Яна Летт

Препараторы. Сердце Стужи

© Летт Я., 2023

© Савояр С., иллюстрации, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Мир, придуманный Яной Летт, сложен, логичен и подробен. Есть в нем место и социальному неравенству, и поездам, собранным из фрагментов тел снитиров, и религиозным ритуалам, и интригам, и эпидемиям, и контрабанде. Писательница населила Кьертанию добрым десятком героев первого плана – сложных, многомерных, не сводимых к характерным для фэнтези типажам.

Галина Юзефович

Любая история, написанная Кьертанией, – написана также и Стужей.

Унельм. Расследование

Одиннадцатый месяц 724 г. от начала Стужи

Унельм опять проспал – если что-то и встанет между ним и карьерой блестящего детектива это, бесспорно, будет его новая перина, купленная недавно за бесценок на очередном развале, куда потащил его Вэл.

Выбегал из дома в сторону охранителей он в прескверном расположении духа – и мелкий дождь, зарядивший с утра, настроения не улучшил. Улицы были всё ещё украшены по случаю прошедшего пару дней назад праздника единства Кьертании, но теперь ленточки и бумажные гирлянды размякли и потускнели.

Прошло уже много недель с потрясшего Химмельборг жестокого убийства Лери Селли, а у него до сих пор не было ни единой зацепки. Утешало, что и Вэл тоже не преуспел, и даже Олке с каждым днём выглядел всё более хмурым. В первые дни наставник только что не пел от радости – не слишком прилично, с учётом гибели молодого и красивого юноши. Но Олке плевать было на приличия. Он, казалось, помолодел лет на десять и постоянно потирал руки, приговаривая:

– Что ж, пришла пора показать охранителям, как нужно работать.

Но время шло, а показать охранителям им было нечего. Убийца проник на территорию особняка, не оставив ни следа – ни отпечатка пальца, ни скола на оградке садовой тропы, ни вмятины на аккуратно подстриженном газоне, ни примятого цветка. Никто его не видел – ни многочисленные соседи, ни полуночники, прогуливавшиеся по улицам Сердца города, ни сторожа, ни старый садовник Селли.

Садовник этот трясся от ужаса, давая показания. У него не было алиби – никто, кроме старого пса, не составлял ему компанию в домике для прислуги. Ни он, ни пёс не слышали криков, стонов или звуков борьбы.

На рассвете садовник отправился к розарию с кишкой для полива, и вот тут-то пёс, по его словам, будто с ума сошёл – скулил и подвывал, как щенок, и наотрез отказался идти в глубь сада, будто чуя присутствие опасного и безжалостного зверя.

Тогда садовник отправился дальше один, вооружившись, помимо кишки, валовым фонарём. В дрожащем круге света он увидел молодого хозяина, израненного, залитого кровью, бледного и окоченевшего… и с глазом орма, вставленным на место его собственного.

Садовнику пришлось провести несколько не самых приятных дней на допросах Олке и охранителей, но его, в конце концов, отпустили восвояси. Сложно было поверить, что он, всю жизнь преданно служивший Селли, развлекавший маленького Лери игрой в лошадки на заднем дворе, вдруг решился на убийство безо всякой выгоды или мотива. Кроме того, глаз орма не был нейтрализован – а значит, указывал на препаратора.

И всё же за садовником установили круглосуточную слежку. Олке предполагал, что тот мог быть с убийцей в сговоре – однако до сих пор за стариком не заметили ничего необычного.

В компании Олке Унельм целыми днями занимался поиском улик. «Вот и проверим, слушал ли ты хоть иногда во время наших уроков», – сказал ему наставник. Ульм надеялся не разочаровать его.

Нитка или волос, упавшие с одежды, сломанная ветка, обронённая монета, другой цвет глины, занесённой в сад на подошвах сапог, – любая мелочь была важна. Они долго и придирчиво просвечивали каждую пядь земли специальным валовым фонариком, оснащённым глазом ревки на тонком ищущем хоботке, заливали каждый куст в саду особым образом обработанной хаарьей жёлчью, которая зеленоватым свечением должна была указать на следы органики, например, крови… Всё было тщетно.

