыми, что они казались серебристыми. На её лбу красным цветом был начертан астрологический символ Марса. От одного сна к другому он был нарисован по-разному – бывало чернилами, но иногда и кровью. Изредка я замечала, что он вытатуирован на её коже, бледной, словно молоко.

– Это также символ мужчины, – вновь вмешалась я. – Астрологический символ Марса. Круг со стрелкой. Женский символ связан с Венерой. Круг с крестом под ним.

– Господи, – вздохнула она, снова недовольно на меня уставившись. – Я в курсе, Имп. Уже тогда я это знала. – Она забрала обратно коробку «Трикс». – Ты хочешь услышать оставшуюся часть или нет?

– Да, – закивала я. – Конечно.

Абалин поставила коробку с хлопьями рядом с пультом дистанционного управления.

– Итак, она возвышалась надо мной, эта бледная седовласая женщина. Затем она произнесла: «Дочь моя, что ты выберешь? Дорогу иголок или Дорогу булавок?» Я извинилась и сказала, что не понимаю, что она имеет в виду. Я что-то делала там, во сне, но не помню, что именно. Она сказала, что…

– Булавками легче скреплять, – прошептала я, перебивая в четвёртый, пятый, шестой раз. Но Абалин не выглядела расстроенной, наоборот, на её лице читалось удивление. – Дорога из иголок гораздо труднее, потому что скреплять что-то иголками намного сложнее. Это она тебе сказала?

– Ага, – тихо произнесла Абалин. Насколько я помню, она слегка побледнела. Но это, наверное, просто игра моей памяти. Хотя, возможно, и нет. – Вот и всё на этом. Ты в курсе, что это может значить?

– Это один из старинных вариантов французской народной сказки «Красная Шапочка», ещё до того, как она была положена на бумагу. Это выбор, перед которым волк ставит девочку, когда они встречаются в лесу. В других версиях этой сказки дороги называются: Дорога из гальки и Дорога шипов. Ещё Дорога корней, а в Тироле – Дорога камней. Я много знаю о Красной Шапочке.

– Понятно, – все также еле слышно произнесла Абалин.

– Я ненавижу эту сказку, – призналась я, а затем спросила: – И какую в итоге ты выбрала?

– Я этого так и не сделала. Отказалась выбирать. И поэтому седовласая женщина превратила меня в дерево.

– Как Филлиду.

– Верно, – ответила она, после чего молчала минуту-другую. Эта неловкая тишина, казалось, длилась вечность, но она просто не могла длиться больше пары минут. Я уже начал было думать, что Абалин так и не закончит рассказ о своих сновидениях, когда она вдруг произнесла: – Я была деревом много лет. Так мне это тогда показалось. Я видела, как зелёное поле постепенно побурело, а потом наступила зима и покрыла его снежным одеялом. Затем пришла весна, и оно снова зазеленело. Снова и снова я наблюдала за сменой времён года. Мои листья пожелтели, приобрёли золотистый оттенок и упали на землю. Мои ветви сначала оголялись, а потом на них появлялись почки, побеги и новые свежие листья. Не могу сказать, что это было неприятно, особенно после того, как я заблудилась в оставшемся далеко внизу городе. Мне даже захотелось навсегда остаться деревом, но я понимала, что седовласая женщина этого не допустит, что рано или поздно она вернётся и снова задаст свой вопрос.

– А каким ты была деревом? – поинтересовалась я.

– Не знаю. Я ни хрена не понимаю в деревьях.

– Она вернулась?

– Да. И, как я и думала, снова задала свой вопрос: «Дорога булавок или Дорога иголок?» Я выбрала Дорогу иголок, поскольку подумала, что она сочтёт меня трусливой или ленивой, если я выберу более лёгкий путь. Я была признательна ей за то, что она позволила мне побыть деревом, и не хотела, чтобы она разочаровалась во мне, посчитав неблагодарной.

– Красная Шапочка выбрала Дорогу булавок.

– И её съел волк.

…чтобы отпугивать волков.

– На самом деле я вовсе не собиралась идти по Дороге иголок, по крайней мере не в буквальном смысле, – продолжила она. – Образно выражаясь, да. В конце концов, это ведь была метафора. – Она задумчиво посмотрела на незажжённую сигарету между пальцами, и я чуть было не предложила ей наконец не мучиться и закурить. Но тут она снова заговорила: – Я упоминала, что знак на её лбу перестал быть знаком Марса? Теперь это была Венера.

– Я догадалась.

Абалин понимающе кивнула.

– Потом сон становился каким-то глупым. Детским, я имею в виду.

– Но ты ведь и была тогда ребёнком.

– Ага. И все ещё остаюсь им.

– И что такого глупого в нём было? Что произошло дальше?

– Она сказала, что я научилась терпению. Мол, теперь я поняла, что нельзя получить желаемое легко и быстро, что для этого всегда нужно прилагать усилия. Пройдя через это, я обрёла понимание, что могу никогда не получить того, что мне хочется. «Так устроен мир, – сказала она мне, – и никаких особых поблажек у тебя не будет». Потом она коснулась отметины у себя на лбу, и я стала девочкой. Всего на мгновение, а потом я просыпалась, и так повторялось из раза в раз. После этого я лежала в кровати, изо всех сил пытаясь снова заснуть, найти дорогу обратно в этот сон и никогда больше не просыпаться.

– Как-то не очень по-детски, если честно, – хмыкнула я.

Она пожала плечами и пробурчала:

– Не важно. Мой психиатр посчитал, что в действительности я не видела никаких снов и это всего лишь вдохновляющая история, которую я сочинила, чтобы у меня была хоть толика надежды или ещё какого духоподъёмного дерьма. Но мне действительно снились эти сны, я не знаю, сколько раз. И до сих пор, бывает, я их вижу, но уже не так часто. Гораздо реже, чем тогда.

– То есть не важно, был это сон или сказка, не так ли? – спросила я, и Абалин вяло огрызнулась, что не любит, когда её подозревают во враньё, если она говорит правду.

– Но это тебе помогло.

Она ещё раз безразлично пожала плечами.

– Понятия не имею. Я не знаю, как сложилась бы моя жизнь без этих сновидений. Оглядываясь назад, я думаю, что мои решения выглядят почти неизбежными.

– Ты никогда не рассказывала своим родителям об этих снах. – Это был не вопрос, поскольку я была более чем уверена в ответе.

– Конечно, нет. Моя мамаша прибила бы своего дьявольского ребёнка во сне, если бы я ей об этом рассказала. А отец заявился бы ко мне в комнату с раскалённой кочергой в руках. – Она рассмеялась, и я спросила, что она имеет в виду под раскалённой кочергой.

Она вновь хохотнула и сунула сигарету обратно в пачку «Мальборо».

– Так раньше поступали родители, если думали, что феи украли их ребёнка, оставив на его месте подмёныша. Феи терпеть не могут железо, поэтому…

– Но если они ошибались, тогда…

– Именно, – хмыкнула она.

Тут мне вспомнилось всё, что я читала о подмёнышах и горячих кочергах, о том, как детей, которых считали подмёнышами, было принято бросать на раскалённые угли или оставлять на улице морозной ночью (См. Кэрол Дж. Сильвер «Странные и тайные народы: феи и викторианское сознание», Глава 2, Оксфорд Юниверсити Пресс, 1999 г.). Но я не стала рассказывать об этом Абалин. Не знаю почему. Просто не знаю. Это показалось мне неуместным. То, что мне было известно, не имело ничего общего с этой историей с привидениями, принадлежавшей Абалин, а не мне. За исключением той части, которая касается подмёнышей, из-за того, что уже произошло и чему ещё только предстоит произойти. Я вижу иллюзию, созданную, чтобы обмануть либо защитить меня, но она, так или иначе, скрывает правду (либо только факты). Больница Батлера, меняющая своё название. Ева и Ева – одна в июле, а другая в ноябре. «Утопленница» и те ужасные картины со скульптурами, которые создал Перро. Оглядываясь назад, как сказала Абалин, я понимаю, что всё сводится к подмёнышам, не так ли?

– В случае с Евами это вполне возможно, – набрала на клавиатуре Имп. – Насчёт всего остального ты не можешь быть уверена.

Да, не могу. Но… Ева Кэннинг. Таинственное создание, севшее в мою машину, которое я повстречала на пустынной дороге и привезла к себе домой; которое потом никуда не делось, дожидаясь подходящего момента, а затем возвращалось ко мне ещё два раза.

– Разве так разговаривают нормальные пары? – спросила я Абалин, заставив её улыбнуться.

– Ты не ту женщину спрашиваешь, что нормально, а что нет, – ответила она. – В любом случае, получается, нас теперь можно назвать парой?

– А разве нет? – Задав этот вопрос, я вдруг испугалась, что оговорилась или ошиблась и всё испортила.

– Конечно, Имп. Если хочешь, можешь именно так нас называть.

– Да, но только если ты не возражаешь. Если я ошибаюсь и мы не пара… это тоже нормально. Я имею в виду…

Она прервала мои словоизлияния поцелуем. Думаю, она поцеловала меня, чтобы я наконец-то заткнулась. И я была этому только рада, потому что, услышав свои сбивчивые объяснения, мне самой очень захотелось заткнуться. Бывает, что слова начинают вылетать из моего рта, будто катящиеся с холма камни, и время от времени кому-то нужно меня останавливать. Это был долгий поцелуй.

Когда всё закончилось, я спросила, можно ли мне поставить для неё несколько пластинок Розмари из числа самых любимых.

– Я постараюсь избегать слишком сентиментальных вещей. И, прошу тебя, не нужно притворяться, если тебе не понравится, – потребовала я.

– Не буду, – заверила она меня и перекрестилась. – Слушай, вообще-то это я собиралась заниматься твоим музыкальным образованием!

– Для начала ты должна узнать, с кем имеешь дело.

Следующие три часа мы лежали рядом с проигрывателем Розмари на подушках из комиссионного магазина и слушали её пластинки. Я проигрывала песни из «Madman Across the Water» Элтона Джона, «Dreamboat Annie» Heart (которая, как она призналась, ей понравилась), «Aqualung» Jethro Tull и «Agents of Fortune» Blue Öyster Cult. Она не позволила мне поставить что-нибудь из Doobie Brothers или Брюса Спрингстина. Пару раз Абалин подскакивала и шутливо изображала игру на воображаемой гитаре. Мы слушали шипение и треск старого винила, целовались, не поднимая больше тему плохих снов, детских воспоминаний и подмёнышей. Стукнуло уже четыре часа ночи, когда мы выдохлись и завалились спать, и этот долгий день закончился. Увы, это был наш последний счастливый день (в моей июльской истории с привидениями). Наш последний день перед походом в художественную галерею, рекой, ванной и расставанием с Абалин.

Мои пальцы ноют от долгой работы за печатной машинкой, и это самое подходящее место, чтобы остановиться. Я имею в виду, сделать перерыв.

Не знаю, сколько дней прошло между нашим последним счастливым днём и тем, когда я впервые после встречи с Абалин посетила музей ШДРА. Возможно, всего день или два. Наверняка не больше трёх. Однако я знаю, что это был вечер четверга, то есть третий четверг июля (потому что бесплатные посещения после пяти часов вечера там разрешены в третий четверг каждого месяца, а я, знаете ли, стараюсь никогда не платить за вход). Но стоит признать, что эта цепь событий вызывает у меня определённое недоверие. Вот настал день, когда мы с Абалин чуть не поссорились, затем последовал наш последний счастливый день, и… Я не припомню, чтобы один день так быстро следовал за другим. Что ж, вот ещё нюанс, заставляющий меня усомниться в своих воспоминаниях. Если это произошло в третий четверг июля 2008 года (то есть семнадцатого числа), значит, Абалин могла уехать только в начале августа, а я почти уверена, что она это сделала лишь в конце июля. Время причудливым образом искажается. Мне начинает казаться, что моё восприятие времени произвольно схлопывается, сжимая события и воспоминания в тугую спираль.

Вот я еду по дороге с полуопущенным стеклом. На город опустились долгие летние сумерки, на фиолетово-голубом небе ни облачка, и я мчусь по мосту Пойнт-стрит. По глади реки дрейфуют два лебедя, а на гнилой старой свае неподвижно застыл баклан. Свая торчит из реки, будто обломок гигантской кости, и баклан, расправляя крылья, сушит свои перья. Движение на дороге плотное, в воздухе ощущается резкая вонь выхлопных газов и моего собственного пота. Я чувствую запах подгоревшего теста из пиццерии, расположившейся прямо перед поворотом на Саут-Мэйн. Я пропустила обед, и запах подгоревшего хлеба заставляет меня вспомнить о моём голодном желудке.

Я сказала Абалин, что еду в библиотеку. Она не стала спрашивать, в какую именно, хотя, если бы поинтересовалась, я бы объяснила, что направляюсь в публичную библиотеку в центре города. Центральный филиал публичной библиотеки по понедельникам и четвергам открыт до половины девятого вечера. У неё срывался дедлайн, и она не стала напрашиваться на поездку вместе со мной.

– Будь осторожна, – бросила она, не отрываясь от ноутбука.

– Хорошо, – ответила я, и когда она спросила, не забыла ли я свой мобильный телефон, я ответила, что да, не забыла. Напоследок я напомнила ей, что в холодильнике остались остатки китайской еды.

Накануне вечером мне приснилась «Утопленница», а на следующий день – то есть сегодня – я все никак не могла выкинуть из головы эту картину. На работе я постоянно отвлекалась и совершала глупые ошибки, когда звонила людям или пыталась провести гостей к нужному им ряду стеллажей. Потом, возвращаясь с работы домой, я свернула не на ту улицу и заблудилась. Я практически не разговаривала с Абалин, пока не объявила ей, что уезжаю. У меня засела в голове мысль, что если я ещё раз увижу эту картину, смело окинув её взглядом, то, возможно, перестану наконец на ней зацикливаться.

На Саут-Мэйн растут деревья, и ветер, дующий в открытое окно моей «Хонды», меньше пахнет автомобильными выхлопами. Я припарковалась напротив музейной сувенирной лавки и на мгновение задержалась у машины, раздумывая, не совершила ли ошибку, решив сюда приехать. Хотелось бы мне, чтобы Абалин поехала вместе со мной. Я могла бы снова сесть в «Хонду» и поехать обратно домой. Но я говорю себе, что веду себя как трусиха, запихиваю ключи в карман, перехожу улицу и поднимаюсь внутрь, где прохладно и пахнет чистотой.

Есть специальная выставка, посвящённая моделям художников, с которых они писали свои картины, и я использую её как удобный предлог, чтобы оттянуть встречу с «Утопленницей» ещё минут на двадцать. На выставке представлены работы Пикассо, Климта, Матисса, Анжелики Кауфманн, картины, этюды и фотографии углём и даже карикатуры из «Нью-Йоркера». Я останавливаюсь, внимательно изучая каждую из них, но никак не могу собраться мыслями. На этих образах невозможно сосредоточиться, какими бы изысканными, откровенными или интимными они ни были. Я пришла сюда не за этим.

«Ладно, покончим с этим», – думаю я. Но голос, прозвучавший у меня в голове, принадлежал не мне. Это был голос, который приснился мне прошлой ночью и снился перед этим неоднократно; тот самый голос, который я впервые услышала той ночью у реки Блэкстоун. Я достаю телефон и решаю позвонить Абалин. Но тут же замечаю, что один из смотрителей музея наблюдает за мной, поэтому кладу телефон в сумку и ухожу. Я перехожу из одной галереи в другую, пока не добираюсь до маленькой восьмиугольной комнаты с зеленоватыми стенами и картинами в богато украшенных позолоченных рамах. Там выставлено одиннадцать картин маслом авторства художников Новой Англии, но первая, которую вы видите, входя с южного прохода, принадлежит Салтоншталлю. Я быстро отвожу глаза и поворачиваюсь к ней спиной. А затем начинаю медленно перемещаться по комнате по часовой стрелке, надолго останавливаясь перед каждым холстом, прежде чем перейти к следующему. Каждая картина приближает меня на несколько шагов к «Утопленнице», и я постоянно напоминаю себе, что ещё не поздно – у меня остаётся возможность покинуть музей, толком ничего не увидев, лишь скользнув по этой странной вещи, этому нечто, взглядом.

Нечто. Я набираю это слово, и оно кажется мне отвратительным. Наполненным какой-то неявной угрозой. Оно имеет много возможных значений, и ни одно из них нельзя назвать достаточно конкретным, чтобы можно было просто так от него отмахнуться. Но к тому вечеру «Утопленница» превратилась, моими усилиями, в нечто. Наверное, я была занята её созданием с тех самых пор, как Розмари привела меня в музей по случаю моего одиннадцатого дня рождения, то есть почти одиннадцать лет назад.

В этой комнате тоже обнаруживается смотритель, и он тоже за мной наблюдает. Я что, вызываю у них подозрение? На моём лице отражается тревога? Или ему просто скучно, а я чем-то занимаю его внимание? Я игнорирую смотрителя, изо всех сил притворяясь, что меня интересуют другие картины – два пейзажа Томаса Коула (1828 г. и 1847 г.), «Бразильский лес» (1864 г.) и «Солончаки Ньюберипорта, штат Массачусетс» (1875–1878 г.) Мартина Джонсона Хида, а также последний холст перед работой Салтоншталля, «Арктический закат» Уильяма Брэдфорда (1874 г.). Получается пять. Будь я примерной католичкой, против чего меня предостерегала в своё время мать, было бы неудивительно, что меня вдруг осенило – это медленное передвижение от картины к картине похоже на мрачную, гротескную вариацию крёстного пути. Но я неверующая, и это кажется мне очень странным. На пятой картине, «Арктическом закате», могла бы быть изображена сцена, где Симон Киринеянин[62] несёт крест вместо Христа, а на следующей – Вероника, утирающая лоб измождённого Иисуса. Сравнение явно неуместное, и нечто другое вздымается, пытаясь меня преследовать, а я отталкиваю его прочь.

Я отталкиваю её и, ощущая в пересохшем рту привкус пыли и пепла, поворачиваюсь лицом к тому, что меня сюда привело. Но я вижу, что преследующее меня нечто… это не картина Филиппа Джорджа Салтоншталля, изображающая зашедшую в реку женщину. Я поворачиваюсь, и оказывается, что передо мной стоит Ева Кэннинг. Именно так, нелепо, как в сцене из фильма ужасов, которая должна быть, по задумке режиссёра, неожиданной, чтобы напугать вас и заставить подпрыгнуть на месте. Когда всё заканчивается, вы нервно смеётесь, ощущая себя довольно глупо. Но я не прыгаю и не смеюсь. И даже не дышу. Я просто стою и молча на неё смотрю. На ней то же самое красное платье, в котором она была в тот день, когда мне показалось, что я видела её на Уэйланд-сквер. Те же солнцезащитные очки с круглыми линзами в проволочной оправе, напоминающие мне о Джоне Ленноне. Она улыбается, и её мягкие светлые волосы слабо блестят в свете ламп. На этот раз она не босая. На ногах у неё очень простые кожаные сандалии.

– Индия. Какой приятный сюрприз, – произносит она. – Кого-кого, а тебя этим вечером я не ожидала увидеть. – В её голосе звучат тёплые и сердечные интонации, словно мы просто две случайно встретившиеся старые подруги. Словно это всего лишь счастливое стечение обстоятельств, не более.

Не задумываясь, я выпаливаю:

– Ты была в моей голове. Несколько минут назад. Ты сказала: «Покончим с этим». – Мой голос дрожит. Он звучит совершенно иначе, чем голос Евы, будто подразумевая, что эту случайную встречу нельзя назвать счастливой. Возможно, она вообще не случайна.

Её улыбка ничуть не дрогнула.

– Я была там, правда? – спрашивает она меня, и я утвердительно киваю. – Ну, ты ведь замешкалась. И струсила, не так ли?

Я не говорю ни «да» ни «нет». Впрочем, от меня этого и не требуется. Она уже знает ответ. Стоя здесь, прямо передо мной, в столь обыденном окружении, она кажется мне словно вырванной из контекста. Вид обнажённой Евы на обочине дороги казался мне исполненным большего смысла, чем в галерее, и в некотором смысле она выглядит сейчас даже более раздетой, чем во время нашей первой встречи. Прямо перед «Утопленницей» стоит деревянная скамейка, она присаживается на неё и жестом предлагает мне сделать то же самое. Я кидаю взгляд на смотрителя и вижу, что он продолжает сверлить меня взглядом. Хотя нет, теперь он наблюдает за нами обеими. Я сдаюсь и присаживаюсь рядом с ней.

– Ты пришла посмотреть на мою картину, – говорит она. Я полностью уверена, что её слова прозвучали именно так. На мою картину. А не просто «на картину». – А где Абалин? – продолжает она.

– Дома, – отвечаю я, и дрожь в моём голосе исчезает. – Она не очень любит музеи.

– Я собиралась позвонить и поблагодарить тебя. Неизвестно, что со мной случилось бы, если бы не появилась ты. Было грубо с моей стороны не позвонить. О, и ещё у меня осталась одежда, которую ты мне одолжила. Надо вернуть её тебе.

– Это была не случайность, да? В ту ночь, я имею в виду.

– Нет, – отвечает она. – Нет, Имп, не случайность. Но ты не обязана была останавливаться ради меня. В целом это было твоё решение.

Она не лжёт. В её голосе не чувствуется ни малейшего намёка на обман. Она ничего не пытается отрицать, хотя мне бы этого хотелось. Я бы хотела, чтобы она хотя бы попыталась сделать происходящее менее реальным. Приложила бы все усилия, чтобы представить эти события в самом обыденном свете. Я сижу и смотрю на «Утопленницу», улавливая знакомый успокаивающий запах моря, исходящий от Евы. Мне не кажется странным, что она пахнет морем. Наоборот, это выглядит уместным, ожидаемым и неизбежным.

– Он был печальным человеком, – говорит она, указывая на картину. – Меланхоликом. Обидно, что он умер таким молодым, но вряд ли это можно было назвать неожиданностью.

– То есть вы не верите, что его падение с лошади было случайностью?

– Ты уже дважды употребила это слово, – улыбнулась она. – Кажется, ты слишком озабочена причинно-следственными связями и обстоятельствами случившегося. Но действительно, я серьёзно сомневаюсь, что это был несчастный случай. Знаешь, он был очень опытным наездником.

– Я этого не знала, – говорю я, не отрывая глаз от картины. По иронии судьбы, эта картина кажется мне теперь самым безопасным местом во всей галерее, на ней можно задержать взгляд, невзирая на то, что тёмный лес за прудом, нарисованный Салтоншталлем, кажется сейчас ещё более угрожающим, чем раньше.

– Мне не нужно было останавливаться, – вздыхаю я. – Ты имеешь в виду, что у меня действительно был выбор?

– Да, был, Имп. Ты могла бы проехать дальше, даже не оглянувшись. Никто не обязан был ради меня останавливаться. Не предполагалось, что меня вообще кто-то услышит. В любом случае, ты это сделала, и теперь, боюсь, возможность выбирать для нас обеих осталась позади.

Эти слова можно трактовать по-разному, и я не хочу знать, какой именно смысл она в них вкладывает. Поэтому не прошу ничего объяснять. Думаю, я сама скоро всё узнаю.

– Это потому, что я чокнутая? – спрашиваю я. – Поэтому я тебя услышала?

– Ты слишком строга к себе, – говорит она, и я опять не вполне понимаю, что это означает.

– Могу я спросить, что будет дальше?

Она снова улыбается, но на этот раз иначе, чем раньше. Эта улыбка придаёт её лицу измученное выражение, в нём заметна грусть, которая заставляет меня вспомнить, что она сказала о Филиппе Джордже Салтоншталле.

– Нет никакого сценария, – говорит она и поправляет очки. – Ничего не предрешено. Нам обеим нужно просто ждать и смотреть, что будет дальше. Я в том же положении, что и ты.

– Я не хочу, чтобы пострадала Абалин.

– Ты не из тех, кто желает кому-то зла, правда, Имп? Ну, кроме твоего отца, но я не могу винить тебя за это.

Я не спрашиваю, откуда ей известно о моём отце. Мне уже стало предельно ясно, что это не важно. Пока я сижу здесь, рядом с ней, меня вдруг посещает ошеломляющее ощущение дежавю такой силы, какого я ещё ни разу не испытывала. Кружится голова. Мне становится дурно.

– Мне пора домой, – шепчу я, закрывая глаза.

– Да, тебе уже пора. Она ждёт тебя. Она беспокоится, когда ты одна. – Затем Ева наклоняется и начинает нашёптывать мне в правое ухо. У неё тёплое дыхание, но теперь, когда её лицо находится так близко от моего, запах моря становится почти невыносимым. Он навевает мне мысли об илистых отмелях во время отлива. О морской грязи, камышах и крабах. О моллюсках, ожидающих, когда их выкопают из их уютных нор. О выброшенной на берег рыбе, оставшейся там на милость солнечных лучей и прожорливых чаек. Её слова, словно солоноватая вода залива, проникают в меня по капле, поэтому я прикусываю губу и изо всех сил зажмуриваю глаза.

– Не робей, моя улитка, – шепчет она. – И пойдём со мной плясать. Хочешь, можешь, можешь, хочешь ты со мной пойти плясать?[63] Я жду не дождусь, чтобы обнять тебя.

Её губы касаются мочки моего уха, и я вздрагиваю. Мне хочется поцеловать её. Я представляю себе, как эти губы скользят по моему телу, не пропуская ни единого дюйма. Слова продолжают литься, словно капли, и мне становится интересно, сколько воды может поместиться в моей ушной раковине, прежде чем полностью заполнить черепную коробку. Сколько её там скопится, а затем прольётся в рот и дальше в горло, и тогда я утону в потоке нежных слов Евы Кэннинг.

Она шепчет:

– Ах, что такое далеко? – ответила треска. – За много миль от берегов есть берега опять.

Затем она замолкает, и я больше не ощущаю запаха приливных отмелей. Мои ноздри вдыхают только чистый музейный воздух. Я понимаю, что она ушла, но продолжаю сидеть с закрытыми глазами, пока не подходит смотритель и не спрашивает, всё ли со мной в порядке. Я открываю глаза и вижу, что Евы рядом со мной больше нет.

– Куда она делась? – спрашиваю я. – Вы видели, как она ушла?

– Кого вы имеете в виду, мэм? – слегка растерянно переспрашивает он. У него то насмешливое выражение лица, которое появляется у людей, когда они начинают понимать, что со мной что-то не так.

Я не стала спрашивать его во второй раз.

Я задумалась о том, что написала ранее о слове «нечто»; о том, как нечто неявное, едва ощутимое, ускользающее из поля зрения, может нести гораздо большую угрозу, чем те опасности, которые доступны нашему взгляду.

Я полтора дня сочиняла это предложение. Должно быть, я написала около двадцати пяти или даже тридцати вариантов на разных клочках бумаги, прежде чем решила, что теперь можно его здесь напечатать. Меня в целом нельзя назвать прилежным писателем, и я тщетно зачёркивала один вариант за другим, оттачивая эту фразу. Вот ещё одно из тех слов, над которыми подшучивает Абалин: «Имп, сейчас никто не говорит «тщетно». Я почти махнула рукой на попытки обуздать свой расстроившийся разум. Пока я излагаю события в меру собственных возможностей, вряд ли имеет особое значение, насколько связным получается это повествование.

Но это слово «нечто»… Расплывчатое понятие, не имеющее ничего общего с чётким образом какой-то конкретной вещи. У меня в памяти всплыл фильм «Челюсти». Я уже говорила, что не особо интересуюсь фильмами и не так уж много их смотрела. По сравнению с большинством нормальных людей, как мне кажется. За исключением Абалин, которая частенько цитировала диалоги, заимствованные из фильмов, и приправляла наши беседы намёками на разные киноленты, которые я никогда не видела, но она, казалось, знала их наизусть. В любом случае, «Челюсти» мне довелось посмотреть. Ещё до встречи с Абалин и Евой Кэннинг. Я до сих пор не могу определиться, понравился мне этот фильм или нет, да это и не важно. Главное, я уверена, что он стал одним из множества источников вдохновения, сподвигнувших меня на написание «Русалки бетонного океана».

Фильм начинается со смерти молодой женщины. В отличие от более поздних жертв, причиной её смерти стала не акула. Нет, её убило и сожрало нечто безымянное, что мы так и не увидели. Девушка покидает друзей и тепло костра, оставляет свою компанию и безопасность берега, чтобы войти в холодные морские воды. Солнце встаёт в тот момент, когда она снимает одежду и входит в море. Вода очень тёмная, и всё, что прячется под её поверхностью, скрыто от нашего взгляда. Вдруг нечто из глубины хватает её и резко дёргает из стороны в сторону. Она кричит и отчаянно хватается за буй-колокол, словно это поможет ей спастись. Мы слышим, как она кричит: «Как больно!» Этот крик столь же ужасен и лишён конкретики, как и слово нечто. Атака длится недолго, меньше минуты. А потом девушка исчезает, увлекаемая в тёмную бездну у Эмити-Айленд, и мы можем только догадываться, что же тянет её вниз. Море, выступая в качестве сообщника агрессора, скрывает его, хотя эта незримая сила должна находиться всего в нескольких дюймах от поверхности.

Позже, прочитав историю Миллисент Хартнетт, которую тоже укусило нечто в реке Блэкстоун у Роллинг-Дэм, чего её подруги так и не смогли рассмотреть, я сразу вспомнила об этой сцене. И подумала о том, как повезло Миллисент Хартнетт в тот день, летом 1951 года. Она могла бы повторить судьбу девушки, которую утащили на глубину в «Челюстях».

Всё остальное в фильме не показалось мне страшным. Речь идёт всего лишь об очень большой акуле, которую нам показывают снова, и снова, и снова. Мы видим эту хищную акулу, и воображению в конечном итоге ничего не остаётся. Акула может всего лишь убить женщину. Её можно вычислить и отомстить. Акула – всего лишь большая рыба, которую выслеживают и уничтожают трое мужчин в маленькой дырявой лодке. В ней нет ничего даже отдалённо столь же тревожного, как у чудовища в начальной сцене.

Я не должна была писать «чудовище», поэтому я вычеркнула это слово. В конце концов, что бы ни рвало на части несчастную девушку, затягивая её на глубину, оно всего лишь повиновалось своей природе. А девушка оказалась нарушителем границы. Это она заявилась к безымянному созданию, вторглась в его мир, а не наоборот.

В картине Филиппа Джорджа Салтоншталля угроза тоже неявная. Она лишь подразумевается. Обнажённая женщина стоит в мутной речной воде, той самой, где через пятьдесят три года после завершения картины Миллисент Хартнетт будет укушена каким-то невидимым созданием. В той же мутной воде, о которой ходят слухи, будто в её глубинах обитает «Сирена Милвилля». Женщина на картине оглядывается через плечо на берег с тёмным лесом, который производит угрожающее впечатление. Она отвернулась от безмятежной поверхности реки на переднем плане, которая может таить в себе такую же угрозу, как и лесная чаща. Строй деревьев мог быть всего лишь обманкой, хитрой уловкой, призванной отвлечь женщину от опасности, которая скрывается не за ними, а под обманчиво спокойной водой.

Она балансирует между Сциллой и Харибдой, наивно войдя в импровизированный новоанглийский аналог Мессинского пролива[64].

Суть не в том, что открыто нашему взору. Вопрос в том, что мы должны себе представить. В этом-то и кроется гениальность «Утопленницы», как и множества отвратительных картин Альбера Перро. Нам говорят, что неуклюжие фигуры, окружающие стоящую на коленях девушку в «Fecunda ratis», – это волки, но они мало похожи на волков. Изображённые там создания могут быть кем угодно. Это уловка, противоположная той, что использована в «Челюстях» и в картине Салтоншталля, но с тем же самым эффектом. Призыв к неведомому.

Оно не имеет ничего общего с известными, понятными нам опасностями, которых мы боимся больше всего. Какими бы ужасными или опасными для жизни и здоровья они ни были – мы можем их осознать. Мы всегда можем ответить на известную нам угрозу. Можем строить против неё планы. Потому что можем найти её слабые места и победить. Мы найдём способ защиты от подобных нападений. Такой простой вещи, как пуля, может оказаться вполне достаточно. Но с чем-то неведомым этот фокус не пройдёт – оно ускользает сквозь пальцы, оставаясь неосязаемым, как туман.

Говард Филлипс Лавкрафт (1890–1937), писатель-затворник, живший здесь, в Провиденсе (кстати, мой дальний родственник), однажды написал: «Страх – самое древнее и сильное из человеческих чувств, а самый древний и самый сильный страх – страх неведомого». Я никогда особо не любила Лавкрафта. Стиль у него слишком вычурный, а его рассказы я нахожу глупыми. Но Абалин была поклонницей его творчества. Как бы то ни было, насчёт нашего страха перед неведомым он не ошибался. Мало того, он попал в самую точку.

– Что с тобой происходит? – напечатала Имп. – Ты теряешь меня. Вы с Евой Кэннинг сидели на скамейке в музее, и сначала она была там, а потом вдруг исчезла. Сначала смотритель её видел, а потом вдруг выяснилось, что нет. И она совершенно не скрывалась. Ты видела её так же ясно, как божий день. Бледная блондинка в красном платье и кожаных сандалиях. Женщина с бледной кожей и васильково-голубыми глазами, которая сидела рядом, а затем наклонилась и прикоснулась к тебе. Она ничего не скрывала.

Нет, нет.

Это ложь. То, что она позволила мне увидеть, было чем-то вроде осязаемой, банальной, уязвимой плоти акулы, которую мы увидели в «Челюстях». Она показала мне её, дабы скрыть нечто совершенно иное, как в той сцене в начале фильма, маскируя некое создание, скрывающееся под поверхностью её кожи. В тот вечер она в третий раз пришла ко мне в женском обличье, поскольку, как мне кажется, понимала, что я ещё не готова узреть её истинную суть. Правда о ней была мне тогда неведома и в конечном счёте останется такой навсегда. Очень скоро она раскроет мне тайну, которую я смогла осознать лишь частично, но в суть которой мне никогда по-настоящему не проникнуть. Неведомое не объять скудным человеческим разумом. Ева Кэннинг хорошо меня этому научила.

Говорит треска улитке: «Побыстрей, дружок, иди!

Мне на хвост дельфин наступит – он плетётся позади».

Имп застучала по клавишам печатной машинки:

– Тем вечером в музее, хоть она и скрыла свой истинный облик, но не лгала тебе. Она ответила на все твои вопросы. И предупредила о грядущих событиях, пускай даже в завуалированной форме. По меньшей мере, это определённый парадокс.

Так печатает Имп. Так печатаю я.

– Я тоже это понимаю.

Хочешь, можешь, можешь,

хочешь ты пуститься с нами в пляс?

Возможно, последние несколько страниц мне следует разорвать на мелкие клочки. Может быть, я не имею ни малейшего представления о том, что пытаюсь написать. Либо мне нужно провести ещё много дней, отшлифовывая предложение за предложением, не решаясь увязать их в единое повествование, пока я не смогу безошибочно подобрать в них каждое слово.

Я даже не уверена, мой ли собственный голос нашёптывает мне эти строки. Очень скоро, рассказывая свою историю с привидениями, я признаюсь Абалин, что не уверена в том, свой ли собственный голос я сейчас слышу.

Хочешь ты пуститься с нами в пляс, Розмари-Энн? В ту последнюю ночь в больнице не посетила ли тебя сирена, рассказав, как восхитительно будет, если нас забросят в море и умчит нас вал морской? Ты это слышала?

– Итак, Салтоншталль отправился к реке Блэкстоун и стал свидетелем какого-то происшествия, воспоминания о котором преследовали его потом до конца жизни. – Я написала это много страниц назад, когда была уверена, что не смогу так далеко забраться со своей историей с привидениями. Мне нужно вернуться к тому, что увидел Салтоншталль, прежде чем переходить к худшему. Я имею в виду, к худшему из первого воплощения преследующего меня наваждения.

Какая-то часть моего разума, которая ведёт себя как читатель, жаждет узнать, что будет дальше, хотя она должна понимать, что я буду раскрывать детали повествования строго в своё время, когда найду в себе смелость это сделать. Я не собираюсь потакать тирании сюжета. Жизнь течёт своим чередом, не вписываясь в сюжетные арки, и худшая из возможных уловок – настаивать на том, что истории, которые мы рассказываем (себе и друг другу), необходимо привести в соответствие с требованиями сюжета, линейного повествования от «А» до «Я», аристотелевской трёхактной схемы (завязка, конфронтация, развязка) и особенно необходимости изобретательного финала. Я не вижу в реальной жизни никаких логичных финалов; мы рождаемся, живём и умираем, оставляя после себя лишь уродливую мешанину незаконченных дел.

Для меня и Абалин не нашлось такого финала, а что касается Евы Кэннинг, то я всё ещё пытаюсь понять, где его отыскать. Финал – до чего же идиотское слово, более дурацкое понятие ещё поискать.

Салтоншталль умер, взыскуя финала. Альбер Перро умер, не успев до него добраться.

По чистой случайности я узнала, что Салтоншталль, по его собственному утверждению, увидел на плотине Роллинг-Дэм нечто, вдохновившее его на написание «Утопленницы». Это нечто скрыто в его переписке с Мэри Фарнум, письмах, которые, скорее всего, никогда не будут разобраны и опубликованы, будучи разбросанными по трём разным учреждениям. В тот августовский день 2002 года, когда я наткнулась на мимолётное упоминание о Салтоншталле и призраке, который, как говорят, блуждает в окрестностях реки Блэкстоун, в «Краткой истории художников и иллюстраторов Новой Англии» Смитфилда, библиотекарша из Атенеума, осведомлённая о моих стараниях откопать всё, связанное с Салтоншталлем, упомянула, что некоторые из его писем хранятся в Библиотеке Джона Хэя в Университете Брауна. У неё там был знакомый, поэтому она вызвалась позвонить ему и назначить время, когда я смогу с ними ознакомиться. Через неделю я отправилась в эту библиотеку и вот что там нашла (в письме, адресованном Мэри, от 7 марта 1897 г.):

Моя милая, милая Мэри!

Я надеюсь, что вы и ваша матушка в порядке, а ваш отец чувствует себя лучше, чем во время последнего моего визита. Через три коротких дня мне предстоит поездка в Балтимор, и я посчитал, что должен ещё раз написать вам перед поездкой на юг. Если мне очень повезёт и путешествие увенчается успехом, я разживусь деньгами, которые гарантируют мне обеспеченную жизнь на весь следующий год! Я бы хотел, чтобы вы поехали со мной, так как уверен, что вам мог бы понравиться этот город со всеми его достопримечательностями.

В своём последнем письме вы спрашивали об испытанном мною ужасе прошлым летом на плотине, и, признаюсь, я не собирался подробно рассказывать о том странном дне. На самом деле сейчас я сожалею, что вообще упомянул об этом происшествии. Я бы предпочёл, чтобы вы не тратили свой вечер на столь болезненные, сверхъестественные истории, которые были бы более уместны в рассказах По или Ле Фаню, чем в нашей переписке. Но вы были столь настойчивы – а вам известно, что я никогда не мог найти в себе достаточно решимости отказать вам в том, что в моих силах дать. Итак, я уступаю, но знайте, что делаю это неохотно.

В тот день я решил прогуляться подальше от плотины (по той стороне, где расположен Милвилль). Один человек в городе был настолько любезен, что сообщил мне о ровном каменистом участке берега, излюбленном месте здешних рыбаков и мальчишек, привыкших там плавать. Я нашёл его очень приятной точкой для обзора, с которой открывается ясный и беспрепятственный вид на последний изгиб реки, следующий сразу за болотистой трясиной. Я бы сказал, что это довольно жуткое место, но моё мнение, несомненно, окрашено тем событием, о котором я собираюсь вам рассказать. Тем не менее нахождение там вызывало у меня необъяснимую тревогу, несмотря на хорошую панораму, и я был удивлён тем, что это место пользуется такой популярностью.

Было уже довольно поздно, и я ловил последние лучи света, заканчивая финальный набросок, прежде чем упаковать набор угля для рисования и мольберт. Моё внимание занимал лес прямо напротив того места, где я расположился. Ширина реки в этом месте достигает пятидесяти футов, чуть больше ширины плотины. Поэтому развернувшуюся передо мной сцену я видел очень ясно. В кустах на дальнем берегу послышался шорох, который я сначала принял за шаги спускающегося к водопою оленя. Но вместо него из густых кленовых зарослей (я бы добавил, необычайно густых) появилась молодая женщина. Одета она была очень просто, и я подумал, что это жительница Милвилля или Блэкстоуна. Она бросила взгляд в мою сторону, либо мне так показалось, в любом случае, я помахал ей рукой, но она не подала виду, что заметила меня. Я окликнул её, но так и не смог привлечь внимания женщины, если, конечно, не допустить, что она намеренно меня игнорировала. Решив, что это не моё дело, я быстрыми штрихами набросал её фигуру на своём холсте. Я отвёл от неё взгляд буквально на полминуты, но когда вновь посмотрел в ту сторону, оказалось, что она уже разделась и зашла в реку, вода доходила ей уже до коленей. Мне бы не хотелось, чтобы вы посчитали меня человеком распущенных нравов (хотя я знаю, что все художники этим славятся), но я не сразу отвёл от неё взгляд. Она несколько раз оглянулась на деревья, и мне пришло в голову, что тени под сенью клёнов кажутся удивительно глубокими. Создавалось ощущение, что эти тени практически осязаемые, будто это нечто большее, чем простое отсутствие света из-за сплетённых ветвей, заслоняющих пространство под кронами от дневного света. Возвращаясь к упоминанию об олене, меня поразило то, что она вела себя так же насторожённо, словно лань, услышавшая приближающиеся шаги: когда она в тревоге поднимает голову, прежде чем умчаться в более безопасное место.

Теперь, Мэри, я не обижусь, если вы полностью разнесёте в пух и прах следующую часть моего рассказа, списав её на дневную жару, на то, что я перегрелся на солнце, и на моё общее истощение. На самом деле я бы сам предпочёл, чтобы вы именно так и поступили. Внезапно всего в ярде или около того от женщины в воде возникло какое-то волнение, как будто прямо под водной гладью билась крупная рыба. Вы, без сомнения, не раз наблюдали подобную картину, когда очень большой карп или лосось выпрыгивают на воздух в погоне за незадачливой стрекозой. Но это подводное волнение длилось дольше, чем можно ожидать от голодной рыбы. То, что начиналось с нескольких всплесков, вскоре превратилось в бурлящий, пенящийся водоворот. Более точного определения для этого зрелища я не могу подобрать. Спустя несколько секунд обнажённая женщина повернулась лицом к бурлящей реке. Я встал, встревоженный, полагая, что она наверняка отступит, вернувшись на берег, во избежание возможной угрозы. Но она этого не сделала. Скорее наоборот, казалось, что она смотрела на буруны пристальным, ожидающим взглядом.

И в этот момент из реки выпрыгнуло нечто смолисто-чёрное, с размытыми очертаниями. Я знаю, что это скупое описание, но предоставить вам другое я не в силах. Это создание было видно лишь мгновение, не принимая никакой отчётливой формы. Тем не менее у меня осталось тревожное впечатление, что я наблюдал не какую-то рыбу, а, возможно, огромную змею, толстую, словно телеграфный столб, превышающую размерами любую из тех змей, которые, как я предполагаю, обитают в Африке или тропиках Амазонки. Её нельзя было назвать настоящей змеёй, но это лучшее сравнение, которое я могу привести, если попытаюсь описать хоть что-то более существенное, чем клубящиеся тени под сенью клёнов. Я попытался крикнуть женщине, чтобы она отошла, но к тому времени странное существо исчезло, как и женщина, а речная гладь снова полностью успокоилась, и я едва мог поверить, что вообще что-то видел. Я тотчас же начал собирать вещи, встревоженный до глубины души, желая только одного – как можно скорее оттуда убраться.

Что ж, вот и всё. Теперь ты знаешь это, Мэри. Рассказав об этом жутком эпизоде у реки, я должен считать ваше любопытство должным образом удовлетворённым и прошу вас выбросить его из головы. Это кажется полным абсурдом, и я не уверен, что моё зрение в тот день меня не подвело. На обратном пути через Милвилль я случайно рассказал о том, чему, как мне казалось, стал свидетелем, человеку в магазине, и он явно заподозрил меня в ненормальности, вежливо отказавшись обсуждать этот предмет. Я бы не хотел, чтобы люди относились к тебе с таким же подозрением!

Засим заканчиваю, но будьте уверены, я пришлю вам ещё по крайней мере сувенирную открытку, пока буду находиться в Балтиморе. Всего хорошего.

С любовью,

Ф. Дж.

Слыхал ли Салтоншталль рассказы о призраке Перишэйбл Шиппен? Ни в одном из его писем я не нашла на это ни малейших указаний. Если бы ему довелось их услышать, не кажется ли вам, что он упомянул бы в своём письме об этой байке?

У меня слезятся глаза и болят кончики пальцев. Клавиши печатной машинки залипают и нуждаются в смазке. В любом случае, у меня не хватает решимости и душевных сил, чтобы писать о том, что случилось после того, как Ева объявилась передо мной в музее. Не сейчас. Завтра, возможно. Может быть, завтра.

– Имп, завтра легче не станет. Не обманывай себя тщетными надеждами.

Я и не говорила, что станет легче. Я написала, что просто мне сейчас не до этого. Хотя мне хочется покончить наконец с этой историей. Я хочу выплюнуть её наружу, чтобы больше не бояться. Черт возьми, это словно ком в горле. Мне больно, и я хочу немного откашляться, уж простите.

6

(Пьеса в пяти актах)

ЭКСПОЗИЦИЯ (1)

Акт первый: Расчёска

Мы с Абалин не поехали к реке Блэкстоун на следующий день после того, как Ева Кэннинг повстречалась мне в музее. Обычно в своих воспоминаниях я представляю все именно так, но потом, по здравом размышлении, понимаю, что между этими событиями прошло какое-то время. Был, например, ещё визит к доктору Огилви. Сидя в приёмной, я не услышала, как секретарша объявила, что я могу войти. Я была слишком занята, делая пометки на полях в годовом выпуске «Редбука»[65]. В конце концов доктор Огилви сама вышла посмотреть, не случилось ли чего, и нашла меня строчащей что-то на страницах журнала. Это были строки из «Морской кадрили», я беспорядочно переписывала их снова и снова, раз за разом. Она спросила, всё ли со мной в порядке: «Имп, что-то не так?» Когда я не ответила (хотя и пыталась, но моя голова была слишком занята Льюисом Кэрроллом), она спросила, можно ли взглянуть на мою писанину. Несколько раз моргнув, я передала ей номер «Редбука».

Какое-то время она изучала мои небрежные записи, а затем спросила, что они означают. Не о том, что это такое, а что они означают.

– Не знаю, – ответила я, постукивая ручкой по ноге и взяв другой журнал (кажется, «Космополитен»). – Но я никак не могу выкинуть это из головы.

Она сказала, что лучше будет пообщаться у неё в кабинете, объяснив, что, если мне нужно забрать журнал с собой, я легко могу это сделать. К тому времени выделенный для меня час сеанса успел сократиться до пятнадцати минут. У доктора Огилви небольшой кабинет, украшенный бабочками, жуками и другими разноцветными насекомыми в стеклянных рамках. Однажды она рассказала мне, что чуть было не поступила в колледж на энтомолога.

– Индия, когда ты говоришь, что не можешь выкинуть это из головы, я полагаю, ты имеешь в виду, что эти мысли кажутся тебе неподконтрольными и нежеланными.

– Я бы не хотела от них избавиться, если бы была им рада, разве не так? – сказала я и написала следующие строчки на полях статьи о том, как разнообразить свою сексуальную жизнь, узнав о тайных сексуальных фантазиях мужчин:

Нынче бал у нас на взморье,

ты пойдёшь ли с нами в пляс?

– Как долго это продолжается?

– Точно не знаю, – солгала я. Началось все, конечно же, когда Ева прошептала мне на ухо эти строки. Но я понимала, что лучше не рассказывать доктору Огилви о Еве Кэннинг.

– Больше суток?

– Ага.

– Больше двух дней?

– Возможно.

– Ты рассказывала кому-нибудь об этом? – продолжила допытываться она, и я ответила, что накануне моя подруга застала меня за написанием этих стихов на обратной стороне салфетки. Мы ходили за гамбургерами.

– Что ты ей сказала?

– Мол, ничего страшного, так, ерунда, и выбросила салфетку.

Сказав это, я вновь набросала на полях «Космополитена» несколько строк:

А ну на дно со мной спеши —

Там так омары хороши

И спляшут с нами от души,

Треска, моя голубка!

– Давно уже мне не было так плохо, – вздохнула я. – Вчера я не смогла выйти на работу. Мой менеджер недоволен. Я боюсь, что он собирается меня уволить, а я не могу позволить себе потерять работу.

– Как я понимаю, ты уже долго там не появляешься.

– Довольно-таки, – кивнула я. – Я продолжаю уверять его по телефону, что болею, но он мне больше не верит. А я всегда была хорошим работником. Поверьте, он мог бы дать мне поблажку.

– Индия, хочешь, я позвоню ему и все объясню?

– Нет, – отказываюсь я. Я повторила это семь раз, не поднимая глаз, поскольку не хотела видеть выражение лица доктора Огилви. Я могла о нём догадаться, даже не глядя. Вместо этого я написала:

И Грифон подхватил припев:

Треска, и прямо, и бочком

Мигни глазком, махни хвостом!

Есть много рыб – но нет милей

Трески, моей голубки!

Она поинтересовалась, не перестала ли я принимать лекарства. Я сказала ей, что нет, не пропустила ни одной дозы. Это правда. Потом она спросила, не могу ли я подарить ей этот журнал. Сначала я непроизвольно так крепко в него вцепилась, что даже порвала страницу, на которой писала эти строки, но потом всё же отдала ей. Я извинилась за свою неосторожность и предложила купить ей вместо этого другие экземпляры этого журнала и «Редбука».

– Не беспокойся об этом. Это мелочи. – Она бросила взгляд на исписанную страницу, а затем спросила: – Ты знаешь, что это, я полагаю?

– Песня Черепахи Квази[66]. Из десятой главы «Приключений Алисы в Стране чудес», впервые опубликованной в Лондоне в 1865 году издательством «Макмиллан и компания».

Я нервно постукивала ручкой по колену, семь раз, потом ещё семь раз и ещё.

– Нам нужно скорректировать дозировку твоих лекарств, – сказала она, вернув мне журнал. – Ты согласна?

Она неразборчиво написала что-то в блокноте рецептов, а я столь же коряво нацарапала в «Космополитене»:

Можешь, хочешь, хочешь, можешь ты пойти со мной плясать?

– Когда ты успела выучить это стихотворение? – спросила меня доктор Огилви, и я, не успев обдумать ответ, поскольку с головой ушла в свою писанину, ответила:

– Никогда. Я никогда не заучивала ни это стихотворение, ни любое другое.

Она вырвала из блокнота две страницы, но протянула мне их не сразу.

– Если я отправлю тебя сегодня домой, с тобой всё будет в порядке? Сможешь вести машину?

Я ответила ей, что приехала с Уиллоу-стрит на автобусе, и она согласилась, что это к лучшему.

– С тобой всё будет в порядке? – вновь спросила она.

– Абсолютно, – ответил я. Когда я подняла голову, то увидела, что она рассматривает меня с нескрываемым скепсисом.

– Твоя девушка в курсе о твоём состоянии?

– Ага. Я рассказала ей сразу после того, как мы познакомились, – сказала я, тут же написав:

Если отмель пустынна и тихо кругом,

Он кричит, что акулы ему нипочём,

Но лишь только вдали заприметит акул,

Он забьётся в песок и кричит: караул![67]

Она вручила мне листки с рецептами и попросила быть осторожней, постараться ходить на работу и звонить ей, если мне станет хуже или не полегчает через пару дней. Я видела, что она не хочет меня отпускать, подумывая о госпитализации. Однако она тогда, как и сейчас, прекрасно понимала, что заставить меня провести хотя бы одну ночь в больнице получится только силой. Ей было известно практически все о Розмари-Энн. И она понимала, что со временем это может развиться во что-то гораздо более серьёзное, чем безудержное переписывание строчек из Льюиса Кэрролла на салфетках и страницах старых журналов, и что даже в стенах больницы я буду брыкаться и кричать.

Я быстро затараторила:

– Св. Игнатий Лойола страдал от навязчивых идей. То есть от разных навязчивых мыслей. Он боялся ходить по полу, если там лежали скрещённые соломинки, потому что считал это знаком неуважения к Христу. Не помню, где я это прочитала. Но точно в какой-то книге. Я думаю, что многие люди, которые стали святыми, на самом деле были просто сумасшедшими. – Произнеся эту тираду, я слишком сильно надавила ручкой и порвала ещё одну страницу.

Некоторое время после этого доктор Огилви молчала.

– Вы же знаете, что я не религиозна, – продолжила я. – Что я никогда не верила в Бога и всё такое.

– Может, тебе посидеть в приёмной пару часов? – предложила она. – Ты можешь уйти в любое время, но я думаю, хорошо, если бы ты задержалась ненадолго, на всякий случай.

– Нет, – ответила я, закрыв журнал. Я свернула его в трубочку и сжала в руке. – Мне нужно домой. Со мной всё будет в порядке, клянусь. Я позвоню вам, если станет хуже.

– И ты уверена, что не понимаешь, чем это вызвано?

– Уверена, – солгала я второй раз.

– Ты позвонишь, когда вернёшься домой?

Я заверила её, что обязательно позвоню. Это была сравнительно небольшая цена за то, чтобы сбежать из её кабинета и выбраться из клиники, подальше от пристального внимания и щекотливых вопросов. Она проследовала вместе со мной к администратору, и я выписала чек на оплату сеанса. Затем мы попрощались. Мне приспичило по малой нужде, и я нырнула в туалет, прежде чем покинуть здание. Сидя на пластиковом сиденье унитаза, я продолжала писать:

Не робей, моя улитка, и пойдём со мной плясать.

Хочешь, можешь, можешь,

хочешь ты со мной пойти плясать?

Я даже нарисовала улитку под этими строчками. В итоге я чуть не опоздала на нужный мне автобус. Но всё же успела в него запрыгнуть. Домой я добралась к четырём часам, но оказалось, что Абалин взяла мою «Хонду» и поехала за покупками. Она оставила записку, в которой поясняла, что отправилась за молоком, кофе, хлопьями, арахисовым маслом, предметами женской гигиены, батарейками, «Ред Буллом» и морковкой. Я позвонила доктору Огилви, но она была занята с другим пациентом, поэтому мне пришлось оставить ей голосовое сообщение. Сев на диван, я принялась ждать, когда Абалин вернётся домой. Журнал я швырнула в корзину для бумаг – и промазала. Накануне вечером я оставила на диване один из своих блокнотов для рисования, поэтому принялась теперь писать в нём строчки из «Морской кадрили». Когда в ручке закончились чернила, я остановилась, чтобы найти другую.

ВОСХОДЯЩЕЕ ДЕЙСТВИЕ (2)

Акт второй: Поездка к реке

Мы с Абалин расположились за одним из длинных дубовых столов в нижнем читальном зале Атенеума. В библиотеке, как обычно, больше шума, чем в большинстве обычных библиотек, но меня это никогда не смущало. Голоса библиотекарей всегда действовали на меня успокаивающе, как и само здание, со всеми его камнями и известковым раствором, заложенное сто семьдесят лет назад, за пятьдесят восемь лет до того, как Салтоншталль стал свидетелем странного происшествия в Блэкстоунском ущелье. Проведём небольшие математические расчёты. Нарисуйте параллельные линии и прямые углы, а затем отметьте точки пересечения. Библиотека настраивает меня на умиротворённый лад. Я окутана ароматом старинных книг, застарелой пыли, всего, что уже успело состариться и продолжает дряхлеть. Атенеум – это своего рода саван, в который я заворачиваюсь. Я сижу напротив Абалин. Передо мной открыт блокнот с логотипом колледжа. Я купила его накануне в магазине «Уолгрин» на Этвеллс-авеню и уже успела исписать первые семьдесят четыре страницы, от и до, строками из «Морской кадрили», цитируя их в произвольном порядке. Число «семь» красуется во всех четырёх углах каждой страницы. Я строчу в блокноте, а Абалин обращается ко мне полушёпотом:

– Это плохая идея, – говорит она, посматривая на мой блокнот. Ей страшно. Мне хотелось бы сказать, что я чувствую исходящий от неё запах страха. Но всё гораздо прозаичнее. Возможно, я просто ощущаю её страх, либо вижу его проблески в её зелёных глазах цвета русалочьих слёз. Она не оставляет попыток отобрать у меня блокнот, хотя это совершенно точно нельзя делать. Прошлой ночью она позвонила доктору Огилви по номеру службы экстренной помощи, но та извинилась и отказалась с ней обо мне говорить. Я не подписывала специальную форму, разрешающую моему психиатру обсуждать с кем-либо мой диагноз.

– Может сработать, – буркнула я, не отрываясь от блокнота. Я дохожу до последней строки, а затем аккуратно расставляю по углам обязательные семёрки, прежде чем перейти к следующей странице. Семь, семь, семь, семь – двадцать восемь.

– Откуда тебе знать, Имп? Ты можешь сделать только хуже. Это вполне возможно, согласись?

– Всякое может случиться, – ворчливо отвечаю я. – Практически всё что угодно. Тебе необязательно идти со мной. Я говорила тебе, что могу пойти одна.

– Чёрт возьми, – вздыхает она. – Я боюсь выпускать тебя из виду.

Я поднимаю на неё глаза, и моё сердце сжимается от того, какой испуганный у неё вид.

– Не говори таких вещей. Пожалуйста, не надо. Не заставляй меня чувствовать себя так, словно я оказалась в ловушке.

– Ты же знаешь, я не ради этого стараюсь.

Я возвращаюсь к своим каракулям, потому что не могу остановиться; к тому же это прекрасная возможность не смотреть ей в лицо.

– Я знаю. Но получается именно так.

Мы покидаем Провиденс около часа дня. Погода тогда выдалась жаркая, больше 30 градусов. Ветер, дующий в открытые окна, нас почти не охлаждает, а запах пота напоминает мне о море, что, в свою очередь, навевает воспоминания о Еве Кэннинг. Я продолжаю писать в блокноте, а Ева Абалин ведёт машину, уставившись перед собой на дорогу. Она не отрывает глаз от трассы.

Накануне вечером Абалин погуглила информацию о Еве Кэннинг. Как же всё-таки непривычно использовать такие странные слова, о существовании которых я даже не подозревала до встречи с Абалин, вроде «гуглить». Меня удивило, как много ей удалось раскопать, и я поделилась с ней своим удивлением, на что получила ответ: «Что есть, то есть. Я собиралась открыть частное детективное агентство, но название «Гугл» оказалось уже запатентованным». Ей выпало в поиске 473 результата, и практически все они имели отношение к совершенно другим людям, но только не к моей Еве Кэннинг. Однако нашлась и одна любопытная ссылка. Рядом со мной лежат распечатки, которые сделала Абалин. Одна статья из «Монтерей Каунти Геральд», другая из «Сан-Франциско Кроникл» и несколько других, все за апрель 1991 года. Они связывают женщину с именем Ева Кэннинг с ещё одной женщиной по имени Якова Энгвин. В одной из этих статей есть фотография Евы, стоящей рядом с Яковой Энгвин, которая была лидером культа, чья история закончилась массовым утоплением, масштабным самоубийством весной 1991 года. Энгвин увела свою паству в морские глубины в месте под названием Мосс-Лэндинг, что в Калифорнии, неподалёку от Монтерея. Далее я процитирую небольшой отрывок из «Геральда», а затем ещё один из «Кроникл»:

«Тела 53 мужчин и женщин, которые, возможно, являлись членами религиозной группы, известной как «Открытая Дверь Ночи», были обнаружены в среду после утопления недалеко от Мосс-Лэндинг, Калифорния. Полиция считает, что имело место массовое самоубийство.

Сообщается, что всем жертвам было от 22 до 36 лет. Власти опасаются, что в результате этого странного эпизода могли погибнуть по крайней мере ещё две дюжины людей, поэтому продолжают поисковые мероприятия вдоль побережья округа Монтерей («Монтерей Каунти Геральд»)».

И:

«Протестующие требуют, чтобы Научно-исследовательский институт аквариума Монтерей-Бэй (НИИАМБ) немедленно прекратил свои исследования подводного каньона. Они утверждают, что каньон длиной 25 миль является священным местом и деятельность учёных носит святотатственный характер. Якова Энгвин, бывший профессор Беркли и лидер скандального культа «Открытая Дверь Ночи», сравнивает запуск нового подводного аппарата «Тибурон-2» с осквернением египетских пирамид расхитителями могил» («Сан-Франциско Кроникл»)».

Кстати, обратите внимание, что «Тибурон» в переводе с испанского означает «акула».

Очевидно, что вторая статья была написана раньше первой. В статье с сайта, посвящённого самоубийственным культам, перечислены имена большинства утопившихся сектантов. Одна из них – тридцатилетняя женщина по имени Ева Кэннинг из Ньюпорта, штат Род-Айленд. Веб-сайт предполагает, что она была любовницей Яковы Энгвин, а также одной из жриц «Открытой Двери Ночи» (некоторые журналисты метко прозвали эту секту культом леммингов). Имя Евы Кэннинг появляется в списке благодарностей в книге «Пробуждение Левиафана», которую Якова Энгвин опубликовала за несколько лет до этого происшествия; где-то мелькала информация, что она была написана ещё до того, как этот культ появился на свет.

Я сидела и слушала, продолжая писать в блокноте, пока Абалин зачитывала мне эти статьи. Когда она закончила, наступило долгое молчание, а затем она поинтересовалась:

– Ну?

– Я понятия не имею, что всё это значит, – ответила я. – Это не может быть та же самая Ева Кэннинг.

– Я показывала тебе фотографию, Имп.

– Фотография размытая. – (Так и есть. Нет, это неправда.) – Это не может быть та же самая Ева Кэннинг, и ты это прекрасно понимаешь. Я знаю, что ты это понимаешь.

Абалин указала на упоминание в одной из статей, что многие тела успели полностью разложиться к тому времени, когда их обнаружила береговая охрана. Некоторые, по-видимому, были съедены акулами (то есть теми самыми тибуронами).

– Может быть, она не утонула, Имп. Может, они ошиблись, когда опознавали тела, и она вернулась обратно на Восточное побережье. Это самое настоящее убийство, вот так вести людей на смерть. Она была бы вынуждена скрываться.

– Тогда она держала бы своё настоящее имя в тайне, – заметила я.

Абалин хмуро уставилась на меня, а я – на окно гостиной, разглядывая висящую в небе луну и фары проезжающих по Уиллоу-стрит машин. В голове у меня вертелся вопрос, который я не хотела задавать, но в конце концов не удержалась:

– Ты когда-нибудь раньше слышала об этом культе? До сегодняшнего дня, я имею в виду. Я, например, ни разу, а ведь это можно назвать громким случаем, верно? Разве мы не должны были бы узнать о нём раньше?

Абалин открыла рот, но тут же захлопнула его, так ничего и не сказав.

– Я не знаю, что всё это значит, – продолжила я. – Но это просто не может быть та же самая Ева Кэннинг. Иначе это лишается всякого смысла. Не может быть, чтобы никто из нас хотя бы краем уха об этом не услышал.

– Мы были тогда детьми, – сказала она.

– Мы даже не родились, когда Джим Джонс заставил всех своих последователей отравиться, а Чарльз Мэнсон загремел в тюрьму. Однако это не помешало нам про них узнать. Этот случай кажется не менее ужасным, но мы никогда о нём не слышали. Я думаю, что это ложь.

– Это не похоже на розыгрыш, – начала Абалин, но тут же замолчала. Она выбросила распечатки, но позже, пока она не видела, я выудила их из мусорки, стерев с них кофейную гущу. А затем добавила их к своему архиву, посвящённому «Сирене Милвилля», назвав этот файл «Ева Кэннинг».

Солнце – белый дьявол, сверкающий глаз бога, в которого я не верю, озирающего наш грешный мир. Шины «Хонды» гудят по асфальту. Мы едем на северо-запад, следуя за пританцовывающей дымкой жары, поднявшейся выше пятидесяти градусов, через Беркли, Эштон, Камберленд-Хилл и Вунсокет. Мы пересекаем границу штата в сторону Массачусетса, переправляемся через реку Блэкстоун и медленно едем через Милвилль. Я замечаю на обочине дороги чёрную собаку. Она жуёт что-то непонятное – по-моему, это сурок, которого сбила машина, когда он пытался перебежать дорогу.

– Ты должна показать мне, где это случилось, – говорит Абалин. Она выглядит разгорячённой, испуганной и усталой. Я знаю, что так и есть. Что касается меня, то я только перегрелась и устала. Моя голова слишком занята Льюисом Кэрроллом, чтобы пугаться. «Морская кадриль» гремит и ухает в моей голове, словно церковный набат и раскаты грома.

Я показываю ей место, где нашла Еву и остановилась той ночью. Она разворачивается на чьей-то подъездной дороге, чтобы нам не пришлось переходить через шоссе, и припарковывает мою машину практически там же, где стояла обнажённая и мокрая Ева, когда я впервые с ней заговорила. Жара такая сильная, что я едва могу дышать. Думаю, я задохнусь, так здесь жарко. Вроде бы сейчас едва минуло два часа дня, но иногда часы, установленные на приборной панели, идут медленно, а иногда торопятся. Этим часам никогда нельзя доверять. Они такие непостоянные.

– Это очень плохая идея, – снова вздыхает она, прежде чем мы выходим из машины. Я не отвечаю. Блокнот я беру с собой. Окна мы оставляем опущенными.

Тропинку, ведущую вниз к реке, оказывается, легко найти, хотя она наполовину скрыта в зарослях кустов. Я иду впереди Абалин, и мы внимательно следим, чтобы не касаться плетей ядовитого плюща. Я умудряюсь порезать лодыжку о колючие лианы и кусты ежевики. Тропа довольно крутая, шириной не более полуметра. То тут, то там виднеются глубокие овраги, образовавшиеся от потоков дождя. Чем дальше мы отходим от дороги, тем больше воздух пахнет рекой Блэкстоун и растущими вокруг нас растениями, и тем меньше в нем ощущается запах дороги и плавящегося асфальта. Вокруг нас порхают бабочки-монархи и неуклюжие, тяжеловесные шмели.

Внизу извилистой тропы растёт пара деревьев, но в их тени не намного прохладнее, чем на солнцепёке. Я прикидываю, насколько мы отдалились от машины, и получается что-то около пятидесяти шагов. Теперь перед нами расстилается широкая каменистая поляна. Между гранитными валунами разбросаны участки ила. Дальше виднеется река цвета горохового супа, вода в ней такая спокойная, что кажется, будто она никуда не течёт. Я замечаю трёх черепах, безмятежно загорающих на бревне, и указываю на них Абалин. Радужные стрекозы низко скользят над горохово-зелёной рекой, а воздух пульсирует от песен цикад и прочих насекомых. Время от времени какая-нибудь рыба подплывает к поверхности воды, вызывая на ней лёгкую рябь. Позже, спустя несколько часов, меня посетит мысль, не было ли это самое место, где Салтоншталль делал наброски, когда заметил женщину, вышедшую из лесной чащи с другой стороны реки.

Абалин присаживается на один из валунов и вытирает пот с лица передней стороной своей футболки. Затем она достаёт сигареты и закуривает одну, так что теперь к витающим в воздухе запахам добавляется аромат табака.

– Так что же мы ищем, Имп?

– Может быть, мы ничего не ищем, – устало отвечаю я. – Может, мы просто любуемся видами.

Абалин устало качает головой и переводит взгляд на реку.

– Это полная чушь, – бросает она. Последнее слово она произносит с лёгким шипением. Звучит так, словно это произнесла какая-то нетерпеливая змея, если бы змеи умели говорить. С характерным посвистом, который издаёт мелькающий между клыками раздвоенный язык. Она продолжает сидеть на своём камне, а я стою рядом. Не знаю, сколько времени так продолжалось, но, думаю, не больше двадцати минут. Да, максимум двадцать минут.

– Имп, здесь не на что смотреть, – говорит Абалин умоляющим тоном, в котором слышится немой вопрос: «Может, нам уже убраться отсюда к чёрту?» Вслух она добавляет: – Думаю, у меня вот-вот случится грёбаный тепловой удар.

И тут я замечаю в грязи следы. Должно быть, они были там всё это время, но я была слишком занята осмотром реки и деревьев на другой стороне, чтобы обратить на них внимание. Они маленькие, изящные, с длинными пальцами. Их мог бы оставить ребёнок, пришедший сюда поплавать. Во всяком случае, так говорит Абалин, когда я обращаю на них её внимание. Они выходят из воды, а затем снова там исчезают, описав на берегу полукруг. Кажется, что они не достигают тропинки, ведущей обратно к шоссе. Но, пытаюсь убедить себя я, возможно, грязная тропа слишком твёрдая и сухая, чтобы босые ноги могли оставить на ней следы.

– Поехали, Имп. Нам пора домой. Нужно выбираться из этой жары, – говорит Абалин, бросая окурок в реку. Она встаёт и очень нежно касается моего локтя.

Я прижимаю блокнот к груди и ещё пару минут рассматриваю следы, «Морская кадриль» в моей голове звенит громче крика цикад среди деревьев. Я думаю о том, как увидела Еву (или мне это только показалось) в тот день на Уэйланд-сквер, и о том, что она была тогда без обуви.

– Прости, – виновато произносит Абалин. – Если это тебе не помогло, извини.

– Это ты извини, что я тебя сюда притащила, – отвечаю я, и мой голос звучит как-то странно, в нём ощущается некий ритм, поскольку я тщательно подбираю каждое слово между слогами грохочущей в моей голове «Морской кадрили».

– Когда мы вернёмся домой, пообещай мне, что позвонишь своему врачу, хорошо?

Я этого так и не сделала. То есть никому потом не позвонила. Но я позволила ей отвести меня обратно к машине.

КУЛЬМИНАЦИЯ

Акт третий: Семь китайских братьев

После поездки к реке лучше мне не стало. То есть досаждающая мне уховёртка[68] никуда не делась. Это выражение бабушки Кэролайн – она использовала его в тех случаях, когда в голове намертво застревали какие-нибудь песни или мелодии из телерекламы. Я уверена, что она назвала бы засевшую у меня в голове «Морскую кадриль» такой уховёрткой. Кроме того, я помню эпизод телешоу «Ночная галерея», которое смотрела, когда жила с тётей Элейн в Крэнстоне. В этом эпизоде один мужчина платит другому мужчине за то, чтобы тот подсадил уховёртку в ухо ещё одному мужчине, его романтическому сопернику. Но возникает путаница. Уховёртка по ошибке попадает в ухо человека, заплатившего исполнителю, и откладывает яйца в его мозгу. На самом деле уховёртки так не делают, то есть не проникают в человеческий мозг, чтобы отложить там яйца. Но я тогда испугалась до чёртиков и какое-то время спала с заткнутыми ватой ушами. В эпизоде «Ночной галереи» человек с уховёрткой в голове страдал от невыразимой боли, пока насекомое неумолимо прогрызало себе путь через его мозг. Не думаю, что это сильно отличалось от того, что проделала со мной Ева Кэннинг, когда наклонилась в тот день в музее ШДРА и прошептала мне на ухо эти привязчивые строки.

Моя уховёртка – это назойливые, отдающиеся эхом в голове мысли, которые она привела в движение. Это она произнесла роковые слова, превратившие Аокигахара в Лес Самоубийц. Она отложила свои яйца между извилинами моего мозга. Она прочесала его живое серое вещество, использовав в своих неведомых целях. Я знала это, хотя и не осмелилась признаться ни доктору Огилви, ни Абалин, ни кому-то ещё. Я не настолько сошла с ума, чтобы рассказывать истории о сирене, которая смогла наложить на меня чары, поскольку я не прислушалась к здравому смыслу, отказавшись следовать примеру команды Одиссея и заливать себе уши воском. Или хотя бы вставить в них шарики из ваты. Я привела её домой, а она отблагодарила меня бесконечной какофонией дурацких викторианских стишков в ушах.

Когда мы вернулись домой, я не позвонила доктору Огилви. Абалин снова принялась упрашивать меня об этом, но я решительно отказалась. Я сказала ей, что это пройдёт, потому что раньше всегда проходило. Но в этот раз всё пошло совсем иначе, поскольку я ясно осознавала, что лгу.

А потом наступил новый день, и я полностью исписала свой блокнот, но тут же купила ещё один. Израсходовав две шариковые ручки, я взялась за третью. Никогда мне ещё не было так плохо; нежеланные, оглушительные мысли не рокотали с такой громкостью в моей голове даже тогда, когда я ещё не принимала лекарства. Я не страдаю мигренью, но, возможно, она похожа на бесконечную вереницу слов, которая закольцованной петлёй бежит внутри вашего черепа днём и ночью, не останавливаясь даже во сне. Я была вынуждена записывать эти слова на бумаге, не в силах остановиться даже на минуту. Сначала я удвоила дозу валиума, а затем утроила. Абалин наблюдала за мной, изредка пытаясь отвлечься, но безуспешно. Она пыталась заставить меня поесть, но от валиума меня тошнило, к тому же довольно трудно есть, когда ты пишешь что-то в блокноте.

Наконец, ещё через день после нашего посещения реки Блэкстоун, она так испугалась и разозлилась, что пригрозила вызвать «Скорую помощь». Впрочем, угрозы остались всего лишь угрозами. Вместо этого она расплакалась и убежала на улицу. Предположим, это случилось третьего августа, даже если на самом деле я путаюсь в датах. Солнце уже село, но в квартире по-прежнему было душно, хотя все окна были открыты настежь и вентиляторы работали на полную мощность.

Не успела Абалин хлопнуть дверью, как в следующую секунду зазвонил телефон. Не сотовый, а старый стационарный телефон цвета авокадо, который висел на кухонной стене. Тот, которым я почти никогда не пользовалась. Он такой старый, что у него даже есть дисковый номеронабиратель. Мне практически никто и никогда по нему не звонил, и я частенько задавалась вопросом, зачем продолжаю его оплачивать во избежание отключения. Итак, хлопнула входная дверь, и тут же зазвонил телефон. Я выпрямилась на диване, оборвав на середине строку о том, как восхитительно будет, «если нас забросят в море и умчит нас вал морской». Телефон прозвонил не меньше дюжины раз, прежде чем я нехотя встала, прошла через гостиную на кухню и взяла трубку. А вдруг это звонит мой босс, чтобы объявить о моём увольнении? Возможно, тётя Элейн или даже доктор Огилви, хотя они всегда звонят мне на сотовый.

Итак, я подняла трубку, но, по-моему, целую минуту из неё ничего не доносилось. Правда, иногда мне кажется, что на самом деле я тогда что-то услышала, тот самый звук, который мы можем различить, поднеся к уху раковину. Что же, либо там была тишина, либо звук, похожий на шум моря и ветра. Когда Ева Кэннинг наконец заговорила, я ничуть не удивилась. Не помню, что она говорила. Почти уверена, что это испарилось из моей памяти сразу же, стоило ей замолчать, и я повесила трубку. Но кажется, что она говорила очень долго. Что она поведала мне о невероятных, удивительных тайнах, а также о страшных и чудовищных секретах. Когда все закончилось, «Морская кадриль» продолжала звучать в моей черепной коробке, стучала в висках и просачивалась в уши. Но теперь мне не нужно было бесконечно переписывать её строки, что, возможно, стало величайшим облегчением из всех, которые я когда-либо испытывала (по крайней мере, в июльской версии истории моего наваждения).

Я вернулась в гостиную, подошла к окну и встала там, созерцая Уиллоу-стрит. Низко над крышами носились, будто стрелы, стрижи, охотясь за комарами. Несколько латиноамериканских подростков накрыли через дорогу стол и резались в домино при свете уличного фонаря, слушая громкую мексиканскую поп-музыку. В воздухе не ощущалось ни дуновения ветерка. Где-то далеко на севере послышался гудок поезда. Ночь, похожая на любую другую в Оружейной палате. Возможно, я ждала, когда Абалин вернётся домой. Может быть, я застыла там, высматривая на улице её силуэт.

А ну на дно со мной спеши —

Там так омары хороши…

Когда Абалин так и не вернулась, я закрыла ставни, заперев их на шпингалет. Другие окна я оставила открытыми. Мне было важно закрыть и запереть именно это единственное окно. В этом жесте было что-то символическое. Закрытое окно означало запертую дверь. «Открытая Дверь Ночи», помните?

И спляшут с нами от души,

Треска, моя голубка!

Мне запомнилось в мелких деталях всё, что происходило за окном, но совершенно не отложилось в памяти то, как я шла в ванную. Я не помню ничего между временем, проведённым у окна, и тем моментом, когда обнаружила, что уже стою в ванной, щёлкаю выключателем (семь раз) и включаю/выключаю холодную воду (тоже семь раз). Я помню, что в ванной пахло мятным мылом Абалин, и до меня всё ещё доносились с улицы звуки музыки, прорываясь даже сквозь монотонный шум «Морской кадрили». Я сидела на краю чугунной ванны, наблюдая, как она постепенно наполняется. Жара была невыносимой, и я предвкушала, какое это райское будет блаженство – лечь наконец-то в прохладную воду. Я недоумевала, почему меня раньше не посетила мысль принять холодную ванну. Я винила в этом свой блокнот, ручку и сбежавшую в расстройстве Абалин.

Я держала руку под краном, и это было всё равно что сунуть пальцы в жидкий лёд, настолько холодной была льющаяся вода. Я разделась и оставила свою одежду лежать на сине-белой плитке пола. Когда ванна достаточно наполнилась, грозя выплеснуться наружу, я закрыла кран и шагнула в воду. Вода оказалась такой ледяной, что обжигала, будто жидкое пламя. Но я знала, что это ощущение быстро пройдёт, моё тело вскоре онемеет и тепло мне уже никогда не понадобится. Я стояла в обжигающе-ледяной воде, размышляя о том, как эта вода попала сюда из водохранилища в Сайчуате, расположенного в семи-восьми милях к западу. Зимой водохранилище иногда замерзает, и на его поверхности появляются конькобежцы. Летом вода в нём глубокого тёмно-синего цвета. Я думала о мириадах ручьёв, впадающих в водохранилище, о воде, просачивающейся из подземных глубин, о дожде и о том, как в итоге всё это возвращается к нам из моря. И как в конце концов всё, так или иначе, возвращается обратно в море.

Ты не знаешь, как приятно, как занятно быть треской.

Если нас забросят в море и умчит нас вал морской!

Я легла в ванну, задыхаясь и крепко вцепившись в её края, пока не прошёл первоначальный шок.

Видишь, крабы, черепахи мчатся к морю мимо нас.

Мои волосы рассыпались по плечам, груди и животу, словно водоросли, плавающие в оставшихся после прилива лужах. По мере того как я погружалась всё глубже и глубже, вода стала переливаться из ванны на пол.

Ах, что такое далеко? – ответила треска.

Я не стала закрывать глаза. Мне не хотелось это делать, и я знала, что Ева тоже бы этого не хотела. Я погрузилась на мелководье своей ванны. Держа голову под водой, я поразилась виду раскинувшегося надо мной серебристого зеркала. Оно мерцало и переливалось, напоминая разлитую по небесному своду ртуть.

За много миль от берегов есть берега опять.

Сделать первый вдох оказалось легко. Я просто открыла рот и вдохнула. Но потом я начала задыхаться, моё тело яростно сопротивлялось потоку, хлынувшему в горло, лёгкие и живот. Я пыталась с ним бороться, но никак не могла сделать второй вдох.

Не робей, моя улитка, и пойдём со мной плясать.

В меня вливалось море, пускай даже я не чувствовала вкуса соли. Я впускала его в себя, и когда мои лёгкие обожгло ледяным огнём, а тело взбунтовалось, вступив со мной в схватку, уховёртка умерла. Либо умерла, либо просто угасла, и в моей голове не осталось никаких звуков, кроме плеска воды и упорного, настойчивого биения сердечного ритма. Покачивающееся надо мной ртутное небо почернело, я зажмурилась и крепко стиснула зубы.

НИСХОДЯЩЕЕ ДЕЙСТВИЕ

Акт четвёртый: Постарайся не дышать

А потом сильные руки Абалин впились мне в плечи, выдёргивая меня из-подо льда, прочь из ванны. Возможно, в действительности я этого не помню. Может быть, я была тогда без сознания, но даже если это фальшивые воспоминания, то они не отпускали меня два с половиной года. Абалин опустила меня на пол в ванной, придерживая, пока я кашляла, выблевывала воду и всё, что съела на обед, пока у меня не заныли горло и грудь. Она проклинала себя и меня, плача навзрыд, чего я ни разу не наблюдала ни до, ни после этого происшествия. Я никогда не плакала так, как в тот день рыдала она, никогда не была настолько переполнена горем, гневом и смятением, чтобы так заливаться слезами. Горе, гнев и смятение. Наверное, с моей стороны самонадеянно заявлять, будто я понимаю, что она ощущала, когда я дёргалась в её руках, отплёвываясь и пытаясь протошниться.

Когда во мне ничего не осталось, Абалин снова подняла меня на руки и отнесла в постель. Я и подумать не могла, что она настолько сильная, чтобы вот так, запросто, взять и меня отнести. Но она с лёгкостью это сделала. А затем укутала меня простынями и одеялом, продолжая допытываться, какого чёрта я это сделала. Сил отвечать у меня не было, но она всё равно продолжала допытываться: «Имп, какого чёрта ты пыталась сделать?»

Она снова хотела вызвать «Скорую», но я смогла еле-еле покачать головой, и это её остановило. Я удивлена тем, что она отказалась от этой идеи, но тем не менее это сработало.

Через два дня Абалин ушла от меня и на этот раз не вернулась.

– Хватит, – напечатала Имп.

И я вслед за ней.

– Не надо больше этого делать. Прекрати. Не важно, что она сказала. Просто остановись. Остановись, спрячь где-нибудь подальше эти страницы, и покончим с этим дерьмом. Пожалей себя.

– Нет, – печатаю я. – Это можно лишь на время отложить в сторону. Но да, можно позволить себе небольшой перерыв. О главном ты уже рассказала. Ты не утонула, уховёртка умерла, и Абалин тебя бросила, а к остальному можно вернуться завтра или послезавтра.

Очень нехорошо и чертовски эгоистично так думать, но мне бы хотелось, чтобы она позволила мне в тот день умереть. Я желаю этого так же сильно, как и того, чтобы снова зазвонил мой древний телефон и на этот раз в трубке раздался голос Абалин.

Стоп. Довольно. Хватит на сегодня.

И вообще навсегда.

РАЗВЯЗКА

Акт пятый: Пробуждающая бомба

Не должно было быть никаких пяти действий. Но я ошиблась, поэтому они есть.

Четыре дня назад я написала, что заканчиваю со своей историей «навсегда», и целых четыре дня не садилась в привычное кресло в комнате с бело-голубыми стенами и чрезмерно большим количеством книг. Но теперь я вновь берусь за старое. Потому что, потому что, потому что… даже когда я пыталась рассказывать свою историю о привидениях, русалке и оборотне, представляя всё так, будто это события из моего собственного прошлого, происходят странные вещи. Упрямо происходят всё новые и новые события, являющиеся, как мне известно, частью этой истории, которая продолжает раскручиваться вокруг меня, грубо запутывая мой и так безнадёжно спутанный клубок воспоминаний. Я всё время отчаянно пыталась рассказать о том, что происходило в те дни, но теперь-то все кончено, верно? Поэтому я всего лишь излагаю на бумаге эту историю. Я отталкиваюсь от прошлого, чтобы раз и навсегда от него избавиться.

И да, у этой истории было продолжение, но по крайней мере она подошла к своему финалу. То есть ты можешь её помнить, но живёшь уже другой жизнью. Я думаю, именно в это верит большинство людей, и мне тоже хотелось бы в это верить, поскольку я считаю, что смогу, таким образом, расстаться со своей историей с привидениями. Я с удовольствием напечатала бы слово «КОНЕЦ» и ушла со сцены, оставив позади печаль и страх. Никаких мыслей об Абалин и Еве, волчицах и сиренах, заснеженных дорогах и реках с мутными водами. Никакого Салтоншталля. И никакого Перро.

Но! В драме «Долгое путешествие в ночь»[69] героиня Мэри говорит: «Прошлое – это настоящее, не так ли? А также будущее. Мы все пытаемся лгать, но жизнь нам этого не позволяет». Розмари очень любила Юджина О’Нила. Вчера вечером после работы я пересмотрела сборник пьес, поскольку не была уверена, что точно запомнила эту строчку, но оказалось, что всё верно. Прошлое – это настоящее. Будущее тоже присутствует где-то рядом. И вы только посмотрите на меня: я пытаюсь делать вид, будто что-то знаю, хотя на самом деле больше не уверена, что вообще когда-нибудь хоть что-то знала. Потому что всё ещё продолжается, и прошлое живёт в настоящем, как сказала Мэри Каван Тайрон. Она принимала морфий и тоже была безумна, плюс она возвращается к жизни лишь тогда, когда её образ оживляет своей игрой очередная актриса, но она-то видела суть вещей. Она видела, и всё, что я могу сделать, это позаимствовать её зрение.

Это случилось (происходит) со мной вчера (сейчас):

Я была на работе, и в перерыве мне захотелось прогуляться. Согласитесь, в этом нет ничего необычного. Я вышла из магазина для художников и повернула за угол на улицу Вязов, а затем снова свернула, оказавшись на Больничной улице. Я как раз проходила мимо парковки Детского музея Провиденса, когда вдруг увидела Абалин с ещё одной женщиной, которую никогда раньше не видела, и маленькую девочку, выходящих из припаркованной у тротуара красной машины. Конечно, я могла бы просто развернуться и пойти обратно на работу. Если бы я так поступила, всё сложилось бы иначе и мне бы не пришлось писать эти строки. Но история не терпит сослагательного наклонения, и я не развернулась. Вместо этого я замерла на месте и стояла столбом, надеясь, что Абалин меня не заметит, но в то же время невероятно радуясь возможности вновь увидеть её спустя годы, так, что у меня даже голова закружилась. Впрочем, вместе с радостью нахлынула и боль от осознания того, что, судя по её подруге, я потеряла её, получается, дважды. Это чувство было столь пронзительным, будто всё случилось совсем недавно. Боль казалась мне почти невыносимой. Судя по остроте ощущений, наше расставание легко могло произойти всего неделю назад.

Она увидела меня и торопливо бросила взгляд на другую женщину, словно ожидая какого-то намёка или разрешения, либо собираясь попросить у меня прощения за то, чего ещё не совершала. А потом Абалин что-то произнесла, но я не расслышала её слова, и, чтобы не кричать через всю улицу, она подошла ко мне.

– Привет, Имп, – поздоровалась она. Она перестала красить волосы в чёрный цвет. Они отросли, и оказалось, что на самом деле Абалин блондинка, однако завораживающий цвет её глаз остался прежним.

– Привет, – отозвалась я, не вполне понимая, что говорить дальше.

– Давненько не виделись, – улыбнулась Абалин, словно я сама этого не понимала. – С тобой всё в порядке?

– Да, – ответила я. – В порядке. А кто это с тобой?

Она оглянулась через плечо на другую женщину и маленькую девочку, терпеливо ожидавших её на стоянке возле красной машины. Затем повернулась ко мне. Когда Абалин снова заговорила, вид у неё был не менее взволнованный и смущённый, чем у меня.

– Ах да. Это Марго и её племянница Хлоя. Мы ведём Хлою в музей. Она никогда там прежде не была.

– Ты же не любишь музеи, – хмыкнула я.

– Ну, это для Хлои, а не для меня.

– Марго – твоя новая девушка? – спросила я, понимая, что не должна этого делать, но не в силах удержаться.

– Да, Имп, – ответила Абалин, и лёгкая улыбка тронула уголки её рта. – Марго – моя девушка.

Последовало несколько секунд неловкой тишины, которые, вероятно, длились дольше, чем мне тогда показалось, а потом я произнесла… нет, выпалила:

– Я всё записала.

Она уставилась на меня, всё ещё немного хмурясь, и спросила:

– Что записала?

Страстно желая вернуть свои слова назад и оказаться в комнате отдыха на работе или во дворе своего дома, вместо того чтобы стоять на тротуаре под пристальным взглядом Абалин, я принялась объяснять:

– Ну, знаешь, всё случившееся. То, что произошло перед тем, как ты от меня ушла. Историю с рекой и обеими Евами. Пока что я добралась только до попытки утопиться в ванне и сомневаюсь, что буду продолжать дальше. Я изложила на бумаге июльскую версию этой истории и не думаю, что нужно браться за ноябрьскую.

Слова сыпались из моего рта, словно у больной синдромом Туретта[70], и я ничего не могла с собой поделать. Она озабоченно оглянулась через плечо на Марго и Хлою, а затем снова повернулась ко мне.

– Обе Евы?

– Да, – кивнула я. – Их было две, в июле и в ноябре.

На этот раз неловкое молчание длилось дольше, чем в первый раз, и в конце концов она попыталась выдавить из себя улыбку, но получилось не очень.

– Я не понимаю, что ты имеешь в виду, Имп. Существовала только одна Ева Кэннинг. А потом я ушла. – Она остановилась и, прищурившись, взглянула на солнце. Я подумала, что она собирается спросить меня, не пропустила ли я приём своих лекарств. Выражение её лица прямо говорило об этом. Внезапно у меня возникло неприятное, ноющее ощущение в животе.

– Первый раз это было в июле, а потом в ноябре, – произнесла я ей, но это прозвучало путано и несколько натянуто, хотя мне всего лишь хотелось казаться уверенной и слегка загадочной. – Был момент, когда ты ушла первый раз, верно? А потом…

– Прости, Имп, – перебила меня Абалин. – Рада была снова тебя увидеть. Мне нужно идти, правда.

– Почему ты ведёшь себя так, будто не понимаешь, о чём я?

– Потому что я действительно не понимаю. Но это нормально. Не важно. В любом случае мне пора идти.

– Я скучаю по тебе, – тоскливо произнесла я. Не нужно было этого делать, но я не удержалась.

– Как-нибудь потом поговорим, – пообещала она, но я поняла, что это всего лишь отговорка. – Береги себя, хорошо?

Потом она исчезла. Я стояла на тротуаре, наблюдая, как она, женщина по имени Марго и маленькая девочка по имени Хлоя входят в детский музей.

Существовала только одна Ева Кэннинг.

Одна-единственная.