Убийца будто прилетел по воздуху или явился из ниоткуда – и так же в никуда исчез.

– Хитрый дьявол, – бормотал Олке, и в его голосе звучал азарт.

Унельм успел поверить – как он быстро начинал верить во что-то приятное и плохо достижимое, – что раскроет убийство Лери Селли и явится ко двору – к Омилии – героем. Тогда им больше не придётся встречаться тайком – за последние недели ему удалось увидеть её только дважды, хоть и казалось, что они знакомы всю жизнь. Нет – он будет приходить в дворцовый парк через главные ворота, будет завсегдатаем на всех приёмах и балах, а потом… Что будет потом, Унельм не знал. Его знакомство с пресветлой наследницей кьертанского престола было настолько невероятным, что он и его-то до сих пор осознал не до конца – а потому решил не строить слишком далеко идущих планов. С чего-то, в конце концов, нужно было начинать…

Вот только пока всё шло из рук вон плохо.

Унельм оббегал полгорода, говоря с друзьями, родственниками, подружками покойного. Удостоверение, выданное Олке, не располагало людей к откровенности, но что-что, а разговорить кого угодно Унельм умел с детства. Порой ему изливали душу с такими подробностями, какие он предпочёл бы не знать.

Так, одна из подружек Лери, фабричная работница, о которой проговорился один из друзей Селли, несколько часов, утирая слёзы не очень чистым платочком, рассказывала, как хорош был в постели «щедрый, хорошенький динн», сколько прелестных подарков он ей подарил и как называл её «кошечкой», «своей маленькой женой» и «крольчонком».

– И что же, – спросил Унельм под конец, слегка одурев от её излияний, – вы ничуть на него не обижены?

– Обижена? – переспросила она, в неподдельном изумлении вытаращив на него глаза под накрученной чёлкой. – Да за что же?

– Ну, как… Он ведь бросил вас, и…

– Бросил? Ну что вы, господин Гарт! Мы с ним разошлись, как это называется… По всеобще… По-друже…

– Полюбовно?

– Да, да! – она радостно закивала хорошенькой головкой. – Точно! Ну, а чего мне было ожидать? Кто он, кто я? Я сразу знала: с таким блестящим парнем это ненадолго. Что с того? Да я век буду вспоминать, какой он был добрый и щедрый. Я с его подарков, считай, дом матери купила. Ну, чуть-чуть только ей добавить пришлось. А какой браслет он мне подарил! Его я продавать не стала, и теперь точно не буду. Хотите, покажу вам?

– В этом нет необхо…

– Пусть останется о нём память… – Работница без малейшего перехода захлюпала носом. – Ох, он такой был добрый, красивый, щедрый господин… И кому только он помешал? Какая сволочь сотворила с ним такое? Да если бы я узнала, я б своими руками… – Она прервалась, чтобы шумно высморкаться в платочек.

– Вы не знаете, у него были другие… – Унельм помедлил, – подруги?

Работница с готовностью закивала.

– Да наверняка! Он-то мне, конечно, говорил, что нет – видите, господин Гарт, какой он был достойный человек? Но я-то всегда понимала, что у такого красавца должны быть и другие подружки. Но он всегда говорил: «Нет, кошечка моя, зачем мне другие, когда есть такая красавица, как ты?» Что ни говори… Благородный динн – он и есть благородный динн.

После этого разговора Унельм пытался найти других подруг «благородного динна» через знатных друзей Лери, но они не назвали больше ни одной. Может, не знали, может, не хотели выдавать Лери даже теперь, когда от этого зависел успех расследования.