Всю дорогу до магазина, остаток дня и большую часть прошлой ночи я пыталась злиться, притворяясь, что неожиданная встреча со мной вызвала у неё смущение и гнев. Либо представляла, что наша встреча оказалась злым розыгрышем. Возможно, Абалин не хотела надо мной шутить, но вышло то, что вышло. Филипп Джордж Салтоншталль не хотел выпускать в мир призраков, нарисовав свою картину, как и Сейчо Мацумото, когда опубликовал «Курои Дзюкай», превратив обычный лес в место, куда стали уходить люди, чтобы свести счёты с жизнью. Будь у меня номер телефона Абалин, я бы позвонила ей прошлой ночью. Я могла бы позвонить и потребовать, чтобы она принесла извинения и объяснилась, объяснив ей, что чувствую себя так, словно она надо мной посмеялась. Я то стояла у стационарного телефона на кухне, то сидела на диване, сжимая в руке сотовый. Наверное, можно было бы найти её номер, если попытаться, но я этого так и не сделала. Потом меня посетила мысль написать ей по электронной почте, поскольку она-то должна была остаться прежней, но и от этой идеи я в итоге отказалась.

Абалин раньше никогда меня не разыгрывала. Зачем ей делать это сейчас, пускай она и стыдится со мной общаться, когда её новая девушка стоит неподалёку и может услышать, о чём мы беседуем? Не важно, насколько легче было бы, если бы Абалин солгала, но мне не кажется, что она была со мной неискренна. А это, в свою очередь, означает, что она, возможно, просто была сбита с толку и запуталась в воспоминаниях, какой бы нелепостью это ни казалось. Что она забыла месяцы нашей совместной жизни и кучу разных жутких вещей. Если она уверена, что существовала лишь одна Ева, не важно, первая или вторая, это означает, что она умудрилась выбросить из памяти те ужасные события, которые просто невозможно забыть.

Прошлой ночью я не спала. До самого восхода солнца я никак не могла заснуть, пытаясь заставить себя произнести один-единственный вопрос, сначала мысленно, а потом вслух. Давая возможность этому вопросу затвердеть как бетон, чтобы я больше не могла его игнорировать. Потому что Ева научила меня, что неведомое не поддаётся осмыслению человеческим разумом, как некое голодное создание, скрывающееся под водной гладью, которое вы не видите, но оно будет пострашнее голодной двадцатифутовой акулы. Потому что неведомое всегда страшнее обыденной реальности, пускай даже последняя так ужасна, что способна разнести на осколки весь твой мир.

Почти триста страниц назад я напечатала:

«Браться за свой рассказ, прибегая ко лжи, не имеет ни малейшего смысла».

Если бы я лгала, это всё было бы совершенно бессмысленно, и с тем же успехом можно было бы снова и снова набирать одно и то же предложение. Или даже не предложение, а просто одну и ту же букву, сотни тысяч раз подряд. Что вовсе не означает, что именно этим я и занималась.

Существовала ли в реальности только одна Ева Кэннинг, и если да, то какая из них настоящая, а какая – плод моего воображения?

Перенесённый на бумагу, этот вопрос становится даже крепче, чем бетон. На бумаге он обретает твёрдость алмаза.

К сожалению, вопросы не идут в комплекте с удобными ответами, и я всегда знала, что это парадокс. Частица и волна. Жутковатое воздействие на расстоянии. Июль и ноябрь. Если я произнесу свой ужасающий вопрос вслух, никакого решения не последует. Я знаю, что ничего не знаю. Именно это и подразумевает умение задавать вопросы.

Кроме того, это также означает, что я не могу остановиться на полпути.

Семь

7/7/7/7

7/7

7

7

7/7

7/7/7/7

Наши мысли – словно горчичные зёрна. О, как много прошло дней. Очень много. Вереница дней, похожих на горчичные зёрна, Индия Фелпс, дочь безумной матери и внучка такой же безумной бабули, которая не хочет произносить ни слова и, следовательно, всё никак не перестанет говорить. Это грустная и печальная повесть, горестная история девушки, которая остановилась на дороге ради двух незнакомок, которые не захотели бы и не смогли, не смогли бы и не захотели остановиться ради меня. Она – та, которая я, – и я, мы вместе ползаем по краю собственной жизни, боясь открыть крышку банки из-под майонеза и рассыпать хранящиеся там горчичные зёрна. Белая горчица, чёрная горчица, коричневая индийская горчица. Она просыпает их на кухонный пол, и поэтому ей приходится пересчитывать их семь раз по семь, прежде чем ссыпать обратно в банку. Крышку она закручивает очень плотно, потому что одного раза ей хватило, спасибо. Она преувеличивает, конечно, но один раз их всё-таки пришлось пересчитывать, верно? Неосторожное движение локтем, и Индия Фелпс теряет грёбаные полтора часа на подсчёт семян, разбросанных по всему неровному полу, застрявших в щелях между досками и закатившихся под холодильник и плиту, поэтому их приходится извлекать отовсюду, и не важно, сколько времени это может занять. Сколько бы времени ни потребовалось – оно всё моё. Чёрные стрелки на часах, минутная стрелка, суетливая секундная стрелка, правая и левая рука, доминирующая рука, линия жизни, линия души, все кружащиеся против часовой стрелки карманы, полные маленьких букетов. Индия Морган Фелпс, чертёнок, демон, всю жизнь все вокруг называли её чертёнком, думая, что это мило, и сердце у неё подгнившее, как давно попадавшие на землю яблоки. Эти чёрные эмалированные клавиши так же хороши, как и семена горчицы, если перестать прислушиваться к звуку, который они издают.

Абалин была с девочкой по имени Хлоя и женщиной по имени Марго, но откуда мне знать, что она не солгала? Себе и мне, вытаскивая имена из шляпы, будто фокусник кролика. Она не спросила, перестала ли я принимать лекарства, но я увидела это в её глазах, зёленых, как обтёсанные морем осколки бутылок из-под кока-колы. Почему она сказала, что в действительности произошла только одна история, когда у меня в голове отложилось две, и как, как, как? Как же так? Я не взяла трубку. Нет, всё же взяла, но не позвонила ни Абалин, ни доктору Огилви, вообще никому. Считать, что она может быть права, – это ещё хуже, чем знать наверняка, но всё же легче, чем взять трубку или написать электронное письмо, чтобы моё демоническое «я» само во всём удостоверилось. Неизвестность ужасна, но определённость меня совсем угнетает. Бить, бить, бить, бить по клавишам пишущей машинки, бить наотмашь, бить по самолюбию, бить по струне или по аккордам? Бить наверняка – убить себя. Эта мысль не раз приходила мне в голову за последние несколько дней, пока я пересчитывала рассыпавшиеся горчичные зёрна. Это было бы легко, хотя тела никогда так просто не сдаются на милость призраков, но если повезёт, тогда всё наконец-то закончится, и больше не придётся играть в опостылевшие игры, мол, правда то или правда это, и лишь безумица с Уиллоу-стрит осмелилась выставить себя законченной дурой, решив, что правда – и то, и другое.

Что приводит меня к так называемой Вулф-Ден-роуд[71], проложенной в грязи между заснеженными лесными чащобами на севере и востоке Коннектикута. В ту ноябрьскую ночь я ещё не знала, откуда взялось это название, но теперь знаю. Я прочитала о преступлении, совершённом Израэлем Патнэмом между 1742 и 1743 годами, когда зима уходящего года перешла в новый год. Рассказы очевидцев кажутся такими же дикими и неправдоподобными, как и легенды о Жеводанском звере, только на этот раз чудовище можно назвать Зверем Помфрета, убивавшем овец на протяжении всей той долгой зимы, причём цифры варьируются от одного источника к другому. Не думаю, что хоть какой-то из них можно назвать надёжным. Я думаю, что волка подставили, и это заставляет меня задуматься о волке и девушке в красном, и о том, кто кого преследовал? Семьдесят овец и коз за одну ночь. Мне сложно в это поверить, но я вообще не верю многому, например, что их проглатывали целиком и дровосеки впоследствии вырезали полупереваренные тела из раздувшегося волчьего брюха. Изуродованные ягнята и козлята, выжившие, но настолько сильно покалеченные, что их оставалось только убить, как бешеных собак, ты, чокнутая, демоническая, неверующая Имп. Разорённые овчарни. Разорившиеся пастухи Коннектикута. Итак, там был отряд пастухов Израэля и Одфеллоу, друзей овец и коз, а она оставила свежие, хорошо заметные отпечатки своих лап на только что выпавшем снегу, чтобы они могли без проблем её выследить. Это заставляет меня задуматься, не хотелось ли ей быть найденной и умереть, пускай даже впоследствии она дорого продала свою жизнь этим мстительным людям Божьим. Собаки забежали в каменную глотку, ведущую в её убежище, и выползли оттуда, скуля и поджав хвосты у тощих ног; мне кажется, что это позорная практика – посылать собак на столь кровавую работу, натравливая их на собственных предков.

Ева Кэннинг, это ты тем ноябрьским вечером, потерянная, голодная и потерявшая надежду, скорчилась в темноте, прогнав гончих к своим раздосадованным хозяевам. Они уже успели лишить жизни так много твоих детей. И вот эти мужчины долгую зимнюю ночь вынуждены сидеть у входа в твоё логово в скалах, томясь от ожидания. Вокруг них вздымаются скользкие от снега и льда скалы, и ждёт своего часа ещё не пролитая кровь в отместку за порванный скот. Патнэм сделал факел из бересты и велел опустить его в расщелину на верёвке, поскольку, как говорится, если хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сам. Не оставляй это собакам, которые когда-то сами были волками, поэтому легко можно подозревать наличие тайного сговора среди собачьих сообщников. Давайте допустим, что бесчисленные семена горчицы, как нам кажется, означают верную и неизбежную гибель. Добрый и праведный сквайр Патнэм, святой покровитель овец и коз, козлят и ягнят, а также бараньих отбивных, опустил голову в зловонную пасть непроницаемой тьмы, чтобы изгнать дьявола Помфрета, который, как известно, ещё совсем недавно бродил по окрестным морозным полям. Вот он, человек, выбравший Дорогу иголок ради добрых христианских фермеров Новой Англии. Волки, бесчинствующие из-за одолевающего их голода в самом разгаре зимы. Фары моей машины освещают просёлочные дороги, я еду куда-то безо всякой цели, ничего не зная о смехотворном подвиге Израэля Патнэма и призраке, которого он выпустил на свободу той давней ночью; все проведённые мною изыскания показали, что в Святой Библии есть тринадцать упоминаний о волках. Вот он, этот список. Посмотрите Деяния 10:29. Ладно, это пропустим. Напомните мне позже.

«Ад», Песня 1, в которой Данте Алигьери описал, сам не предполагая того, случай с Израэлем Патнэмом, истребителем волков из Помфрета, который заблудился в первобытном лесу и столкнулся там с тремя дикими зверями. Среди них была одна волчица. Страстная пятница, 1300 г. н. э.: Ed una lupa, che di tutte brame/и с ним волчица, чьё худое тело[72]; sembiava carca ne la sua magrezza/казалось, все алчбы в себе несёт; e molte genti fé già viver grame/немало душ из-за неё скорбело. Сколько же довелось испытать этим бедным, несчастным тварям, словно в Эдеме натворила дел сучья волчица, а не старый, добрый змей.

(Тут вы можете услышать вой, исполненный отчаяния.)

Сначала она меня не заметила. Не могу точно сказать, когда она обратила на меня внимание, но не раньше, чем я остановилась, мистер Патнэм. Не то чтобы она преследовала меня той ночью, чтобы причинить какой-то вред посреди леса, ощетинившегося голыми ветвями, с землёй, скованной снежным настом, скрывавшим от моего взгляда миллиарды мёртвых, опавших листьев. Непохоже, чтобы той ночью она охотилась. Я случайно наткнулась на неё, Абалин. Это я тогда охотилась, а не она.

Я назову эту часть «Волк, который кричал: «Девочка!»[73]

Но, сгорбившись здесь, на своём привычном месте у окна на Уиллоу-стрит, я не позволю Израэлю Патнэму сорваться с крючка, вернувшись мыслями назад к дороге с Евой Кэннинг (это было Второе пришествие того жестокого, сутулящегося зверя, а не первое).

(Который, как и она, преследовал меня, ступая след в след.)

Из того, что мне удалось прочитать, становится ясно, что глубина ямы, где обитала волчица из Помфрета, была пятнадцать футов. Затем шёл горизонтальный лаз десяти футов длиной и почти ярд шириной, с потолком настолько низким, что Святому Волкоборцу пришлось ползти на животе. Эта история приобретает всё более невероятный оттенок, точно так же как Марго нельзя назвать умным псевдонимом, а ребёнку дать имя Индийский Бес[74], как вы сами прекрасно понимаете. Блин. Блин. Горчичные зёрна всё время возвращаются, и даже без них я, наверное, постоянно сбиваюсь с пути, теряю свою тропу, но семена горчицы ни на йоту не помогают. Мистер Патнэм рассказывал, что у волка были огненные глаза. Он мог бы так сказать. Конечно, он преувеличивал, как это свойственно делать охотникам и рыбакам. Глаза моей Евы тоже вспыхнули красными бликами. То есть я хочу сказать, что это выдумка. Итак, Израэль Патнэм зарядил свой мушкет чёрным порохом с девятью смертоносными картечинами, убил рычащую волчицу с огненными глазами и вытащил её к ликующей толпе, собравшейся наверху. Её, мёртвую, протащили за милю от её святилища, прибив труп железными гвоздями к двери амбара или к какому-то похожему строению. Её мёртвое тело представляло собой доказательство превосходства человека и вины Патнэма, но я не вижу и не слышу никаких подтверждений (да, я буквально слышу эти строчки), кроме косвенных, что она совершала какие-либо преступления. Напомните мне об этом позже.

Так что дорога называлась Вулф-Ден-роуд, но на самом деле я ехала по Валентайн-роуд, когда повстречала волчицу Еву, и просто приукрашиваю свой рассказ. Хотя она вполне могла рыскать по Вулф-Ден. Я думаю, она должна была там бродить.

Он убил волка в десять часов вечера, и считается, что это был последний волк в Коннектикуте. Генерал Израэль Патнэм в будущем станет военным героем, сражаясь за американскую революцию, за французскую и индийскую. Но я всё равно буду называть его убийцей, выпустившим на волю призрачную сущность, которую я повстречала той морозной ночью на обледенелой грунтовой дороге, голую, потерянную и испуганную. Должно быть, она потом преследовала его, как эксетерский призрак-вампир Мерси Браун[75], навещавший её сестёр и братьев. Она, должно быть, досаждала ему после смерти, и именно из-за чувства вины он сражался в этих войнах, надеясь, вопреки всему, смягчить душевные терзания из-за своего поступка, совершённого зимой 1742/43 года.

Это ужасная тяжесть, пускай даже вы благочестивый святой, вооружённый свинцовой картечью, чудовищное бремя – осознание того, что ты стал причиной вымирания волков во всём Коннектикуте. Уверена, он мог хвастаться этим деянием как почётным знаком, однако я полагаю, что это было всего лишь уловкой, чтобы другие не разглядели терзавшего его чувства вины.

Ева произнесла: «Ты нашла меня». Но вышло больше похоже на рычание, чем на привычный английский. Хотя она этого, конечно же, не делала, верно? Она ничего не говорила той ночью и последовавшей за ней вереницей ночей после того, как я привезла её домой, в своё логово на Уиллоу-стрит, а Абалин ужаснулась и потребовала её прогнать, но я отказалась это делать. Абалин как-то её обозвала, но я не собираюсь изображать «разбитую любовь на твоих скалах»[76].

Ева Кэннинг была призраком убитого последнего волка Коннектикута, а ещё призраком Элизабет Шорт, Чёрной Орхидеи, отголоском убийства оборотня, произошедшего далеко-далеко, где я никогда не была, в Заблудших ангелах[77], и это произошло зимой 1947-го. Зимой, на другом – противоположном – краю континента. Я думаю, что она, Элизабет Шорт, была предыдущей реинкарнацией Евы Кэннинг, в которую воплотился призрак последней волчицы Великого штата Коннектикут… Мне кажется, что ОНА (именно заглавными буквами, ОНА), должно быть, избрала Путь Булавок. На ней, наверное, был красный плащ, раз её рассекли вот так, напополам, спустив всю кровь, а лицо изрезали, как фонарь из тыквы, от уха до уха, наградив её «улыбкой Глазго»[78], улыбкой оборотня. Я думаю, что это придумал какой-то журналист, отсюда и пошло название «убийство оборотня», потому что у волков такие широкие улыбки, такие большие зубы. Иногда мне кажется, будто журналисты имели в виду, что она была оборотнем, а временами, что они, без сомнения, имели в виду, что её убил волк. «Перед смертью её заставили есть дерьмо, фекалии», – сказал коронёр. Все её зубы оказались гнилыми, как яблоки, попадавшие на землю в конце лета. Они, копы, посчитали, что её убили ударом по голове, а не во время разрезания пополам, что, я думаю, милосердно. Равно как остановиться рядом с лесом снежным вечером, потому что она не смогла бы не остановиться для меня.

Один раз. Не дважды. Была только одна Ева.

Видишь, Имп? Видишь, что там, в карете? Тыква. Двенадцать заколдованных мышек. У тебя есть глаза, и ты прекрасно понимаешь, что нужно сделать, чтобы прекратить пороть эту чушь, прежде чем она станет ещё хуже, как прокисший сидр, и тебе придётся снова начинать с чёртовых горчичных зёрен? Слова, которые ты не сможешь подобрать, как горчичные зёрнышки, чтобы вернуть обратно, туда, откуда они появились. Ты ведь сама всё понимаешь, верно? О боже. О господи.

Я покойница. Мёртвая и спятившая.

7/7/7

7/7

7

Разве семёрка не является сакральным числом? Ведь так, правда? Число Бога. Итак, я выставляю эти семёрки против призраков, мечущихся в моей голове, и бесёнка, которым являюсь, против демонов, оборотней, сирен, охотников с мушкетами, потерянных любовников, женщин, которых на самом деле звали не Марго, и маленьких девочек, чьё имя было не Хлоя, против флэшбеков, последствий, обратного повествования, семян горчицы. Против гнева отсутствующих господ Риспердала, Депакина и Валиума, которыми я самым безответственным образом пренебрегла, оставив этих джентльменов томиться, никому не нужных и брошенных в балтийском янтаре, в компании ископаемых муравьев и комаров. Я убрала их в аптечку в ванной. С глаз долой. Они затуманивают истинное положение вещей. Доктор Огилви знает, что мне не нужно успокоительное, что лакал пиво Иов и плакал. Она мне так и сказала, мол, если я не хочу кончить, как Розмари-Энн. Я-то не хочу, но мои семёрки столь же неистовы, как и мои психоактивные любовники. Я хочу слышать своё подлинное «я», а не фальшивое, непостоянное, чьи истинные мысли упакованы и спрятаны в чемодане под моей кроватью, чтобы никто не пострадал от острых как бритва фраз. Таким образом, я просто не позволяю себе двигаться дальше.

Ладно, вернёмся к тому, что я любезно остановила машину. Какая-то женщина стояла голая в снегу на обочине Вулф-Ден-роуд Вэлентайн-роуд, Дороги иголок, Брей-роуд[79], выстланной бисквитами, и тропы Кер-д’Ален[80]. Я остановилась, и… о, до чего же большие у неё оказались глаза, тёмно-золотистого, медового, леденцового цвета, и какие у неё были большие зубы цвета слоновой кости, и вот она разрывает меня на части, радостно разбрасывая куски плоти по сторонам, ах, моё глупое сердце[81]. Этот длинноногий зверь, сидхе[82], она, Ева Второго Пришествия, следующая за моей несостоявшейся Офелией. До чего острые у неё когти. Она рыскает по просёлочным дорогам и железнодорожным путям, и я для неё всего лишь кусок мяса. А она не более чем струйка дыма, если не обращать внимания на её жуткое лохматое обличье. Но она терзает меня, разбрасывая по сторонам плоды своих усилий – гранатовые и персиковые косточки, горький миндаль со вкусом цианистого калия, надувная лодка кренится набок. Когда я открываю дверцу своей «Хонды», в кабину вливается ночь, потому что ночь принадлежит ей и послушно выполняет её приказы. Израэль Патнэм нажал на курок и освободил её. Призраки должны быть освобождены из темницы плоти и костей, автократии сухожилий и серого вещества. Она прокралась между деревьями ко мне, и я спросила её, могу ли я чем-то помочь и задохнуться в этих золотистых глазах цвета заката, в её бездонных зрачках, пожирающих небо. Будь внимательна, Имп. Будь внимательна, или она вернётся, чтобы потребовать с тебя долг. Ева сжала меня в своих изогнутых когтях, а потом разбрасывала мои кости по сторонам тем снежным вечером.

Да, именно к этому выводу я пришла, освободившись от затуманивающего влияния моих психоактивных господ. Я умерла, а то, что потом вернулось домой, было таким же призраком, как и последний волк Коннектикута. Ева похоронила мой истекающий гноем, благодарный труп под слоем инея промёрзших опавших листьев, которые должны были лежать нетронутыми до весенней оттепели, но её когти быстро расправились с твёрдой коркой и аккуратно выгребли почву для моей могилы. Она отслужила богохульную волчью мессу над моим могильным сном, и вокруг могли бы расти вьющиеся пучки бергамота, рудбекии, водосбора и болотных бархатцев, если бы то ночное действо происходило в другое время года (я бы подарила вам несколько фиалок, но они все завяли, пока я планировала смерть моего сбежавшего отца). Но вместо этого вокруг лишь гниющие листья и дрожащие черви. Обряд погребения грубо разбудил спящих дождевых червей и трескучих чёрных жуков. Но они простили меня и обучили языку кольчатых червей и разных насекомых. Знаете, у жуков довольно своеобразный диалект. А у личинок просто чудовищные гортанные согласные. Я сказала им, что я художник, который пишет рассказы о картинах с русалками и разбившихся на мотоциклах мужчинах, одержимых убитыми женщинами и сказками. Поверили они мне или нет, я не знаю, но точно отнеслись со сдержанным юмором. Я думаю, что именно это и произошло на Вулф-Вэлентайн-Ден-роуд. Как мне кажется. И я до сих пор ощущаю запах Евы, сгорбившейся надо мной на куче сырой грязи, пускающей едкую струю мочи, испражняющейся волчицы, вот она запрокидывает голову, страстно желая, чтобы было полнолуние, и оглашает окрестности громким воем. Я думаю, она воет оттого, что в небе нет луны, её верной, жестокой и прекрасной насильницы. Её хищной спутницы. Её повелительницы приливов и отливов. Молю тебя, любимый, вспомни, как ты мог так обойтись с бедной девицей? Где ты был?[83] Под землёй, на моём ложе из палочек, на ложе Стикса, я неистово за неё молилась. «Ноябрь – хороший месяц, чтобы испустить дух», – прошептала она, и я не стала бы с этим спорить, даже если бы перед этим она не заткнула мне рот.

Все хорошо, Индия, но ты никак не можешь научиться рассказывать истории, верно? Ты постоянно все запутываешь, и это никому не будет интересно.

Что ж, провести прямую линию не получается.

Но я могу пройти кривой милей[84].

Когда обучение у подземных насекомых завершилось, за несколько часов до рассвета, она выкопала мои останки. Она вылизывала мой череп и грудь до тех пор, пока кости не засияли, как алебастр, как её своенравная, развратная подруга луна. Этим она выражала явную и несомненную благодарность за то, что я умерла во искупление её грехов. Я имею в виду, конечно же, грехи Патнэма, которые она приняла на себя, когда он сбежал, чтобы сражаться с «красными мундирами», ирокезами и миссиссогами во время la Guerre de la Conquête[85], так что у него не было времени нести свой крест. Мёртвые волки – пожиратели грехов. Она была пригвождена железными гвоздями к стене коптильни, и со всех сторон набежали зеваки, чтобы засвидетельствовать о поверженном Христоволке в его издевательских голгофских муках. Не было ни Марии Магдалины, ни Царицы Небесной, чтобы оплакать несчастную волчицу, только совы и вороны, которые клевали её плоть, вновь пробудив к жизни. Ева Кэннинг воскресла в телах ворон, а чёрные птицы, как известно, свидетельствуют о лжи, любые чёрные птицы, даже те врановые, что не могут похвастаться полностью чёрным оперением, и все эти чёрные птицы приняли её дух в себя, чтобы она победоносно воспарила ввысь над вспаханными полями. Чтобы она преосуществилась.

Она снова разрыла землю (несколько преждевременно), чтобы я могла широко раскрытыми глазами узреть щепки единственной подлинной амбарной двери в окровавленном реликварии её ладоней.

Она прошептала мне что-то на ухо, и я ощутила приторно-сладкий, трупный запах её дыхания. Она прошептала, что дальше на своём пути мне придётся столкнуться с ложью. Абалин, она предаст меня трижды, вселив в душу настолько глубокое сомнение, что после её ухода мне придётся хвататься за последнюю соломинку и запирать свои таблетки в шкафчике за зеркальной дверцей. Услышав это, я заплакала, и она вытерла мои слёзы дрожащими руками, не в силах решить, что лучше – лапы или руки. Она представляла собой непрерывную череду удивительных метаморфоз, как те личинки, которые разговаривали со мной, пока я спала. Вот у неё одно обличье, а вот другое, и всё это происходило прямо у меня на глазах. Она была куколкой-хризалидой с изменчивым скелетом, мышцами, костным мозгом, жёлчью и четырьмя богато обставленными камерами характерного для млекопитающих сердца. Сердце, тетраграмматон грудной клетки, качающий aqua vitae[86], ибо жизнь плоти в крови[87], а кровь есть жизнь. Она ни на мгновение не задерживалась в одном образе, так же как я не приемлю ложных утверждений, что существовала только одна Ева, что я должна выбирать между июлем и ноябрём. Почему Абалин не в состоянии этого понять, если она, как и Тиресий, провернула гендерно-ликантропический фокус со своим собственным телом?[88] Разве это не лицемерие? Она представляет собой ходячий парадокс и при этом хочет отнять у меня мой, требует, чтобы я поверила, что это невозможно? Она выскользнула из оболочки, которую ненавидела, в другую, о которой мечтала, то есть, как в случае с корпускулярно-волновым дуализмом, было две Евы, верно?

Абалин состроила бы свою характерную кислую мину и сказала бы «нет».

Если бы я не распрощалась со своими психоактивными тиранами, то ничего бы этого не узнала, просто легла бы и отошла в мир иной. Если ты любишь кого-то, то не оставляешь её тонуть, не потрудившись помочь, и не пытаешься убедить, что она ещё более безумна, чем ей раньше казалось.

На подоконнике сидит ворона. Ей кажется, что я не замечаю, как она за мной наблюдает. Вероятно, ей никто не сказал, что я видела четырёх человек, прогуливающихся вместе по парку. Вдали от уличных фонарей, под сенью деревьев, где было темнее всего. Не монахини в своих тяжёлых развевающихся одеяниях, а то ли люди-вороны, то ли настоящие (и это, по-моему, вероятнее всего) чумные доктора в их клювастых масках, проскользнувшие сюда из своего века вместе с бальзамами из листьев мяты, янтарной камфоры, розы, лауданума и мирры, стираксом, навощёнными кожаными капюшонами, с противоядиями в подкладке «клювов», чтобы смердящий воздух не причинил им вреда. Маски Medico Della Peste со стеклянными глазами, непохожие на черноглазую ворону меня на подоконнике. Как в «Саде земных наслаждений» лукавого Иеронима Босха. Возможно, у Абалин были от меня секреты, она могла превращаться в ворону и теперь сидит за окном, подсматривая, пока я печатаю. Но у меня есть оберег из семёрок, и когда я набираю

7/7/7/7

7/7

7

Семь

7

7/7

7/7/7/7

VII

7,

она расправляет свои чёрные крылья и улетает ко всем чертям, к себе домой, к бумажным куклам не-Марго и не-Хлои, которые она для себя сделала. Но я отвлеклась. Отвлеклась на чёрного дрозда, пытавшегося снова столкнуть меня в бездну сомнений и неуверенности в себе, вспомнив о предупреждении Кэролайн, мол, чёрные птицы прилетают к лжецам. Ладно, на чём я остановилась?

Погоня за Евой Кэннинг под безлунным зимним небом.

Или под небом поздней осени, но холодным, словно на дворе чёртова зима. Поторопись, дитя. Эта ясность сознания не будет длиться вечно. Рано или поздно ты её лишишься.

Мне больше не нужна была моя «Хонда», после того как Ева, волчица Израиля Патнэма, позвала меня за собой, и я побежала на своих мёртвых ногах, не отставая и не делая передышек. Дикая, безумная ночь. Она закопала в земле труп, вырастив из него быстроногую мёртвую женщину-зомби, бегунью, которая, как ни старалась, никак за ней не поспевала. Впрочем, это не важно, и той ночью тоже не имело никакого значения. Главное было – не отставать. Она знала, что я бегу изо всех сил на своих подламывающихся костлявых ногах. И понимала, что я не могу нестись вместе с ней на четырёх лапах, хотя мне мучительно хотелось разделить вместе с ней это наслаждение. Ева была призраком волчицы, и я мечтала бежать так же, как она. Призрак волчицы свободнее чокнутой особы с брюхом, набитым лекарствами. Именно таблетки сделали меня слишком непреклонной, чтобы опуститься на четвереньки, а не морфология крестца, таза, бедра. Они оказались тем ядом, против которого даже она была бессильна.

Выпрямившись, на двух ногах, я бежала, пока мои ступни не закровоточили. Перед тем как положить меня в могилу, Ева выбросила мои одежды, которые разорвала во время приступа голода, поэтому после своего воскрешения я оказалась голой, как и она. Я превратилась в её искалеченную сестру, схожую с ней намерениями, если не соразмерным обликом, светло горящим[89] на Валентайн-роуд, Дороге иголок, пока ничего не подозревающие фермеры и фермерские жены уютно спали в своих кроватях. Но зато нас слышали лошади и коровы. И козы, они тоже нас услышали. Я сбилась со своего жизненного пути, запутавшись в иллюзиях медикаментозного суррогатного здравомыслия. Я заблудилась, и Ева позволила мне танцевать под звёздным небом с длинноногим зверем, в которого превратилась обнажённая женщина на обочине дороги. Вы представить себе не можете, как восхитительно было (и будет) неизбежное, стремительное схождение этих двух дорог. Вот что Абалин хотела украсть у меня: воспоминание о блаженстве этой жуткой тарантеллы, этого «данс макабр». Я рухнула среди безмолвных полей, бледных, как кондитерские изделия с сахарной пудрой, разделённых каменными заборами ещё со времён Израэля Патнэма. Я лежала не двигаясь, и она взгромоздилась на меня сверху. Она смотрела на меня сверху вниз, пылая в темноте малиновым блеском голодных глаз, ненасытная и распутная, и я раздвинула ноги для волчицы, которой она всегда была. Её влажный чёрный нос обнюхивал меня, прежде чем грубо перевернуть на живот и израненные груди, оседлав в волчьей манере.

– Вы в Доме Волка, casa del lobo, юная леди, так что ведите себя хорошо и делайте всё по нашему обычаю. Ты будешь трахаться так, как трахаются волки.

Женщина в поле – что-то её схватило.

«Fecunda Ratis».

Она вспахивала меня, как вспахивают поле весной. Она закопала меня во второй раз, посеяв семена ревности, поскольку я уверена, что Абалин почувствовала на мне её мускусный запах, когда я вернулась домой той ночью. Это ведь сказка, правда? Да, это всё сказки, даже если фей не существует. Ведомый пикси, пиксельный, глупый, непослушный ребёнок забредает в самое сердце леса с привидениями и встречает хищного дьявола в обличье волка, который вскорости обещает, что я пригоню тебя к дому Кэролайн и, более того, буду любить тебя по-настоящему, позволь мне обнять тебя, мне всё равно, что ты безумна. Я буду любить тебя вечно. Откинь в сторону одеяло, чтобы найти её, ожидающую тебя на полях под паром, найти и вспахать.

(За окном снова появилась Абалин, но на этот раз я не обращаю на неё внимания.)

Карминовая девушка, которая была мной, то есть я сама, вышла из ложбины между холмами, рука об руку с La Bête, думая о том, как же мне повезло. Лелея надежду, что смогу родить ей щенков, избавившись от пустоты внутри. Пустая девушка-ракушка за кассой, а люди шепчутся о ней за её спиной, они не знают, что она об этом знает, либо им просто наплевать. Ставлю на последнее. Пустая девушка-устрица, наконец-то переставшая быть пустой. Я вернулась к своей машине, её фары все ещё пронзали ночной мрак своими белыми лучами, заставляя снежные сугробы сверкать. Ева шла рядом, слева от меня, а затем позволила мне пристегнуть её ремнём безопасности. Дорога была скользкой и коварной, и иногда я превышала скорость. Ведомые пикси девушки, которые сбиваются с пути, не слишком беспокоятся о правилах дорожного движения. У них свои правила и ограничения, неизгладимо начертанные на их схожей с палимпсестом коже, чтобы можно было прочитать волкам.

Вот моя история о призраке волка, который кричал: «Девочка!» Призрак убитой волчицы, которая после рокового выстрела из мушкета столетиями бродила в одиночестве, если не считать призраков других волков, которые составляли ей компанию. И каким-то образом она забыла, что когда-то была волчицей, лишённой себе подобных собратьев, чтобы продолжить свой род. Она просто это забыла. Но к тому времени она успела насмотреться на такое количество людей – мужчин, женщин и детей, – что позабыла, кем является, посчитав себя всего лишь обнажённой женщиной на обочине Вэлентайн-роуд. Либо дело было вовсе не в забывчивости. А если она усвоила урок, что главную опасность для волков несут мужчины, а женщины более безобидны, поэтому сшила себе женскую шкуру и натянула её на себя? Костюмчик оказался удобным, но ей приходилось следить за тем, чтобы её когти не порвали кожу перчаток и никто не заметил её клыки.

Призрак замаскированной волчицы.

Сумасшедшие могут видеть таких призраков, и наше прикосновение может помочь им обрести плоть. Такой её увидела Абалин, когда мы вернулись на Уиллоу-стрит. Если бы это Абалин повстречалась с тем, на что наткнулась я, то ничего бы не заметила, продолжив ехать, ехать, ехать и ехать дальше, даже не обратив внимания на это чудо. Как поступали все, начиная с 1742-го или 1743-го, или 1947 года, до встречи с безумной Индией Морган Фелпс, бесёнком с Уиллоу-стрит, которая остановилась, чтобы узнать, всё ли с ней в порядке и не нужна ли ей помощь. Я заметила, что она молчит, ещё не научившись пользоваться своим заимствованным женским языком. В конце концов она успешно им овладела, а это значит, что ещё больше потерялась в какофонии существительных, гласных, причастий, прилагательных, глаголов и всего остального. Я немного виню себя за это. Ведь это я сыграла роль помощника в её психотическо-амнезиальном маскараде.

Пока я упорно отводила взгляд от окна, ворона-Абалин снова улетела. Думаю, больше она не вернётся. По крайней мере, не сегодня. Чёрная птица сигнализирует о лжи, если только предположить, что она сама лжёт. Путешествуя по сказкам, нужно подчиняться сказочным законам. Во время блужданий по историям с привидениями следуют готическим и викторианским правилам. А я прокладываю свою тропинку сразу через обе эти территории, законы тут совершенно неочевидны, сплетаясь в завихрениях шиповника, и мне придётся исколоть пальцы о веретено, чтобы во всем разобраться. Наверное, Еве было ещё хуже. Я-то наблюдала за всем снаружи, а она оказалась заперта во лжи, в которой сама себя убедила, чтобы не сойти с ума, как Индия Морган Фелпс или её мать.

Оба моих телефона дома, сотовый и стационарный, продолжают звонить, но я знаю, что лучше не отвечать. Мне ли не знать, что может просочиться через трубку телефона. Я понимаю, что мои психоактивные тираны хотят, чтобы я ответила, но я знаю, что они лгут, сукины дети. Лжецы всегда рассчитывают на то, что мы не распознаем ложь, когда её услышим. Даже если, словно заблудившиеся волки, мы лжём сами себе.

Я налила бедной, несчастной Еве-волчице ванну с йодной водой цвета кока-колы прямо из Сайчуата[90], а значит, в некотором смысле прямиком из моря. Абалин отправилась погулять и покурить, рассердившаяся на меня за то, что я сделала, и испуганная. Мы ненавидим всё, что нас пугает, чего мы не понимаем – а она могла понять Еву не больше, чем меня. Я следила за тем, чтобы вода была тёплой, чтобы отогнать холод, сковавший её безупречные хрустальные, молочно-кальцитовые вены. Я помогла ей забраться в ванну, и она легко сложилась там, как японский веер; колени, локти и рёбра, словно клавиши ксилофона, торчали из-под её грязной выбеленной шкуры. Мне было больно смотреть на её ужасную худобу. Надо бы выяснить, что едят волки-призраки. Я использовала мятное мыло Абалин, чтобы отмыть её от грязи. Я обнаружила на голове у неё множество порезов, царапин и язв, а также потроха и обломки веток, запутавшиеся в каштановой гриве её волос, и тщательно всё это удалила; под конец она засияла от чистоты, словно я использовала соль и святую воду. Можно сказать, что я окрестила её в хлорке и шампуне. Но когда водишь за нос обманщиков, выходит так, что ни ангелы неба, ни демоны тьмы[91] не смогут разлучить мою душу с душой той, кто, как я свято верю, существовал на самом деле. Даже Абалин это не под силу, и не важно, знает ли она, что я все ещё люблю её.

Вот и всё. Точнее, это то, что я позволяю себе сейчас рассказать. История волка, который кричал: «Девочка!» Волчицы, рядом с которой не оказалось никого, кроме меня, чтобы наконец-то её услышать. Однажды её выследили и пригвоздили к стене, и я вырвала холодные железные гвозди из её шкуры и мозолистой подушечки окровавленной лапы. Это чересчур, конечно. Не самое достойное завершение моей истории. Но я уже столько часов провела за печатной машинкой, что не сосчитать; явно очень много, поскольку в самом начале солнце садилось, а теперь встаёт. Я такая сонная. Не могу припомнить, чтобы хоть когда-нибудь мне так сильно хотелось спать. Но вот и всё, я добралась до финала, он у меня перед глазами, и это опровергает лживые рассказы Абалин о том, что когда-то существовала только одна Ева Кэннинг.

– Уходи, – стучится в моё окно ворона. Одна способна принести только горе, а две – счастье[92].

Не думай, что я этого не знаю. Не думай, что я тебя не вижу. Перед тем как лечь спать, я запечатаю своё окно семью горчичными зёрнами, семью крышками от бутылок и семью лавровыми листьями, и ты не будешь мне даже сниться, Абалин.

7/7/7/7

7/7

7

Семь

7

7/7

7/7/7/7

8

(ЗАПИСИ С АВТООТВЕТЧИКА)

Далее следует подборка телефонных сообщений, датированных последней неделей октября 2010 г. (приводятся только предложения о помощи, тревожные сообщения исключены из списка):

«Имп, слушай, [пауза] я знаю, что это странно, звонки и все такое. Особенно после той сцены на парковке на прошлой неделе. Это неловко смотрелось, и я сожалею о случившемся. Может быть, мне не стоило произносить те слова, которые я тебе тогда сказала. В любом случае [пауза] я беспокоюсь о тебе, Имп. Давай как-нибудь поговорим, хорошо? Думаю, было бы неплохо, если бы мы могли пообщаться». – Абалин Армитейдж.

«Индия, это администратор из кабинета доктора Огилви, я звоню, чтобы напомнить вам о сеансе, назначенном на послезавтра, в пять часов вечера. Пожалуйста, дайте нам знать, если вы не сможете прийти и нужно будет переносить дату. Спасибо».

«Привет, Имп. Ты не можешь постоянно пропускать свои смены. Я больше не могу закрывать на это глаза. Ты даже не удосужилась сообщить, что заболела, и я больше не могу позволять тебе вот так ускользать. Ты знаешь почему. Ты должны позвонить мне, как только прослушаешь это сообщение. Нам нужно поговорить». – Билл, мой бывший руководитель с работы.

«Индия, это доктор Огилви. Ты пропустила вчера свой сеанс в пять часов. Нам придётся взять за него оплату, поскольку ты заранее не оповестила об отмене. Раньше ты никогда не пропускала сеансов, либо заранее сообщала о переносе, поэтому я немного обеспокоена, особенно после нашей последней встречи. Позвони мне, когда тебе будет удобно». – Магдалина Огилви.

«Это снова Билл. Я оставлял сообщения тебе на мобильный и на стационарный телефоны, а ты так и не перезвонила. Я не понимаю, что происходит. Надеюсь, ты в порядке, но у меня нет другого выбора, кроме как тебя уволить. Мне правда жаль. Ты должна знать, я не хотел, чтобы до этого дошло. Ты всегда была отличным работником. Но ты просто не оставила мне выбора. В любом случае, приходи, когда сможешь, и забери причитающуюся тебе зарплату. Спасибо». – Билл (четвёртый звонок за четыре дня).

«Имп, это снова Абалин. Пожалуйста, позвони мне». – (второй звонок).

«Индия, это тётя Элейн. Сегодня утром мне звонил твой психиатр. Она говорит, что ты пропустила свой последний приём и даже не удосужилась позвонить. Это не похоже на тебя, и она со мной согласилась. Она волнуется, и я тоже. Позвони мне, детка. Дай мне знать, что с тобой всё в порядке».

«Индия, это снова доктор Огилви. Я вчера разговаривала с твоей тётей, и она сказала, что не общалась с тобой уже пару недель. К тому же, как мне известно, тебе необходимо пополнить запасы лекарств по двум рецептам. И… ну, раньше ты всегда своевременно связывалась со мной, когда тебе необходимо было перенести встречу. Пожалуйста, позвони». – Огилви (второй звонок).

«Это опять Абалин. Кажется, я тебя разозлила, поэтому больше звонить не буду. Я чувствую себя дурой, оставляя эти сообщения. Мне действительно не хотелось в тот день тебя расстраивать. Если ты злишься, я, наверное, это пойму. [Долгая пауза] Так что да, я больше не буду звонить. Не люблю навязываться. Но я всё ещё хочу с тобой поговорить. Можешь позвонить мне в любое время. Или не звони, как хочешь. В любом случае, я надеюсь, что ты в порядке. Я не просто так это говорю, поверь». – Абалин (шестое сообщение).

«Индия, напомню, что на прошлой неделе тебе нужно было оплатить арендную плату. Это просто напоминание. Нам бы очень не хотелось взимать с тебя пеню за просрочку». – Фелисия, моя домовладелица.

«Детка, я до сих пор не получила от тебя вестей, и уже несколько дней ты мне не звонишь. Если что-то не так, ты должна сообщить нам об этом. Сегодня днём я снова разговаривала с доктором Огилви. Она сказала, что до сих пор не получала от тебя весточки, и мы обе волнуемся. Я подумываю тебя навестить. Позвони мне». – Тётя Элейн (второй звонок).

«Индия, пожалуйста, возьми трубку, если ты дома. Я снова разговаривала с твоей тётей около часа назад. Если ты не принимаешь лекарства, мы должны об этом знать». – Огилви (третий звонок).

«Слушай, я знаю, что пообещала больше не звонить, но прошлой ночью ты мне приснилась, и это был очень хреновый сон». – Абалин (седьмое, и последнее сообщение).

«Индия, я снова по поводу арендной платы…»

Какая-то часть меня всегда считала, что никому нет дела до того, жива я или исчезла с лица земли. Очевидно, что я ошибалась. Люди продолжали звонить, пока автоответчик и память голосовой почты не оказались переполнены. Я едва осознавала, что телефон звонит не переставая. Это было две с половиной недели назад. С тех пор успел прийти и умчаться прочь Хеллоуин; я даже не уверена, что обратила на это внимание. Сейчас середина ноября, и деревья вдоль Уиллоу-стрит стоят почти голые. Кстати, на Уиллоу-стрит не растут ивы. А на Оук-стрит нет дубов[93]. Вполне возможно, когда-то они там были. Как я уже говорила, множество мест в Провиденсе носят названия, которые больше им не подходят.

Двадцать шестого октября, на следующий день после того, как я столкнулась с Абалин возле детского музея, я перестала принимать лекарства. Сначала я просто об этом забыла. Я вообще довольно забывчива, поскольку уже много лет живу на лекарствах. Но через день-два я поняла, что не принимаю их, потому что просто не хочу это делать. Я превратилась в настоящего параноика. Такое может произойти довольно быстро, и я подумала… ладно, что я подумала, можно найти в записях, которые я делала во время рецидива. Мне пришло в голову, что таблетки фатально сказались на моей памяти. После слов Абалин я серьёзно запаниковала. Понимаете, бывает, что кто-то говорит мне, будто я помню то, чего в действительности не происходило, и иногда это может заставить меня удариться в панику. Я не настолько привычна к подобным вещам, как может показаться со стороны. То есть я хочу сказать, что обычно притворяюсь, будто мне не привыкать. Ложные воспоминания. Давненько они меня не посещали, но что поделать – отпетые лентяи всегда возвращаются к разбитому корыту. Я стараюсь не думать о том, что могло бы случиться, поскольку этого в итоге не произошло, и какой смысл переживать из-за пролитого молока, правда?

Так или иначе, я наконец-то очнулась, успев доставить людям кучу неприятностей, потерять работу и чувствуя себя законченной дурой. Может быть, я должна была через это пройти. Я перечитала свою писанину и не могу отделаться от мысли, что, возможно, это было необходимо, став чем-то вроде спускового крючка, чтобы осуществить замысел, с которым я иначе бы никогда не справилась. Правда, чувствую я себя из-за этого всё равно на редкость паршиво. Мне не доставляет никакого удовольствия пугать людей, которые обо мне заботятся, к тому же теперь я безработная и задолжала 125 долларов за пропущенный сеанс – а позволить это себе не могу, поскольку Билл меня уволил. Я его не виню, вот только понятия не имею, что буду делать, пока не найду другую работу. Деньги у меня скоро закончатся, что с трастовым фондом, что без него, невелика разница.

Доктор Огилви извинилась, но сказала, что не может сделать для меня исключение. Больница устанавливает правила, а не она.

Наконец Абалин устала названивать и решила прийти посмотреть, в чём дело. Кто-то впустил её в дом, хотя это нельзя делать. То есть впускать тех, кто здесь больше не живёт. Вероятно, кто бы это ни сделал, – студенты с верхнего этажа или математик из Брауна, живущий внизу, – он не знал, что Абалин давно уже съехала. Она сказала, что проторчала возле моей двери почти полчаса, пытаясь до меня достучаться, а потом решила воспользоваться своим ключом. После нашего расставания я ни разу не попросила его вернуть, а она сама никогда не вызывалась это сделать. Полагаю, никто из нас об этом даже не задумывался. Моя машина стояла на подъездной дорожке, и хотя Абалин известно, что я часто предпочитаю ходить пешком и ездить на автобусе, она всё равно долго стучала в дверь, прислушивалась, снова стучала, и так раз за разом, пока в итоге не сдалась, воспользовавшись ключом. Я не собираюсь с ней из-за этого ссориться. Мне ли не понимать, как дерьмово это будет выглядеть. Не хватало ещё дуться на неё из-за этого несчастного ключа. Ох, хорошо, что она потеряла ключ от здания, а не от моей квартиры.

Абалин вошла внутрь и нашла меня запершейся в своей спальне. Я заперла дверь, поэтому на её пути оказалась ещё одна баррикада, которую ей пришлось преодолеть. Не знаю, как долго я там успела проторчать, часы или дни. Я не помню, и узнать это не представляется возможным. Сейчас это не имеет никакого значения. Она крикнула, что слышит, как я плачу и разговариваю внутри сама с собой. Тогда Абалин пошла на кухню, взяла нож для масла и, умело орудуя остриём, вскрыла дверной замок. Оказалось, что я спряталась у окна в одних трусиках. Она выразилась иначе, но полагаю, что я там именно пряталась. Углы всегда казались мне безопасными местами. Ничто не может подкрасться сзади, когда ты сидишь в углу, даже если этот угол возле окна. Она застала меня съёжившейся в углу, где я сидела спиной к стене, но давайте не будем вдаваться в подробности. Это довольно щекотливая история – то, как она меня нашла, что я делала и в каком состоянии находилась. Впрочем, могу сказать, что я была полностью обезвожена. И не ела уже… не знаю, несколько дней как минимум. И да, воду в туалете я тоже не спускала. Сначала она разозлилась, но потом обняла меня и заплакала. Не знаю, как долго это продолжалось, но я помню, что много раз просила её остановиться. И даже пыталась её бить. Увы, но я вынуждена в этом признаться. Я ударила Абалин несколько раз, пока она пыталась меня утихомирить и выяснить, что происходит, наградив её фингалом под правым глазом. Мне бы хотелось, чтобы она ударила меня в ответ, но этого не случилось. Она просто удерживала меня – грязную, истеричную дикарку – в углу, пока я не перестала наконец сходить с ума. Позже она стояла возле холодильника, молчаливая и спокойная, прижимая к лицу пакет с замороженным горошком. Каждый раз, когда я вспоминаю об этом, мне хочется, чтобы она ударила меня в ответ.

Так или иначе, дальше цепочка событий выстраивается примерно так: Абалин позвонила доктору Огилви по номеру экстренной помощи, и кто-то на другом конце провода сказал ей попробовать дать мне немного валиума, а затем позвонить моей тёте. Но я не хотела, чтобы тётя Элейн оказалась рядом, и, очевидно, сказала об этом Абалин. Она позвонила тёте Элейн, убедив её не беспокоиться и дать обещание, что она не станет приезжать, пока Абалин будет держать её в курсе моего состояния. В поликлинике сказали, что если со мной кто-нибудь останется и я не буду представлять опасности ни для себя, ни для посторонних, то «Скорую» вызывать не нужно (это они повторили неоднократно). Затем позвонила доктор Огилви. Я что-то ей сказала, но хоть убей, не помню, что именно. Абалин согласилась пожить со мной какое-то время, и доктор Огилви объяснила ей, что нужно подождать двадцать четыре часа, а затем проследить, чтобы я вернулась к прежнему режиму приёма лекарств. Ещё она посоветовала Абалин попробовать выяснить, сколько времени прошло с тех пор, как я перестала принимать лекарства. То ли я не могла вспомнить, то ли просто не хотела никому говорить (к вопросу о паранойе – мне не хотелось, чтобы Абалин или кто-то ещё оставался со мной рядом). В итоге Абалин удалось лишь отыскать мою коробочку для пилюль, в которой я хранила свой недельный, с воскресенья по субботу, запас таблеток, где каждая из них лежала в своём специальном пластиковом отсеке – В, П, В, С, Ч, П, С. В коробочке было шесть отсеков, из чего она сделала вывод, что прошло как минимум шесть дней. Конечно, она понимала, что времени могло пройти гораздо больше.

Абалин позвонила Марго, своей новой девушке, и между ними вспыхнула жаркая ссора. Марго заявила, что Абалин здесь вообще ни при чём и это не её проблемы (имея в виду меня), а я ею просто манипулирую. Они ещё какое-то время переругивались, пока Абалин не выкрикнула, чтобы Марго валила к чёрту и вообще они расстаются. Итак, резюмируем: я напугала Абалин до полусмерти, засадила ей кулаком в глаз и послужила причиной расставания с любимой девушкой. Так держать, Имп. Ты просто красотка.

Она остаётся здесь, поскольку ей больше некуда идти, и это самое малое, что я могу предложить после того, что она сделала для меня и чего ей это стоило. Она просто остаётся со мной рядом – мы не живём вместе. Я вижу, что ей тяжело. Мы стараемся не мешать друг другу. Вы можете трепетно о ком-то заботиться, но не в силах жить с этим человеком, это нелегко. Глядя на Абалин, я понимаю, насколько это верное наблюдение; до рецидива мне и в голову не приходило, насколько оно жизненное. Я как-то пошутила, что она мой рыцарь в сияющих доспехах, но шутка получилась несмешной, и никто из нас не засмеялся.

С тех пор, как она нашла меня съёжившейся в углу спальни, мы ни разу вместе не смеялись. Я живу в доме, где постоянно кто-то смеётся, что соседи сверху, что снизу. Я слышу их смех сквозь половицы и потолок, он то стихает, то раздаётся вновь.

Как-то раз, через пару дней после того, как Абалин меня нашла, мы смотрели мультфильмы, заедая это дело хлопьями «Трикс», прямо как в старые добрые времена. Вот только «Рен и Стимпи» и «Крутые бобры»[94] уже не казались нам такими весёлыми, как раньше, а хлопья напоминали крошечные бумажные шарики с фруктовым вкусом. Посреди мультфильма я сказала, что не хочу больше его смотреть, поэтому Абалин взяла пульт и выключила свой телевизор (конечно, ей пришлось снова перетащить ко мне всё своё барахло). Она была предельно любезна, всячески демонстрируя свою заботу, но в то же время заставляла меня ощущать себя ещё более пристыженной. Несколько минут мы сидели, не издавая ни звука, ковыряясь в сухих «Триксах», и доносящийся через окно уличный шум казался более громким, чем обычно. Мексиканские мальчишки, проезжающие машины, перелётные осенние птицы. К моему облегчению, Абалин заговорила первой, разрядив образовавшееся между нами напряжение. По-моему, это вполне могло сойти за разрядку, даже несмотря на то, что мы наговорили друг другу после этого.

– Я прочитала, – коротко сказала она, и я понимающе кивнула. Перед этим я дала Абалин свои записи, которые сделала во время помутнения, попросив их прочитать. Она отказывалась, но я убедила её, что для меня это очень важно.

– Спасибо, – мягко произнесла я.

– Тебе это помогло? – спросила она.

В ответ я пожала плечами.

– Возможно, слишком рано об этом говорить, но мне так не кажется. Думаю, это было всего лишь начало, и мне нужно было с чего-то начинать, но я всё ещё боюсь. – Я чуть было не ляпнула что-то в духе доктора Огилви, вроде «у меня по-прежнему высокая степень когнитивного диссонанса», но вовремя осеклась и обошлась более простыми фразами.

– Но все же ты начала, – сказала она, и я обратила внимание, что она вылавливает из своей миски лимонно-жёлтые «Триксы», выстраивая их шеренгой на полу перед собой. Это напомнило мне о том, что я намеревалась сделать. – Не могу отделаться от ощущения, что ничего бы этого не случилось, если бы я была в тот день немного тактичнее.

– Ты не должна ходить вокруг меня на цыпочках, – запротестовала я. Впрочем, я говорила ей это уже не раз. – Не нужно со мной нянчиться.

– Однако… – начала она и замолчала.

– Ты ведь не знала, что у меня в голове засели две версии случая с Евой, Абалин. И не могла знать, только если в действительности не произошла лишь одна из них.

Она достала из миски ещё одну жёлтую палочку «Трикс» и поставила её рядом с остальными.

– Теперь ты в это веришь?

Ей бы хотелось, чтобы я сказала, мол, да, верю. Но она была слишком добра ко мне и заслуживала чего-то большего, чем ложь. Поэтому я призналась:

– Нет, но я работаю над этим. Я имею в виду, что через несколько дней увижусь с доктором Огилви и… я над этим работаю, поверь. Я знаю, что сейчас со мной не всё в порядке, но это только начало. Я понимаю, что в моей голове что-то пошло не так.

– Ты храбрая девушка, Имп. Клянусь, я не смогла бы жить с таким дерьмом. Ты сильнее меня.

– Нет. Просто я к этому привыкла. Я никогда не была другой. Честно. Кроме того, ты тоже прошла через трудности, которые как минимум ничуть не меньше. Не могу представить, чтобы у меня хватило смелости сделать то, что совершила ты. – Она поняла, о чём я, поэтому мне не нужно было объяснять. – Люди просто делают то, что должны. Вот и всё.

– Если бы нас кто-то сейчас услышал. – Её губы тронула слабая улыбка, и она едва не рассмеялась. – Прямо какое-то Общество Взаимного Восхищения Имп и Абалин.

Я улыбнулась, но от смеха тоже решила воздержаться.

– Может быть, тебе стоит написать об этом, – продолжила Абалин. – Не так, как ты это сделала во время рецидива. Я имею в виду, если ты превратишь это в один из своих рассказов.

– Я не писатель. Я художник.

– Я знаю. Просто, мне кажется, это может помочь.

– Я давно не писала рассказы.

– Думаю, это все равно что кататься на велосипеде, – заявила она, затем взяла лимонно-жёлтый «Трикс» и съела его.

– Странно, что ты вообще это прочитала.

– Это была твоя идея, – напомнила она мне.

– Я знаю, но все равно это странно.

– Знаешь, что меня больше всего удивило? Строки о Чёрной Орхидее. Эта часть меня особенно зацепила. И здесь тоже есть доля моей вины. Ведь это была моя идея – сходить на выставку Перро.

– Значит, это произошло на самом деле?

– Если только мы обе не сошли с ума. Чёрт его знает, мои родители уверены, что я чокнутая, будто сортирная крыса.

– Твои родители тебя просто не знают, – парировала я, изо всех сил стараясь не думать о презрении, которое к ней испытывали отец и мать. Хотелось бы мне, чтобы у Абалин была такая мать, как Розмари-Энн, и бабушка вроде Кэролайн, которые, я уверена, поддержали бы меня в любой ситуации.

– В любом случае, так и есть. Мы пошли на выставку Перро, и там была инсталляция «Чёрная Орхидея». Я никогда не забуду, как сильно ты тогда расстроилась.

– Этого не должно было произойти. Я просто слишком разволновалась.

– Вид у неё был чертовски жуткий. И особенно страшно то, что ему приходилось смотреть на эту жуть каждый день, поскольку шут его знает, сколько времени ушло на то, чтобы её закончить. Месяцы, наверное. Только представь, долгие месяцы ему приходилось изо дня в день возвращаться к этому гротескному предмету и тем исследованиям, которые нужно было провести для его создания. Я читала, что в Калифорнии была феминистская группа по защите прав женщин, пострадавших от насилия, которая пыталась запретить выставку из-за этой инсталляции. Черт возьми, я не могу их за это осуждать.

– Я против цензуры, – воспротивилась я, – каким бы ужасным ни выглядело искусство.

Абалин нахмурилась и уставилась на лимонно-жёлтую «триксину», которую она сжимала большим и указательным пальцами, не успев поднести ко рту.

– Ты же знаешь, что я не сторонница цензуры в искусстве, Имп. Я просто хочу сказать, что понимаю, почему эта скульптура вызывает такую сильную реакцию.

Мы, конечно же, имели в виду «Фазы» 1–5, гротескную карусель, которую Перро создал, используя слепки с натуры, и таксидермию, чтобы изобразить превращение Элизабет Шорт в оборотня. Это был последний объект экспозиции, который мы успели посмотреть, прежде чем я не выдержала и нам пришлось срочно покинуть галерею.

– Если написание рассказа поможет тебе решить вопрос со «второй» Евой, которую ты помнишь, это будет неплохо, – рассудительно произнесла она. – Я хочу тебе помочь, ты же знаешь. Если ты не против, конечно. Мне не хотелось бы быть навязчивой.

– Я знаю.

– К тому же я уверена, что доктор Огилви сможет тебе помочь.

Я объяснила Абалин, что никогда не говорила с доктором Огилви о Еве Кэннинг, изрядно ошеломив её этим признанием.

– Имп, как бы с ней ни обстояли дела на самом деле, тебе не кажется, что скрывать такие вещи от своего психиатра – это очень серьёзно? Разве ты не за это ей платишь?

– Я сомневаюсь, что она верит в призраков. И уж точно не в оборотней с русалками.

– Не всё ли равно, во что она верит? Ты понимаешь, что с её работой она успела наслушаться гораздо более странного дерьма?

Я сказала Абалин, что серьёзно в этом сомневаюсь.

– Слушай, что плохого она может тебе сделать? Разве ты что-то натворила? Судя по увиденному и твоим рассказам, мне кажется, если бы она собиралась тебе навредить, то давно бы уже это сделала.

Я хотела сказать ей, мол, хватит, пожалуйста, давай перестанем об этом говорить. Видимо, я разозлилась, либо просто хотела объяснить Абалин, что она не понимает – есть обычные чокнутые, а есть психи, которые верят в русалок, оборотней, единорогов, фей и прочую ерунду. Но я этого не сделала. Конечно, она заслужила право высказывать своё мнение. Я загремела бы в больницу или того хуже, если бы она вовремя меня не нашла. Если бы Абалин не озаботилась тем, чтобы прийти и проверить, что со мной происходит, а затем решила остаться рядом. И вообще, в глубине души я ощущала, что она, скорее всего, не ошибается насчёт доктора Огилви.

– Хорошо, – коротко ответила я.

– Хорошо что?

– Хорошо, я поговорю с ней. Я постараюсь подумать над идеей написать рассказ.

– И я буду рядом, если вдруг тебе понадоблюсь.

– Потому что тебе больше некуда идти.

– Господи, Имп. Нет, не потому, что мне некуда пойти.

– А что, разве не так?

Она ничего не ответила. На этом наш разговор закончился. Покачав головой, она вздохнула, потом взяла миску с хлопьями и коробку с хлопьями, встала и пошла на кухню. Я осталась сидеть на полу перед тусклым экраном телевизора, пытаясь представить, что буду говорить своему психиатру, если всё же решу к нему обратиться. Я ломала голову над тем, что надо будет, по мнению Абалин, ей рассказать, поскольку понимала, что дело не столько в Еве, сколько в том, чтобы подобрать нужные слова.

Остаток дня мы мало разговаривали. После наступления темноты позвонила тётя Элейн, а потом я засела за картину и работала, пока не вымоталась настолько, чтобы попытаться уснуть.

Я складирую противоречия поверх сокращений, строю себе карточный домик или пытаюсь соорудить беспорядочную кучу из бирюлек. Я сказала Абалин, что никогда не говорила со своим психиатром о Еве Кэннинг, но это неправда. Просто взгляните на страницы 115 и 166, где я написала: «Я скрыла от неё, что пытаюсь изложить эти события на бумаге, хотя мы уже несколько раз говорили о Еве Кэннинг, как об «июльской» Еве, так и о «ноябрьской», также как мы обсуждали Филиппа Джорджа Салтоншталля с его «Утопленницей» (картину и бытующие в народе истории) и «Русалочку». Говорили мы также об Альбере Перро, «Видении абсолютного разрушения» и «Красной Шапочке».

Когда я сказала Абалин, что скрывала это от доктора Огилви, ошибалась ли я или лгала? Зачем мне было лгать? Может, это ложные воспоминания? Также я написала, что Абалин сказала мне, будто мы вместе с ней посещали выставку – но ведь это было не так. Пойти туда меня попросила моя подруга Эллен из букинистического магазина, а не Абалин, и произошло это в конце сентября, после того как Абалин объявила, что она со мной расстаётся.

Я не хочу лгать.

Но все же я лгу.

Говорю тебе, Индия Морган Фелпс, дочь Розмари-Энн и внучка Кэролайн, ты понятия не имеешь о движущих тобой подспудных мотивах. Ты всё запутываешь, отрицаешь, плетёшь паутину лжи (сознательно или бессознательно) и даже не можешь сказать почему. Это ненормально, вообще всё это ненормально. Хотя нет, на самом деле всё ещё хуже. Я начинаю терять нити моей истории с привидениями. Я уже не вполне уверена, что это именно история о привидениях, а если нет, то даже не понимаю, чем ещё это может быть. И что делать, я тоже не понимаю. Я откладываю в сторону вопросы, которые задавала в прошлый раз, когда садилась за бабушкину пишущую машинку. Не потому, что это некорректные вопросы, а просто… просто так. Может быть, я уже получила на них ответы, вот почему. Меня устроило бы, если бы это было так.

Вчера я впервые после своего срыва увидела доктора Огилви, и этим вечером мне бы хотелось написать о нашей встрече и о том, как мы побеседовали. Передать суть нашего разговора. Но сегодня утром я проснулась с головной болью, и тех пор стало только хуже. Мой обычный коктейль из экседрина[95] и аспирина не помог. В левый глаз мне словно воткнули железнодорожный клин, а в черепе бегают гремлины и колотят по кастрюлям со сковородками. Черепные гоблины, хм. У Абалин нашёлся флакон кодеина, который ей дала подруга, и она предложила его мне. Но я не люблю пользоваться чужими рецептами (видимо, Абалин несвойственны подобные сомнения), поэтому я вежливо отказалась. Вероятно, это могло помочь, но я не уверена, сочетается ли кодеин с моими лекарствами, а звонить в аптеку, чтобы это выяснить, мне не хотелось. Абалин предложила поискать в интернете информацию о возможных негативных последствиях, но я не доверяю советам о лекарствах, которые размещаются в интернете; откуда мне знать, что их автор действительно разбирается в той теме, о которой пишет?

Доктору Огилви далеко за пятьдесят, возможно около шестидесяти. Я никогда не интересовалась её возрастом, но у меня всегда довольно хорошо получалось угадывать, сколько лет людям. У неё длинные волосы, и она собирает их в хвост. Свободно торчащие пряди, схваченные у корней резинкой, слегка волнистые или курчавые. Цвет волос у неё в основном серый, за исключением нескольких упрямо пробивающихся каштановых полос. Эти полосы почему-то совсем не курчавятся. Глаза у доктора Огилви добрые и слегка насторожённые. Они орехового цвета, скорее с зелёным оттенком, чем коричневым. Кожа вокруг этих добрых, насторожённых орехово-зелёных глаз испещрена тонкой сетью морщинок. Она много улыбается, но это скорее мягкая полуулыбка, из-за которой не видно зубов. Ей несвойственно улыбаться в сто зубов, и это хорошо, потому что меня нервирует, когда люди так скалятся. Ногти у неё обычно аккуратно отполированы.

Я ведь упоминала всех этих насекомых в рамках на стенах её кабинета, верно? И то, как она чуть не выучилась на энтомолога в колледже? Итак, вот её офис, где стены выкрашены в тёмно-красный цвет, который гораздо более приятен для глаз, чем может показаться большинству людей. Тёмно-красный, но не бордовый. В тёмно-бордовом присутствует что-то от пурпурного цвета, но в красных стенах её офиса нет ни малейшего намёка на пурпур. В первый или второй раз, когда мы с ней встречались, я расспросила её обо всех этих насекомых в рамках, и она рассказала мне о многих из них. В её коллекции очень много жуков, и она призналась мне, что питает к жукам особенно тёплые чувства. Свою страсть к жукам она назвала любительской колеоптерологией. Колеоптерология (ко-ле-оп-те-ро-ло-ги-я) – раздел энтомологии, изучающий жуков. Она рассказала, что двадцать пять процентов всех видов на Земле – жуки. «Бог, – сказала она однажды, – если Он существует, очень любит жуков». Позднее она объяснила мне, что перефразировала британского биолога по имени Холдейн[96].

Особенно она гордилась гигантским чёрно-белым по имени «жук-голиаф»[97] (Goliathus goliatus) размером в четыре с половиной дюйма, которого она лично отловила во время поездки в Камерун, на западе Африки.

– Уже тогда это было довольно небезопасное место, – сказала она. – А теперь там ещё опаснее. Тебе, наверное, лучше никогда не посещать Камерун. Это красивая страна, и люди там красивые, не говоря уже о жуках, но слишком сильные политические передряги. Не стоит ездить в Камерун, Имп.

Я хмыкнула, что вряд ли когда-нибудь смогу себе это позволить, даже если очень сильно захочу. Потом она показала мне несколько десятков бабочек и богомола, похожего на опавший лист.

– Большинство из них я не ловила, – призналась она. – В Нью-Йорке есть магазин – «Максилла и Мандибула»[98] – на Колумбусе, прямо за углом от Американского музея естественной истории, – и я частенько там отовариваюсь. – Я спросила, почему у неё на стенах нет пауков, и доктор Огилви напомнила мне, что пауки не насекомые, а отдельный вид, паукообразные, как скорпионы и клещи. – Я не коллекционирую паукообразных, – объяснила она.

– Да, у вас много жуков.

– Это ещё что! Видела бы ты мой дом.

Мне не стоит так подробно расписывать коллекцию насекомых доктора Огилви, наверное, я просто пытаюсь протянуть время.

– Именно этим ты и занимаешься, – раздражённо напечатала Имп. – Ты медлишь, как будто от этого тебе полегчает. Словно, если немного подождать, всё успокоится.

Нет, не успокоится. Никогда. Наоборот, разразится настоящая буря.

Ладно, вот что я «помню» после вчерашнего приёма. С декабря 2008 года я время от времени поднимала в беседах с Магдалиной Огилви тему Евы Кэннинг, то есть в течение последних двадцати двух месяцев. На это указывают её записи, в которых Ева не раз упоминается после июльской встречи и во время ноябрьских событий (которую я всё чаще отвергаю как… ладно, я ещё вернусь к этому). Доктор Огилви знала, что я пыталась разрешить парадокс с двумя Евами и дважды покидавшей меня Абалин. Она показала мне свои записи в качестве доказательства. Надо признать, это оказалась очень толстая пачка заметок. Верит ли она в призраков, оборотней и русалок? Она сказала, что это не имеет отношения к делу, и мне кажется, что я могу её понять.

Однако она не знала, что я записываю свою историю. Можно сказать, что доктор Огилви удивилась, узнав о её существовании, хотя я думаю, что ей пришлось изрядно постараться, чтобы скрыть свои эмоции. Первое, что я вчера сделала, – показала ей то, что я называю «Семью страницами», которые написала во время своего срыва. Она уточнила, можно ли ей зачитать их вслух, и я ответила, что да, конечно, можно (честно говоря, покривив душой). Когда она закончила, я еле сдерживалась, чтобы не задрожать, страстно желая убежать прочь.

– Это очень сильно, – произнесла она. – Читается почти как заклинание.

– Заклинание против чего?

– Зависит от многих факторов, – вздохнула она. – От одолевающих тебя призраков, а может быть, от твоего недуга. От аномалии, с которой ты так долго боролась. От внутренних противоречий. Кроме того, этот текст читается как декларация о намерениях. Изложив это на бумаге, ты совершила смелый поступок. Очевидно, что тебе нельзя было прекращать приём лекарств, но… – Тут она замолчала. Я готова была побиться об заклад, что знаю, как она намеревалась закончить это предложение.

– Ты веришь, что эти события произошли в действительности? – спросила она, постучав пальцем по страницам. – Именно так, как ты их описала?

Немного поколебавшись, я призналась:

– Не знаю. Я психанула и просто забила на утверждение Абалин, что существовала только одна Ева. Я цеплялась… не знаю за что. Не понимаю, даже если я выдумала вторую Еву, как это могло послужить для меня неким утешением.

– Возможно, это тот вопрос, на который нам нужно найти ответ. – Потом она поправилась: – Хотя нет, на этот вопрос ты должна найти ответ сама, Имп. – И она процитировала фразу Джозефа Кэмпбелла, которую я ранее уже приводила (или нет?), о том, что можно «сойти с ума» и снова воскреснуть. – Это твоё путешествие, и если тебе когда-нибудь суждено обрести покой, я считаю, что эту проблему ты должна попытаться разрешить сама. Я всегда буду рядом, конечно, если тебе понадоблюсь. Возможно, я могу тебя в чем-то направлять, но такое ощущение, что ты начинаешь собирать кусочки картины воедино. Думаю, на тебе благотворно сказывается присутствие Абалин.

– Она хочет, чтобы я написала рассказ. Про вторую часть истории, Альбера Перро, выставку и всё остальное.

– Думаешь, ты сможешь?

Мы уже успели обсудить выставку Перро и то, как она вписывалась (или не вписывалась) в мою искажённую хронологию событий между концом июня и зимой 2008/09 года. Июль, ноябрь или что там ещё. Я сказала ей, что Абалин объявила, будто не посещала со мной выставку, но я твёрдо уверена, что ходила туда не одна. Я бы просто не рискнула пойти туда в гордом одиночестве.

– Вот с чего я хочу начать, – кивнула доктор Огилви. – Точнее, хочу, чтобы ты с этого начала. – Сказав это, она уставилась на толстую папку с моими записями, раскрытую у неё на коленях. – Существует причина, по которой ты сфабриковала вторую историю, – если предположить, что ты её действительно сфабриковала, – и тебе нужно прежде всего узнать, почему это случилось.

– Я не знаю почему.

– Я понимаю, но думаю, ты сможешь это выяснить. Или вспомнить. Это кроется где-то в глубине твоего сознания. Даже подавив эти воспоминания, ты от них полностью не избавилась. Просто спрятала их от самой себя куда подальше. Может быть, ты пытаешься от чего-то защититься.

– Что может быть хуже, чем две Евы и всякие русалки с оборотнями? – хмыкнула я, даже не пытаясь скрыть свой скепсис.

– Это твой вопрос, – мягко сказала она. – Не мой. Но есть одно упражнение, которое мне хотелось бы, чтобы ты попробовала. Я бы хотела, чтобы ты составила для меня список. Чтобы ты перечислила те вещи, в которых начинаешь терять уверенность, хотя раньше верила, что это правда. – Она имела в виду факты, а не правду, но я не стала её поправлять.

– Насчёт Евы Кэннинг, – понимающе кивнула я.

– Да. О ней и о тех событиях, которые кажутся тебе с ней связанными. Ты готова?

– Да, – согласилась я, хотя и не чувствовала особой уверенности.

Она вручила мне жёлтый блокнот и ещё один карандаш (№ 2, шестиугольный в поперечном сечении, «Паломино Блэквинг», высококачественный графит), объяснив, что оставит меня в покое, пока я буду писать свой список. – Я буду снаружи, в коридоре. Просто дай мне знать, когда закончишь.

И вот что я написала (она сделала себя ксерокопию, разрешив мне забрать оригинал домой):

1. Существовала только одна Ева Кэннинг.

2. Я наткнулась на неё в июле, а не в ноябре.

3. Абалин ушла от меня в начале августа.

4. Возможно, я не смогу точно изложить хронологию/рассказ об этих событиях.

5. Это была сирена. Не волчица.

6. Абалин не ходила со мной на выставку Перро. Это сделала Эллен. И случилось это после того, как Абалин меня бросила.

7. Я придумала историю с волчицей/второй Евой/Перро в качестве защитного механизма от событий, связанных с «июльской» Евой.

8. Существовала только одна Ева Кэннинг.

А потом я встала и открыла дверь, обнаружив снаружи доктора Огилви разговаривающей с медсестрой. Она вернулась в кабинет, и я снова села на кушетку. Она прочитала мой список два или три раза.

– Последний пункт, – сказала она. – Я хочу обсудить его, прежде чем ты уйдёшь. – С этими словами она бросила взгляд на часы. Оставалось пять минут до того, как моё время истечёт.

– Хорошо, – ответила я, потянувшись к своему бесформенному тканевому мешку, верно служившему когда-то Розмари, и положила его себе на колени. Ощущая его в руках, я чувствовала себя в безопасности, кроме того, мне не хотелось его случайно тут забыть.

– Это серьёзное признание, – продолжила доктор Огилви. – Оно поможет нам выяснить, что могло с тобой случиться. – Казалось, она ожидала от меня какой-то реакции, но я промолчала.

– Имп, почему ты подозреваешь, что тебе мог понадобиться защитный механизм от «июльской» Евы?

– Разве это не очевидно?

– Возможно, но я хотела бы услышать, что ты сама об этом скажешь.

Какую-то минуту я молча на неё смотрела. То есть в буквальном смысле я пялилась на неё целую минуту. Наверное, она увидела в моих глазах нежелание и смущение.

– Сирены, – начала я, – поют, чтобы вы потерпели крушение и утонули. Они поют свои песни, и, если вы их слушаете, это заставляет вас поступать так, как вы сами никогда бы не сделали. Они манипулируют вами в своих целях. Мне ненавистна сама мысль о том, что мной могли манипулировать. Но волчица, она была совсем беспомощной, всего лишь призрак, нуждающийся в том, чтобы я помнила о том, что она волчица, – и она сама тогда тоже это не забудет.

Она улыбнулась чуть шире, чем обычно, и я опустила глаза к своей сумке.

– Как ты думаешь, что заставила тебя сделать «июльская» Ева, Имп?

– Я не могу это сказать. Позже, возможно, но не сейчас. Не спрашивайте меня об этом ещё раз, пожалуйста.

– Мне жаль. Я не хотела на тебя давить.

Потом я указала, что моё время вышло, и доктор Огилви повернулась к своему компьютеру, записав меня на следующий приём. Затем она выписала мне рецепт на лекарства, нацарапав его тем секретным языком, который могут расшифровать только врачи и фармацевты.

– И подумай на досуге о седьмом пункте, – сказала она, когда я собралась уходить. – Поразмысли над ним хорошенько. (7/7/7)

– Я и так постоянно об этом думаю, – ответила я. Когда я вышла из здания, пошёл дождь; его струи хлестали по сугробам грязного снега, зрелище это было на редкость уродливое, поэтому я предпочла разглядывать раскинувшееся надо мной небо.

Когда я ехала на автобусе домой, моей соседкой оказалась пожилая португалка с великоватыми ей зубными протезами и крупной родинкой на переносице. Из родинки торчало три толстых белых волоска. Несмотря на холод, на ней были светло-зелёные шлёпанцы и футболка. Судя по всему, она была такой же ненормальной, как и я, разве что, скорее всего, не принимала никаких лекарств. Она сидела напротив меня, разговаривая сама с собой, и это раздражало других пассажиров, которые недовольно сверлили её взглядами.

– Вам не холодно? – спросила я её. Казалось, она была поражена тем, что кто-то решился с ней заговорить.

– Как и всем в это время года, разве нет?

– Вам следовало бы надеть пальто. И обувь получше.

– Точно, – согласилась она. – Но, знаете ли, туфли и пальто слишком сильно закрывают кожу.

– Вам так надо видеть свою кожу?

– А вам нет?

– Никогда об этом не думала. – Я спросила её имя, и она искоса взглянула на меня, словно пытаясь разгадать, не скрываются ли за моим вопросом какие-то коварные, скрытые мотивы.

– Теодора, – решилась она наконец. – Когда у меня было имя, меня звали Теодора. Но оно исчезло в один прекрасный день, когда я забыла проследить за своей кожей. Не знаю. Но когда-то меня звали Теодора.

– Меня зовут Индия, – представилась я, и она рассмеялась, из-за чего её свободно сидящие зубные протезы слегка сдвинулись с дёсен.

– Странное имя, маленькая леди.

– Моя мама вычитала его в «Унесённых ветром». Это книга, и в ней есть персонаж, женщина по имени Индия Уилкс.

– Книга, – медленно повторила она. А затем добавила: – Вот твоё имя. Ты книга, – некоторое время после этого она разглядывала проплывающие за окном витрины магазинов Вестминстера.

– Извините, если побеспокоила вас, – сказала я.

Она вздохнула, не отводя глаз от окна.

– Ты ничуть меня не побеспокоила, Индия Уилкс. Но следи за своей кожей. Не носи так много одежды. Никто сейчас не знает, как ухаживать за своей кожей. Ты только посмотри на них. Никто в этом автобусе не следит за своей кожей, поэтому она свободно вальсирует по ночам. Либо ты следишь за своей кожей, либо она где-то шляется.

Я дала ей пять долларов, хотя она меня об этом не просила. Она сжимала скомканную купюру в левой руке, довольно грязной на вид. Похоже, она давно уже не мылась.

– Я буду внимательнее следить за своей кожей, – заверила я её. – Согрейтесь и купите себе что-нибудь поесть.

Она промолчала в ответ, и я вышла на следующей остановке. Водитель автобуса поинтересовался, не побеспокоила ли меня Теодора и не пыталась ли клянчить деньги.

– Нет, – сказала я. – Мы просто разговаривали.

Водитель взглянул на меня с неприкрытой иронией.

– Как скажете, – усмехнулся он.

Когда я вернулась домой, Абалин сидела по-турецки на полу перед своим телевизором и резалась в игру под названием «Фоллаут: Нью-Вегас». Я знаю это название только потому, что она сама сказала мне его прошлой ночью. Она играла за персонажа по кличке Курьер, который блуждал по постапокалиптической пустыне Мохаве, пытаясь найти потерянный пакет с платиновой фишкой для покера. Все это казалось мне какой-то бессмыслицей. Я объявила ей, что собираюсь написать рассказ и поэтому удаляюсь в свою синюю комнату со множеством книжных полок.

– Хочешь, чтобы я напомнила тебе об ужине? – спросила Абалин. Я ответила, что если вдруг проголодаюсь – а я знала, что вряд ли, – то выйду и найду себе что-нибудь поесть. Но все равно поблагодарила её за столь любезное предложение.

И вот я закончила свой рассказ о «ноябрьской» Еве, той, с которой я не пересекалась на Вэлентайн-роуд; правда, оказалось, что он получился больше об Альбере Перро и Элизабет Шорт. Именно так, как я и задумывала. Поскольку у меня никак не получалось перечислять недостоверные факты, в итоге я смогла изложить правду. Меня беспокоила мысль, что доктор Огилви усомнится в целесообразности написания рассказа о волке, которого с большой натяжкой можно соотнести с волком из моей собственной истории. Но она этого не сделала, даже когда я предположила, что просто спрятала одну шкатулку внутри другой, и всё, что у меня получилось, – очередной вымысел, скрывающий в своих недрах другой вымысел.

– Если вымысел удалось изловить, – ответила она, – значит, ты обрёла над ним власть. – Я не стала с ней спорить. На то, чтобы написать «Улыбку оборотня», у меня ушло пять дней (и ночей), и я не собираюсь продавать её какому-нибудь журналу. Этот рассказ принадлежит лишь мне, и никому больше.

Улыбка оборотня

ИНДИЯ МОРГАН ФЕЛПС

Я не знаю, правда ли то, что Ева спала с Альбером Перро. Очевидно, да. Мне известно, что она переспала со множеством мужчин – мужчин и женщин, – когда ускользала от меня по ночам, окутанная ароматом духов, табачным дымом и флёром едва скрываемого обмана. Она лишь смеялась, когда кто-нибудь осмеливался называть её полиаморной[99] особой. Если, конечно, не находилась в этот момент под гнётом одного из своих приступов мрачного настроения, и тогда от неё можно было ожидать чего-то похуже, чем беззаботный смех. Я никогда не называла её полиаморной, потому что хорошо знала, что она никогда и никого не любила так, как меня. В этих свиданиях не было ни грана любви. – Я просто трахаюсь, – говорила она (или типа того), пожимая плечами. – Для этого не нужно использовать какие-то дурацкие греческие термины или размахивать грёбаным флагом на прайд-параде. Да, я распутница. Я сплю с кем попало. – Затем она могла добавить: – Меня больше удивляет, Винтер, что ты этого не делаешь. – Ева практически никогда не называла меня моим настоящим именем, а я никогда не спрашивала, почему она стала называть меня Винтер[100]. В конце концов, мы ведь познакомились в июле. Очень жарким июльским днём. Но, конечно, она вполне могла переспать с Альбером Перро. Ей нравилось называть себя его ученицей. Я слышала, как она не раз так себя называла. Ей мнилось, что он к ней как-то особенно благоволит. Я имею в виду, помимо их постельных приключений. Ей нравилось воображать, что она для него нечто большее, чем обычная ученица, словно он был каким-то нечестивым пророком, собственным bete noire[101] Евы, явившимся, чтобы отвести её в те места, о которых она всю жизнь имела смутное представление, не осмеливаясь даже мечтать о том, чтобы однажды их увидеть. Она предположила – сделав этот вывод по его картинам и тому, что на них было изображено, – что ему довелось их мельком увидеть, благодаря своим же визионерским картинам. Она полагала, что ему есть что показать, кроме этих картин. Она вообще много чего предполагала. Но не спрашивайте меня, что он на самом деле о ней думал. Я общалась с ним очень редко, да и то вскользь, на самые простые темы. Наши беседы были легкомысленными, небрежными и неглубокими, впрочем, безо всякой неловкости. Не знаю, что он думал о ней как о художнице (или любовнице), и получал ли какое-то удовлетворение от понимания того, что я подозреваю об их связи. Иногда у меня возникало желание его предостеречь (как и прочих любовников Евы), но не хватило для этого наглости или силы духа, кроме того, это было бы, наверное, всё равно что предупреждать царя Ирода о Саломее. Максимум, чего мне удалось бы достичь, наверное, это сыграть роль ревнивой, недовольной зеленоглазой[102] участницы разбившегося любовного треугольника, пытающейся склеить разбитые отношения. Я осознаю, что мои чувства к Еве могут быть неверно истолкованы. Не поймите меня неправильно, я не испытываю к ней ненависти. Я по-прежнему люблю её, как любила с того самого жаркого июльского дня, когда мы повстречались почти пять лет назад, и знаю, в чём причина преследующего меня проклятия. Потому что я никак не могу поставить точку. Просто не могу это сделать. Даже после всех её любовников, после Перро и Орхидеи, всего того, что она натворила и наговорила, тех ужасов, которых я из-за неё насмотрелась, всего этого дерьма, которое навсегда останется в моей голове, – я всё ещё её люблю. Кажется, у меня просто нет выбора, потому что я определённо пыталась научиться ненавидеть Еву. Но обнаружила, что мои попытки её разлюбить так же смешны, как потуги одной лишь силой воли превратить гниющую, гангренозную рану в здоровую свежую плоть. Либо ты отсекаешь некрозные ткани, либо умираешь, а мне явно не хватает решительности для того, чтобы «отрезать» от себя Еву. Интересно, не появлялись ли у неё когда-нибудь подобные мысли обо мне или об Альбере Перро? Я называю её – впрочем, она сама себя так называла – добровольной переносчицей чумы, но возможно, что Ева была просто одной из заражённых. Она вполне могла и не являться неким подобием Тифозной Мэри[103], опасным для рассудка и души. Не могу знать наверняка, но я в любом случае устала от предположений. Ладно, пора прекратить блуждать вокруг да около и перейти к тому, что, как мне кажется, мне действительно известно, чем строить догадки, да? Когда я села писать о ней и о Перро, то имела в виду, в частности, историю с Орхидеей, а не все эти бесполезные, абстрактные вопросы о любви, верности и истинности чьих-то намерений. Разве я могу притворяться, что знала намерения Евы? Она называла себя лгуньей так же часто, как шлюхой и распутницей. Она была физическим олицетворением псевдоменона[104], сознательным, живым воплощением Парадокса Лжеца.

– О, Винтер, всё, что я когда-либо тебе говорила или ещё скажу, – ложь, но это, поверь, чистая правда.

Что же, приступим. Я не использую метафор и ничего не запутываю. В данном случае мне не нужно полагаться на свою ненадёжную память, поскольку, когда она мне это рассказала, я была настолько ошеломлена и раздосадована услышанным, что меньше чем через час записала всё в блокноте. В чёрном блокноте от «Молескин», который Ева подарила мне по случаю моего тридцатипятилетия. Поэтому здесь нет ни слова преувеличения. Я сидела, притихнув, и слушала, поскольку как можно отказаться от возможности хотя бы раз услышать правду из уст женщины, которая никогда не отличалась искренностью? Поэтому я сидела на полу своей квартиры (никогда не считала её нашей квартирой) и слушала. – Это напугало меня до чёртиков, – призналась она, – но я никогда не видела ничего столь же красивого. – Полагаю, что с её стороны это было искреннее признание, которое одновременно являлось ложью. Она ещё довольно долго продолжала рассказывать, в то время как я сидела под окном, навострив уши. В стереосистеме на повторе крутился компакт-диск The Smiths, который, как мне кажется, успел отыграть дважды, прежде чем она закончила расписывать мне планы новой инсталляции Перро. – Конечно, параллели очевидны, и он сам это признаёт. Le Petit Chaperon Rouge, Красная Шапочка, Rotkäppchen и так далее. Гениальность здесь не в ассоциации, а в исполнении. Совокупный эффект всех элементов, как его картин, так и репродукций различных артефактов, связанных с убийством Элизабет Шорт. – Ева рассмеялась, когда я сказала ей, что всё это звучит чрезмерно претенциозно и крайне болезненно. Она громко захохотала, а затем напомнила мне об играх, которыми мы баловались, и бесчисленных непристойностях. – Я знаю, Винтер, тебе нравится притворяться, что твоё сердце не такое гнилое, как моё, но постарайся не быть чёртовой лицемеркой. – Вот, снова этот расчудесный парадокс, поскольку она, конечно же, была абсолютно права. Не помню, чтобы в ту ночь ещё хоть раз её прерывала. Я даже не могу вспомнить, какой диск The Smiths тогда играл. Ну, разве что одну-единственную песню. – Знаешь, – сказала она, – до того, как прижилось прозвище «Чёрная Орхидея», газеты Лос-Анджелеса называли это убийством оборотня. – Сказав это, она замолчала, сверля меня взглядом, и я поняла, что чуть не пропустила свою реплику. – Почему? – запоздало поинтересовалась я. – Почему они дали ему такое название? – Ева закурила сигарету и выпустила струю дыма в высокий белый потолок. Затем пожала плечами: – Альбер пытался это выяснить, но кажется, что никто этого не знает. В то время журналисты из Лос-Анджелеса любили придумывать зловещие названия для убийств. И зачастую они были связаны с цветами. Убийство Белой Гардении, Убийство Красного Гибискуса и так далее. Он считает, что эта история с оборотнем может иметь какое-то отношение к улыбке, которую убийца вырезал на её лице почти от уха до уха. Мол, это сделало лицо Шорт похожим на волчью морду. В любом случае мне кажется, что это чушь какая-то. Я предположила, что газетчики назвали оборотнем убийцу, а не жертву. – Это был единственный раз, когда я услышала, что Ева в чём-то не согласна с Перро. Она снова пожала плечами и затянулась сигаретой. – Как бы то ни было, это отличная идея, и он хочет извлечь из неё максимум пользы. Он не сказал мне, как именно, по крайней мере ещё не сподобился. Но я знаю, что он разговаривал с таксидермистом. Это какой-то парень, с которым он когда-то работал. – Она продолжала в том же духе, а я сидела и слушала. – Невероятно интересно, – продолжила Ева, – наблюдать за тем, как он находит новые пути, исследует другие возможности. Он проделал это с камнями в прошлом году в Нью-Йорке, ну, с теми булыжниками внутри клеток. Этот опыт дал ему мощный импульс двигаться в выбранном направлении. По крайней мере, так он сам утверждает. О, я же тебе ещё не говорила. На прошлой неделе ему позвонил кто-то из Голливуда. Он не сказал, кто именно, но явно какая-то важная шишка. – Обещаю, чего бы мне это ни стоило, не пытаться изображать всё так, будто Ева в тот вечер звучала более (а может, и менее) уныло или подхалимски, чем было на самом деле. Она прекрасно знала, что мне не нравились работы Перро, что у меня от них мурашки; наверное, по этой причине она так много о них распространялась. Если так подумать, то, скорее всего, именно поэтому она с самого начала принялась с ним трахаться (при условии, что я не ошибаюсь и она действительно с ним трахалась).