Все, с кем он и Олке говорили после, – безутешные родственники, учителя, товарищи по учёбе, деловые партнёры отца – отзывались о Лери как о добром, смелом, славном юноше, которого любили все. Казалось, у юного Селли при жизни не было врагов, тем более способных на такую жестокую расправу.

Газетчики продолжали обсасывать эту историю, несмотря на попытки несчастных родителей заткнуть им рты. Масла в огонь подливал глаз орма, обнаруженный в глазнице юноши.

«Убийца – препаратор!»

«Защитник Кьертании посеял смерть и ужас».

«Совет Десяти не даёт комментариев».

Когда Унельм добрался до отдела, Мем – зыбкий призрак в облаках табачного дыма – с ним не поздоровалась, слишком занятая чтением передовиц.

– Эту дьявольщину нужно остановить, – хмуро заявила она, пробегая взглядом заголовок за заголовком. – Чем быстрее мы найдём мерзавца, тем быстрее всё утихнет.

Олке, сидевший неподалёку, рассеянно кивнул – ему явно плевать было на газеты. Единственной его целью было найти убийцу.

– Гарт. Явился-таки – какая честь для всех нас!

– Работал над важными зацепками допоздна.

– Не сомневаюсь. Не снимай куртку – мы идём в Гнездо. Пора пощупать препараторов. Совет до последнего оттягивал, но у нас наконец есть разрешение.

Вэл проводил их тоскливым взглядом – его-то ждала бумажная работа в компании Мем.

В кои-то веки Унельм не радовался, что Олке выбрал его для полевой работы. Он мало общался с другими препараторами, но что-то подсказывало, что участие в допросе – не лучший способ завести с ними дружбу.

– Разделимся, – сказал Олке, когда они подошли в кованым воротам в сад, окружавший Гнездо. Деревья здесь буйно цвели, и от тяжёлых белых цветочных головок шёл сладкий, пряный аромат, напоминавший о яблочных крудлях, какие пекли иногда у Хальсонов дома. Сорта ведь тоже была где-то здесь… Возможно, Унельму и её придётся допрашивать. При мысли об этом он поёжился.

Они не виделись с бала. И с тех пор, как не стало её матери и сестёр – Ульм узнал о трагедии из отцовского письма. С тех пор он так и не собрался с духом, чтобы прийти и выразить Хальсон свои соболезнования. Все слова тут казались лишними – к тому же после того, как к её ястребу приходил с обыском Олке, Сорта вряд ли захочет его видеть.

Не то, чтобы он и в самом деле собирался обмануть её, когда обещал «разобраться с этим делом». К тому моменту он и вправду думал, что ястреба Сорты Олке больше ни в чём не подозревает… И только потом, от Вэла, узнал, что они с Олке ходили допрашивать Строма и его охотницу по делу о контрабанде. После такого прийти как ни чём не бывало не так-то просто.

Что уж там… Даже когда они были друзьями, близкими, как брат с сестрой, он никогда не умел её утешать. За утешения в их троице всегда отвечал Гасси.

Иногда Ульму казалось, что с его смертью равновесие нарушилось. Не только в их жизнях – в мире вообще.

Гасси наверняка нашёл бы нужные слова. Может, он и Ульма бы утешил – и не пришлось бы презирать себя за трусость в те редкие моменты, когда он не был занят мыслями о неуловимом убийце – и неуловимой Омилии.

– Опять витаешь в облаках, Гарт? Не лучшее время. Я возьму на себя старших охотников, ты поговоришь с новыми рекрутами. Мы с тобой не раз обсуждали, как это делается. Ищи мотивы, зацепки, что угодно. С тобой они наверняка будут чувствовать себя спокойнее – но держи ухо востро. Если хоть что-то покажется тебе подозрительным – хотя бы самая малость, Гарт – скажешь мне. Дальше буду разбираться сам.

На пороге Гнезда их встретил Кьерки, комендант общежития. Он так и лучился дружелюбием, но в его фигуре, перекошенной старыми ранами, Унельм ощутил напряжение.

– Проходите, проходите. Разуться можно тут. Я выделил вам комнаты и уже всех предупредил. Я подготовил списки – конечно, сегодня здесь не все. Кто-то на охоте; охоты мы уж никак не могли отменить. Но потом, конечно, я организую встречу и с ними тоже. Принести вам чая? Вообще, если что-то понадобится…

Унельм не слушал. Он впервые был в Гнезде и смотрел во все глаза. Пожалуй, поуютнее, чем в Коробке – но вопреки всем стараниям обитателей общежития в нём чувствовалось что-то казённое. Ульм в очередной раз порадовался, что снял себе квартиру. Пусть тесную, как коробка для шляп, – но, по крайней мере, там он сам себе хозяин.

На втором этаже Кьерки проводил Олке направо, а его самого – налево. В комнату к Олке уже входила Томмали – об этой красавице-охотнице Унельм был наслышан, и как-то раз даже бывал на одном из её выступлений. Кьерки, провожавший её на допрос, поглядывал на неё с немым, тихим обожанием, и Ульм мог его понять.

Если Олке сам решал, кто к кому пойдёт на допрос, к нему, судя по всему, сейчас придёт кто-то куда менее симпатичный.

Для допросов выделили чью-то пустующую спальню, из которой вынесли кровать. Намёк на то, что им здесь не рады?

Даже стулья у стола были разными – один с деревянными подлокотниками, другой без подлокотников вовсе, зато с мягким сиденьем, изрядно потраченным молью. Стул, стоявший лицом к двери, оказался менее удобным, но понял Гарт это слишком поздно – когда вереница молодых препараторов потянулась в его импровизированный кабинет.

По крайней мере, Кьерки принёс Унельму воды в глиняной кружке и улыбнулся.

– Я готовился к вашему приходу впопыхах, так что не обессудьте. Если захотите, оставайтесь на ужин, когда закончите. У нас сегодня белая рыба.

Уже через пару часов и это показалось Унельму издёвкой – рекрутам, с которыми ему нужно было побеседовать, не было ни конца ни края. Унельм старался делать всё так, как учил Олке, – расспрашивал препараторов друг про друга, пытаясь подловить и ища нестыковки… Но пока что допросы казались совершенно бесполезными.

Ни для кого не секрет, как препараторы стоят друг за друга – а сам убийца уж точно не признается…

Дверь открылась в очередной раз, и в комнату вошла Сорта. Ульм понимал, что это может случиться, и всё равно оказался не готов встретить её взгляд.

Пятно вокруг её золотого глаза как будто потемнело сильнее, зато шрам слева у губ побелел и теперь меньше бросался в глаза. Многие приходили на допрос одетыми по-домашнему, но на ней была форма охотницы – чёрный камзол, белая рубашка, брюки заправлены в высокие сапоги. Косы, забранные в корзинку вокруг головы, лежали волосок к волоску.

– Здравствуйте, господин сыщик, – сказала она, садясь напротив. – Давно не виделись.

– Привет, – он пытался говорить бодро, но Хальсон было не обмануть улыбками. – Слушай… Я хотел встретиться с тобой раньше, но это убийство…

– Да-да, понимаю. Служба превыше всего. Чем я могу помочь? – По крайней мере, она тоже не горела желанием взглянуть ему в глаза.

– Слушай, – пробормотал он. – Я знаю, что случилось… Я имею в виду, с твоими… Мне жаль, что я не мог сказать раньше, но…

– Не будем об этом, – сказала она жёстко, и шрам у её губ побелел сильнее. – Это ни к чему… Ульм. Мне уже лучше.

Она назвала его старым именем, именем времён их игр на заваленном хламом дворе, и это не вязалось с отстранённым, пустым взглядом – впервые он увидел у неё такой взгляд после того, как не стало Гасси.