Но стоп.

Что-то я слишком зациклилась на той нашей ночной беседе. В мои планы не входило вяло бубнить о событиях той ночи, это всего лишь пролог к последующим событиям. Была зима, самый её разгар в Бостоне, к тому же в тот год она выдалась особенно снежная. Я только что начала работать в книжном магазине и иногда подрабатывала в кофейне на Ньюбери-стрит. Не думаю, что Ева в то время где-то работала, за исключением того, что она называла себя личной помощницей Перро, а он позволил ей тешить себя этими фантазиями. Но я не уверена, что это можно было назвать настоящей работой; готова побиться об заклад, что он не платил ей ни цента. Ева была обычной шлюхой. У неё никогда не хватало мотивации стать кем-то вроде дорогой, обеспеченной проститутки. Но, играя роль его ассистентки, она оказалась вовлечена во все те гадости, которые он затеял той зимой, планируя шоу в Лос-Анджелесе, во всю эту историю с Орхидеей. Перро сразу решил назвать инсталляцию «Видение абсолютного разрушения» в честь какой-то из песен Дэвида Боуи. От Евы я узнал, что Перро заключил контракт с неким манхэттенским издательством на глянцевый полноцветный каталог, хотя заплатили за него немного. Я слышала от Евы, что небольшой аванс не сильно его интересовал, поскольку он получил главное – цветную печать. Честно говоря, большую часть того, что я знаю об Альбере Перро, я почерпнула из бесед с Евой, а не из личного опыта общения с этим человеком. Как бы то ни было, в тот же день, когда Ева рассказала мне о каталоге, она объявила, что будет моделью для нескольких скульптур в его инсталляции. Необходимо было сделать слепки с натуры, а это означало, что ей нужно лететь в Лос-Анджелес, потому что у него нашёлся друг-гримёр в какой-то из студии спецэффектов, который согласился поучаствовать в этом бесплатно. Насколько я понимаю, у Перро неплохо получалось разводить людей на бесплатные услуги. Как в случае с Евой, например. Итак, большую часть недели в феврале она отсутствовала, как раз когда ударил сильный снегопад и квартира с кроватью оказались в моём полном распоряжении. Когда мне не нужно было ковылять на работу и обратно по чёрно-серой слякоти, затопившей улицы, либо кататься на трамвае, я спала, смотрела старые фильмы и вполглаза читала сборник Набокова «Русская красавица и другие рассказы». Это было первое издание с подписью автора, фактически оно принадлежало Перро. Он одолжил его Еве, посоветовав прочитать от корки до корки, но Ева редко читала что-то, кроме астрологии и всякого шлака о саморазвитии. О, она выписывала «Нью-Йоркер», «Вайрд» и «Интервайв», потому что считала, что они солидно смотрятся на журнальном столике. А скорее даже потому, что ей казалось, будто они украшают её образ. Но она никогда не читала эти журналы и не прочла ни страницы из сборника Набокова. Я успела прочитать большую часть этой книги, пока она тусовалась в Калифорнии, но могу припомнить только одну историю о карлике по имени Фред Добсон. Фред Добсон кого-то обрюхатил и в конце умер, больше я ничего не помню. Ева заявилась домой в пятницу вечером и была необычайно молчалива. В основном она сидела в одиночестве на кухоньке, курила и пила одну за другой чашки с дымящимся травяным чаем. В субботу вечером мы трахались впервые с тех пор, как она начала встречаться с Перро. Она заставила меня использовать двусторонний силиконовый фаллоимитатор, и я согласилась. Не знаю, сколько раз накрывало оргазмом Еву, потому что она всегда во время секса вела себя очень сдержанно, оставаясь тихой и неподвижной. Потом мы лежали, рядом почти как в начале наших отношений, когда мы только познакомились, перед тем как я всё поняла про некрозные ткани. Мы смотрели в большое эркерное окно над кроватью, на снежные хлопья, лениво спускавшиеся с неба цвета эскимо. Она вдруг произнесла: – В Японии их называют харигатой. – Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что она говорит о двустороннем фаллоимитаторе. – По крайней мере, так говорит Альбер, – добавила она, и иллюзия, что мы, возможно, вернулись к началу, когда я ещё не знала, какая она на самом деле, тут же рассеялась. Я неподвижно лежала, обнимая Еву, и смотрела, как снег прилипает к оконному стеклу. Какие-то снежинки плавились, а какие-то нет. Я спросила её, всё ли с ней в порядке, не случилось ли что-то, пока она была в Лос-Анджелесе. Она ответила, что нет, ничего не произошло, но работать в тесном контакте с Перро – это весьма изматывающее занятие. – Иногда это похоже на то, будто я нахожусь в его голове, словно я всего лишь один из его холстов или несколько горстей глины. – Вскоре она заснула, а я встала, сходила по малой нужде, проверила электронную почту, а потом почти до рассвета пялилась в телевизор, хотя на следующий день мне нужно было идти на работу. Но мне не хотелось оставаться в одной постели с тем, что ей снилось той ночью.

Я не видела её потом два или три дня. Она уехала на поезде в Провиденс по какому-то поручению Перро. В подробности она не вдавалась, а спрашивать я не стала. Однако, вернувшись домой, Ева снова стала похожей на себя прежнюю. Мы заказали китайскую еду навынос – му-гуу, голубя кунг-пао, – и она рассказала о том, как позировала. Её обнажённое тело намазали вазелином, затем покрыли толстым слоем синего альгината, а когда он застыл, наложили сверху гипсовые повязки, получив, таким образом, формы для скульптур Перро с её «живого трупа». Я спросила, вставляли ей соломинку в нос, чтобы она могла дышать, или нет, и сначала она рассмеялась, но затем нахмурилась. – Нет, этого не было, – ответила она. – Они просто стараются не закрывать тебе ноздри. Это был довольно клаустрофобный опыт, но позитивный. – Она сказала мне, что каждая форма будет использована только раз, а затем уничтожена, и что за пять дней с неё сделали пять отдельных отливок подряд. – Когда всё твердеет, ты не можешь двигаться? – спросила я. Ева снова нахмурилась, – Конечно, ты не можешь двигаться. Иначе все усилия пойдут прахом. – Я не стала спрашивать, что именно Перро собирался делать с гипсом, а Ева ничего не рассказала. Однако на следующий вечер она достала фотографию одной из картин Альбера Перро и попросила меня взглянуть на неё, мол, посмотри, пожалуйста. Ева никогда, чёрт возьми, никогда не говорила «пожалуйста», так что это был тревожный симптом, настоящая «красная тревога». Она вспотела, хотя в квартире было прохладно, поскольку радиатор опять барахлил. Она вспотела, и вид у неё был болезненный. Я спросила, не лихорадит ли её, и Ева отрицательно покачала головой. Я ещё раз переспросила, поскольку, возможно, она подцепила какую-то заразу в самолёте или в Лос-Анджелесе, на что Ева издала рычащий звук и буквально сунула фотографию мне в руки. Это было цветное фото, восемь на десять дюймов, напечатанное на матовой бумаге. На обороте красовалась наклейка с названием картины, аккуратным чёрным шрифтом Courier на белом фоне. Там красовалось два слова, «Fecunda ratis», и дата (которую я никак не могу вспомнить). На обратной стороне фотографии, как мне показалось шариковой ручкой, были написаны следующие слова: «De puella a lupellis seruata» (о девочке, спасённой от волков примерно в 1022–1024 годах), Эгберт Льежский. – Кто такой этот Эгберт Льежский? – спросила я. Ева смерила меня тяжёлым взглядом, и на долю мгновения мне показалось, что она меня сейчас ударит. Такое раньше уже случалось. – Откуда, чёрт возьми, мне знать? – рявкнула она вместо ответа. – Твою мать, ты посмотришь наконец, что там спереди? Винтер, смотри на лицевую часть, а не на чёртов оборот, ради всего святого. – Кивнув, я перевернула фотографию. Я сразу же узнала одну из работ Перро, хотя именно эту картину никогда раньше не видела. Есть что-то неповторимое в лёгкой изломанности линий, в нарочитой небрежности его мазков. Словно у Эдварда Мунка, если бы он попытался сработать под Ван Гога. Поначалу какой-либо простой репрезентативный образ, хоть какой-нибудь намёк на композицию картины отказывались возникать из копоти размытых масляных красок, из бесчисленных оттенков серого цвета с едва уловимыми намёками на зелень и алебастр. Ближе к центру фотографии плавало малиновое пятно, хроматически контрастируя с окружающим мраком. Я подумала, что это похоже на кровоточащую рану. Я не сказала об этом Еве, но именно такое впечатление у меня сложилось. Как будто кто-то, Перро или кто-то другой, пырнул в полотно ножом или ножницами. Видит бог, мне хотелось сделать это самой, и не раз. Я бы даже сказала, что временами кажется, будто его искусство призвано провоцировать именно такую реакцию. Расчётливо продуманное искусство, чтобы вызвать первобытную реакцию «бей или беги», дотянуться своей цепкой хваткой до затылочной части мозга, отделяя хищников от добычи. – Что ты видишь? – спросила меня Ева. – Ещё одну дерьмовую картину Перро, – резко ответила я. – Не будь упрямой дурой, – бросила она. – Расскажи мне, что ты видишь. – Я сказала ей, что мне показалось, будто от меня ждут честного мнения, и в ответ она продемонстрировала мне средний палец; полагаю, это было вполне предсказуемо. Я взглянула на неё, увидев, что она по-прежнему обливается потом, непрерывно кусая нижнюю губу. Смотреть ей в глаза было почти так же дискомфортно, как пытаться разобраться с «Fecunda ratis», поэтому я снова обратилась к мрачному хаосу на фото. – Эта картина из той серии? – спросила я. – Нет, – ответила Ева, а потом добавила: – Не знаю. Возможно, но я так не думаю. Это старая работа, хотя он говорит, что она вполне могла бы подойти. У Альбера её больше нет, он продал её какому-то коллекционеру после выставки в Атланте. Не знаю, поддерживает ли он с ним контакт. – Я слушала, не проронив ни слова. Её голос дрожал, как будто она с трудом подбирала слова, и я изо всех сил старалась сосредоточиться на том, чтобы понять смысл «Fecunda ratis». Мне захотелось выпить, и я – хоть и бросила курить много лет назад – чуть было не попросила у Евы одну из сигарет «Америкэн Спирит», которые она начала курить после знакомства с Перро. Во рту у меня пересохло. Казалось, что мой рот набит ватными тампонами, настолько там всё пересохло. – Что ты видишь? – снова спросила она с явным отчаянием, почти шёпотом, но я не обратила на неё внимания. Потому что внезапно размытая мешанина стала принимать определённые формы, появились тени и объекты, их отбрасывающие. Фигуры и пейзаж с раскинувшимся над ним небом. Багровое пятно оказалось ключом. – Красная Шапочка, – ошеломлённо произнесла я, и Ева засмеялась, но очень тихо, словно этот смех предназначался лишь для неё. – Красная Шапочка, – повторила она, и я снова наклонилась к фото. Красное пятно являлось центром композиции, связующим звеном или точкой опоры в водовороте, и я поняла, что это чепец или шляпа, тёмно-красная шерстяная шапочка на голове обнажённой девушки, которая сидела на коленях, упёршись в землю локтями. Голова у неё была опущена, поэтому лицо оказалось скрыто от любопытных глаз. Видны были только взлохмаченные волосы и эта жестокая, нелепая красная шляпа. Да, я назвала этот красный колпак жестоким, поскольку что тогда, что сейчас не могу охарактеризовать ни один из элементов этой картины иначе, как несущий зло. Даже коленопреклоненная девушка, принёсшая кровавую жертву, показалась мне какой-то заговорщицей. Её окружали неуклюжие, чёрные как смоль фигуры, и я сначала посчитала, что это высокие стоячие камни, дольмены, какое-то грубое мегалитическое кольцо с девушкой в центре. Но потом поняла, что ошиблась, и это явно какие-то звери. Огромные лохматые твари, на корточках наблюдающие за девушкой. На картине запечатлён последний, затянувшийся момент перед убийством. Хотя я подумала тогда не об убийстве. Я подумала о смерти, поскольку фигуры, окружавшие девушку, как выяснилось, принадлежали животным. А животные не убивают, это делают люди. Это свойственно мужчинам, женщинам и даже детям, но только не животным. – Она снится мне почти каждую ночь, – чуть ли не плача простонала Ева, и мне захотелось разорвать фотографию на множество крошечных клочков. Я не лгу, когда говорю, что любила и до сих пор люблю Еву, и «Fecunda ratis» поразила меня ощущением какой-то извращённой игры, которую Перро затеял с её разумом, показывая ей эту ужасную картину и утверждая, что она имеет отношение к инсталляции. Ожидая, что она начнёт её изучать. И будет всё больше и больше зацикливаться на этом занятии. Я всегда чувствовала, что от художников (а также скульпторов, писателей, режиссёров и т. д.) требуется определённое умение манипулировать людьми, но лишь немногие становятся садистами (или, наоборот, начинают с этого). У меня нет ни малейших сомнений в том, что Перро садист, независимо от того, присутствовала ли в его действиях сексуальная подоплёка. Вы можете разглядеть следы этого практически во всём, что он когда-либо создавал, и в ту ночь я увидела это в её глазах. – Ева, это всего лишь Красная Шапочка, – сказала я ей, кладя фотографию лицевой стороной на журнальный столик. – Это всего лишь картина, и ты не должна позволять ему вот так поступать с твоим рассудком. – Она ответила, что я не понимаю, что полное погружение необходимо, если она собирается хоть чем-то ему помочь, а потом взяла фотографию и села, уставившись на изображение. Больше я ничего не сказала, потому что мне больше нечего было ей сказать. Я не могла встать между ней и её bête noire и теми чёрными тварями, которых он создал для «Fecunda ratis». Вместо этого я встала и отправилась на кухню готовить ужин, хотя была не голодна, а Ева в тот день вообще вряд ли что-то ела. Я нашла в буфете банку супа «Кэмпбелл» с курицей и «звёздочками» и спросила, не съест ли она тарелку, если я его подогрею. Ева ничего не ответила. Она не проронила ни слова, просто сидела на диване, прикипев своими голубыми глазами к фотографии, не размениваясь больше ни на что вокруг. И это было примерно за три недели до того, как она в последний раз улетела в Лос-Анджелес. Она так и не вернулась в Бостон. Не вернулась ко мне. Больше я её не видела. Но полагаю, что я забегаю вперёд, пусть и ненамного. Был ещё один истеричный телефонный звонок ближе к концу апреля, когда Перро всё ещё был занят работой над элементами своей инсталляции, которая должна была открыться 1 июня в галерее под названием «Общество подсознательного мышления». Оглядываясь назад, можно с уверенностью сказать, что мне следовало более серьёзно отнестись к этому звонку. Но я работала на двух работах, параллельно пытаясь вылечиться от гриппа. Мне едва удавалось оплачивать аренду квартиры. Поэтому я не могла всё бросить и помчаться вслед за ней. Прекрасный Принц из меня паршивый, как вы видите, и странствующий рыцарь тоже никуда не годный. В любом случае я не уверена, что она бы этого хотела. Бросилась спасать её, имеется в виду. Представлять Еву в образе попавшей в беду дамочки ещё абсурднее, чем себя её спасителем. Что только лишний раз доказывает, в какие фатальные ловушки мы попадаем, когда пытаемся загонять себя в роли шаблонных персонажей. Ожиданиям свойственно сбываться. Потом мы плачем, ворчим и жалеем себя, удивляясь своей неспособности действовать. Терапевт, которого я посещала какое-то время, объяснил, что это состояние называется «комплекс вины выжившего». В тот день я спросила его, не в том ли заключается смысл прибыльной карьеры психолога, чтобы говорить людям то, что позволяет им почувствовать себя лучше, снимая с них бремя ответственности. Оглядываясь вокруг, я вижу множество таких людей, стремящихся избавиться от ответственности. Переложить её на кого-то другого, сбросить на него жгучее чувство вины. По итогу вышло так, что я ничего не сделала, Перро заморочил ей голову, а Ева так сильно нуждалась в этом тлетворном влиянии, что готова была заплатить за подобную привилегию своей жизнью. Оплатой терапевту стали мои деньги, хотя нет, тут я кривлю душой, поскольку расплачивалась с ним кредиткой, даже не надеясь, что смогу когда-нибудь погасить эти траты. Как бы то ни было, во время нашего следующего сеанса доктор, имя которого здесь не упоминается, предположил, что некоторые пациенты хуже поддаются терапии, чем другие, и, возможно, я не хочу «выздоравливать», поэтому мы разорвали наши отношения. Я с такой же лёгкостью могу терзаться чувством вины в одиночестве, не влезая в дополнительные долги.

Ева позвонила в конце апреля. Она плакала.

Я никогда раньше не слышала, чтобы Ева плакала, поэтому её рыдания оказались для меня полной неожиданностью.

Мы разговаривали самое большее минут десять-пятнадцать. Могли бы и больше, если бы в тот день сотовая связь работала лучше и я смогла бы до неё дозвониться, когда нас разъединили (я пыталась, но номер оказался заблокирован). Ева не объяснила, в чём причина её расстройства. Она сказала, что соскучилась по мне. Действительно, она произнесла это несколько раз, и я сказала, что тоже по ней скучаю. Она неоднократно упомянула о мучающей её бессоннице и дурных снах, о том, как сильно она ненавидит Лос-Анджелес и хочет вернуться в Бостон. Я предположила, что, возможно, ей следует вернуться домой, если всё так плохо, но она отмахнулась от этой мысли. – Я нужна ему здесь, – объяснила она. – Худшего момента, чтобы сбежать, и не придумать. Только не сейчас. Я не могу этого сделать, Винтер. Только не после всего того, что Альбер для меня сделал. – Вроде бы она сказала именно это. Её голос был ужасно тонким, таким слабым и хрупким среди буйства статических помех, растянувшись на многие тысячи миль, которые ему пришлось преодолеть, прежде чем достичь меня. Мне показалось, что я разговариваю не с самой Евой, а с её призраком. Теперь, по прошествии времени, я уже ни в чём не уверена. У меня в самом деле создалось такое ощущение, пока мы разговаривали, и это одна из причин, по которой я не позволила бы своему терапевту (теперь уже бывшему) убедить меня свалить вину на кого-то другого. В тот день я слышала это предельно ясно – панику в её голосе. Её самоубийство было медленным, она умирала постепенно, и с моей стороны было бы неправильно притворяться, что я не осознаю этот факт, и в тот апрельский день у меня не возникло никаких подозрений. – После наступления темноты, – произнесла она, – мы ездим вверх и вниз по прибрежному шоссе, туда и обратно, от Редондо-Бич до Санта-Барбары или Исла-Висты. Он ведёт машину и рассказывает о Жеводане. Винтер, меня тошнит от этих проклятых дорог. – Я не стала спрашивать её, что это за Жеводан такой, хотя погуглила, когда вернулась домой. Когда нас прервали, Ева продолжала рыдать, рассказывая, сквозь всхлипывания, о своих кошмарах. Если бы это была сцена в дешёвой голливудской мелодраме, я бы наверняка бросила всё и помчалась к ней на помощь. Но моя жизнь настолько далека от Голливуда, насколько это вообще возможно. А она уже там была.

Через несколько дней по почте пришло приглашение на открытие «Видения абсолютного разрушения». На одной стороне было факсимиле открытки, которую человек, якобы убивший Элизабет Шорт, Чёрную Орхидею, отправил журналистам и полиции в 1947 году. Первоначальное сообщение было собрано из наклеенных букв, которые он вырезал из газет, и гласило: «Вот фото убийцы-оборотня/я видел, как он убил её/друг». В левом нижнем углу карточки была напечатана нечёткая фотография, на которой, как я узнала позже, был изображён мальчик по имени Арманд Роблес. В 1947 году ему было всего семнадцать лет, и его ни разу не заподозрили в убийстве Орхидеи. Сплошные загадки. На другой стороне открытки были напечатаны дата и время открытия, призыв «Пожалуйста, приходите!», адрес «Общества подсознательного мышления» и так далее. И ещё два слова, красными чернилами, написанные от руки безошибочно узнаваемым небрежным курсивом Евы: «Пожалуйста, приходи». Хотя она знала, что я не смогу это сделать. Более того, она прекрасно понимала, что я не стала бы это делать, даже если бы могла позволить себе такую поездку.

Как было сказано выше, я погуглила, что такое «Жеводан». Это название бывшей провинции, расположенной в горах Маргерид, что в центральной Франции. Я прочитала о его истории, восходящей к галльским племенам и даже к людям эпохи неолита, к римскому завоеванию, его роли в средневековой политике и приходе протестантов в середине шестнадцатого века. Это было довольно скучно. Но я быстро учусь, поэтому мне не потребовалось много времени, чтобы понять – ничего из этого списка не могло являться причиной одержимости Перро этим регионом. Нет ничего более банального, чем восстания против епископа Менде или последствия Второй мировой войны в этом регионе. Однако между 1764 и 1767 годами в этой провинции объявился некий «зверь», жертвами нападений которого стали 210 человек. Из них погибло более сотни. Возможно, все дело было в исключительно крупном волке, но это оказалось сокрыто покровом тайны. Многие его жертвы оказались частично съедены. И замечу, что первое нападение произошло 1 июня 1764 года. С самого начала я осознала особое значение этой даты. После звонка Евы я не могла счесть это обычным совпадением. Перро сознательно выбрал дату начала зверств печально известного Жеводанского зверя для премьеры своей инсталляции. Я провела пару часов за чтением сайтов и интернет-форумов, посвящённых нападениям этой твари. Тема колдовства и оборотней часто поднимается как в документах, написанных во время и вскоре после инцидента, так и в современных книгах. Оказывается, Жеводанский зверь – это одна из тех загадочных тем, которые разные маргинальные психи обожают обсуждать в рамках своих пышных теорий заговора и псевдонаучной болтовни, позволяющих выдать желаемое за действительное. Я могу добавить, что любители тру-крайм-расследований[105] держали в поле зрения общественности нераскрытое дело Орхидеи более полувека. Альбер Перро, казалось, был полон решимости связать узами брака две эти истории вместе со своей неуёмной одержимостью сказками. Я вспомнила о гипсовых слепках и подумала, не отвёл ли он Еве роль акушерки, способной принять роды у этого противоестественного союза.

Я прикрепила открытку к холодильнику с помощью магнита и несколько дней не могла отделаться от мыслей о Жеводане; кроме того, я была удивлена тем, как сильно беспокоюсь о Еве, часто ловя себя на мысли, что мне хочется, чтобы она снова позвонила. Я отправила ей пару писем, но они остались без ответа. Я даже пыталась связаться с Перро, но безрезультатно. Дошло до того, что я дозвонилась до «Общества подсознательного мышления» и переговорила с какой-то женщиной с резким голосом и сильным русским акцентом, передав ей сообщение для Евы, чтобы она связалась со мной как можно скорее. А затем, когда апрель перешёл в май, вновь заявила о себе рутина моей обыденной жизни. С каждым днём я всё меньше и меньше беспокоилась о Еве, решив, что на этот раз она покинула меня навсегда. Признать, что срок годности ваших отношений безнадёжно истёк, намного проще, если ты знал, что он уже близок к завершению, ждёт в пути, просто остаётся вне поля зрения. Я скучала по ней. Не буду притворяться, что совсем выкинула её из головы. Но за четыре года нашей совместной жизни я уже изрядно успела настрадаться. Это было предрешено и наконец осуществилось. В основном я задавалась вопросом, что мне делать со всем хламом, который она после себя оставила. Одежда, книги, диски и ваза из Италии. Она оставила всю эту параферналию мне, чтобы я за ней присматривала, став почётным куратором Её Музея. Я решила, что подожду до лета, и если к тому времени я не получу известий от Евы, то упакую всё по коробкам. О том, что я буду делать с коробками после того, как они будут упакованы и заклеены скотчем, я даже не задумывалась. Возможно, это была некая завуалированная разновидность отрицания. Не знаю. Мне всё равно. Наступило первое июня, пройдя без происшествий, и больше я о ней ничего не слышала. Я не считаю себя особой любительницей лета, но на этот раз я была рада, что зима осталась позади. Меня по-настоящему радовала свежая зелень на Бостон-Коммон, распустившиеся цветы, утки в прудах и парочки на парковых лужайках. Я даже приветствовала жару, хотя в моей квартире нет кондиционера. Меня более чем устраивали длинные дни и короткие ночи. Я начала приспосабливаться к новому распорядку, и казалось, что совсем скоро обрету душевное равновесие и даже покой, когда вдруг пришло письмо от сестры Евы из Коннектикута. Я ошеломлённо сидела на кровати и несколько раз перечитывала одну-единственную страницу, ожидая, когда слова превратятся в нечто большее, чем чернильные завитушки на бумаге. Она извинялась за то, что не написала раньше, но мой адрес стал ей известен только через неделю после похорон Евы. Оказывается, у неё случилась передозировка нортриптилина[106], хотя оставалось неясным, было ли это случайностью или осознанным действием. Коронёр, который, как я подозреваю, был либо слишком добр, либо просто ошибся, признал её смерть несчастным случаем. Я могла бы это оспорить, да только спорить было не с кем. «Я знаю, что вы были близки, – писала её сестра. – Мне известно, что вы были очень хорошими подругами». Я положила письмо куда-то в ящик стола, а открытку сняла с холодильника и выбросила в мусорку. Прежде чем сесть за написание своего рассказа, я пообещала себе, что не буду останавливаться на этой части истории. Которая повествует о её смерти и моей на неё реакции. Это обещание я твёрдо намерена сдержать. Скажу только, что моя скорбь никоим образом не уменьшила гнева и горечи, которые посеяла, а затем взрастила своим непостоянством Ева. Я не стала отвечать её сестре. Мне показалось, что это неуместно и лишено всякой необходимости.

За окном холодный январский день, и скоро исполнится год с тех пор, как я в последний раз занималась любовью с Евой. Снова идёт снег, и радиатор не в лучшем состоянии, чем в это же самое время в прошлом году. Учитывая все обстоятельства, я думаю, что неплохо справлялась с работой, пока в магазин, где я (до сих пор) работаю, не прибыла партия каталогов Перро. Они пришли в один из моих выходных и уже стояли на полках и стендах с новинками, когда я впервые их увидела. Суперобложки у них были ярко-красные. Позже я понял, что они почти такого же малинового оттенка, как и шапка девушки с «Fecunda ratis». Я не стала листать каталог в магазине, а купила экземпляр со скидкой для сотрудников (что не сделало эту покупку менее экстравагантной). Я не открывала его, пока не оказалась дома, дважды проверив, для надёжности, что точно заперла дверь. А потом налила себе стакан виски, села на полу между журнальным столиком и диваном и набралась смелости, чтобы заглянуть внутрь. Книга носила безыскусное название «Улыбка оборотня» и начиналась с эпиграфа, за которым следовало нескольких страниц введения за авторством профессора современного искусства из Беркли (а в конце этого талмуда шло послесловие профессора юнгианской и имагинальной психологии из «Общества подсознательного мышления»). Мне почти сразу бросилось в глаза то, кому Перро посвятил свой труд: «Еве, моей потерянной Красной Шапочке». Прочитав это, я ощутила, как внутренности в моём животе скрутились в холодный, твёрдый узел; затем мне пришлось сдерживать приступы тошноты, когда я переворачивала страницу за страницей, разглядывая блестящие полноцветные фотографии, живописующие тот разврат, который Альбер Перро преподносил публике как вдохновляющий и гениальный. Я не стану отказываться от того, чтобы заклеймить это порнографией, но это была не та порнография, которая посвящена исключительно сексу – нет, в данном случае она выражалась в виде нарушенной анатомии как человека, так и животного. Изображённое там насилие не исчерпывалось изображением на холсте с его скудными тремя измерениями, нет, оно также искривляло время, подчиняя двусмысленность истории целям Перро. История и легенда, миф и Великий Гиньоль les contes de fées[107].

Я должна – хотя не могу сказать почему – процитировать тот эпиграф, с которого начинается каталог Перро. Он принадлежит какому-то бостонскому поэту, о котором я никогда раньше не слышала, но поскольку в Бостоне море поэтов, о которых я никогда не слышала, это не играет особой роли, правда? А ведь я живу здесь и работаю в книжном магазине, но вряд ли это тоже имеет какое-то значение. От невежества никто не застрахован. Текст эпиграфа сначала идёт на латыни, а затем следует перевод на английский язык. Он называется «Магдалина Жеводанская»:

Mater luporum, mater moeniorum, stella montana, ora pro nobis. Virgo arborum, virgo Vasitatis, umbra corniculans, ora pro nobis. Regina mutatum, regina siderum, ficus aeterna, ora pro nobis. Domina omnium nocte dieque errantium, nunc et in hora mortis nostrae, ora pro nobis.

Мать волков, мать стен, звезда гор, молись о нас. Дева деревьев, дева пустыни, рогатая тень луны, молись о нас. Королева перемен, королева созвездий, вечная смоковница, молись о нас. Владычица всех скитающихся ночью и днём, ныне и в час нашей смерти, молись о нас.

На самом деле это не похоже на стихотворение. Скорее это выглядит как магическая инвокация. Что-то в духе Алистера Кроули.

Я теряюсь в этих предложениях, пытаясь передать простыми словами то, что Перро создал при помощи красок, гипса, проволоки, меха и костей. Тяжесть и тщетность моего рассказа становятся все болезненнее. Однажды я и так уже слишком много наговорила, но всё же знаю, что никогда не смогу точно или хотя бы более-менее адекватно передать свою реакцию на те образы, которые запечатлел и прославил в своей грязной книге Перро.

Пытаясь это сделать, я выставляю себя круглой дурой.

Я дура.

Дура.

Он украсил стены галереи чёрно-белыми фотографиями трупа Элизабет Шорт, сделанными, когда её нашли посреди заросшего пустыря на пересечении 39-й улицы и Нортона в Леймерт-парке, а также несколькими фотографиями из морга. Изображение на этих фото так сильно увеличено, что большая часть разрешения потерялась. Большинство деталей изуродованного трупа оказались совершенно неразличимы. Ещё там красовался постер к нуарному фильму Джорджа Маршалла 1946 года «Голубая Орхидея», сценарий к которому был написан Рэймондом Чандлером; он вполне мог (а может, и нет) послужить источником вдохновения для посмертного прозвища Шорт. Через неравные промежутки по всей галерее на невидимых нитях, прикреплённых к потолку, висели увеличенные фотографии газетных сообщений об убийстве, сделанные Перро, а также различные открытки и письма, насмехающиеся над полицией Лос-Анджелеса, вроде той, которую прислали мне в качестве приглашения.

Я решил не сдаваться,

Обманывать полицию так весело.

Я от души посмеялся над полицией.

Не пытайтесь найти меня.

Поймайте нас, если сможете[108]

Среди этих ужасных артефактов убийства Чёрной Орхидеи было разбросано множество иллюстраций, которыми сопровождались различные варианты сказки «Красная Шапочка» на протяжении веков. Одни были цветные, другие в оттенках серого. Гюстав Доре, Флери Франсуа Ришар, Уолтер Крейн и другие, многие другие, но я не помню имён и не хочу искать их в книге. Они могли показаться неуместными только тому, кто, к своему счастью, не знал о подлинных замыслах Перро. Среди факсимиле открыток и девочек в красных шапочках попадались изображения XVIII века с существом, которое, как считается, несёт ответственность за все те нападения в Маргеридских горах. Из моего описания может показаться, что инсталляция выглядела захламлённой предметами. И всё же каким-то образом, даже с таким количеством экспонатов, конкурирующих между собой за внимание зрителя, благодаря определённой проницательности художника, всё было как раз наоборот. Общий эффект создавал ощущение пустоты, унылого пространства, усеянного редкими артефактами насилия, лжи и детских фантазий.

Но это странное скопление реликвий – все до единой – было лишь обрамлением, созданным для того, чтобы оттенить главное дело рук Перро, пять скульптур, которые он изготовил из слепков с тела Евы, по-видимому, прибегнув к услугам знакомого таксидермиста, о котором она мне рассказывала. Эти скульптуры занимали центральное место в «Видении абсолютного разрушения», а позднее и в «Улыбке оборотня». Они представляли собой демонстрацию осквернённого тела Элизабет Шорт в том виде, в котором оно было обнаружено на пустынном участке в Леймерт-парке около половины одиннадцатого утра 15 января 1947 года, в виде пентаграммы или своеобразной карусели. «Трупы» лежали ступнями к центру колеса, едва соприкасаясь друг с другом пальцами ног. В книге приводится около двадцати фотографий этой жуткой инсталляции, сделанных с разных ракурсов; сам Перро назвал эти скульптуры просто «Фазы 1–5». Я не буду здесь детально их описывать. Даже не уверена, что смогла бы это сделать. Тогда мне пришлось бы снова открывать книгу Перро, чтобы убедиться, что я точно поняла, в чём заключается каждая стадия чудовищной трансформации. – Дело не в самих мелочах, – сказала мне однажды Ева. – А в том, что они добавляют. – Эти слова вполне могли бы послужить эпиграфом к «Улыбке оборотня». Их даже можно было бы привести прямо под авторским посвящением (так уж поучилось, что его слова принадлежат Ман Рэю: «Я рисую то, что нельзя сфотографировать, что проистекает из нашего воображения, сновидений или бессознательного томления»). Я скажу лишь, что Фаза 1 – это попытка прямого воспроизведения состояния, в котором было обнаружено обнажённое тело Элизабет Шорт. С блестящим техническим воплощением авторской идеи не поспоришь, так же как нельзя отрицать порочность ума, её породившего. Но в действительности это не тело Элизабет Шорт. Конечно же, это слепок с тела Евы, подвергшийся всем разрушительным манипуляциям, через которые прошла Чёрная Орхидея. Туловище было рассечено пополам в талии с хирургической точностью, и большое внимание было уделено изображению обнажившихся внутренних органов и костей. Отрубленные руки подняты над головой и расположены явно с определённым замыслом. Ноги широко расставлены, чтобы показать травмы половых органов. Каждая рана, видимая на фотографиях с места преступления и описанная в полицейских отчётах, точно воспроизведена в Фазе 1. Рот Элизабет был разрезан почти от уха до уха, демонстрируя ту самую «улыбку оборотня» Перро. Дальше зритель двигается вокруг карусели, пока не добирается до Фазы-5. Там находится чучело большого койота, подвергшегося точно таким же увечьям, как тело Элизабет Шорт и слепки с тела Евы. Его передние конечности расположены над головой, как и у Орхидеи, хотя при жизни он просто физически не смог бы их так поднять. Зверь лежит на спине, что нельзя назвать естественной позой для койота. Пасть его, по понятным причинам, осталась нетронутой. Что касается Фаз со 2-й по 4-ю, то просто представьте себе обычную ликантропическую метаморфозу, пошаговый переход от искалеченной женщины к такому же искалеченному зверю, как в любом подобном превращении из дешёвых фильмов ужасов.

Лицо Евы можно распознать только в Фазах 1 и 2. Полагаю, это можно посчитать за милость.

В конце (которого на самом деле не будет, но в качестве ещё одного акта милосердия я притворюсь, что это так) в моей голове остаётся крутиться один основной вопрос. Неужели Ева всё время искала именно этого? Не достижения просветления под опекой её драгоценного bête noire, а этого жуткого, омерзительного бессмертия (или, наоборот, возвышенного, в зависимости от вашего мнения о Перро). Неужто она хотела заменить собой ту коленопреклонённую девушку в красной шапочке из «Fecunda ratis» и женщину, которую убили и замучили за десятки лет до того, как была зачата сама Ева? Чтобы споткнуться, упасть и, наконец, растянуться на спине, устремив взгляд на зависшую в вышине бледную, ревнивую луну, в то время как на неё бросаются собравшиеся вокруг звери, чтобы сделать то, что звери всегда делали и будут делать до скончания времён.

КОНЕЦ

9

Есть очень известное стихотворение Мэтью Арнольда (1822–1888) под названием «Берег Дувра», которое я всегда считала своим любимым. Я много раз зачитывала его вслух, наслаждаясь игрой слов и яркостью метафор. Но до прошлой недели оно не несло в себе для меня какого-то особенного значения. Никакого глубоко личного смысла я в него не вкладывала. Для меня это были всего лишь красивые слова, написанные в то время, когда мир был другим, стремительно меняющимся местом:

Да, Веры Море

Когда-то было полно, сплетено

Чудесным поясом у берега земли.

Но слышно мне сейчас,

Как отступает и ревёт оно

В тягучем споре

С полночным ветром, как за часом час

Лишь галька мира шелестит вдали[109].

Я узрела Море Веры, и теперь мне не остаётся ничего другого, кроме как внимательно прислушаться к меланхоличному, медленно стихающему рёву, который звучит песней сирены в окутанной туманом ночи, пока волны накатывают одна за другой на гальку мира.

– Я освободилась от призраков Перро, – напечатала Имп, – и Чёрной Орхидеи, и волка, который кричал: «Девочка!», и «ноябрьской» Евы, которой никогда не существовало и которая никогда не появлялась на моём пути. Я заперла их внутри истории, из которой они никогда не смогут сбежать, чтобы как-то мне навредить. Я их изгнала.

Но я-то сама не освободилась. Я уже писала о том, что наваждение никогда не оставляет нас в покое. Вот мои слова: «Раз Одиссей услышал голоса сирен, я сомневаюсь, что он когда-либо забыл их песню. Она должна была преследовать его всю оставшуюся жизнь».

Однако теперь я думаю, что переступила порог, за которым моя история с привидениями потеряла обличье двух злобных близнецов. Теперь у неё всего одно лицо.

– По крайней мере, это поможет сделать мою историю с привидениями немного понятнее, – напечатала Имп.

От одной из Ев я избавилась. Теперь со мной остались только «июльская» Ева, Кэролайн, Розмари, «Утопленница», Филипп Джордж Салтоншталль, «Русалочка» и «Сирена Милвилля». Более чем достаточно призраков на одну безумицу.

Но слышно мне сейчас,

Как отступает и ревёт оно

В тягучем споре

С полночным ветром, как за часом час

Лишь галька мира шелестит вдали.

Мда, мне действительно пора искать новую работу.

Досель брожу бесцельно меж двумя мирами,

Один уж мёртв, другой родиться тщится

Склонить главу мне места нет под небесами

Засим я жду один, покой мне только мнится.

Все совершенно изменилось, вихрь ширится в моей ночи веков, и в конце концов я остаюсь наедине с жуткой красавицей и сутулящимся зверем. Чудовищная тварь осталась непобеждённой и на воле, и я гляжу на неё, монструозную, наслаждающуюся полученной свободой. А в моей голове в это время крутятся мысли о Мэтью Арнольде, Йейтсе, Конраде, мечутся и сталкиваются друг с другом, стремясь вырваться наружу. Пытаясь помешать мне закончить историю с привидениями об «июльской» Еве и русалке:

И пристальный взгляд упал на песок

И дальше скользнул над морем,

И тяжек был вздох и глубок,

И были в нём скорбь и горе.

И туманит печаль глаза,

И большая упала слеза.

И снова нет ей отрады,

И грудь надрывается стоном протяжным:

О блеске волос малютки-наяды,

О глазах холодных и влажных[110].

Это был странный день, но я постараюсь выстроить связный рассказ, с нормальным линейным сюжетом, который раньше так часто мне не давался. Я не умею думать линейными повествованиями, аккуратными рядами чисел (0–9–9–0), не оперирую категориями «давным-давно», «жили они долго и счастливо», «от А до Я» и тому подобными вещами. Однако на этот раз я постараюсь.

Я провела утро, раскидывая резюме по тем компаниям, где в этот момент не было вакансий, но рано или поздно они могут там появиться. Билл дал мне хорошую рекомендацию, и это должно было меня удивить, да? Конечно, я удивилась. Но он сказал, что понимает, мол, это не моя вина, и он взял бы меня обратно, если бы не собственник бизнеса, и ему не хочется, чтобы я долго мыкалась без работы. Я заполнила анкеты в «Утрехте»[111] на Викенден-стрит, в других магазинах на той же улице, в ряде заведений на Тейере, на Вейланд-сквер (включая «Эдж», хотя я понятия не имею, что такое бариста). Эллен посоветовала мне подать заявление в «Подвальные истории», что я и сделала. Мне бы хотелось там работать. Хотя это кажется маловероятным. Всего я заполнила пятнадцать анкет. Может быть, меня позовут на собеседование или даже парочку.

Я договорились встретиться с Абалин в четыре часа дня в нижнем зале Атенеума. Она сказала, что хочет там кое-что поискать, и это показалось мне странным, поскольку она редко читает что-либо, кроме томиков манги размером с блокнот (которые, признаюсь, казались мне глупым и бессмысленным чтивом всякий раз, когда я пыталась их читать). Она сидела за одним из длинных столов напротив высокого портрета Джорджа Вашингтона. Перед ней на столе стоял её ноутбук, а рядом лежали айфон с айподом. Ничем из этого она не пользовалась, но я подозреваю, что для Абалин эти девайсы были чем-то вроде защитного одеяла Линуса ван Пелта[112]. Талисманы против враждебного, нетерпимого, ничего не понимающего мира. Однако она читала книгу. Это было какое-то относительно свежее издание, и она закрыла его, когда я её поприветствовала. Захлопнув книгу, она с любопытством уставилась на меня. Целлофановая библиотечная обложка книги блестела в солнечном свете, струящемся из окон.

– Как поиск работы, удачно? – спросила она, протирая глаза.

– Пока не знаю. Может быть. А может, и нет.

Я села рядом с ней в кресло и бросила свою сумку на пол, одну из старых бесформенных сумок Розмари-Энн. Эта была пошита из вельвета цвета гороха.

– А ты? Нашла, что искала?

Какое-то мгновение она смотрела на обложку книги. Это была сравнительно новая книга, на обложке которой красовалось: «Культ леммингов: Взлёт и падение «Открытой Двери Ночи» Уильяма Л. Уэста. После имени автора была указана его докторская степень. Я же, напротив, отвернулась и принялась изучать взглядом библиотечные полки. Столкнувшись столь внезапно, так неожиданно с этой книгой, с этой самой книгой, которую отыскала Абалин, я почувствовала себя так, словно попала в ужасную аварию. Хотя нет, это не очень подходящее сравнение. Но мне не хочется тратить время на поиск более подходящей аналогии.

– Я не буду ничего говорить, если ты не хочешь слышать.

– Не хочу, – ответила я, все ещё разглядывая полку со сборниками пьес и книгами о театре. – Но то, чего я не знаю, гораздо хуже того, что мне уже известно.

Неведомое существо под водой, хищное и невидимое, против банальной опасности в обличье большой белой акулы (Carcharodon carcharias, Smith, 1838; греч. karcharos, что означает «зазубренный», и odous, что означает «зуб»; произносится как кар-ка-ро-дон кар-ка-ри-ас).

– Ты уверена?

– Пожалуйста, – еле слышно взмолилась я, практически на грани шёпота. Но в гулкой пустоте библиотеки мой голос прозвучал очень громко (хотя, как я уже отмечала, временами здесь бывает весьма шумно).

Я услышала, как Абалин вновь открыла книгу, но не стала оборачиваться. Мой взгляд блуждал по изодранным корешкам старинных изданий, пока я слушала, как она тихонько читает вслух четвёртую главу:

– «Одним из наиболее заметных и явных членов секты являлась Ева Кэннинг, уроженка Ньюпорта, Род-Айленд. Кэннинг прибыла в Калифорнию в конце лета 1981 года, получив стипендию для обучения в Калифорнийском университете в Беркли. Будучи студенткой, она проявляла большой интерес к средиземноморской археологии и получила степень бакалавра антропологии в июне 1985 года, после чего осталась в Беркли, чтобы работать над докторской степенью в области социокультурной археологии. За это время она успела провести полевые исследования в Греции, Турции и на нескольких островах Эгейского моря. Одним из двух её напарников-консультантов оказалась Якова Энгвин, и когда Энгвин бросила университет в восемьдесят восьмом году, так же поступила и Кэннинг. Ходят неподтверждённые слухи о том, что они стали любовницами. Как бы то ни было, Кэннинг вскоре стала одной из самых доверенных наперсниц Энгвин, а интервью с выжившими членами показали, что она была одной из четырёх женщин, получивших ранг Верховной Жрицы «Открытой Двери Ночи». Говорят, что Кэннинг всегда присутствовала на церемониях в храме на Пирс-стрит в Монтерее, отвечая за введение в общество новых членов.

Многие журналисты считают, что Кэннинг сыграла огромную роль в быстром восхождении культа к известности, не ограничиваясь вербовкой неофитов. Совершенно очевидно, что именно благодаря рекламным усилиям и проницательности Кэннинг культ ОДН столь быстро привлёк такое множество поклонников. Она не только грамотно воспользовалась зарождавшимся тогда интернетом, но и активно распространяла доктрину культа в студенческих кампусах, а также через андеграундные журналы конца 80-х – начала 90-х; многочисленные упоминания о культе появляются в «Пятом информационном бюллетене» с 1988 года. В этот период статьи об ОДН и два интервью с Кэннинг появляются в журналах США, Великобритании, Канады, Австралии и Японии (общий перечень см. в «Оккультный дискурс и эффективность журналов», авт. Анастасия Карафлоджка, «Религия» № 32 [2002]: 91–279). После событий в Мосс-Лэндинг её предсмертная записка (одна из четырёх оставшихся) была напечатана во многих малотиражных изданиях.

Находясь в Беркли, Кэннинг также организовала создание юзнет[113]-группы alt.humanities.odon, которая демонстрировала высокую посещаемость с 1988 по 1991 год. Можно только представить, какой большой ущерб могла бы нанести Кэннинг, если бы в её распоряжении оказалась Всемирная паутина».

Абалин сделала паузу, и на минуту после этого между нами повисла тишина. Я пишу «минуту», хотя не знаю, сколько времени прошло в действительности. Затем я спросила её:

– Это всё?

– Нет. Это даже далеко не самая важная часть. Мне читать дальше?

– Да, – ответила я. – Я хочу, чтобы ты продолжала. Раз уж начала. Остановиться ты сейчас всё равно не сможешь.

Она не стала спорить и зачитала ещё немного из четвёртой главы:

– «Перед отъездом из Новой Англии в Калифорнию у Евы Кэннинг родилась внебрачная дочь. Ребёнка усыновили мать и отец Кэннинг. Я решил не упоминать здесь её имя, так как она уже подвергалась нежелательному и вредному вниманию в связи со связью её матери с Яковой Энгвин. – Абалин замолчала, и я услышала, как она перевернула страницу или две. Затем она продолжила: – Тело Евы Каннинг было отправлено на восток, и там её сильно изуродованные, разложившиеся останки были кремированы. Её прах развеяли над морем с высоких утесов на восточной окраине острова Аквиднек, недалеко от колледжа Сальве Регина, альма-матер её матери. Однако на кладбище Миддлтаун в Ньюпорте также прошла скромная поминальная служба. Надгробие на участке семьи Кэннинг отмечает собой пустую могилу».

Опять воцарилась тишина. Сверху слышатся шаги и голоса завсегдатаев с библиотекарями. Я окинула взглядом лестницу, ведущую на первый этаж, из полированного дуба и потёртый красный ковёр.

– Я хочу туда, – сказала я наконец. – Мне нужно туда, Абалин. Я должна лично увидеть её могилу.

– Сегодня уже поздно туда ехать.

– Тогда поедем завтра.

У меня нет членства в Атенеуме, потому что я не могу его себе позволить. Но у меня осталось несколько фотокопий страниц книги Уильяма Л. Уэста «Культ леммингов: Взлёт и падение «Открытой Двери Ночи» (Нью-Йорк: Оверлук Пресс, 1994 г.); я скопировала их, помня фразу Розмари-Энн о необходимости запоминать важные вещи.

Когда мы вышли из библиотеки на улицу, вновь окунувшись в холодный ноябрьский вечер, Абалин спросила, всё ли со мной в порядке, и я солгала ей, сказав, что да, всё в порядке.

– Нам нужно заехать на рынок по дороге домой, – добавила я.

На следующий день пошёл снег, а ещё через день мы поехали в Ньюпорт. Там. Дам. Та-дам.

Некролог из «Ньюпорт Дэйли Ньюс» (11 апреля 1991 г.):

НЬЮПОРТ – ЕВА МЭЙ КЭННИНГ

30-летняя жительница Лайтхаус-авеню, Монтерей, Калифорния, утонула 4 апреля на государственном пляже Мосс-Лэндинг, что в г. Мосс-Лэндинг, Калифорния. Родилась в Ньюпорте, Род-Айленд, 30 октября 1960 года. Дочь Айседоры (Сноу) и покойного Эллвуда Артура Кэннинг.

Мисс Кэннинг получила степень бакалавра наук в области антропологии в июне 1985 года в Калифорнийском университете в Беркли.

На момент смерти Ева работала над получением учёной степени в области археологии. Она много путешествовала, особенно по восточному Средиземноморью, опубликовав несколько заметных статей в известных научных журналах. В молодости она страстно любила поэзию, собирала ракушки и наблюдала за птицами.

У неё остались дочь Е. Л. Кэннинг, мать, а также несколько тётушек, дядей и двоюродных братьев.

Её похороны состоятся в понедельник, 13 апреля 1991 года, в 11 часов утра в Мемориальном похоронном бюро, 375 Бродвей, Ньюпорт, с панихидой в 12 часов дня в греческой православной церкви Св. Спиридона, Темз-стрит, Ньюпорт. Тело будет захоронено на Миддлтаунском городском кладбище в Миддлтауне.

Памятные пожертвования можно сделать Греческой православной церкви Св. Спиридона, Благотворительный фонд, а/я 427, Ньюпорт, Род-Айленд, 02840.

У Евы Кэннинг была дочь. Дочь, имя которой начинается с буквы Е. Почему здесь не указано её полное имя? Анонимность, попытка защитить её от связей Евы с «Открытой Дверью Ночи» и последующего скандала? А кто был её отцом? Дочь должна была появиться на свет, когда… Ева ещё училась в старших классах школы? Кто её воспитывал, мать Евы? Слишком много вопросов, и моя голова кружится, пытаясь всё осмыслить. Абалин обнаружила этот некролог вчера, и я добавила его в свою папку с пометкой «Перишэйбл Шиппен; Ева Кэннинг».

Сказать, что сегодняшний день выдался тревожным, значит, не сказать ничего.

– У тебя бывали дни и похуже, – снова печатает Имп. – Гораздо более странные дни, Индия Морган Фелпс.

Что есть, то есть. Но этот был действительно странным, мрачным и тревожным. Это слово возвращается ко мне вновь и вновь. Тревога. Двери распахнулись и захлопнулись. Правда или, вернее, факты, в которых я почти успела себя убедить, снова оказались под сомнением. «Шаг назад», – как сказала бы Кэролайн.

Абалин не хотела, чтобы я ехала в Миддлтаун, несмотря на то что именно она привела всё в движение, показав мне ту книгу и некролог, посвящённый Еве.

– Что хорошего может из этого выйти? – спросила она. – Все, что нужно знать, есть здесь, в этом самом некрологе. – Затем она отметила, что плата за проезд по Ньюпортскому мосту будет составлять четыре доллара в одну сторону, а поскольку я сейчас безработная, то не должна так сорить деньгами.

– Тогда я поеду одна, – отрезала я. – Если ты не поедешь со мной, ничего, нестрашно. Я должна увидеть это своими глазами, поэтому поеду в любом случае. – Я стояла у окна, оглядывая раскинувшуюся внизу Уиллоу-стрит. Я уже упоминала, что прошлой ночью пошёл снег? По-моему, нет. Стоя у окна, я разглядывала последствия раннего снегопада, засыпавшего всё вокруг двухдюймовым снежным покровом. По улице только что прогрохотала снегоуборочная машина, нагромоздив по обеим сторонам дороги холмы из снега, наполовину засыпав тротуары. Выезд со двора оказался заблокирован, и мне придётся теперь изрядно поработать лопатой, чтобы моя «Хонда» могла выехать на дорогу. Блин, ненавижу чистить снег лопатой.

– Индия, уже два часа, – напомнила она.

– Ещё не поздно, – ответила я. – Дороги уже, вероятно, чистые, и мне всё равно, который сейчас час.

Она попросила меня хотя бы позвонить доктору Огилви и спросить её, не считает ли она, что поход на кладбище – плохая идея. Абалин сказала, что поедет со мной, если я позвоню доктору Огилви и та не станет возражать.

– Она сказала, что я должна сама найти ответы на свои вопросы, – парировала я. – По её словам, я должна сама это сделать. Доктор Огилви не моя няня. И не мать. Мне не требуется её разрешение. Я взрослая женщина.

– Ты легкоранимая женщина, – вмешалась Имп. – Как давно ты пряталась голая, грязная и совершенно невменяемая в углу своей спальни, бредя фантазиями о волке, который кричал: «Девочка!» – снежной ночью в Коннектикуте?

– Пожалуйста, – взмолилась Абалин. И после всего, что она для меня сделала и на какие пошла жертвы, я не могла ей отказать. Нельзя сказать, что её просьба была такой уж необоснованной. Бессмысленно даже притворяться.

– Хорошо, – согласилась я. – Ладно, позвоню. Но что бы она ни сказала, я всё равно поеду.

– Просто позвони ей, – кивнула Абалин. Что ж, я позвонила доктору Огилви. Так удачно сложилось, и у неё выдалось несколько свободных минут между приёмами пациентов, поэтому мне не пришлось оставлять сообщение администратору и ждать, пока она перезвонит. Тогда я потеряла бы ещё больше светлого времени суток (признаться, мне не нравится шляться по кладбищам после захода солнца, а этот раз, как я прекрасно понимала, будет хуже всех прочих).

Доктор Огилви спросила, уверена ли я, что смогу это сделать. Я сказала ей, что да, и она «благословила» меня на поездку. Она согласилась, что поехать туда вместе с Абалин будет хорошей идеей. Абалин поморщилась, услышав эту новость, но поскольку она сама предложила эту сделку, то не стала спорить.

И вот мы выехали. Из-за снега я ехала медленно и осторожно. Абалин курила, пуская дым в едва открытое окно. Около трёх мы покинули Провиденс, выехали из города и пересекли Западный пролив Наррагансетта по Джеймстаунскому мосту. Вода перед нами переливалась, ослепительно сверкая на солнце, будто ртуть, пролитая на серо-голубой сланец. Мы пересекли остров Конаникут, затем проехали по Ньюпортскому мосту с его бледно-зелёными тросами и ограждениями, двумя белыми стрельчатыми башнями и сланцево-ртутными водами Восточного пролива в четырёхстах футах под нами. Я подумала о тюленях, китах, акулах, о том, что залив когда-то был чередой речных долин, затопленных пятнадцать тысяч лет назад, когда растаяли ледники. Я старалась не думать о том, что мы найдём на кладбище. На бампере машины впереди нас мы увидели наклейку, которая гласила: «Тезаурус[114] – это НЕ гигантская ящерица». Я засмеялась, но Абалин воздержалась, не оценив юмора.

А потом мы оказались на острове Аквиднек. Я обогнула Ньюпорт, следуя указаниям, полученным Абалин от «МэпКвест»[115]. Мы проехали по Миантономи-авеню и Грин-Энд-авеню на восток до пересечения с Тернер-роуд, и здесь я свернула налево, на север. По пути мы миновали жилые дома и детский сад со множеством низеньких оранжерей. Потом мимо нас пролетела череда теннисных кортов, баскетбольных площадок и беговая дорожка, большей частью погребённые под снегом. Затем мы достигли места, где Тернер пересекается с Уайетт-роуд. Кладбище находилось на северо-восточном углу перекрёстка, и я вспомнила, что на перекрёстках всегда хоронили самоубийц. В некрологе кладбище называлось «Кладбище Миддлтауна», но нелепо весёлая сине-золотая вывеска у входа гласила: «Кладбище Четырёх Углов».

Абалин посмотрела на кладбище и вздохнула:

– Это чертовски глупо. Это бессмысленно, Имп.

Я лишь угрюмо промолчала.

Тогда это и произошло. Абалин тоже это видела. Как только мы свернули с Тернера на кладбище, огромная ворона села на надгробный камень всего в нескольких футах от двери со стороны водителя. Много лет назад Кэролайн сказала мне: «Если ты слушаешь чью-то историю и неожиданно появляется ворона, можно побиться об заклад, что рассказчик всё выдумал». Я не стала говорить Абалин, что означают вороны; честно говоря, что это могло означать в данном случае, я не понимала. Но что было, то было.

На острове Аквиднек снега выпало не так много, как в Провиденсе, но узкие асфальтированные дорожки на кладбище оказались не расчищены, поэтому ехать мне приходилось очень медленно. Я знала, как найти могилу Евы Кэннинг, потому что перед отъездом попросила Абалин свериться с парой генеалогических сайтов. Она даже отыскала план кладбища. Могила Евы находилась далеко на северной окраине, где невысокая каменная стена отделяла кладбище от зарослей виноградника с побуревшими в это время года листьями. Однообразная каменная стена окружала всё кладбище.

В Род-Айленде много живописных фотогеничных кладбищ. Но «Четыре угла» явно не из их числа. Здесь нет деревьев, и большая часть каменных надгробий сделана из обтрёпанного ветром известняка и мрамора; лишь немногие из них датируются концом девятнадцатого века. Я припарковалась рядом с огромным мавзолеем. Это оказался всего лишь искусственный холм, куча грязи посреди пустого участка с гранитными блоками и ржавой железной дверью. Сверху на ней были небрежно разбросаны клочья сена и мёртвого дёрна, как будто смотрители пытались таким образом имитировать травяной покров. Выглядела эта куча на редкость уродливо, напомнив мне о феях, полых холмах, курганах, Толкине и Мэри Стюарт[116]. Я выключила зажигание и посмотрела на Абалин.

– Ты можешь остаться в машине, – предложила я.

– Да, Имп, я знаю, – вот и всё, что она ответила.

Тянуть дальше было бессмысленно. Мы обе вышли из «Хонды». Я немного постояла у машины, изучая унылый кладбищенский пейзаж. Затем перевела взгляд на небеса, такие молочно-голубые и безоблачные, почти белые; необъятные плотоядные небеса, как сказала бы Розмари-Энн. Мне не хотелось бы задерживаться в подобном месте надолго, да и сумерки уже были не за горами. Тени, отбрасываемые надгробиями, становились всё длиннее. Абалин закурила ещё одну сигарету, и порыв холодного ветра развеял табачный дым.

– Давай уже покончим с этим, – предложила она.

Найти могилу Кэннинг для Абалин не составило особого труда. Она располагалась слева (к западу) от мавзолейного холма. Примерно в двадцати пяти футах от дороги, в окружении надгробий покойников с такими звучными именами, как Каппучилли, Боулер, Хоксли, Грир, Эшкрофт, Хейвуд, Чёрч и, конечно же, другими членами семейства Кэннинг. Это оказалось скромное надгробие из кирпично-красного гранита, что выделяло его среди тоскливых серо-белых рядов соседних надгробий. Верхние углы памятника украшали резные гирлянды из плюща. Прочитав вслух надгробную надпись, я в ступоре уселась прямо на снежную землю, уже ставшую рыхлой, поскольку снег успел подтаять под ярким ноябрьским солнцем.

– Чёрт, – выдохнула Абалин и хранила молчание до тех пор, пока мы не сели обратно в машину. Вот что было высечено на камне (я записала всё в точности):

КЭННИНГИ

МАТЬ

ЕВА МЭЙ КЭННИНГ

(1960–1991)

ДОЧЬ

ЕВА ЛУИЗА КЭННИНГ

(1978–2008)

ОТПРАВЛЯЮЩИЕСЯ В МОРЕ[117]

– Они обе умерли в тридцать лет. Им обеим было по тридцать. Их обеих звали Ева Кэннинг, – шептала я. Абалин ограничилась тем, что молча закурила сигарету. Я прочитала вслух эпитафию: «Отправляющиеся в море». И услышала, как где-то совсем рядом громко каркает ворона. Поверьте, я ничего не выдумываю. Это абсолютно достоверный факт. – Я не понимаю, что всё это значит, – простонала я, сев на мокрую землю, и разревелась. Слёзы на моих щеках казались ледяными. Наконец Абалин помогла мне подняться и отвела обратно к «Хонде». Когда мы оказались внутри, в безопасности, я обмякла за рулём, и она с опозданием спросила, могу ли я вести машину. Я сказала ей, что да. Да, смогу. Что мне хочется оказаться как можно дальше отсюда. Я хочу быть далеко-далеко отсюда и никогда больше не возвращаться. Откуда-то снова раздалось вороньё карканье. Сумерки быстро сгущались.

– Тогда давай дёргать отсюда, – бросила Абалин. – Разберёмся с этим дерьмом позже. Здесь для этого не место.

Я повернула ключ в замке зажигания. Мы поехали по обратному маршруту: с Тернер-авеню на Грин-Энд, Миантономи-авеню, Ньюпорт-Бридж, Восточный пролив, остров Конаникут, Джеймстаун, Западный пролив, Джеймстаунский мост, шоссе 4 к I-95, направляясь обратно в Провиденс, Оружейную палату и Уиллоу-стрит.

Но теперь я знаю. Я составила список для доктора Огилви, восьмой пункт которого – «Была лишь одна Ева Кэннинг» – оказался ложью, пускай и непреднамеренной. Это было ошибочное прозрение, которое каким-то образом оказалось неверным. В тот день я написала семь верных пунктов, а не восемь. Семь (7).

Заставив Абалин ехать вместе со мной на Миддлтаунское кладбище (оно же «Кладбище Четырёх Углов»), я хотела – нет, должна была предложить ей что-то взамен. Поэтому я выдала ей секрет, такой, в котором мне было страшно признаться самой себе, не говоря уже о том, чтобы поделиться им с другим человеком. Даже с женщиной, которую я любила и до сих пор люблю. Это случилось ночью, последовавшей за визитом на остров Аквиднек, после ужина из макарон с соусом песто и зелёным салатом с заправкой из масла и винного уксуса. Для меня, впрочем, все макароны одинаковые. Я попросила её прийти в комнату, где я рисую, в мою мастерскую. На лице у неё отразилась неуверенность. Qui vive[118], как сказала бы Кэролайн.

– Это займёт всего несколько минут, – уточнила я. – Мне нужно, чтобы ты кое-что увидела.

– Нужно или хочется? – спросила она, вытирая рот бумажным полотенцем (у меня дома никогда не водилось тканевых салфеток).

– Нужно, – ответила я, поэтому она пожала плечами, кивнув, и проследовала за мной в комнату для рисования. Я включила свет, а затем сказала:

– Ты не обязана была ехать со мной сегодня. Ты и так сделала много того, что не обязана была делать.

– Имп, ты мне ничего не должна.

– Это не займёт много времени, – успокоила её я, решив не спорить о необходимости платить по долгам. Затем я подошла к старому шкафу (который нашла однажды на обочине, кажется, 1920-х годов, потрёпанный «модерн», дешёвая подделка под что-то гораздо более дорогое).

– Ещё раз, тебе не нужно это делать, – немного раздражённо и даже сердито произнесла она.

Я ничего не ответила. Повернув маленький латунный ключ, который всегда находится в замке шкафа, я разом открыла обе дверцы. Внутри лежало множество холстов, одни натянутые и пристёгнутые скобами к деревянным рамам, другие свёрнутые, как свитки папируса. Гардероб буквально дышал ароматами пыли, масляной краски и кедра. Я вытащила ближайший ко мне холст (один из натянутых на раму) и протянула его Абалин. На мгновение она замерла, разглядывая картину, потом перевела взгляд на меня, а затем снова на картину. Я достала из шкафа ещё один холст, затем ещё один, и ещё, и ещё, пока дюжина или больше не оказались разбросаны по полу или прислонены к стене комнаты.

– Ты всё это нарисовала? – недоверчиво спросила Абалин; вид у неё был такой, будто она заранее отказывалась верить, если я скажу, что ад да. Я кивнула, не особенно заботясь о том, какое это произведёт на неё впечатление. Нет, мне было не всё равно. Но в тот момент я не собиралась обращать на это внимание.

– «Русалка бетонного моря океана», – прочитала она. – «Искалеченная женщина и художник»… – тут она замолчала.

– Я нарисовала их после того, как написала рассказ.

– И после встречи с Евой, – еле слышно произнесла она, и я ответила: да, после встречи с Евой Кэннинг.

– Прости, – вздохнула Абалин и рассмеялась сухим, гулким смехом. – Просто я сейчас слегка напугалась. Сначала ты придумала их для своего рассказа, картины того одержимого художника, а потом, когда появилась Ева, ты на самом деле их нарисовала?

Я кивнула, а затем присела на пол, держа ключ от гардероба, а Абалин (все ещё сжимая в руках первый холст, который я ей показала) села передо мной.

– Тебя на их создание вдохновил случай с Евой?

– Да, и мой рассказ. До появления Евы я читала книгу об акуле, которая проплыла вверх по ручью Матаван в Нью-Джерси в 1916 году и напала на трёх пловцов, купавшихся в нескольких милях от моря. Двое из них погибли.

– Это заставило тебя написать рассказ о русалках?

– И ещё то, что этот художник нашёл на берегу в Атлантик-Сити, и… – Тут я остановилась, поскольку не понимала, как объяснить так, чтобы Абалин меня поняла, и, кроме того, у меня вдруг как-то разом все смешалось в голове. Последовательность событий, я имею в виду.

Абалин всё ещё держала в руках картину, мою самую любимую – хотя какая-то часть меня люто их все ненавидит. – «К берегу от Китового рифа». Картина, что висела на стене у старухи из рассказа. Как я уже писала ранее, русалка повёрнута спиной к зрителю. Раскачиваясь на бурных волнах, она раскинула руки в стороны, её длинные волосы развеваются вокруг, словно густые, спутанные водоросли, взгляд её обращён к земле и белому маяку, возвышающемуся на гранитном утёсе. Это скалистый сланцево-филлитовый берег у мыса Бивертейл на острове Конаникут. Я заплатила двадцать долларов рыбаку, который отвёз меня достаточно далеко, чтобы сделать фотографии с натуры (у меня тогда началась морская болезнь). Кроме того, я изменила название Китовая скала на Китовый риф. Не могу припомнить, что послужило причиной.

В своём рассказе я написала: «Зритель может обмануться, решив, что это всего лишь очередная картина с изображением плывущей в море женщины, поскольку она едва высовывается над линией воды. Её можно было бы принять за самоубийцу, бросающую последний взгляд на неровную линию берега, прежде чем уйти под воду. Однако если приглядеться, на её руках можно безошибочно заметить пятна красно-оранжевой чешуи, а в путанице чёрных волос застрявших там морских обитателей: крошечных крабов, хрупкие звёздочки, извивающихся странных океанических червей и какую-то задыхающуюся пучеглазую рыбу, жадно хватающую ртом воздух».

– Я думала, это поможет, – попыталась объяснить я. На улице три раза прогудела сигналом какая-то машина. – Так же, как вы с доктором Огилви посчитали, что мне поможет написание «Улыбки оборотня».

– Но… – начала было Абалин, замолчав на секунду-другую. – Но это была только одна история. Должны быть и другие, верно? Тридцать или сорок таких же?

– Сорок семь, – уточнила я, – и ещё пара блокнотов с эскизами, которые я перед этим набросала. Иногда мне казалось, что нужно сложить их в большую кучу на заднем дворе и сжечь. Я думала, что должна разжечь костёр. Возможно, это помогло бы этим картинам очиститься.

(Разве Салтоншталль не так поступил? И что он на самом деле сжёг?)

– Сорок семь, – произнесла Абалин и вновь недоверчиво рассмеялась, словно посчитала, что я придумываю.

– Можешь пересчитать, если хочешь, – предложила я.

– Имп, ни в коем случае не сжигай их. Меня не волнует, почему ты их нарисовала. Меня не волнует, что эта сумасшедшая сучка втёрлась к тебе в доверие. – Её глаза блуждали по картинам, а затем она пристально посмотрела на меня. – Только никогда не сжигай их. Они такие красивые.

Я не стала ничего обещать. Мы ещё долго так сидели, вроде бы вместе, но в то же время порознь. Мне довелось видеть людей, влюблённых в искусство, и думаю, что в ту ночь наблюдала за тем, как Абалин влюбляется в мою русалку. От этого мне ещё больше захотелось их сжечь.

Теперь я должна рассказать ту часть моей истории с привидениями о русалке, которая произошла после того, как я попыталась утопиться в ванне, а Абалин Армитейдж спасла меня, чтобы вскоре покинуть. Я должна рассказать о том дне, когда Ева Кэннинг, дочь Евы Кэннинг, вернулась за мной, и тех, что последовали за ним, а также чем это закончилось.

10

Без устали поёт сирена, зовущая тебя на скалы. Ведьмовские камни Sirenum scopuli, три острых скалы, омываемые волнами Эгейского моря, неподалёку от побережья Капри. Ла Кастеллучча, Ла Ротонда и Галло Лунго. Или, как их ещё называют, архипелаг Сиренузы, либо Капо Пелоро. Гомер превратил их в гарпий, трёх крылатых женщин, певших смертоносные песни Одиссею и его команде. А следом за ним Еврипид, Евстафий, Сервий, Вергилий и многие другие, кто брался за перо, чтобы предупредить читателей о сиренах. Гомер не озаботился тем, чтобы дать им имена (или был слишком мудр, чтобы это делать), но за него это сделали некоторые из вышеперечисленных мудрецов. Например, по одной из версий, их зовут Пейсиноя, Аглаопа и Телксипея. В других краях (испанских, румынских, французских и т. д.) и иных фольклорных системах из них сделали русалок: Sirena, Sirène, Syrena, Sirena˘, Sereia и так далее, и так далее, и так далее, заманивающих моряков на скалы, где они встречают свою смерть. Да, ещё зоологи относят ламантинов, дюгоней и вымерших белоплечих коров (Hydrodamalis gigas) к отряду млекопитающих Sirenia (согласно Иллгеру[119], 1811 г.), а герпетологи относят некоторых безногих саламандр к роду Siren, к семейству Sirenidae. Они похожи на угрей, но не являются ими. Угрями, я имею в виду. Я поискала определение для существ, похожих на угрей: anguilliform. Ни ламантины, ни сирениды не обитают так далеко на севере, где течёт река Блэкстоун. Некоторые утверждают, что на ламантинах и дюгонях лежит ответственность за появление историй о сиренах, когда считалось, что сирены – это русалки. Правда, ламантины не поют; по крайней мере, не те песни, которые могут расслышать обычные мужчины и женщины. Также они не являются амфибиями. Это млекопитающие, которые вернулись в океан, вроде китов, дельфинов и Ева Кэннинг. Хотя киты поют очень красивые песни, которые мы прекрасно можем слышать.

Моя сирена родом из реки Блэкстоун в штате Массачусетс, реки с таким же названием, как и бульвар, на котором стоит больница, где умерла моя мать. Сирена из Милвилля, Перишэйбл Шиппен, Е. Л. Кэннинг, то есть Ева Луиза, дочь Евы Мэй, исчезнувшая в водах залива Монтерей у пляжа Мосс-Лэндинг, штат Калифорния, когда мне было всего четыре года. Она последовала в море за женщиной по имени Якова Энгвин, чтобы больше никогда не выйти на берег. Бездонное море – это вечная ночь, и Якова Энгвин открыла эту дверь для Е. М. Кэннинг, которая послушно прошла в неё вместе со множеством других посвящённых. Она бросила свою внебрачную дочь (как это произошло с Имп) на произвол судьбы.

– Завязывай с этим бессвязным вступлением, Имп. Ты снова тянешь. Ты продолжаешь вязнуть в сегодняшнем дне, хотя собиралась написать о том, что случилось тогда.

Это правда (и факт). Я собиралась это сделать, чтобы поставить в этом рассказе жирную точку. Дописать наконец-то мою историю с привидениями, или, по крайней мере, ту её часть, которая касается августа 2008 года. У которой нет ни финала, ни кульминации. Призраки никогда и никого не оставляют в покое, независимо от того, сколько «эффективных» инструкций и духоподъёмных лозунгов предлагают деятели от поп-психологии и мотивационного коучинга. Мне ли не знать. Но, по крайней мере, больше не придётся сидеть в этой синей комнате со слишком большим количеством книг и продолжать попытки разобраться с моей историей с привидениями. Теперь-то я это прекрасно понимаю. Закончив, я покажу результат Абалин, затем доктору Огилви, и больше никому, никогда и ни за что на свете.

В мою дверь постучалась сирена.

Прошло всего несколько дней после того, как я легла в ванну с ледяной водой, чтобы покончить с уховёрткой, наглотавшись воды до состояния полного забытья. Абалин ушла и все свои вещи забрала с собой. Я осталась совершенно одна. В тот день я сидела на диване, где она так часто располагалась со своим ноутбуком, в который раз перечитывая один и тот же абзац какого-то романа. Не могу вспомнить, что это был за роман, да оно и не важно. Раздался стук в дверь. Очень тихий стук. Я бы даже сказала, что это был какой-то боязливый стук, словно стучавший не хотел, чтобы я его услышала, но мои уши его уловили. Никто не стучит так, чтобы его не услышали, верно? Потому что любой стук в дверь или окно буквально требует: «Вот я. Впусти меня».

Я подняла голову и посмотрела на дверь. Дверь моей квартиры выкрашена в такой же синий цвет, как и та комната, где я сижу за печатной машинкой. Я не сдвинулась с места, и через несколько секунд осторожный стук повторился. Три удара по дереву. Я понятия не имела, кто бы это мог быть. У Абалин не было никаких причин возвращаться. Тётя Элейн никогда не приезжает в гости, предварительно не позвонив. Мои немногочисленные друзья чётко следуют полученным инструкциям и всегда звонят перед визитом. Возможно, подумала я, это кто-то из соседей сверху или снизу. А может быть, это приехала Фелисия, моя домовладелица, или Грэви, её разнорабочий. После третьего робкого стука я крикнула: «Сейчас!» А затем встала и прошла к двери.

Ещё не успев её открыть, я почувствовала в воздухе запах реки Блэкстоун, точно такой же, как в тот день, когда мы наведались туда с Абалин, не найдя ничего, кроме нескольких следов на грязном берегу. Мне стало понятно, кто стоит за дверью. Мои ноздри вдохнули запахи ила, мутной воды, раков, карпов, змей и стрекоз, и поэтому я точно знала, кто пытается до меня достучаться. Я выдохнула её имя, прежде чем повернуть ручку.

Я произнесла:

– Ева.

И потянула за ручку двери. Моей собственной Открытой Двери Ночи.

Она стояла на лестничной площадке в том же простом красном сарафане, в котором красовалась жарким днём на Уэйланд-сквер и в другой день в музее ШДРА. Она снова обошлась без обуви, и ногти на её ногах были отполированы до серебристого цвета, который напоминает мне «мать жемчуга», которую большинство людей называют перламутром. Розмари-Энн носила перламутровые серьги, когда я была ещё ребёнком, но она потеряла их перед тем, как попасть в больницу Батлера, а мне так и не удалось их найти. Ева стояла прямо передо мной и улыбалась. В руках она сжимала свёрток, что-то завёрнутое в вощёную бумагу и аккуратно перевязанное бечёвкой.

– Твоя одежда, – произнесла она, протягивая мне пакет. – Я её постирала. – Она не стала утруждать себя приветствиями. Просто протянула мне пакет, и я взяла его у неё.

– Я знала, что ты придёшь, – сказала я. – И даже если бы я не знала, что знаю, я всё равно бы знала.

Она расплылась в улыбке, как акула или барракуда (если бы те попытались улыбнуться), и вкрадчиво спросила:

– Можно войти, Индия Морган Фелпс?

Какое-то мгновение я изучала её взглядом, а затем произнесла:

– В тот день в галерее ты сказала мне, что возможность выбора для нас обеих осталась позади. Так почему ты спрашиваешь? – В голове у меня пронеслись истории, в которых говорилось, что вампиров и других злых духов нужно пригласить в свой дом, иначе они не смогут войти. Хотя разве я однажды уже её не приглашала?

– Всего лишь из вежливости, – ответила она.

– Но если я отвечу отказом, ты ведь не уйдёшь?

– Нет, Имп. Мы зашли уже слишком далеко.

– Далеко от ночи веков… Мы привыкли смотреть на скованное цепями, побеждённое чудовище, а здесь, перед нами, было существо ужасное, но свободное[120], – чуть было не произнесла в ответ я. Но вовремя остановилась. Мне не хватило наглости, да и вряд ли это могло помочь. У меня не было подходящего заклинания-оберега, который мог бы заставить её отступить, ни от Джозефа Конрада, ни от Германа Мелвилла, ни от Мэтью Арнольда. И никакой священной книги или адского гримуара под рукой тоже нет. Я знала это так же твёрдо, как и то, что существо, стоящее у моего порога, живое и намеревается войти, хочу я того или нет.

Но, по правде говоря, большего я и не желала.

– Да, ты можешь войти, – сказала я. – Господи, где мои манеры?

– Ну, ты ведь не ожидала моего прихода.

– Это точно, – ответила я, и она снова улыбнулась.

В своей записной книжке Леонардо да Винчи писал: «Сирена поёт так сладко, что убаюкивает моряков. Она забирается на корабли и убивает спящих членов команды». Таковы его слова, в переводе на английский. Те, кто писал о волшебном Неблагом Дворе, рассказывали об Эак-Уисге (ekh-ooshh-kya), келпи, обитавшем в озёрах, заливах и реках Ирландии и Шотландии. Этот водяной конь поднимался из тины и камыша, и все, кто оказывался достаточно глуп, чтобы его оседлать, были утянуты им на дно и съедены. Он съедал их целиком, кроме печени. Все Уисге пренебрегают печенью. Признаться, я тоже её не люблю.

– Ты опять уходишь в сторону, – оттарабанила по клавишам Имп.

Морские суда – клиперы, дори, шхуны, рыбацкие лодки, траулеры, гигантские грузовые суда и танкеры с ядовитой нефтью, китобойные суда – дрейфуют по коварным течениям, влекомые штормовым ветром, и разбиваются в щепки об иззубренные береговые мысы.

– Дрейфуют, – напечатала Имп. – Румпелем трудно управлять. Держись истинного севера, если не хочешь сбиться с пути.

Ева Кэннинг переступила мой порог.

– «Да и бывают ли катафалки у тех, кто умирает в море?»[121]

Когда она закрыла за собой дверь, раздался громкий щелчок защёлки. Она повернула засов, и я не нашла в этом ничего странного. Представьте себе, ничего странного в том, что она заперла меня в моей собственной квартире вместе с ней наедине. Я понимала, что она решилась зайти так далеко не только для того, чтобы ей помешали незваные гости. Я представляю себе, как много людей до меня успели утонуть в бездонной синеве её глаз. Она в точности такая, какой я её запомнила с той июльской ночи у реки Блэкстоун и мимолётной встречи в галерее. У неё такие же длинные волосы, совершенно бесцветные, того оттенка, который встречается в местах, куда никогда не добирается дневной свет.

Наконец она отвернулась от двери, встав лицом ко мне. Затем коснулась моей щеки – кожа её пальцев показалась мне похожей на нежнейший шёлк. Моя кожа по сравнению с её словно наждачная бумага. Это впечатление было таким сильным, что мне захотелось отстраниться и предупредить Еву, чтобы она не порезалась. Её руки не созданы для того, чтобы прикасаться к таким, как я. Мне вспоминаются истории, которые я читала в книгах, рассказы об акулах, задевавших пловцов, о том, как зубцы акульей кожи раздирали их голую плоть. Но здесь мы поменялись ролями, пускай всего на несколько мгновений. Я теперь виновница её ссадин, или боюсь, что могу ею стать.

Но ни капли крови не сорвалось с этой нежной руки.

– Ты сделала мне больно, – жалуюсь я. – Ты вложила дурные слова в мой разум, и я чуть не умерла, пытаясь от них избавиться.

– Я привлекала твоё внимание, – отвечает она.

– Ты причинила боль Абалин.

– Имп, ей было бы гораздо хуже, если бы она не ушла. – Затем Ева цитирует «Гамлета»: – «Я должен быть жесток, чтоб добрым быть. Зло начато, и зло не отвратить»[122].

Я понимаю, что с ней не поспоришь. Этот мелодичный голос услышал когда-то глупый Одиссей, который приказал привязать себя к мачте, чтобы он мог сполна им насладиться. Ева всегда заставляет любые возражения казаться откровенно абсурдными.

– Ты злобное создание. Ты мерзость.

– Я такая, какая есть. Как и ты.

Шелковистые подушечки её пальцев скользят по моим губам, поднимаясь к переносице. Меня никто ни разу в жизни так не касался.

– Ты пришла, чтобы убить меня, – еле слышно произношу я, удивившись, что в моём голосе нет ни малейшего намёка на испуг.

– Я не собираюсь делать ничего подобного, – отвечает она, и это тоже ничуть меня не удивляет. Её слова, я имею в виду. Убивать легко. Быть хищником просто. Акулой или волком. Хотя нет, нелегко. Люди охотятся на волков и акул без всякой причины, просто потому, что это акулы и волки. Я пытаюсь сказать, что понимаю: кем бы ни была Ева Кэннинг, она представляла собой гораздо более изощрённое создание, чем обычный хищник. Она пришла утолить свой аппетит и, возможно, поглотить свою добычу, но не ради получения удовольствия от убийства. Моё лицо гладит зверь, которому не нужно съедать свою жертву, чтобы её пожрать.

– Ты позволила ему увидеть тебя. Я имею в виду Салтоншталля.

– Я никогда этого не говорила.

– «Утопленница» – ты сказала: «Это моя картина».

– Правда? – переспросила она, улыбнувшись.

Её рука задерживается на мочке моего левого уха, и мои руки покрываются мурашками. Затем её пальцы мягко пробегают по моим волосам.

– Итак, почему ты здесь?

– Ты остановилась ради меня на дороге. Никто раньше этого не делал, – говорит она. – Я пришла тебе спеть, потому что в долгу перед тобой.

– Даже если это жестоко.

– Даже, – соглашается она, поглаживая пальцами мой затылок. – А взамен я попрошу тебя об одной небольшой услуге, Имп. Но об этом мы поговорим позже. Не бойся меня. Ты этого ещё не понимаешь, но я пришла, чтобы вывести тебя из той тьмы, где ты жила всю свою жизнь. Сейчас ты этого не поймёшь, но потом всё встанет на свои места.

Здесь, перед нами, было существо ужасное, но свободное.

Она поцеловала меня, и я подумала: «Меня никогда раньше не целовали». (О, я изменила время повествования, но ведь в этой стране грёз Блейка, в этом мнемоническом лабиринте, где прошлое и настоящее неотличимы друг от друга, не существует правильного времени. «Прошлое – это настоящее, не так ли? А также будущее». В точности как сказала Мэри Каван Тайрон[123].)

Она поцеловала меня. Она целует меня. Она всегда будет меня целовать. Как я уже говорила, так работает наваждение. Ева Кэннинг, я думаю… кажется, меня только сейчас осенила эта мысль, но мне показалось, что Ева Кэннинг на вкус как море. Вкус, обоняние, зрение, слух, осязание – все чувства размываются, так же как размывается само время.

Меня охватывает паника, потому что это ощущение не сильно отличается от того дня, когда я легла в ледяную ванну и попробовала дышать под водой. Она втекает в меня. Только на этот раз моё тело не сопротивляется. Она течёт мне в горло, и я впускаю её в себя. Но мои лёгкие не предпринимают ни малейших усилий, чтобы сопротивляться этому вторжению.

Как-то это отдаёт порно. Я перечитываю страницу, и мне кажется, что я написала какую-то порнографию. Ничего подобного раньше не случалось. Мне мучительно не хватает слов. А те, что есть, не соответствуют поставленной задаче. Я не знаю, какие подобрать слова, чтобы передать это ощущение. Представьте женщину, которая старательно пытается описать демонов и ангелов, но, будучи всего лишь слабой земной женщиной, описывая их красоту и ужас, оказывает им медвежью услугу. Я оказываю Еве Кэннинг, какой она мне явилась и какой я её тогда увидела, такую же гнусную медвежью услугу.

Я с детства видел всё не так,

Ребёнок, пария, чудак[124]

Наши губы разъединились, и на меня нахлынула волна чувств такой силы, какой я не испытывала даже тогда, когда узнала сначала о смерти Розмари, а затем Кэролайн, и после, когда от меня ушла Абалин. Я отшатнулась назад, ударившись о подлокотник дивана. Если бы его там не оказалось, я бы просто рухнула на пол.

Она застыла между мной и дверью, и я только сейчас смогла её по-настоящему разглядеть – не просто как некую обманчивую личину, скрывающую безымянное нечто, ужасное и свободное, рыскающее в нескольких дюймах под тёмными водами. Я могла видеть Еву ещё яснее, чем в тот день в музее. По её щекам и плечам струились зелёно-красно-голубые переливы, и только сейчас мне пришло в голову, что на ней нет солнцезащитных очков, которые она носила на Уэйланд-сквер и в ШДРА, и оказалось, что её синие глаза – чёрные! Не понимаю, почему считала их раньше синими или какими-то ещё. Чёрный означает полное отсутствие цвета, он поглощает все остальные цвета. Ни один луч света не ускользнёт от его чёрной хватки. Так же как свет не в силах ускользнуть от глаз Евы Кэннинг, которую я всё ещё считаю Сиреной Милвилля.

– Я буду петь для тебя, Винтер Индия Морган, – сказала она, улыбнувшись своей усталой, печальной, неумолимой, извиняющейся и сочувственной улыбкой. Отпечаток этой улыбки навсегда запечатлелся на внутренней стороне моих век, и когда я умру, а моё забальзамированное тело положат в могилу, она всё ещё будет парить перед моими глазами. – Я пришла, чтобы пропеть для тебя и помочь тебе спеть твою собственную песню. А когда мы закончим петь, ты отвезёшь меня домой, и я сойду на глубину к своей матери, которая грезит обо мне каждую ночь.

«Видение абсолютного разрушения».

В зеркале заднего вида.

Записка из печенья с предсказаниями, которое я получила в первый раз, когда мы с Абалин заказали еду навынос, гласила: «Не останавливайся».

Но мне хочется остановиться, поскольку то, о чём я должна написать, ничуть не лучше тех дней, когда я не принимала лекарства и которые провела, скорчившись в своём углу или безумно нашёптывая что-то пишущей машинке, пока Абалин не решилась воспользоваться своим ключом и не нашла меня. Как мне кажется, это просто невозможно описать, поскольку случившееся так ужасно, так прекрасно, так тоскливо и так интимно. Но я буквально в шаге от волшебного слова «Конец». Поэтому мне нельзя останавливаться.

Большая часть того, что последует далее, покажется вам какой-то непонятной путаницей. Особенно поначалу. Во-первых, я перестала принимать лекарства. Во-вторых, объявилась Ева, переступив порог моей квартиры, и, сделав это, она не просто зашла ко мне в прихожую. В этом поступке заключался гораздо более глубокий смысл. Я помню, как она позвонила на мою работу, представилась моей подругой и сказала, что у меня кишечная инфекция, поэтому я буду отсутствовать несколько дней. Ещё я помню, как Ева убедила меня, что лучше будет обойтись без таблеток, поскольку, в конце концов, она теперь рядом со мной. Она сказала что-то вроде: «Они только затуманивают твоё восприятие. Они мешают тебе разглядеть, какие возможности сокрыты в твоём даре безумия, то, о чём другие даже не подозревают». По её настоянию я смыла все таблетки в унитаз. Я сидела рядом с унитазом, опорожняя флакон за флаконом, а она стояла в дверях, одобрительно наблюдая за происходящим. Я покраснела, и звук бурлящей воды лишил меня последних остатков притворного здравомыслия.

Она протянула руку и помогла мне подняться с пола. Хотя, честно говоря, я хотела остаться там. В квартире стояла ужасная жара, а плитка в санузле была такой прохладной. Она притянула меня к себе, а потом отвела…

Я совру, если ограничусь фразой: «Она притянула меня к себе, а потом отвела в комнату». Хотя именно так она и поступила. Но поступить так означает солгать. Это можно будет назвать фактом, но всей правды вы тогда не узнаете. «Возьми меня за руку, Индия. Я покажу тебе, как летать». Летать, петь, плавать. Она утянула меня в самое сердце зимы, к реке Блэкстоун. Она увлекла меня песней, которая превратилась в далёкий белоснежный пейзаж, затем стала картиной, а потом – морем. Но сначала песня была лишь песней, а её губы только её губами.

Шу, шу, шу ла ру, шу ла рэк шэк, шу ла баба бу, когда я найду свой сэлли бэлли билль, настанет дибб-а-лин э буу шай ло-ри. Баю-бай, малыш, не плачь, засыпай, маленький мой, бай-бай. Когда ты проснёшься, тебе достанутся все прелестные маленькие лошадки. Чёрные и гнедые, пёстрые и серые, Джонни ушёл в солдаты. «Пойдём ко мне домой, маленький Мэтти Гроувз, идём со мной этим вечером. Пойдём ко мне домой, маленький Мэтти Гроувз, оставайся со мной до рассвета. Джонни ушёл в солдаты. Они росли на старом кладбище, пока не выросли и не сплелись в любовных объятиях, и роза обернулась вокруг шиповника. Я такого тёмного коричневого цвета, коричневее не бывает, и глаза мои чёрные, словно тёрн; я такой бойкий и такой проворный, Джонни ушёл в солдаты. «Я посадил его в маленькую лодочку и выбросил в море, чтоб он или утонул, или поплыл, но больше он ко мне так и не вернулся». И единственный звук, который я слышу, когда он разносится по городу, – это крик мчащегося по улицам ветра, который всё сплетает и прядёт, сплетает и прядёт. Призрак подошёл в полночь к постели его любимой Мэри-Джейн. Когда он сказал ей, что мёртв, она воскликнула: «Я сойду с ума». «С тех пор, как моя любовь умерла, – запричитала она, – вся радость на земле покинула меня. Я никогда больше не буду счастлива», – и так она сошла с ума. Джонни пошёл в солдаты. Твинки дудл дам, твинки дудл дам пел храбрый рыбак. Шуле, шуле, шулагра, конечно-конечно, он любит меня. Три пенса за фунт чая, три пенса за фунт чая. Siúl, Siul, Siúl a ghrá Níl leigheas ar fáil ach leigheas an bháis Ó d’fhag tú mise is bocht mo chás Is go dté tú mo mhúirnín slán. Пойдём вперёд, туда, где лужайка видна. Там бедный крошечный ягнёнок, пчёлы и бабочки искусали его глаза. Он плачет и рыдает, к мамочке своей взывает. Тише, малыш, не говори ни слова, следуй за китами; где плавают айсберги и дуют бурные ветры, где земля и океан покрыты снегами. Если этот пересмешник не запоёт, мама купит тебе кольцо с бриллиантом. Сплетает и прядёт, сплетает и прядёт, Джонни ушёл в солдаты. Он сделал из её груди арфу, чтоб вечно на ней играть. Джонни ушёл в солдаты. Потом трижды он обошёл наш изящный корабль, и трижды обошла она, и в третий раз на дно морское она пошла. Лодка перевернулась, и четверо мужчин утонули, а мы так и не поймали этого кита, храбрые мальчишки, мы так и не поймали этого кита. И долгой зимней ночью живой труп следовал за ней. Сплетает и прядёт, сплетает и прядёт. Я видел, видел, как свет небесный осветил всё вокруг. Я видел, как вспыхнул яркий свет. Я видел, как он спустился с небес. Пока корабль наш медленно торил свой пенистый путь, встречный ветер рассекая, когда я найду свой сэлли бэлли билль, настанет дибб-а-лин э буу шай ло-ри, Джонни пошёл в солдаты.