– Хорошо… – С наибольшим удовольствием сейчас он бы провалился сквозь землю. Ему нужно было допросить её – и в то же время он не мог заставить себя задать ни одного вопроса по делу. Именно сейчас, увидев её, Унельм почувствовал, что ему действительно стыдно. Как бы худо всё ни складывалось между ними в последние годы, когда-то они были настоящими друзьями… А он не нашёл времени прийти к ней в самый страшный час. Потому, что правда не верил, что ей это нужно? Или потому, что попросту струсил?

Теперь не узнать.

– Кстати, спасибо за то, как ты всё провернула с балом, – с трудом выдавил он. – Правда, спасибо.

– Не за что. Надеюсь, ты нашёл, что искал.

– Даже больше того.

– Вот и славно.

Она говорила отстранённо и смотрела мимо него.

– Ты на меня злишься?

– С чего мне на тебя злиться?

– Ну… Я знаю, что Олке к вам приходил.

– Меня это не слишком удивило. Я всегда знала, что на твои обещания не стоит полагаться.

Унельм вдруг вспомнил Омилию – веснушки в уголках её глаз, нежный взгляд, в глубине которого зрели ростки бунта. Если бы не Сорта, он бы никогда её не встретил.

– Слушай, Сорта… Если бы я мог их остановить, я бы постарался… Сбить со следа, переубедить. Но меня никто не предупредил. Мне не следовало обещать тебе… То, чего я не мог исполнить. Прости меня. И… прости, что я не пришёл к тебе после… Ты знаешь. Я повёл себя, как свинья. И мне жаль.

Она удивилась, даже остолбенела, и Унельм вдруг подумал: вот, каким она видела его всё это время. Импульсивным, равнодушным, не способным признать ошибку.

– Всё это уже неважно, – сказала она наконец негромко. – Как я уже сказала… мне лучше. Что до Олке… у него ничего не было на Строма. Потому что он ни в чём не виноват.

– Само собой, – поспешно вставил Унельм.

– …так что и это не важно. Ладно, к делу, – она наконец посмотрела прямо ему в лицо. – У меня кое-что есть для тебя. Думаю, это важно. Знаешь про Миссе? – Она произнесла имя Луми быстро, как будто оно жгло ей губы. Унельма кольнуло другое предчувствие, и на миг ему остро захотелось сказать: «Нет, я ничего не знаю. Пожалуйста, не говори мне ничего».

– Нет. А что с ней?

– Мертва, – Сорта снова смотрела мимо него, туда, где за окном весело чирикали птицы и светило солнце.

– Как… Мертва? – Унельм вспомнил, как помогал Миссе нести вещи от поезда, как дрожало её плечо у него под пальцами, когда она плакала, уезжая из Ильмора. Кажется, уже тогда он почувствовал: ничего хорошего в столице её не ждёт. Но он был слишком полон мыслями и тревогами о собственном будущем – не до Миссе Луми, симпатичной робкой девчонки, с которой он и парой слов не обменялся.

Птица за окном чирикнула особенно заливисто, и Ульм вдруг почувствовал, что вот-вот расплачется. Сорта, наверно, будет припоминать ему это до старости… Если, конечно, каким-то чудом они оба – охотница Эрика Строма и сыщик-механикёр, втрескавшийся в наследницу Химмельнов, – доживут до старости.

– Вот так. Её достали из капсулы… Она даже не успела выйти в Душу.

– Я думал, у неё отличное усвоение, – сказал Ульм тупо, и Сорта кивнула.

– Верно. Но… – она колебалась. – Ты не станешь писать об этом родителям?

– Родителям? О чём? С чего мне…

– Унельм. Пообещай, что ничего не напишешь родителям. Слышишь? Я не хочу, чтобы имя Миссе трепал весь Ильмор… И если узнаю, что ты всё же написал…

– Да я понял, понял. Обещаю. Будто не знаешь, что обычно пишут родителям…

– Хорошо. – Сорта рассеянно провела рукой по волосам. – Миссе была беременна. Именно поэтому на этот раз её организм не справился.