Все последующие дни Ева непрерывно пела свои необыкновенные песни. Она никогда мне об этом не говорила. Я сама обо всём догадалась. Это осталось между нами в виде невысказанной правды.

Их оказалось слишком много, чтобы можно было всё записать, поэтому я довольствуюсь этими ужасными обрывками и кусочками. Во всяком случае, большую часть этих песен уже не вспомнить, кроме того, сейчас мне известно то, чего я не знала тогда. Я видела могилу в Миддлтауне и теперь понимаю, что моя история с привидениями – совсем не та, которую, как мне казалось, я хотела рассказать. Мои истории с лёгкостью меняют форму, словно оборотни или русалки. Это какое-то причудливое оборотничество существительных, глаголов и прилагательных, подлежащих и сказуемых и так далее, и тому подобное.

Она наполняла меня музыкой, которую мало кому удалось когда-либо услышать и остаться в живых. Она превратила меня в Одиссея. Она сделала из меня лиру, арфу и флейту. Она играла со мной (во всех смыслах). А поскольку песни – это истории, она сделала из меня книгу, так же как до этого я успела побывать песней. Это для меня ничего не значит, хотя ещё несколько дней назад всё было бы совсем иначе, но я пытаюсь излагать свою историю так, как делала бы до совместной поездки с Абалин на остров Аквиднек. Позднее настанет время и для других откровений. Они никуда не денутся, а факты, как мне кажется, отличаются огромным терпением. У фактов есть всё время, какое может предложить Вселенная.

Я проснулась однажды ночью, после полуночи, но ещё задолго до рассвета, и увидела, что она стоит у окна спальни, разглядывая скупой, заросший сорняками задний двор дома, здания на Вуд-стрит, небо и вообще всё, что можно увидеть из моего окна. Это довольно удручающее зрелище, поэтому я очень редко открываю шторы. Ева была обнажена, и её кожа переливалась, как разводы моторного масла в оставшейся после дождя луже. Даже в лунном свете её кожа продолжала мерцать.

– Мне это приснилось? – спросила я.

– Тебе приснилась я, – ответила она.

– На что ты смотришь? – спросила я, мой голос был наполнен сонной негой, грёзами, которыми она меня одарила, и теми снами, которые мне ещё только предстояло увидеть.

Она оглянулась на меня через плечо и мягко улыбнулась. Это была очень грустная улыбка. Улыбка, которая чуть не разбила мне сердце.

– У тебя хрупкое сердце, Винтер Индия Морган. Твоё сердце – это посудная лавка, а окружающий мир – тот самый пресловутый слон. Твоё сердце сделано из стекла. Тебе следует поспать, – продолжила она после небольшой паузы.

– Меня что-то разбудило, – ответила я. Затем я поинтересовалась, на что она смотрит, и Ева снова повернулась лицом к окну.

– Меня что-то разбудило, – коротко ответила она.

Я вновь закрываю глаза, желая только одного: снова уснуть, такая усталая, такая счастливая, в болезненной истоме от её песен и историй, наполняющих меня жизнью. Потом она ещё что-то сказала, но я не уверена, что правильно расслышала её слова. «Не уверена» – это ведь не то же самое, что «уверена» верно?

Кажется, Ева Кэннинг сказала: «Ты призрак». Но обращалась она не ко мне. Взгляд её был обращён на своё отражение в окне моей спальни, и я готова побиться об заклад, что разговаривала она именно с ним.

Я выбираю следующую песню наугад. Этот будет сон, наверное, я выберу его, а потом ещё один.

Или два.

Я рисую картину дней, которые уже почти потерялись в тумане прошлого, но всё же именно тогда я жила по-настоящему, как никогда ранее. Я пытаюсь вспомнить те драгоценные сны и истории, которые она нашёптывала мне своими губами и пела, пропуская их через жемчужные зубы и звонкое горло.

Она знала сотни вариантов истории о том, как Филипп Джордж Салтоншталль в 1898 году написал свою «Утопленницу». Большую часть из них она мне рассказала. Точнее, пропела. Некоторые из этих песен соответствовали содержанию его письма к Мэри Фарнум. Но большинство описывали всё иначе.

Я помню это, во сне ли, наяву или в том пограничном пространстве, в котором она держала меня большую часть времени. Я целыми днями ходила будто во сне.

Я стояла в лесу у Роллинг-Дэм на реке Блэкстоун, стояла глубокая зима, и шёл сильный снегопад. Я была голой, как Ева, когда она стояла у окна моей спальни, но совершенно не чувствовала холода. Ни в малейшей степени. Я находилась на западном берегу, рассматривая воду цвета маринованных испанских оливок, переливающуюся через выпуклую кромку плотины, разбиваясь о скалы внизу. Вода в плотине была чёрной, и кто знает, что она скрывала в своих мрачных глубинах. Записывая это, я вспоминаю о Натали Вуд[125], героиня которой пыталась утопиться на плотине в фильме «Великолепие в траве» и которая сама утонула в 1981 году у перешейка острова Каталина. Она всю жизнь боялась утонуть, поскольку в детстве едва этого избежала. То есть чуть не утонула. В любом случае, в «Великолепии в траве» вода на плотине тоже была непроницаемо-тёмной. Правда, в фильме на дворе стояло лето, а не зима.

Течение ниже Роллинг-Дэм изобиловало порогами, ревущий поток воды перекатывался через них, булькая между заснеженными гранитными валунами. Я спустилась на берег и увидела, что к северу от меня, где река резко изгибалась на запад, она замёрзла, и лёд простирается, куда хватает глаз. Белая дорога извивалась между стволами и покрытыми инеем кронами бумажных берёз, сосен, дубов, ив, кленовых ветвей, усыпанных, несмотря на холод, тысячами крошечных красных цветочков, а также густых зарослей рододендрона, боярышника, шиповника и дикого винограда.

Во время дыхания из моего рта не поднимался тёплый пар, и во мне зародилось подозрение, что причина здесь простая – я умерла, поэтому моё тело почти так же заледенело, как раскинувшаяся вокруг лесная чащоба.

– Что ты увидела там, у плотины? – напечатала я. – Только не ври. Что ты увидела?

Прошу прощения. Я ещё даже не начинала врать.

Слева от меня послышался шум, я повернула голову и увидела наблюдающую за мной лань. Та застыла так неподвижно, что мне сначала показалось, будто она тоже мертва. Возможно, это чучело умершего животного, которое оставили здесь ради розыгрыша или в качестве какого-то сомнительного украшения. Но затем она моргнула и рванулась прочь, скрывшись за деревьями. По идее, она должна была наделать много шума, носясь вот так по лесу, но не раздалось ни звука. Может быть, какой-то шум и был, но его заглушил рёв плотины. Грохот от плотины стоял такой, словно от какой-то волны вселенских масштабов, с неиссякаемым упорством бьющей по бескрайним пляжам унылой и голой гальки. Лань ускакала, её белый хвост предупреждающей вспышкой мелькнул между деревьями, но мне показалось, что теперь я точно осталась одна. За исключением ворон, каркающих на деревьях.

– Вороны означают ложь, – вмешалась Имп. – Не забывай об этом. Помни о чумных докторах в жутковатых клювастых масках, пускай ты их никогда и не видела.

Вороны не всегда означают ложь. Иногда это просто голодные, шумные, грубые создания, этакие крылатые панки, застывшие на голых ветвях февральских деревьев. По крайней мере, мне так кажется. Иногда вороны – это просто вороны.

– Отлично, – напечатала Имп. – Но что ты увидела после того, как заметила лань? Когда взглянула на другой берег реки Блэкстоун над плотиной, что ты там увидела?

Я увидела Якову Энгвин (тогда я не знала её имени, и буду в неведении ещё два года и четыре месяца). Да, я увидела там Якову Энгвин, предводительницу «Открытой Двери Ночи», Пророчицу из Салинаса[126], ведущую к реке десятки мужчин и женщин. Все они были одеты в белоснежные одежды. Ни один из них даже не попытался плавать. Они просто входили в реку, исчезая в её водах, и никто не вернулся обратно. Наверх не поднималось даже пузырьков воздуха. Так продолжалось очень долго, и я уже начала думать, что этому шествию не будет конца, когда вдруг всё прекратилось и на противоположном берегу осталась всего одна женщина. Хотя нет, не женщина. Очень молодая девушка. Вместо белых одежд на ней были джинсы, свитер и ярко-синее пальто с таким же синим меховым воротником. Она стояла на берегу, рассматривая окрашенную в таниновый[127] цвет реку. До Роллинг-Дэм было всего около пятидесяти ярдов, и я могла ясно её разглядеть. Наконец она подняла голову, и на мгновение её глаза встретились с моими. Затем она повернулась и, будто лань, бросилась в сторону леса.

– Ты призрак, – сказала она своему отражению.

Я хотела последовать за убегающей девушкой, но не осмелилась войти в реку, особенно после того, как в её водах утонуло столько мужчин и женщин. Я была уверена, что они схватят меня и утащат за собой на дно. Вместо этого я присела в снегу, как какая-нибудь лань, рысь или койот. Присев, я продолжала разглядывать реку. Я помочилась, поэтому могла быть уверена, что жива, ведь мёртвые женщины не ходят по нужде, правда? Я скорчилась среди деревьев под облачным небом в духе Ман Рэя, почти таким же белым, как снег. Ещё до захода солнца я ощутила жгучий холод, и моё тело превратилось в ледышку. Я стала похожа на хрустальную статую, и луна струила сквозь меня свой бледный свет.

– В «Улыбке оборотня» ты назвала себя Винтер, – написала Имп.

Мы сидим вдвоём при свете луны, все лампы в квартире выключены. Перед нами стоит проигрыватель с динамиками, и я ставлю для Евы одну из пластинок Розмари-Энн. Она сказала мне, что её всегда очаровывала музыка, которая не принадлежала ей, человеческая музыка, разносившаяся над гладью моря, музыка верхнего мира, хотя она очень мало её слышала. И вот я проигрываю для неё «Dreamboat Annie»[128], поскольку помню, что эта пластинка больше всего понравилась Абалин. Ева слушает и изредка что-то говорит. Музыка играет очень громко (так ей захотелось), но я без труда слышу её слова, отчётливо перекрывающие гитары, барабаны, фортепиано, синтезаторы и вокал.

Я только что ещё раз спросила её, что она имела в виду в тот день в музее, когда сказала, что «Утопленница» – это её картина. Успевает доиграть одна песня, начинается другая, и наконец она произносит:

– Ты видела эту картину и теперь одержима ею. Но разве ты никогда не пыталась сделать её своей? Ни разу не оказывалась внутри её?

Я призналась, что нет.

Она поцеловала меня, и музыка стихла. Спустя несколько мгновений я вновь обнаружила себя на берегу реки. На этот раз была не зима, а позднее лето, и деревья вокруг возвышались в буйстве зелени. Мои глаза почти ничего не различали, кроме бесчисленных оттенков зелёного цвета. Но я сразу заметила, что чаща вокруг меня такая густая, что просматривается максимум на несколько футов, куда ни кинь взгляд. Неба видно не было, только очень далеко, над рекой. Я вошла в прохладную, приветливую воду и, оглянувшись через плечо, увидела, что пространство между деревьями кажется совершенно непроходимым. Над моей головой нет ни малейшего намёка на небесный свод. Дело не в том, что я его не вижу, – его просто нет. И тогда меня осеняет, что я не вернулась на берега той реки. Ева одарила меня волшебством, и теперь я оказалась внутри картины. Даже нет – я сама стала картиной.

Я осматриваюсь внимательнее, и во всём, на что падает мой взгляд, – река, лес, древесная кора, подлесок, даже моя собственная кожа, – безошибочно угадывается фактура натянутого, вставленного в раму полотна. И тут я ощущаю, как кто-то начинает нежно, но тщательно наносить кистью из верблюжьей шерсти масляную краску на мой живот, спускаясь всё ниже и ниже.

– Теперь понимаешь? – спрашивает Ева. Я снова оказываюсь наедине с ней в лунном свете. Пластинка закончилась, и звукосниматель фонографа автоматически поднялся, вернувшись обратно. – Всё так просто. Теперь это и твоя картина. Это просто ещё один из способов петь.

Прошло некоторое время, прежде чем я осознала, где нахожусь, и смогла говорить. Я взволнованно выдохнула:

– Ты так много мне дала. Мне хотелось бы дать тебе что-нибудь взамен.

Она улыбнулась и поцеловала меня в щёку.

– Всему своё время, любимая, – вздохнула она. – Потерпи. Совсем скоро всё случится.

Как я уже говорила, Ева пропела для меня бесчисленное множество разных песен и историй. Хотя теперь мне понятно, что всё это были вариации на одну и ту же тему. В лучшем случае они отличались друг от друга некоторыми деталями, которые кажутся мне теперь гораздо менее важными и значительными, чем тогда.

– Ты призрак, – сказала Ева, обращаясь к самой себе.

Она пела мне днями и ночами без перерыва, сделав из меня сосуд для своих призрачных воспоминаний. Она спрятала меня в моей собственной квартире, чтобы мои глаза и уши, осязание и вкус ни на что не отвлекались. Я вдыхала в себя призрака, бесплотную эктоплазму, женщину, считавшую себя призраком и в то же самое время сиреной, которая не была волчицей и никогда ею не являлась. Как-то раз мы заговорили об Альбере Перро, и она успела сказать: «Моя мать…», прежде чем замолчать.

Ранее я написала, что выберу сначала одну историю, а затем другую. Но выбор слишком велик, а различий между ними очень мало. Но я должна. Вот девушка стоит на берегу реки, а затем отворачивается и уходит, отказываясь входить в реку вслед за другими, навсегда упустив этот шанс. Отказавшись присоединяться, она обрекла себя на вечное одиночество. Я могу это понять. Кэролайн ушла из жизни в милосердном газовом угаре, Розмари-Энн тоже свела счёты с жизнью, а я осталась одна, уйдя в изгнание (по собственному выбору или из страха). У меня есть возможность к ним присоединиться, но всё же я не могу. Не могу последовать их примеру. И Ева тоже не может, но море навсегда завладело её сердцем и душой. Это сказка о «Русалочке», а не «Красная Шапочка». Не Жеводан. «Утопленница», а не Элизабет Шорт. Впрочем, я забегаю вперёд. Остановись. Вернись по своим следам обратно, Имп.

Ева меня не любила. Сомневаюсь, что она вообще когда-нибудь хоть кого-то любила. Потому что она любила океан. Застряв меж берегами тёмной реки где-то в дебрях Массачусетса, она всего лишь пыталась отыскать дорогу домой, путь, струящийся по течению любимых объятий. В «Улыбке оборотня» я написала о выдуманной Еве: «…потому что хорошо знала, что она никогда и никого не любила так, как меня».

Я рассказала о реке зимой и о том, как превратилась в картину, но не буду записывать все эти изменчивые песни-истории, неизменные в своём непостоянстве: маленькая девочка, кружащаяся на карусели под неподвижным взглядом её матери; истощённое создание с золотыми глазами и игольчатыми зубами, голодное и выжидающее, зарывшееся в ил на дне плотины Роллинг-Дэм; череда кораблекрушений в семнадцатом, восемнадцатом и девятнадцатом веках; пляж, уходящий под водой к каньону Монтерей, впадине длиной девяносто пять миль и глубиной почти тысяча двести футов; красивая, эффектная женщина с древним идолом божества, которого она называет Матерью Гидрой; замысловатая мандала на полу храма, который когда-то был складом, и просители, молящиеся об избавлении от проклятия земного бытия; Филипп Джордж Салтоншталль, запрыгивающий в седло; изнасилование моей матери тем человеком, которого я называла отцом; вереница мужчин и женщин, марширующих в море; вой демонов урагана. Видишь ли, Имп, это всё одна и та же история, увиденная глазами призрака, и этот призрак – Ева, и этот призрак – я.

Она показала лицо, которое мне нужно было увидеть, которое, как она считала, я должна была увидеть, чтобы круг замкнулся. Это должно было положить конец её наваждению, хотя моё в итоге только усугубится. В то время я не могла этого знать, лишившись своих лекарств и полностью растворившись в Еве.

Чудовищ не существует. Ни оборотней. Ни сирен.

Но она показала мне своё истинное лицо, и вряд ли имеет значение, было ли оно когда-либо реальным.

Сирена Милвилля извивалась пёстрыми кольцами на моей кровати, убитая и преобразившаяся душа Перишэйбл Шиппен, которая, несомненно, погибла в полном соответствии со своим именем, пускай даже её никогда не существовало в действительности. Ева корчилась в червеобразных клубках угрей и морских змей, миксин и миног. Она извивалась и обвивала меня, окутывая удушающим защитным коконом из густой полупрозрачной слизи, источаемой её невидимыми железами либо порами. На её грудной клетке обрисовались акульи жабры, ряд из четырёх глубоких малиновых разрезов по обеим сторонам торса; они задыхались из-за отсутствия воды, судорожно открываясь и закрываясь, бездыханные, но продолжающие жить. Её груди исчезли, и на их месте не появилось ничего, за исключением этих жабр. Я смотрела в глубину её чёрных глаз, залитых непроницаемой чернильной тьмой, а она смотрела в мои.

Она расцвела, полностью меня обескровив.

Она забрала мой голос, наполнив меня песней.

Не испытывая ко мне любви, она не оставила мне иного выбора, кроме как полюбить её.

Там, где раньше были чистые хлопчатобумажные простыни, теперь лежало покрывало из полипов и сотен видов различных морских анемонов, раскинувших свои жалящие щупальца для того, чтобы защитить нас. Я инстинктивно догадалась, что мы невосприимчивы к их нейротоксинам, как крошечные рыбки-клоуны, которые гнездятся внутри анемонов, избегая попадания в пасть более крупных собратьев. На мой взгляд, эти анемоны ничем не отличались от диких полевых цветов. Ева расцвела. А между этими цветами прятались крошечные осьминоги с рисунком из синих колец на коже и морские змеи, каждая из которых облагодетельствовала нас своим смертельным укусом. Она призвала их своими песнями, которые не в силах воспроизвести ни одна смертная женщина. По моему животу бегали крабы, а руки с ногами покрылись белой сыпью бритвенно-острых ракушек. Я ни о чём не спрашивала. Всё происходило само по себе. Значит, так было нужно. По стенам комнаты мельтешили мечущиеся, извивающиеся рыбьи тени.

Меня снова и снова накрывало волной ощущений.

Она крепко сжимала меня в своих руках, таких же бледно-голубых, какими когда-то были её глаза. Её чешуйчатые руки и перепончатые пальцы был усеяны мерцающими синими фотофорами, освещавшими бездонный мрак моей спальни, которая, наверное, опустилась на такую глубину, куда мало кому удавалось добраться. Её хитиновые когти бороздили мою грудь и лицо. Растущие, словно у крылатки[129], из грудины шипы пронзили моё сердце и лёгкие.

Она привлекла меня к себе.

– Пообещай мне, – прошептала она своим безгубым ртом. – Пообещай мне, когда мы со всем закончим.

И я пообещала, толком не понимая, о чем идёт речь. Я тогда могла бы пообещать ей пройти через все круги ада, хотя никогда не верила в его существование. Я бы пообещала отдать ей оставшиеся дни моей жизни, если бы она только попросила.

– Ты моя спасительница, – прошептала она, изгибаясь всем своим телом. – Ты положила конец моему плену.

– Я люблю тебя, – задыхаясь, произнесла я в ответ.

– Я злая. Помнишь?

– Значит, мне нравится твоя злоба, и я тоже буду злой. Я стану мерзкой.

– В тебе нет ни грамма порока, Индия Морган Фелпс, и я не собираюсь его в тебе пестовать.

– Если ты оставишь меня, – всхлипнула я, – если оставишь меня, я умру. – Я изо всех сил старалась не зарыдать, но по моим щекам ручьём текли слёзы, мгновенно растворяясь в океане, затопившем мою спальню. – Я утону, если ты когда-нибудь меня покинешь.

– Нет, Имп, – ответила она голосом, похожим на безмятежный шелест водорослей и струящихся пузырьков воздуха. – Ты не утонешь. По крайней мере, не в той истории, которую сейчас пишешь. Наоборот, сейчас ты учишься плавать.

– Я хочу тебе верить.

– О, Винтер Индия, все, что я когда-либо тебе говорила или ещё скажу, – ложь, но это, поверь, чистая правда. – Я не стала говорить ей, что однажды положу эти слова на бумагу, вложив их в рот её персонажа в рассказе под названием «Улыбка оборотня».

Она снова меня поцеловала, и её губы с привкусом морской волны были губами l’Inconnue de la Seine.

И тогда я запела. Это была моя песня, принадлежавшая мне и больше никому, последний раз она звучала ещё на заре времён. Я вложила в неё всю себя: кем я была, есть и могла бы стать. Эта песня распирала меня изнутри, и я пела.

– Как гласила записка из печенья с предсказанием: «Не останавливайся, – напечатала Имп. – Ты уже почти дошла до конца».

Так и есть. Не так уж много осталось рассказать, хотя, возможно, это самая важная часть моей истории с привидениями. Можно было бы описать всё в деталях. Я ещё столько всего не рассказала, не упомянув о том, что произошло между мной и Евой Кэннинг, – хотя могла бы ещё долго сидеть здесь, записывая всё, что услужливо предлагает мне память. На это ушло бы ещё много дней и множество страниц. Хотя рассказывать осталось не так уж и много. Время у меня есть, я полагаю. Поскольку я по-прежнему безработная, времени у меня вагон и маленькая тележка. Так что да, я могла бы рассказать, как меня соблазнила русалка (которая никогда не была волчицей), моя возлюбленная, которая окажется Мелюзиной, дочерью Форкия[130], Сиреной Милвилля, давным-давно занесённой ураганом в реку Блэкстоун, где она оказалась в ловушке, – она была всеми ими и ещё бесчисленным множеством иных созданий. Она очаровала меня, как Цирцея, хотя её чародейные снадобья действовали на мои глаза и разум, не трогая тело. Физические метаморфозы она приберегла для себя.

Однажды ранним утром… я не могу точно сказать, сколько дней прошло с тех пор, как Ева переступила мой порог после ухода Абалин, – можно уверенно утверждать только то, что всё это время мы оставались в квартире. Я не нуждалась в еде, поскольку мне вполне хватало тех запасов, что хранились в кладовке и в холодильнике. Так вот, однажды ранним августовским утром я проснулась и обнаружила, что осталась в постели одна. Простыни вновь приобрёли привычный вид. Все её чудесные анемоны растаяли без следа. Они появлялись и исчезали, когда хотели, либо по её повелению. Теперь я вновь лежала на простынях, от которых пахло потом и сексом, а значит, и морем. Мне приснился тот день, когда мы с Абалин отправились к реке, не найдя там ничего особенного; лишь во снах нам потом кое-что привиделось, но я не буду об этом распространяться. Это не важно. Я очнулась ото сна и ещё какое-то время лежала, удивлённо моргая, мгновенно осознав, что Евы рядом со мной нет. Накануне ночью я заснула в её руках (или она в моих). Мы свернулись в объятиях друг друга, будто зародыши какого-то ещё не родившегося зверя.

– Ева? – сонно прошептала я.

– Доброе утро, Индия Морган, – сказала она. Она снова стояла у окна спальни, глядя в небо, которое только начинало светлеть. На этот раз она оказалась одета. На ней было шёлковое красное платье, но ноги оставались босыми. Рассветное сияние окрасило её бледное лицо в приглушённые оттенки имбиря. Имбиря или леденцов. У волчицы Евы, которой никогда не существовало, были глаза леденцового цвета. У меня создалось такое впечатление, что свет исходит изнутри её в той же мере, в какой отражается. Она застыла, неестественно выпрямившись. Приветствуя меня, она даже не оглянулась. Теперь от неё не исходило никакого сияния, и она стала похожа на обычную худую и бледную женщину. В ней не осталось ничего неземного, и я подумала: «Чары сняты. Возможно, что бы дальше ни произошло, это будет мой и только мой выбор».

Вполне вероятно, что так оно и было. Но теперь, после всего того, что мне стало известно, временами я предпочитаю верить в обратное.

– Ты должна одеться, – произнесла она мягким, как бархат, голосом. – Мне нужно, чтобы ты отвезла меня сегодня к морю. Нам скоро выезжать. Я и так уже слишком задержалась.

Причин сомневаться в её словах у меня не было. Это показалось мне вполне разумным. Я увидела её истинное лицо, стала свидетелем её магии, и, конечно же, теперь ей нужно было оказаться где-нибудь неподалёку от морской стихии. Я встала, нашла чистые трусики и разношёрстные носки (один с ромбами, другой в черно-белую полоску), шорты-карго и майку цвета хаки, которая досталась мне от Абалин. Теперь-то я понимаю (и обязана была это ощутить ещё тогда), что должна была почувствовать укол… хоть что-нибудь ощутить, увидев эту майку, но ничего подобного не произошло. Я просто спокойно её надела.

Я завязывала шнурки на теннисных туфлях, когда она спросила, не голодна ли я и, может, мне стоит позавтракать перед отъездом. Я ответила ей, что нет, не голодна, хотя это было неправдой.

– Ты знаешь, где находится Мунстоун-Бич? – спросила она.

– Конечно, – кивнула я. – Я была там много раз. – Прогуляться по узкой полосе пляжа Мунстоун можно только летом; где-то до 1989 года он считался вотчиной нудистов, пока американские специалисты по рыболовству и дикой природе не объявили его убежищем для исчезающих ржанок. Поэтому с апреля до середины сентября гулять там, где гнездятся ржанки, запрещено. Это крошечные серо-белые птички с чёрными полосами на горле и между глаз. Они носятся по песку и склёвывают всё, что только можно съесть: червей, жуков и прочую живность.

– Значит, мы поедем на Мунстоун-бич. – А затем она рассказала о том, что случилось там двенадцать зим назад, когда неподалёку на мель сел буксир с баржей-цистерной. Из баржи в пролив Блок-Айленд и на пляж пролилось более восьмисот тысяч галлонов токсичного мазута. Баржа называлась «Нордкап», а буксир носил имя «Скандия», во время шторма они напоролись на скалистое мелководье неподалёку от берега. Водоёмы Трастом и Кард – два соляных пруда, граничащих с пляжем, – оказались безнадёжно отравлены, а пляж Мунстоун был усеян трупами десятков миллионов отравленных морских птиц, омаров, моллюсков и морских звёзд. Бесчисленное множество морских обитателей погибло, а их трупы выбросило на берег. Людям удалось спасти часть птиц. Но отравленного омара спасти невозможно.

Ты не знаешь, как приятно, как занятно…

– Это была бойня, – произнесла Ева, в её голосе отчётливо прозвенели горькие нотки. – Оно не забывает такие вещи. Наверное, люди могут забыть. Возможно, птицы и моллюски возвращаются, и никто не рассказывает туристам о произошедшем. Но море помнит. Память моря охватывает целые зоны вечности.

Я рассказала ей, как в детстве нашла окаменелого трилобита на острове Конаникут.

– Однако он оказался каким-то рыхлым, потому что сланцевая глина метаморфизировалась, превратившись в кальций… – Тут я поняла, что заболталась, и замолчала.

– Я пела ради себя, – произнесла она, и я села на кровать, наблюдая за игрой имбирного света на её лице. – Я пропела о тебе, позволив вырваться наружу твоей собственной песне. Я сдержала своё обещание.

– Думаешь, она ждёт? – спросила я. – Я имею в виду, твоя мать. – Она оставила мой вопрос без ответа. Мне захотелось сказать ей, что я люблю её. Я хотела умолять Еву остаться со мной навсегда, окутать меня её батипелагическими[131] мечтами, на которые она позволила мне взглянуть лишь краем глаза. Чтобы она научила меня своим метаморфозам и я тоже могла бы так же свернуться кольцами, взирая на мир чёрными акульими глазами. «Пожалуйста, научи меня своему колдовству, – мысленно взмолилась я, – чтобы я тоже могла призывать анемонов и крабов, осьминогов и морских звёзд. Оставайся навсегда, стань моей сестрой, моей возлюбленной, моей наставницей, чтобы я могла окончательно и бесповоротно в тебе раствориться». Мои мысли сияли, словно восходящее солнце, и она их услышала. Или просто догадалась.

– Нет, – прошептала она. – Я отдала тебе столько, сколько смогла.

Именно тогда мне вспомнились мои июльские сны о пляже Мунстоун, в которых я танцевала в хороводе под «Морскую кадриль», пока Ева играла на скрипке. Но я оставила их при себе. Я прошла в ванную, почистила зубы, попшикалась дезодорантом и сходила по малой нужде. Собственное отражение в зеркале на дверце аптечки меня удивило, но не сильно. Я похудела, кожа приобрела землистый оттенок, а под глазами появились тёмные круги.

«Что ж, невелика цена», – мысленно усмехнулась я.

– Всё, можно ехать, – объявила я, вернувшись в спальню. Ева всё ещё стояла у окна. Наконец она отвернулась от света нарождающегося дня. Мне кажется, она сказала что-то об Аокигахаре Дзюкай, но очень тихо, а я не стала переспрашивать.

Мы вышли из дома, сели в машину и выехали из города, где я сразу свернула с Брод-стрит на шоссе I-95 в сторону Саут-Каунти. Мне пришлось найти свои солнцезащитные очки, так сильно палило слева яркое утреннее солнце. День выдался ясный, небо было, как всегда, бездонно-синее, без малейшего намёка на облака. Ева нашла радиостанцию, играющую классическую музыку, и…

– Не останавливайся, – напомнила Имп.

МАТЬ твоя спит на дне морском,

Кораллом стали кости в НЕЙ,

Два перла там, где взор сиял,

ОНА не исчезлА и не пропалА.

Но пышно, чудно превращенА

В сокровища морские ОНА[132].

У нас уйдёт меньше часа, чтобы добраться до пляжа Мунстоун. Я съехала с межштатной автомагистрали на… хотя стоп, какой смысл подробно расписывать наше путешествие? Я съехала с межштатной автомагистрали и помчалась на юг, к морю. Да, на юг, к морю. Мы ехали с опущенными стёклами, и воздух был напоён сладким ароматом цветущих растений. Вскоре вокруг нас раскинулась живописная сельская местность, по которой пролегает I-95: мельница Кеньона (около 1886 или даже 1695 года постройки), поля с высокой засохшей кукурузой, леса, заросли папоротников, пастбища, каменные стены, заросшие мхом и лишайником, лошади, коровы и козы, огромные деревья, посаженные или пустившие корни, как мне кажется, ещё до Войны за независимость, горстка домов (некоторые из них старинные, пристойного вида, а некоторые – новые и дрянные) и широкая поляна с дикой морковью, чьи белые цветы лениво шелестели на утреннем ветру. Мимо нас проносились пруды, ручьи и небольшие болота. Раз или два у меня возникало желание остановить «Хонду», чтобы показать Еве ту или иную достопримечательность. Но я давила в себе эти порывы. Там, на Уиллоу-стрит, она предупредила: «Нам скоро выезжать. Я и так уже слишком задержалась».

Она не хотела, чтобы я где-то останавливалась, поэтому не стоило её об этом упрашивать. Я старалась не задавать вопросов, на которые уже знала ответы; Розмари когда-то научила меня этому искусству.

К семи часам (мне пришлось заехать на заправку, иначе мы бы приехали раньше) мы достигли песчаного тупика, поворота в конце Мунстоун-Бич-роуд. С одной стороны, с запада, он граничит с прудом Кард, а с другой стороны, с востока, к нему примыкает непроходимая чаща чахлых деревьев, и дальше снова простирается водная гладь Карда. Я припарковалась возле пруда, предупредив Еву, чтобы она была осторожнее с ядовитым плющом, так как в окрестностях пляжа он растёт повсюду. Я не знала, есть ли у неё аллергия, но у меня на ядовитый плющ просто жуткая аллергическая реакция. Поэтому моё предупреждение было чисто рефлекторным. В конце концов, она ведь так и осталась босая. Молча улыбнувшись, Ева открыла дверь и вышла из салона.

Какое-то время мы молча стояли рядом с машиной… впрочем, продолжалось это недолго. Я заметила на пруду двух лебедей и обратила на них её внимание. Кивнув, она распевно произнесла:

И лебедь белая под гнётом тяжких лет,

Предчувствуя судьбы своей конец,

Из сердца песню-панихиду криком исторгая,

С отливом-катафалком в море уплывает.

Бывают ли катафалки у тех, кто умирает в море?

– Ты сама это только что придумала? – удивилась я.

– Ну уж нет, – ответила она и рассмеялась, но это нельзя было назвать недобрым или издевательским смехом. – Это английский поэт Финеас Флетчер[133]. Он автор этих строк.

– Хм, звучит красиво, – призналась я.

– Но не настолько, как сами лебеди, – парировала она.

– Да, – согласилась я, – не настолько.

Порыв ветра взъерошил гладь пруда тёмного чайного цвета, и один из лебедей расправил широкие крылья.

– Нам нельзя задерживаться, – сказала она, и я последовала за ней по дорожке из серого песка, ведущей к пляжу. Мы прошли по водопропускной трубе, соединяющей оба пруда. Отлив уже заканчивался, и мы слышали, как в бетонной трубе под нами журчит вода. Соляные пруды от пляжа отделяли лишь две-три линии дюн. Их склоны заросли шиповником и вышеупомянутым ядовитым плющом. В то утро навстречу солнцу раскрылись в основном нежные розовые и белые бутоны шиповника, но встречались и редкие вкрапления увядших алых цветов, которые ещё не успели опасть на землю.

– Соберись, – напечатала Имп. – Нам нельзя задерживаться.

Я печатаю вслед за ней.

В воздухе пахло морем и ароматом шиповника. За чередой дюн, ограждающих пляж Мунстоун, практически всегда очень, очень ветрено. Порывы ветра неистово трепали длинные волосы Евы. Он оказался холоднее, чем я ожидала, заставив меня пожалеть об оставленном дома свитере. В то утро воздух был таким чистым, что я отчётливо различала силуэт Блок-Айленда в десяти милях к югу. Песок, как всегда, усеивали водоросли, булыжники и галька: гранитная, сланцевая, кальцитовая, а также мутновато-белесый лунный камень, в честь которого пляж получил своё название. Море было спокойным, лениво накатывая на берег мелкими волнами, высотой по щиколотку. В небе над нами мельтешило множество серебристых чаек, среди которых затесалось несколько их крупных черноспинных собратьев, и носились туда-сюда стремительные, лоснящиеся бакланы.

Нет, Кэролайн. Там не было ни ворон, ни воронов, ни каких-либо других чёрных птиц.

Ева наклонилась, взяла лунный камень идеально круглой формы, размером с каштан, и вложила его мне в руку, сомкнув вокруг него мои пальцы.

– Теперь ты тоже можешь петь, Индия Морган Фелпс, – печально произнесла она. – Хотела бы я, чтобы твои песни не причиняли тебе столько боли. – Сказав это, она нежно притянула мою голову к себе и поцеловала; вкус губ Евы на этот раз ничем не отличался от вкуса любой человеческой женщины, которую я когда-либо целовала. Когда наши губы разомкнулись, я с отчаянием выдавила из себя:

– Поехали домой.

Её светло-голубые глаза, казалось, смотрели мне прямо в душу. Она не улыбалась, но и не хмурилась. Мне трудно подобрать нужные слова, чтобы описать выражение, застывшее на её лице. Возможно, слово «безмятежное» будет в самый раз.

– Нет, Имп. Твоя история с привидениями заканчивается иначе, – сказала она так тихо, что я едва могла расслышать её голос сквозь завывания ветра. – И у моей истории с привидениями тоже совсем другой конец.

И затем женщина, которую я знала как Еву Кэннинг, дочь Евы Кэннинг, поступила так же, как и её мать семнадцать лет назад. Она отвернулась от меня и вошла прямо в морской прибой. Сначала волны разбивались о её лодыжки, потом о бедра, пропитывая своей солёной влагой её красное платье, пламенеющее, будто ягоды шиповника. Затем она какое-то время плыла. А потом исчезла. В этот момент меня осенила мысль: «Любовь – это когда ты наблюдаешь за тем, как кто-то умирает».

Я села на песок, сжимая в руке лунный камень, который она мне подарила. И потом ещё долго-долго сидела, дрожа от холода и слушая крики чаек.

Выдержки из дневника

27 ноября 2010 г.

– Что бы это ни было и было ли вообще, все уже закончилось, – напечатала я, – и ты для меня это записала. Ты всегда будешь страдать от своей одержимости, но дело сделано. Спасибо. Теперь можешь идти.

Напечатала Имп.

Напечатала я.

18 января 2011 г.

Прошлой ночью я выглянула в окно и увидела идущую по снегу красную женщину. То есть она была одета в красное платье. Но это оказалась не она. Абалин тоже видела эту женщину и тоже считает, что это была не она. Я думаю, что всю зиму будет идти снег.

27 января 2011 г.

Я наткнулась на это сегодня утром в интернете. Причём совершенно случайно. Хотя нет, возможно, я специально искала. У меня всё ещё хранятся мои папки с досье, поэтому я положу эту распечатку к остальным материалам о Перро. Вот что я перепечатала:

«Конечно, в отношении как его жизни, так и его творений высказывались гораздо более фантастические предположения. А учитывая подробности его короткой карьеры, увлечение оккультизмом и склонность к загадочным выходкам, автору не кажется столь уж причудливым приписывать Альберу Перро способность к некоему болезненному предвидению, либо предполагать, что его показ картины «Последний Глоток Птичьей Головы»[134] накануне смертельной аварии на мотоцикле являлся тщательно спланированным ходом, призванным сохранить загадочность его образа ad finem[135]. Действительно, считать иначе кажется мне даже странным.

Что касается самой картины (в настоящее время переданной в аренду Национальному музею современного искусства), то «Последний Глоток Птичьей Головы» – одно из самых больших и тематически неоднозначных полотен Перро. После разочаровывающих экспериментов со скульптурой и мультимедиа он вновь возвращается к картинам, которые возвестили о его восхождении почти десять лет назад. Здесь мы снова видим его фирменное «ретро-экспрессионистско-импрессионистское» видение, а также явный возврат к былой одержимости мифологией.

На холсте мы видим одинокую фигуру, которая стоит на бесплодной вершине холма, вырисовываясь на фоне изгибов ночного неба. Однако это небо изгибается не звёздами или лунным светом, как в «Звёздной ночи» Ван Гога, здесь корчится сама ткань небосвода. Словно содрогается само полотно картины. Чёрный небосвод вполне может отражать концепцию Перро об антипатическом космосе, а также может быть истолкован как проекция центральной фигуры картины и, соответственно, психики самого художника. На всём этом чёрном, искривлённом небе заметён только один малиновый мазок света (что напоминает его более раннюю работу «Fecunda ratis»), который больше похож на некий зловещий глаз, чем на обычное небесное тело. Характерная форма и толщина мазков придают этому небу ощущение какой-то искажённости, и я обнаружил, что мне сложно воспринимать их линии иначе как коридоры своеобразного лабиринта, рождённого сознанием безумца, уводящего наблюдателя кругами всё дальше и дальше, в конечном итоге – в никуда.

И если предположить, что небо «Последнего Глотка Птичьей Головы» – это лабиринт, то фигура, занимающая передний план, может быть справедливо истолкована как «минотавр» – то есть уродливая химера, навеки пойманная в ловушку его извилистых петель. Ранее один известный рецензент описывал эту фигуру как изображение египетского бога неба Гора (или Нехени) с головой сокола. Тем не менее мне кажется очевидным, что птичью голову аватара Перро нельзя однозначно назвать соколиной. Скорее представленный профиль – небольшой череп и длинный, тонкий, изогнутый клюв – больше напоминает ибиса. Таким образом, это наводит на мысли о совершенно ином египетском божестве – Тоте, писце богов, посреднике между силами добра и зла.

В левой руке эта фигура сжимает книгу, на корешке которой отчётливо различимы три буквы, предположительно часть названия – LEV. Нельзя не отметить сообщения, появившиеся вскоре после смерти Перро, о том, что незадолго до этого он начал переписку с выжившей участницей «культа самоубийц» покойной Яковы Энгвин под названием «Открытая Дверь Ночи», женщиной, которая в его переписке обозначается просто инициалами ЕМК. Установлено, что печально известная книга Энгвин «Пробуждение Левиафана» присутствовала в библиотеке Альбера Перро…»

Выдержка из «Гилдет Томас Арт-ревью»

(Выпуск 31, № 7, осень 2006 г.; Миннеаполис, штат Миннесота)

Эту картину не включили в число тех, что выставлялись в галерее Белл в 2008 году. Сначала я подумала, что, возможно, просто не успела до неё дойти, сбежав оттуда в расстроенных чувствах. Но затем я проконсультировалась в галерее и сверилась с каталогом выставки. Картины там не оказалось. Предполагаю, что она всё ещё где-то во Франции. Но та самая EMК, предположительно выжившая после массового утопления в Мосс-Лэндинг? Разве можно сомневаться, кем была эта женщина? Он ведь не знал, верно? Он не знал.

7 февраля 2011 г.

Неужто я рождён, чтоб умереть,

На землю сбросив узы тела,

Чтобы душа, вострепетав,

В неведомые дали улетела,

В страну непроницаемых теней,

Что неподвластна мысли смертных,

Где льётся забытья елей,

В пределы мрачные умерших.

«Идумея», Чарльз Уэсли, 1793 г.[136]

10 февраля 2011 г.

Вчера в Атенеуме ко мне обратились с вопросом: «Вы всё ещё интересуетесь Филлипом Салтоншталлем?» Я имею в виду, что меня спросила библиотекарша. Та, которая два года назад интересовалась, в курсе ли я, что некоторые из писем Салтоншталля хранятся в Библиотеке Джона Хэя.

– Нет, – ответила я. Но затем поправилась: – Да.

Это вызвало у неё очевидное недоумение. Но оно быстро прошло. Наклонившись ближе, она тихо, словно заговорщик, прошептала:

– Тогда вы просто не поверите, – начала она. – Вас ведь особенно заинтересовала та картина, верно?

– «Утопленница», – уточнила я, не желая это говорить, но что ещё мне оставалось?

Она достала очень большую книгу, из тех, что часто называют книгами для кофейного столика. Название на обложке гласило: «Мастера символизма». Она открыла её на страницах 156–157, и там, на 156-й странице (слева), была репродукция «Утопленницы», а на 157-й красовалась ещё одна картина Салтоншталля. Каждая занимала почти всю глянцевую страницу целиком. Вторая картина называлась «Девушка на реке», и в книге говорилось, что она была написана в 1870 году, через два года после «Утопленницы». Во многих отношениях они почти идентичны. Но при этом очень сильно разнятся, и «Девушка на реке» поначалу показалась мне гораздо страшнее. Сначала я чуть было не решила собрать манатки и убежать сломя голову. От вида этой картины, я имею в виду. Там изображена та же самая девушка, в том же самом водоёме; они более-менее идентичны. За исключением того, что девушка не оглядывается через правое плечо, мы можем видеть её профиль. Она смотрит вниз на чёрное существо, напоминающее огромную змею, наполовину высунувшуюся из воды. Оно обвилось вокруг её лодыжек и, кажется, выбирается из воды на травянистый берег. Вид у девушки ничуть не встревоженный. Возможно, даже любопытный. Немного сконфуженный. Абалин не преминула бы сказать, что это слово больше никто не использует, но она кажется именно сконфуженной. Кожа у неизвестного существа скользкая и непроницаемо-чёрная.

В 1897 году Салтоншталль написал Мэри Фарнум:

«И в этот момент из реки выпрыгнуло нечто смолисто-чёрное, с размытыми очертаниями. Я знаю, что это скупое описание, но предоставить вам другое я не в силах. Это создание было видно лишь мгновение, не принимая никакой отчётливой формы. Тем не менее у меня осталось тревожное впечатление, что я наблюдал не какую-то рыбу, а, возможно, огромную змею, толстую, словно телеграфный столб, превышающую размерами любую из тех змей, которые, как я предполагаю, обитают в Африке или тропиках Амазонки. Её нельзя было назвать настоящей змеёй, но это лучшее сравнение, которое я могу привести, если попытаюсь описать хоть что-то более существенное, чем клубящиеся тени под сенью клёнов».