Как будто Стужа разом обрушилась на него. От кого-кого, а от маленькой Миссе Ульм не ждал ничего подобного.

– О. Вот оно что.

– Это не всё. Она была беременна от Лери Селли… Во всяком случае, очень похоже на то.

– Лери… Селли? – Вот оно. То самое, важное. Тонкие волоски на его шее приподнялись, как от холода.

– Во всяком случае, Эрик видел их в Шагающих садах… Несколько раз. Думаю, Селли был отцом ребёнка.

– Почему ты не сказала мне раньше? – Не стоило спрашивать вот так, после – в очередной раз – едва установившегося хрупкого мира, но Унельм не сдержался. – Мы ведь… Ты знаешь, что мы расследуем его убийство.

– Мне плевать, кто убил Лери Селли, – сказала Сорта с жёсткостью, поразившей его. – Но вообще-то я хотела рассказать тебе. Я дважды приходила в Коробку…

– Серьёзно?

– Угу. Извини уж, что не приходила каждый вечер. На второй раз мне сподобились сказать, что ты переехал, но адреса не дали. Я оставила для тебя письмо…

– Тысячу лет не был в Коробке… – пробормотал Унельм. – Слушай, спасибо, что рассказала. Правда, спасибо. Я…

– Не за что. – Сорта наконец посмотрела на него прямо. – Мы всё ещё помогаем друг другу, Унельм. Но больше не подводи меня… Или нашу договорённость придётся пересмотреть.

Что-то новое появилось в её лице – твёрдое, непримиримое. Холодное.

– Слушай, как ты? – вдруг спросил он, и что-то в её лице изменилось. – В смысле… я могу тебе чем-то помочь? Может… ты хочешь встретиться как-нибудь, выпить вместе или погулять?

Уголок её губ дёрнулся, как от боли.

– До свидания, Унельм.

Она ушла – и он не посмел остановить её, хотя не задал ни одного из протокольных вопросов. В любом случае, пока что он узнал от неё больше, чем от всех остальных, вместе взятых.

Он не успел подробнее подумать об этом – дверь снова открылась, впуская очередного препаратора. Невысокий, крепкий, с лицом наполовину красным, будто обваренным кипятком, и воспалённым левым глазом – радужка орма плохо приживалась.

– Здравствуйте, – пробормотал он, тяжело садясь напротив. Вид у него был больной. – Меня зовут Рорри. Рорри Курт.

Унельм искоса взглянул в бумаги, переданные ему Олке, и вздрогнул. Рорри Курт служил в паре с Миссе Луми.

Задав несколько протокольных вопросов, на которые Рорри отвечал вяло и покорно, Унельм кашлянул:

– Я понимаю, что это трудно… Но я хотел бы спросить о Миссе Луми. Она была вашим ястребом, и…

– Я помню, – глухо сказал Рорри, и впервые в его лице Ульм увидел что-то живое, человеческое. Слабая улыбка тронула покрасневшие губы, и глаза – даже алый, раздражённый – потеплели. – Что вы хотите узнать?

– В распоряжение нашего отдела поступила информация, – Унельм поймал себя на том, что невольно говорит штампами из книжек о ловких сыщиках, которые читал в детстве, – о том, что ваша ястреб была связана с убитым. Вам об этом что-то известно?

Рорри побледнел так, что даже красная, будто обожжённая, сторона лица посветлела. Его губы дрогнули, плечи опустились.

– Была… связана? В каком смысле?

Унельм заколебался. Охотник Миссе выглядел действительно расстроенным. Что связывало этих двоих? Могла ли маленькая Миссе метаться между ними или даже завести роман с обоими? Поверить в это было трудно. С другой стороны, ещё недавно Унельм не поверил бы и в её роман с Лери Селли.