Человек, написавший «Мастеров символизма», назвал «Девушку у реки» потерянной картиной. Если предположить, что её действительно когда-то потеряли, то отыскалась она три года назад в коллекции галереи Хартнелл-колледжа в Салинасе, штат Калифорния. Автор также отмечает, что картина была подарена «Обществом Теодора Энгвина». Отца Яковы. Пророчицы из Салинаса. Её отец преподавал сравнительное литературоведение и писал детективные романы, которые, насколько я понимаю, никогда не пользовались особой популярностью.

Кроме того, когда я приводила описание девушки с «Утопленницы», то написала следующее: «Её длинные волосы почти того же зеленоватого оттенка, что и вода…» Так вот, это неправда. Я прекрасно об этом знала, но умышленно описала её таким образом. На самом деле волосы у женщины светлые. Жёлтые. Ярко-жёлтые, как подсолнухи.

Я не собираюсь ничего рассказывать об этом Абалин. Потерянные картины, порождения неведомой тайны, загадки и осколки будут вечно появляться, чтобы встать на свои места. Или, наоборот, выпасть оттуда. Ева была одна, но картин – две.

11 февраля 2011 г.

Здесь Смерть себе воздвигла трон,

Здесь город, призрачный, как сон.

Стоит в уединенье странном,

Вдали, на Западе туманном,

Где добрый, злой, и лучший, и злодей

Прияли сон – забвение страстей.

Здесь храмы, и дворцы, и башни,

Изъеденные силой дней,

В своей недвижности всегдашней,

В нагроможденности теней,

Ничем на наши не похожи.

Кругом, где ветер ни дохнёт,

В своём невозмутимом ложе,

Застыла гладь угрюмых вод.

Эдгар Аллан По,

«Город на море», 1831 г.[137]

«Во дворцах Посейдона она готовит чертоги из коралла, стекла и костей китов. Дворцы, храмы в странном городе. Она вернёт нас домой».

Якова Энгвин (1990 г.)

8 марта 2011 г.

Сегодня я встречалась с доктором Огилви. Её радует мой прогресс. Она расплылась в улыбке, которая, как мне известно, означает, что это не просто «дежурная улыбка психиатра», а неподдельная и искренняя:

– Теперь ты осознала, что никогда не узнаешь, что случилось в действительности? – спросила она.

– Да, осознала. Сейчас я это понимаю.

– И с этим вполне можно жить.

Я бросила взгляд на большого морского ежа, расположившегося на одной из её книжных полок, а затем кивнула:

– Да, можно. Я могу с этим жить.

И тогда она вновь мне улыбнулась.

18 марта 2011 г.

Мы плетём сеть вымыслов, и иногда они нас спасают. Наш разум и наши тела. Сирена научила меня петь, но она оказалась лживой, коварной _______, она видела, что я чуть не взялась помочь за нож, когда она перерезала себе запястья. Поэтому я придумала для себя другую историю, более красивую, в которой я помогла потерянной волчице, которая на самом деле была девушкой, обрести себя и вновь стать волчицей. Я смешала одно с другим, чтобы выглядеть героиней, а не законченной дурой. Но мой разум продолжал громыхать и разваливаться на части, и я должна была понимать, что ничего из этого не выйдет.

7 апреля 2011 г.

– Клянусь небесами, друг, в этом мире нас вращают и поворачивают, словно вон тот шпиль, а вымбовкой служит Судьба. И всё время – взгляни! – улыбаются приветливые небеса и колышется бездонное море!

Герман Мелвилл, «Моби Дик» (1851 г.)[138]

10 апреля 2011 г.

Сегодня на улице я увидела красную женщину. Она не обернулась, чтобы посмотреть на меня.

10 апреля 2011 г.

Это мир, в котором грёза убивает грёзу.

20 апреля 2011 г.

– Может ли чей-то разум, как я это называю, воздействовать на собственное тело? Если может, то это можно назвать личным колдовством или врождённым колдовством. Способен ли чей-то разум воздействовать на тела других людей и окружающие вещи?

Если способен, то я бы назвал это внешним колдовством.

Чарльз Форт, «Ло!» (1931 г.)

В ней нет ничего человеческого, кроме того, что она не волк; как будто мохнатая шкура, которую, как ей казалось, она носит, переплавилась в кожу и стала её частью, хотя шкуры никогда и не было.

Анджела Картер, «Волчица Алиса» (1978 г.)[139]

2 июня 2011 г.

Сегодня я снова проехалась на пляж Мунстоун. Абалин поехала вместе со мной. Я бросила в море венок из цветов. Не знаю, любила ли Ева цветы, но я бросила в морские волны сплетённый мною венок из папоротников и первоцветов. На «цветочном языке» Викторианской эпохи примулы означали «вечную любовь», и пускай это выглядит неуместным, но я точно знаю, что она никогда никого не любила так, как меня. Признаться, в этом есть определённая доля иронии.

4 июня 2011 г.

Вчера Абалин закончила читать эту рукопись. Скорее даже этой ночью. Закончив, она сначала долго её рассматривала, а потом уставилась на меня, ничего не говоря, пока я не попросила её перестать, поскольку это заставляло меня нервничать.

– Это что-то невероятное, – наконец сказала она.

– Я должна была больше написать о своей картине, – ответила я, заставив её снова впериться в меня взглядом.

– Имп, как ты думаешь, о чём два этих рассказа? – спросила она.

– Ох, – вздохнула я (или выдавила из себя какой-то другой звук). – У меня возникла мысль, что, возможно, они на самом деле не являются частью этой истории. И, вполне вероятно, мне нужно их оттуда убрать. Я имею в виду, картины.

Абалин нахмурилась.

– Ты ошибаешься, – произнесла она. – И если бы попыталась это сделать, то совершила бы ещё большую ошибку.

10 июня 2011 г.

Один из двоюродных братьев Евы Кэннинг по имени Джек Боулер согласился встретиться со мной в своём доме в Джеймстауне. Домишко оказался маленьким и грязным, но Джек любезно сделал мне чай и вообще показал себя приятным человеком, хоть и с переизбытком кошек на квадратный метр жилплощади. Ему было уже за сорок, и его шевелюра успела полностью поседеть. Он собирал разные морские диковины, и его крошечный дом был битком набит ловушками для омаров, всякой всячиной с лодок, фотографиями в рамках и картинами (репродукциями) китобойных судов. Я прямо сказала ему, что считаюсь сумасшедшей, решив, что должна быть с ним честной. Он мгновение изучал меня взглядом, а потом рассмеялся и воскликнул: «Ой, да и чёрт с ним!» Он курил сигарету за сигаретой, не удосужившись спросить, не против ли я. Я не стала ему говорить, что ненавижу табак.

Мы беседовали больше часа, успев рассказать друг другу массу вещей, как важных, так и пустяковых. Но я приведу здесь только часть этой беседы.

Я отхлебнула из второй по счёту чашки чая, и он сказал:

– Да, она была ещё ребёнком, когда умерла её мать. И после этого так и не оправилась. Может быть, с ней с самого начала было что-то не в порядке. Мы не были близки, но наши бабушки были сёстрами, поэтому я кое-что о ней слышал. В конце концов она бросила школу и дважды попадала в больницу.

В ту самую больницу Род-Айленда, где я наблюдаюсь у доктора Огилви, а не в больницу Батлера.

– Я думаю, ей было около двадцати одного года, когда она сменила имя. Всё по закону, насколько я знаю.

Мармеладного цвета кот запрыгнул ко мне на колени и уставился на меня, прищурившись, как обычно кошки косятся на незваных гостей, которые, по их мнению, должны проявить любезность и хотя бы погладить их или почесать за ушком, раз уж осмелились потревожить покой их жилища. Я погладила пушистого нахала, и тот довольно замурлыкал.

– Она сменила имя?

– Да, сменила. Официально. Ева, это не настоящее её имя. Мать назвала её иначе. Она недолго прожила на этом свете, но достаточно долго, чтобы успеть это сделать. Ребёнка окрестили в Центральной баптистской церкви именем Имоджен. Имоджен Мэй Кэннинг. Она сменила его, как я уже сказал, вскоре после смерти матери. Она не раз говорила о желании съездить в Калифорнию, в место неподалёку от Монтерея, где умерла её мать и остальные родственники. Но так никогда этого и не сделала.

Я гладила мармеладного кота, вальяжно разлёгшегося у меня на коленях, и слушала, не перебивая. В любом случае, я не знала, что сказать.

– В последний раз, когда её положили в больницу, кто-то обнаружил её голой на обочине дороги где-то в Массачусетсе. Её отвезли в полицию, позвонили бабушке и привезли обратно в больницу Провиденса. Она была больна. Я имею в виду, что она заболела, купаясь в реке зимой. Тяжёлый случай пневмонии. Они продержали её несколько месяцев, а затем снова выпустили. После этого я мало что о ней слышал.

Затем последовало ещё больше разговоров, чая и кошек.

Джек показал мне зуб кашалота с вырезанным на нём женским портретом. Он сказал, что хотел бы иметь больше таких гравюр на кости, но они очень дорогие. Ещё он продемонстрировал мне кусок амбры, который нашёл в Бухте макрели. И похвастался черепом тюленя.

Уже почти стемнело, когда я уехала, поблагодарив его, и он сказал, что был бы рад рассказать мне больше. Напоследок он поинтересовался, не нужна ли мне кошка, и я ответила, что не против, но у Абалин аллергия.

17 июня 2011 г.

Зашла сегодня на своё старое место работы (мне там всегда рады, хоть я уже и уволилась). Поговорила с Аннунциатой, у которой как раз выдался перерыв, мы прошли на склад, посидели там немного и побеседовали. В основном о… ни о чём особенном, просто разговаривали. Но когда я уже собралась уходить, поскольку ей пора было возвращаться в зал, она кое-что мне рассказала. Вот её рассказ:

– Пару дней назад произошла очень странная вещь. К нам вошла та женщина, и на первый взгляд она была точной копией твоей старой преследовательницы.

Я спросила её, что она имела в виду под «моей преследовательницей».

Какое-то мгновение Аннунциата смотрела на меня с недоуменным выражением лица, а потом смутилась. Взяв себя в руки, она сначала расплылась в улыбке, а затем рассмеялась.

– Блондинка, помнишь? Всегда в солнцезащитных очках? Постоянно раньше о тебе спрашивала, если тебя не было в зале?

Я сумела взять себя в руки. И тоже рассмеялась. Нет, сделала вид, что рассмеялась. Притворилась, что поняла, о чём она говорит.

– Но это оказалась не она, – говорит Аннунциата. – Я довольно быстро это поняла. Но на первый взгляд прямо один в один.

Теперь я её вспомнила, ту, что была ещё до Евы. Мою преследовательницу.

У меня остаётся три вопроса:

1. Как долго Ева Кэннинг за мной наблюдала?

2. Почему я не помню, как она приходила в магазин, хотя Аннунциата уверяет, что мы не раз смеялись по этому поводу и подшучивали над моей «преследовательницей»?

3. Могла ли Ева знать о моих ночных поездках?

Нет, пусть будет четыре вопроса.

4. Было ли это случайностью?

Я думаю, Аннунциата увидела, что я потрясена, и, когда обслуживала меня на кассе, пробила мне личную скидку сотрудника, хотя не должна была это делать.

Джек Боулер говорил мне: «Я имею в виду, что она заболела, купаясь в реке зимой».

– Теперь ты осознала, что никогда не узнаешь, что случилось в действительности? – спросила меня доктор Огилви.

– Да, осознала. Сейчас я это понимаю.

21 июня 2011 г.

Вот вам ещё один вредоносный мем или просто городская легенда, принявшая обличье призрака. В любом случае мне жаль, что я не знала об этом раньше, когда писала об Аокигахаре Дзюкай, Сейчо Мацумото и его романе.

В 1933 году венгерский пианист Реже Шереш написал песню, которую он назвал «Vége a világnak», что можно перевести на английский как «Конец света». Второй вариант текста для неё был написан венгерским поэтом по имени Ласло Явор, и песня стала известна как «Szomorú vasárnap», или «Грустное воскресенье». В первоначальном тексте песни оплакивается разрушение Европы в ходе Второй мировой войны, а во втором варианте лирический герой оплакивает потерю возлюбленной и даёт обещание покончить жизнь самоубийством в надежде на воссоединение в загробной жизни. По крайней мере, я думаю, что именно так всё и произошло.

В 1941 году песня, переименованная в «Мрачное воскресенье», стала хитом в исполнении Билли Холидей[140]. Холидей – это другое название «Женского дня», хотя я не знаю, откуда оно пошло. Для многих христиан Женский день – это праздник Благовещения Пресвятой Богородицы, и мне непонятно, почему Билли Холидей взяла себе такое прозвище. Так или иначе, песня стала для неё хитом. Но история этой песни становится очень запутанной. Возможно, это ещё один из случаев наваждения. Я нашла в Сети кучу сайтов, посвящённых «Мрачному воскресенью», но не буду их все здесь цитировать, оставлю только несколько пунктов.

К 1936 году песня стала известна как «Венгерская песня о самоубийстве», после того как её объявили причиной нескольких самоубийств (некоторые говорят о семнадцати, но в разных источниках это число сильно разнится). Есть сообщения, что песня была запрещена в Венгрии, но я не могу найти никаких доказательств того, что это действительно имело место. Кое-кто настаивает, что американцев, совершивших самоубийство после прослушивания песни Билли Холидей, гораздо больше, возможно до двухсот человек. Есть источники, утверждающие, что запись была запрещена для ротации на американском радио, но эти утверждения ничем не обоснованы. Я читала отчёты о самоубийцах, обнаруженных с нотами песни в карманах или в сжатых ладонях, либо с крутящейся на проигрывателе пластинкой.

Некоторые источники утверждают, что версия Явора была вдохновлена его реальной любовью к бывшей девушке, и что та, услышав песню, покончила с собой, оставив предсмертную записку всего из двух слов: «Мрачное воскресенье». Опять же, похоже, что это всего лишь слухи. Но непреложный факт, что Реже Шереш покончил с собой в 1968 году, выбросившись из окна здания в Будапеште; но он умер не при падении, а в больнице. Я не могу не вспомнить о Розмари-Энн, в больнице на бульваре Блэкстоун, 345, но…

Согласно примечаниям Майкла Брукса к книге «Женский день – полная дискография Билли Холидей на «Колумбия Рекордз», 1933–1944 г.», «Мрачное воскресенье» добралось до Америки в 1936 году и благодаря блестящей рекламной кампании, стало известно как «Венгерская песня о самоубийстве». Предположительно, услышав её, обезумевшие любовники впадали в гипноз и выпрыгивали из ближайшего открытого окна, прямо как инвесторы после октября 1929 года; обе истории в значительной степени являются городскими мифами».

Мне трудно с уверенностью сказать, что здесь правда, а что вымысел. Можно лишь отметить сходство с японским «Лесом Самоубийц», после того как этот роман был опубликован. В конце концов, я могу только ещё раз повторить то, что говорила раньше о призраках, являющихся особенно вредными ментальными вирусами.

См. также песни Death Cab for Cutie «I Will Follow You Into the Dark»[141] (2005 г.), которую Абалин как-то мне ставила, и Blue Öyster Cult «(Don’t Fear) The Reaper»[142] (1976 г.; у Розмари был в коллекции альбом с этой песней). Ещё, возможно, картина «Утопленница» Роя Лихтенштейна (1963), правда, она воздействует через глаза, минуя уши.

29 июня 2011 г.

Студент колледжа из Кингстона обнаружил тело Евы через три дня после того, как она ушла от меня в море. От неё мало что осталось. В «Провиденс Джорнал» напечатали посвящённую этому инциденту заметку. Её опознали по стоматологическим записям. То есть по зубам. Её тело было обглодано акулами, объяснил коронер. Акулами, рыбами и крабами. Прямо как с той девушкой, которая погибает в начале «Челюстей». Но не акулы стали причиной её смерти, сказал коронер. Сначала она утонула, а потом уже акулы полакомились её телом. Неделю спустя возле Уотч-Хилл была поймана семифутовая короткопёрая акула-мако (Isurus oxyrinchus). В её брюхе нашли женскую руку и обрывки красного шёлкового платья.

2 июля 2011 г.

– Что бы это ни было и было ли вообще, всё уже закончилось, – напечатала девушка по имени Индия Морган Фелпс, – и ты это записала. Свою историю с привидениями. Ты всегда будешь страдать от своей одержимости, но дело сделано. Спасибо. Теперь можешь идти.

Спокойной ночи, Розмари-Энн.

Спокойной ночи, Кэролайн.

Спокойной ночи, Ева.

Абалин объявила, что останется со мной. Она сказала, что любит меня. И когда она произнесла эти слова, рядом не объявилось ни ворона, ни вороны.

КОНЕЦ

Послесловие

Мне всегда было нелегко писать романы, но ни один из них не давался с такими огромными трудностями, как «Мемуары утопленницы». 8 августа 2009 года я сидела в Публичной библиотеке Южного Кингстона (Пис-Дейл, Род-Айленд) и читала книгу об убийстве Чёрной Орхидеи, когда в моём сознании впервые начал формироваться замысел этой истории. В течение последующих двадцати семи месяцев (перефразируя замечательное наблюдение Келли Линк) он не раз менял свою форму. И только в последний день октября 2010 года, после многочисленных фальстартов и придуманных, а затем отброшенных сюжетных линий, я обрёла наконец-то понимание, как писать эту книгу. В конце концов это оказалось так же просто, как позволить Имп говорить своим собственным голосом.

Существует множество источников вдохновения, которые я должна указать, поскольку это то, чем мы, писатели и безумцы, занимаемся – сначала разбираем те или иные вещи, а затем снова их собираем, но уже иначе. Некоторые из них прямо цитируются или упоминаются в тексте; другие только отзываются в нём эхом и подразумеваются, таким образом, я отдаю им дань уважения. Список этих источников включает следующие произведения (но не ограничиваются ими): «Приключения Алисы в Стране чудес» Льюиса Кэрролла (1865 г.) и «Алиса в Зазеркалье» (1871 г.); произведения Шарля Перро, братьев Гримм и Ганса Христиана Андерсена; песня «There There» (The Boney King of Nowhere) группы Radiohead (из фильма «Да здравствует вор», 2003 г.); «С прощением для Алчного» (из сборника «Все мои красотки», 1962 г.); «Остановка в лесу снежным вечером» Роберт Фрост (из газеты «Нью-Гэмпшир», 1923 г.); альбом По «Призраки» (2000 г.); Элия Казан и Уильям Инге «Великолепие в траве» (1961 г.) и, соответственно, стихотворение Уильяма Вордсворта «Ода: Отголоски бессмертия по воспоминаниям раннего детства» («Стихотворения», в двух томах, 1807 г.); альбом «Black Ships Ate the Sky» Дэвида Тибета и Current 93 (2006 г.); ряд картин – «Арктический закат» Уильяма Брэдфорда (1874 г.), «На берегу Ли» Уинслоу Гомера (1900 г.), «Бразильский лес» (1864 г.) и «Солончаки Ньюберипорта, штат Массачусетс» (1875–1878 гг.) Мартина Джонсона Хида из коллекции Школы дизайна Род-Айленда; «Божественная комедия» Данте Алигьери (1308–1321 г.); «История с привидениями» Питера Страуба (1979 г.); «Милые чудовища» Келли Линк (2008 г.); песня «I Will Follow You Into the Dark» группы Death Cab for Cutie (из альбома «Plans», 2006 г.); музыка группы R.E.M., особенно песня «Find The River» (1992 г, которую можно было бы здесь процитировать, если бы не угрозы юристов); «Берег Дувра» Мэтью Арнольда (из «Новых стихов», 1867 г.); «Идумея» Чарльза Уэсли (1793 г.); «Курои Дзюкай» Сейчо Мацумото (1960); «Моби Дик» Германа Мелвилла (1851 г.); «Волчица Алиса» Анджелы Картер (1978 г.); Чарльз Форт «Ло!» (1931 г.); перевод Генри Фрэнсиса Кэри «Божественной комедии» Данте (1805–1814 г.); и «Обречённый город (Город на море)» Эдгара Аллана По (1831, 1845 г.). Также различные работы Вирджинии Вулф, Эмили Дикинсон, Джозефа Конрада, Т. С. Элиота и сэра Эрнеста Генри Шэклтона. Что касается жизни, а также произведений искусства и литературы за авторством Филиппа Джорджа Салтоншталля и Альбера Перро, то это всецело моё собственное изобретение, которое я осуществила с любезной помощью Майкла Зулли и Сони Тааффе.

В некоторой степени общая структура повествования была подсказана Симфонией № 3 покойного Хенрика Гурецкого, соч. 36 (Symfonia pies´ni z˙ałosnych, 1976 г.) под руководством дирижёра Дэвида Зинмана. Кроме того, очевидно влияние Нила Джордана и Дэниэль Дакс благодаря фильму «Компания волков» (1984), хотя я почему-то не осознавала этого, пока не закончила книгу. То же самое можно сказать о другом абсолютно очевидном источнике вдохновения, песне «Song to the Siren» Тима Бакли (1970 г.), в последующей интерпретации группы This Mortal Coil и Элизабет Фрейзер с альбома «It’ll End in Tears» (1984 г.).

Я должна поблагодарить множество людей (имена некоторых будут повторяться), поскольку без них этот роман никогда бы не был написан. Прежде всего Соню Тааф (за её безмерную помощь и за разрешение использовать её «Магдалину Жеводанскую») и Джеффри Х. Гудвина, который несколько раз засиживался у меня далеко за полночь и почти до рассвета, обсуждая, куда имеет смысл вести историю Имп, а куда не следует. В особенно большом долгу я нахожусь перед писателями, которые во время импровизированного ночного «семинара», длившегося почти до самого рассвета, на фестивале Ридеркон в 21-м году, дали мне творческий импульс и предложили массу идей, которые стали решающими для изменчивой формы моего романа. Среди них были: Майкл Циско, Грир Гилман, Джемма Файлз, Эрик Амундсен и снова Джеффри Х. Гудвин с Соней Тааффе. Я благодарю Питера Страуба за его непревзойдённый талант и поддержку, а также моего агента Мерри Хейфец (Writers House) и редактора Энн Соуардс за их терпение, поскольку я пропускала один дедлайн за другим, постоянно выпрашивая ещё немного времени. Мишель Альперн, которая вернула мне веру в редакторов-копирайтеров. Также я благодарна моей матери, Сьюзен Рэми Кливленд, Джеффу Вандермееру и всем, кто полюбил мой предыдущий роман «Красное дерево». Я благодарю Хилари Церулло, доктора медицины, которая успокоила мой мятущийся разум, и я наконец-то снова смогла писать, и Кристин Херш – автора мемуаров «Девушка-крыса» – за то, что она показала мне, что писать так, как мне хочется, – это нормально. Выражаю благодарность сотрудникам Атенеума в Провиденсе, Гарвардского музея естественной истории, а также президенту и научным сотрудникам Гарвардского колледжа, Музея Школы дизайна Род-Айленда, С. Т. Джоши, Эндрю Фуллеру, Эндрю Мильоре и организаторам кинофестиваля имени Г. Ф. Лавкрафта 2010 года (Портленд, штат Орегон), а также всем людям из Бостона, Нью-Йорка и Провиденса, которые предлагали мне свою поддержку, но их слишком много, чтобы здесь перечислять. Также я выражаю благодарность Элизабет Бир, Холли Блэк, Дэну Хаону, Брайану Эвенсону, Нилу Гейману, Элизабет Хэнд, Кейт Коджа, Брэдфорду Морроу, Бенджамину Перси, Питеру Страубу, Кэтрин М. Валенте и Джеффу Вандермееру, которые читали мой роман ещё до того, как он был официально опубликован. Не могу не поблагодарить Джейкоба Гарбе и Касондру Брюстер за то, что помогли мне выстроить слова в идеальном порядке, и Мелиссу Боумен за то, что полностью разделяла мой замысел. А также Radiohead и Филипа Ридли за то, что позволили мне процитировать их песни. Моя благодарность Кайлу Кэссиди за его уникальное видение и всем, кто помог нам превратить книгу в фотопроект и небольшой фильм (Брайану, Саре, Дэни и Николе). Ещё раз не устану благодарить Майкла Зулли, который стал моим Салтоншталлем, привнеся в наш мир искусство этого вымышленного человека, с веточкой паслёна и чёрного змеевика. Но прежде всего спасибо моему партнёру Кэтрин А. Поллнак за то, что терпела всё моё дерьмо, перечитывая мне этот роман снова, снова и снова.

Мы все делаем невозможное, и это наделяет нас могуществом.

Об авторе

Кэйтлин Р. Кирнан – автор девяти романов, таких как «Дочь гончих», «Красное дерево» и «Мемуары утопленницы». Её перу принадлежит множество отмеченных наградами рассказов, которые собраны в нескольких томах, среди которых «Рассказы о боли и чудесах», «Чарльзу Форту с любовью», «Алебастр», «Аммонитовая скрипка и другие истории», «П – значит пришелец», «Исповедь пятикамерного сердца» и т. д. Также опубликовано два тома её эротической прозы: «Лягушачьи лапки», «Щупальца» и «Рассказы горюющего утконоса». В 2011 году издательство Subterranean Press опубликовало первый том её лучших рассказов «Два мира и между ними: Лучшее из Кэйтлин Р. Кирнан». Второй том с названием «Под гладью чёрного, как нефть, моря» вышел в 2015 году. Она неоднократно номинировалась на премию World Fantasy Award, премию Ширли Джексон и также была отмечена премией Джеймса Типтри-младшего. По образованию Кэйтлин Р. Кирнан является палеонтологом в области позвоночных; в настоящее время проживает в Провиденсе, штат Род-Айленд. Она слышала множество песен сирен и не раз разговаривала с волками.

Примечания

1

«Там, там» («There There» (англ.) – песня группы Radiohead c альбома «Hail to the Thief» 2003 г. (Здесь и далее прим. пер.)

2

Филип Ридли (род. 1964) – британский драматург. Также пишет прозу, стихи, песни, сценарии, снимает фильмы, проводит выставки как фотограф и художник. Песня «Who Will Love Me Now?» была сочинена им для собственного фильма «The Passion of Darkly Noon» и спета певицей PJ Harvey.

3

Энн Се́кстон (1928–1974) – американская поэтесса и писательница, лауреат Пулитцеровской премии 1967 года. (Прим. пер.)

4

Диана Арбус (1923–1971) – американский фотограф, представительница нью-йоркской школы, совмещала иррациональные принципы изображения и рациональное представление о действительности. (Прим. пер.)

5

Цитируется текст из предсмертной записки Вирджинии Вулф, в которой она обращается к своему мужу. (Прим. пер.)

6

Эдвард Гори (1925–2000) – американский писатель и художник, известный своими книжными иллюстрациями в макабрическом стиле.

7

«Риспердал», «Депакин», «Валиум» – седативные препараты антипсихотического применения, используются при лечении эпилепсии, биполярного расстройства, мигрени и т. д.

8

48 на 61 см.

9

«Верю, верю, верю в призраков!» – фраза Трусливого Льва из фильма студии MGM «Волшебник страны Оз», 1939 г.

10

Пряничная отделка – архитектурный стиль, подразумевающий тщательно детализированные, декоративные украшения фасадов зданий, распространённый в 1860–1870 гг. в США.

11

«Почему американцы боятся драконов?» («Why Are Americans Afraid of Dragons?», англ.) – эссе Урсулы Ле Гуин, впервые опубликованное в 1974 г.

12

«Всплеск» («Splash», англ.) – романтическая фэнтезийная кинокомедия Рона Ховарда о любви русалки и человека с Томом Хэнксом и Дэрил Ханна в главных ролях.

13

«Сказки былых времён» – сборник сказок, опубликованный в Париже в январе 1697 года под именем Пьера д'Арманкура, автором которых считается отец д'Арманкура – Шарль Перро. Все сказки, за исключением «Рике-хохолка», представляют собой обработки народных сказок.

14

Пролегомены – рассуждения, формулирующие исходное понятие и дающие предварительные сведения о предмете обучения; введение в изучение той или иной науки, позволяющее сформировать предварительное понимание данной дисциплины.

15

«Лорна Дун» («Lorna Doone», англ.) – печенье, выпускается в США с 1912 г.

16

«Fecunda Ratis» («Нагруженный корабль», лат.) – труд Эгберта Льежского, автора XI века, выпущен в 1023 г., представляет собой сборник историй, в том числе самую раннюю версию сюжета, лёгшего позднее в основу сказки «Красная Шапочка».

17

Элизабет Шорт, известная под прозвищем Чёрная Орхидея (Black Dahlia, англ.), – жертва оставшегося нераскрытым преступления, произошедшего в окрестностях Лос-Анджелеса в 1947 году. Её убийство остаётся одним из самых загадочных преступлений, совершённых в США.

18

Игра слов – аббревиатура Wii созвучна со словом we (англ.), что означает «мы».

19

Джин – карточная игра, популярная в США, на двух игроков.

20

Реакция избегания – реакция на эмоциогенный раздражитель, является следствием тревоги и страха перед негативным раздражителем.

21

Стихи цитируются в переводе Э. А. Фельдман-Линецкой.

22

Слегка изменённые строчки из стихотворения американской поэтессы Эмили Дикинсон «Я не могла остановиться ради смерти», 1890 г.

23

Военная награда США, выдаётся за проявленную в бою храбрость.

24

Парадокс Эйнште́йна – Подо́льского – Ро́зена (сокращённо ЭПР-парадокс) – указание на неполноту квантовой механики посредством мысленного эксперимента, заключающегося в измерении параметров микрообъекта косвенным образом, без прямого воздействия на этот объект.

25

Термин, обозначающий состоятельных белых людей старше 25 лет, живущих на средства семьи, обычно в виде накоплений в трастовых фондах.

26

Имеется в виду мыс Кейп-Код (Cape Cod, англ.), полуостров в форме крюка в штате Массачусетс, популярный летний курорт.

27

«Жестокая игра» («The Crying Game», англ.) – психологический триллер ирландского режиссёра Нила Джордана, 1992 г.

28

L’Inconnue de la Seine – («Незнакомка из Сены», фр.), неопознанная утопленница, найденная в Сене в конце XIX века.

29

Мон-Сен-Мишель – остров-крепость в Нижней Нормандии, на севере Франции, на границе с Бретанью, расположен примерно в одном километре от северо-западного побережья страны, в устье реки Куэнон.

30

СЛР – сердечно-легочная реанимация, направлена на восстановление жизнедеятельности человека и выведение его из состояния клинической смерти. (Прим. пер.)

31

Ресуски Энн (Resusci Anne, англ.) – она же «спасательная Энн», «маленькая Энн» и т. д., медицинский манекен для отработки оказания медицинской помощи; за основу её внешности взята посмертная маска «незнакомки из Сены».

32

Pontiac Star Chief – «Понтиак Звёздный Шеф», модель автомобиля, выпускавшаяся компанией «Понтиак» с 1954 по 1966 год.

33

«Вавилонская рыбка» («Babel Fish», англ.) – сервис-переводчик, который компания Yahoo! предоставляла до 2012 года.

34

L’Enfant de la haute mer – «Дитя открытого моря», на русском книга издана под названием «Дитя волн».

35

Ман Рэй (Man Ray, 1890–1976) – франко-американский художник, фотограф и кинорежиссёр.

36

«Пожнёшь бурю» («Inherit the Wind», англ.) – американский фильм 1960 г. по одноимённой пьесе Джерома Лоуренса и Роберта Эдвина Ли. Существует также ещё несколько экранизаций.

37

Викка (Wicca, англ.) – неоязыческая квазирелигия, стала популярна в 1954 году благодаря основателю Джеральду Гарднеру, английскому госслужащему в отставке, назвавшему её тогда «ведовство».

38

Обсессивно-компульсивное расстройство – заболевание, характеризующееся развитием навязчивых мыслей, воспоминаний, фантазий, движений и действий.

39

Перишэйбл (Perishable, англ.) – бренная, смертная.

40

Селки (Selkie, англ.) – они же «шелки», в фольклоре Великобритании волшебные морские существа, плавают в обличье тюленей и сбрасывают шкуру, выходя на сушу.

41

Синоптический – дающий обзор всех частей сложного целого. (Прим. пер.)

42

Синодический период (греч. «синодос») – период между двумя последовательными соединениями. (Прим. пер.)

43

Стихи даются в переводе П. А. Каншина.

44

Гелигнит (он же «гремучий студень») – взрывчатое вещество класса динамитов.

45

«Поэма о старом мореходе» – поэма английского поэта Сэмюэла Колриджа, написанная в 1797 году и опубликованная в первом издании сборника «Лирические баллады».

46

«Слухи» («Rumours», англ.) – 11-й студийный альбом британско-американской рок-группы Fleetwood Mac, выпущен 4 февраля 1977 г.

47

«Поздно для небес» («Late for the Sky», англ.) – 3-й студийный альбом американского певца и автора песен Джексона Брауна, выпущен 13 сентября 1974 г.

48

Дарджилинг – чай, выращенный в окрестностях одноимённого города в северной горной части Индии в Гималаях, собранный и изготовленный с соблюдением определённых условий.

49

Манильская папка – американская разновидность папок, сделанных из очень прочной бумаги, называемой манильской.

50

Каслриг – мегалитическое сооружение-кромлех. Находится в Великобритании на территории графства Камбрия недалеко от города Кесвик.

51

Келпи (кельпи, кэльпи, англ. kelpie) – в шотландской мифологии водяной дух, обитающий в реках и озёрах.

52

«Майпо» («Maypo», англ.) – брэнд овсяной каши, подслащённой кленовым сиропом.

53

«Passions from the common spring» (англ.) – строка из стихотворения Эдгара Аллана По «Alone» (в русских переводах «Один»/»Одиночество»), было написано в 1829 или 1830 г.

54

Матсья («рыба», санскр.) – в индуизме первая аватара Вишну.

55

«Кольцо вокруг роз» («Ring around the roses», англ.) – старинная английская колыбельная и детская игра с танцами и пением вокруг одного из участников.

56

«Указатель народных песен» («Roud Folk Song Index», англ.) – сборник с около 250 000 отсылок к более чем 25 000 народных песен, составленный Стивом Раудом (род. в 1949 г.), английским ученым-фольклористом.

57

Норма Десмонд – героиня фильма «Бульвар Сансет» (1950 г.), вышедшая в тираж звезда немого кино, живущая среди теней прошлого.

58

Амелия Мэри Эрхарт (1897–1937 г.) – пионер авиации и американская писательница. Стала первой женщиной-пилотом, перелетевшей Атлантический океан, в 1937 г. пропала без вести во время полёта в Тихом океане.

59

Тератология (от греч. «терас» и «логос») – наука, изучающая уродства.

60

«Шоу Рена и Стимпи» – американско-канадский абсурдистский мультипликационный сериал, повествует о приключениях двух антропоморфных зверей, пса Рена и кота Стимпи.

61

Томас Булфинч (1796–1867) – американский писатель, историк-любитель, популяризатор мифологии.

62

Симон Киринеянин – персонаж Нового Завета, который часть крёстного пути нёс крест, на котором распяли Иисуса Христа.

63

Здесь и далее цитируется «Морская кадриль» («Алиса в Стране чудес», Л. Кэрролл, 1865 г.) в переводе С. Маршака.

64

Мессинский пролив – соединяющий Ионическое море с Тирренским пролив между восточным берегом Сицилии и южным берегом региона Калабрия.

65

«Редбук» («Redbook», англ.) – американский женский журнал.

66

Использован вариант имени из перевода авторства Нины Демуровой, 2005 г.

67

Стихи даются в переводе Д. Орловской.

68

Уховёртка обыкновенная, или клещак – насекомое из отряда кожистокрылых, причиняет вред сельскохозяйственным и огородным культурам.

69

«Долгое путешествие в ночь» – драма американского драматурга Юджина О’Нила, за которую ему была присуждена Пулитцеровская премия. Премьера состоялась 2 февраля 1956 г. в Королевском драматическом театре.

70

Синдром Туретта – заболевание нервной системы, характеризующееся наличием двигательных и психоэмоциональных нарушений: непроизвольных быстрых, нерегулярных движений или вокализаций.

71

Wolf Den Road (англ.) – буквально Дорога волчьего логова.

72

Поэма Данте цитируется в переводе М. Лозинского.

73

Аллюзия на басню Эзопа «Мальчик, который кричал “Волк!”» – занесена в индекс Эзоповых басен Б. Э. Перри под номером 210.

74

Значение имени Имп (Imp) в английском языке – бес, чертёнок и т. д.

75

Мерси Браун – жительница Род-Айленда, г. Эксетер, чей труп был эксгумирован в 1892 году с целью выполнения ритуала, призванного изгнать вампиров. Этот случай вошёл в фольклор США.

76

Отсылка к строчке из известной песни Тима Бакли «Song to the Siren» 1970 г., более известной в кавер-версии группы This Mortal Coil 1983 г.

77

Обыгрывается название фильма 1989 г. «Lost Angels» («Заблудшие ангелы») и название города Лос-Анджелес: во время начальных титров название фильма «Lost Angels» преображается в название города – Los Angeles.

78

«Улыбка Глазго» – пытка, получившая распространение в преступной среде шотландских подростков: раны на лице, от уголков рта, почти до ушей.

79

Брей-роуд (Bray Road, англ.) – дорога возле города Элкхорн, штат Монтана, где в 1949 г. впервые было якобы замечено зловещее волкоподобное существо, получившее название «зверь из Брей-роуд».

80

Тропа Coeur d'Alenes – железнодорожная тропа на северо-западе США, в северной части Айдахо.

81

Отсылка к джазовому стандарту 1949 г. «My Foolish Heart» (музыка Виктора Янга, слова Неда Вашингтона), 11 недель на 1-м месте в Великобритании в 1950 г.

82

Сидхе (Sidhe, ирл.) – также сиды, ши и т. д. Название дивного народа, живущего в зачарованных холмах, в ирландской/шотландской/валлийской мифологии.

83

Цитата из английской народной песни «Однажды утром» (Early One Morning), датируемой не позднее 1787 г.

84

Отсылка к английской колыбельной про кривого человека, впервые напечатанной в 1842 г.

85

Война завоевания (1754–1763) – четвёртый, и последний вооружённый конфликт в Северной Америке между Великобританией и её колониями с одной стороны и Францией с союзными индейскими племенами – с другой.

86

Aqua vitae (лат.) – вода жизни, также средневековое европейское название водного раствора этилового спирта, полученного методом дистилляции вина, пива и т. д.

87

«Душа плоти в крови есть» (Бытие, Глава 9, стих 4).

88

По легенде, юношей Тиресий обнаружил двух сплетенных во время спаривания змей, ударил палкой одну, оказавшуюся самкой, и превратился в женщину.

89

Отсылка к стихотворению У. Блейка «Тигр»:

Тигр, о тигр, светло горящий

В глубине полночной чащи,

Кем задуман огневой

Соразмерный образ твой?

90

Сайчуат (Scituate, англ.) – приморский город в округе Плимут, штат Массачусетс.

91

Цитата из стихотворения Э. А. По «Аннабель Ли» в переводе К. Бальмонта:

И ни ангелы неба, ни демоны тьмы

Разлучить никогда не могли,

Не могли разлучить мою душу с душой

Обольстительной Аннабель Ли.

92

«One for Sorrow» (англ.) – отсылка к традиционному детскому стишку о сороках «Одна на горе, две на счастье».

93

Игра слов: Уиллоу-стрит в переводе с английского Ивовая улица, а Оук-стрит – Дубовая.

94

«Крутые бобры» – американский мультсериал о двух братьях-бобрах, которым предстоит начать самостоятельную жизнь после того, как родители выселяют их из дома.

95

Экседрин – препарат, содержащий парацетамол, ацетилсалициловую кислоту и кофеин, применяется при мигрени.

96

Джон Бёрдон Сандерсон Холдейн (1892–1964) – английский биолог, популяризатор и философ науки.

97

Жуки-голиафы – род очень крупных жуков из подсемейства бронзовки в составе семейства «пластинчатоусые», распространённый в Центральной и Юго-Восточной Африке.

98

Максилла (maxilla, лат.) – верхняя часть челюсти; мандибула (mandibula, лат.) – нижняя челюсть.

99

Полиамория (от др.-греч. πολύς «многочисленный» + лат. amor «любовь») – система этических взглядов на любовь, допускающая возможность существования любовных отношений у одного человека с несколькими людьми одновременно с их согласия.

100

Винтер (Winter, англ.) – зима.

101

Bete noire (фр.) – буквально «чёрный зверь», означает персону или явление, вызывающее отвращение и неприятие.

102

Неявная отсылка к трагедии У. Шекспира «Отелло»: сцена, где Яго предостерегает Отелло от зеленоглазого чудовища – ревности.

103

Мэри Маллон (1869–1938 г.), известная как Тифозная Мэ́ри, – первый человек в США, признанный бессимптомным носителем брюшного тифа. За время её работы поваром от неё заразилось минимум 53 человека.

104

Псевдоменон (греч.) – высказывание, для которого нельзя однозначно сказать, истинное оно или ложное, в обиходе имеет название «парадокс лжеца».

105

Тру-крайм (true-crime, англ.) – популярный жанр журналистских и иных расследований, посвящённых реальным преступлениям.

106

Нортриптилин – лекарство, используемое для лечения депрессии, невропатической боли, синдрома дефицита внимания и гиперактивности, отказа от курения и тревожного синдрома.

107

Сontes de fées (фр.) – волшебные сказки, невероятные истории.

108

Цитаты из реальных писем, пришедших в газету Herald Express после смерти Элизабет Шорт.

109

Стихи даются в переводе Вланеса (Владимира Некляева).

110

Стихи даются в переводе Ольги Петровской.

111

Utrecht Art Supply Center – реально существующий магазин принадлежностей для художников в Провиденсе.

112

Линус Ван Пелт – вымышленный персонаж в комиксе Чарльза М. Шульца «Арахис», не расстающийся со своим синим защитным одеялом.

113

Юзнет (Usenet, т. е. User Network, англ.) – компьютерная сеть, используемая для общения и публикации файлов, предшественник современного интернета.

114

Тезаурус – словарь, собрание сведений, охватывающее понятия, определения и термины специальной области знаний или сферы деятельности.

115

MapQuest (англ.) – американский бесплатный онлайн-сервис с картами местности.

116

Имеется в виду трилогия Мэри Стюарт в жанре исторического фэнтези, один из романов которой называется «Полые холмы».

117

Отсылка к строке из Ветхого Завета, псалом 107:23, «Отправляющиеся на кораблях в море, производящие дела на больших водах».

118

Qui vive (фр.) – тревога, насторожённость.

119

Йохан Карл Вильгельм Иллигер (1775–1813 г.) – немецкий ученый-энтомолог и зоолог.

120

Цитата из романа «Сердце тьмы» Д. Конрада.

121

Цитата из романа «Моби Дик» Г. Мелвилла.

122

Цитата даётся в переводе А. Радлова.

123

Персонаж драмы «Долгое путешествие в ночь», жена главного героя Джеймса Тайрона.

124

Цитата из стихотворения Эдгара Аллана По «Одиночество».

125

Натали Вуд (Natalie Wood, 1938–1981) – американская актриса, утонула в 1981 году при невыясненных обстоятельствах во время плавания на яхте у острова Санта-Каталина в Калифорнии.

126

Салинас (Salinas, англ.) – город в Калифорнии.

127

Танины – группа фенольных соединений растительного происхождения, обладают дубильными свойствами; имеется в виду коричневатый цвет.

128

Dreamboat Annie – дебютный студийный альбом американской рок-группы Heart, вышел в 1975 г.

129

Крылатки (Pterois, лат.) – род ядовитых лучепёрых рыб семейства скорпеновых.

130

Форкий (др.-греч. Φоρκυς) – в древнегреческой мифологии морское хтоническое божество, бог бурного моря и чудес.

131

Батипелагиаль – зона открытой части моря, толща вод, расположенная на глубине от 200–500 м до 3000–4000 м.

132

Цитируется фрагмент «Песни Ариэля» из «Бури» У. Шекспира в переводе Т. Л. Щепкиной-Куперник. В оригинале:

Отец твой спит на дне морском,

Кораллом стали кости в нём,

Два перла там, где взор сиял,

Он не исчез и не пропал.

Но пышно, чудно превращён

В сокровища морские он.

133

Финеас Флетчер (1580–1650) – английский поэт-пуританин.

134

Отсылка к одноимённой антологии «Last Drink Bird Head: Flash Fiction for Charity», составленной супругами Энн и Джеффом Вандермеер и выпущенной в 2009 г.; К. Кирнан принимала в ней участие.

135

Ad finem (лат.) – до конца.

136

Чарльз Уэсли (1707–1788) – младший брат богослова Джона Уэсли, основателя методизма, автор более 5500 евангельских гимнов.

137

Стихи даются в переводе К. Д. Бальмонта.

138

Цитата даётся в переводе И. Бернштейн.

139

Текст цитируется в переводе О. Акимовой.

140

Билли Холидей (1915–1959) – американская джазовая певица.

141

Death Cab for Cutie – американская инди-рок-группа, основанная в Беллингеме, штат Вашингтон, в 1997 году; песня «I Will Follow You Into the Dark» входит в их 5-й альбом «Plans» 2005 года.

142

Blue Öyster Cult – американская рок-группа, наиболее известна научно-фантастическими темами в лирике, была создана в Нью-Йорке в 1967 году. Сингл «(Don’t Fear) The Reaper» с альбома Agents of Fortune (1976) достиг 12-го места в хит-парадах США.

Content

Кейтлин Р. Кирнан
Утопленница

1

2

3

4

Русалка бетонного океана

5

6

Семь

8

Улыбка оборотня

9

10

Выдержки из дневника

Послесловие

Об авторе

Примечания