– Я не знаю наверняка. Надеялся, что, может, вы мне расскажете…

– Я ничего об этом не знаю, – прошептал Рорри, поднимая на Унельма глаза, и тот увидел, что в них дрожит влага. – Но… если вы знаете… пожалуйста, скажите. Скажите мне.

Такого поворота Унельм не ожидал и замялся.

– Я действительно не знаю деталей. Знаю только, что они были знакомы. А сейчас мы должны проработать все…

– Вы что, думаете, Миссе как-то связана с его смертью? – недоверчиво протянул Рорри. – Вы ведь знаете, что она погибла, – его голос дрогнул, – до того, как нашли Лери Селли?

– Само собой. – Унельм протянул Рорри одну из заготовленных карточек. – Я… соболезную. Я ведь знал Миссе. Мы оба прибыли из Ильмора. Мне очень, очень жаль. Я не знаю, связана ли она с тем, что произошло… Но вы расскажите мне, если что-то вспомните или узнаете, хорошо?

Рорри кивнул:

– Хорошо.

Вид у него был как у человека, больше прежнего погружённого в себя. Возможно, ошибкой было спрашивать его о Миссе и Лери вот так, напрямую.

Мог ли Рорри хитрить? Если он знал о связи Луми и Селли, у него был мотив. Правда, этот хромающий, болезненный, погасший охотник не был похож на кого-то, кто мог совершить такое убийство, не оставив следов… Но кто может знать наверняка? В старых архивах отдела хватало примеров самых неожиданных развязок расследований, тянувшихся порой годами.

У Ульма столько времени не было.

Он сделал пометку на полях. Стоило рассказать о Миссе и Рорри Олке – но прежде хорошенько подумать, чем именно он готов поделиться. Трудно было балансировать между тем, чтобы помогать наставнику – и оставлять часть нитей для себя, не вызывая при этом подозрений.

Всех, кто входил в кабинет после Сорты и Рорри, Унельм пытался аккуратно выводить на тему Миссе и её связи с молодым Селли, но препараторы то ли действительно ничего не знали – и тогда маленькая Луми таила в себе ещё больше способностей, чем он думал поначалу, – то ли ревниво оберегали память погибшей.

Допросы продолжились, но на нечто интересное Унельм наткнулся ещё только раз – ближе к вечеру, когда голова начала подкруживаться от голода и усталости.

Он говорил с препаратором по имени Маркус. В бумагах Олке напротив его имени стояла пометка. Маркус был одним из немногих молодых препараторов, бывших на том балу, куда приходил и сам Унельм. Там же – совсем незадолго до своей смерти – был и Лери Селли. Это светское мероприятие стало для него последним, поэтому Олке особенно кропотливо извлекал на свет из тени дворцового парка все разговоры, сплетни, маленькие ссоры, случившиеся с участием Селли в тот вечер.

Унельм проговорил с Маркусом почти целый час, расспрашивая про тот вечер в мельчайших подробностях.

– Никто из наших с ним не танцевал, – сказал тот ближе к окончанию допроса, глядя на Ульма с нескрываемой неприязнью. – Я бы запомнил – да и все бы запомнили, там же народу была куча.

– Может, с кем-то заговаривал? – Унельм лихорадочно перебирал имена препараторов, бывших на балу. – С госпожой Анной, например. Или господином Стромом? Госпожой Хальсон? – Он ощутил слабый укол вины, но ему нужны были конкретные люди, чтобы разговорить Маркуса – или попытаться уловить малейшее движение ресниц или губ… Одно из тех лёгких, как прикосновение снежинки, движений, о которых рассказывал Олке – движений, говоривших на допросе куда больше, чем слова.

– Не путай в это хоть Хальсон, ей и без того досталось за последнее время, – неожиданно резко сказал Маркус.

Значит, они с Сортой дружили.

– Я не видел, чтобы Стром говорил с Селли. Больше того: этот динн подходил к Сорте, приглашал её танцевать. Я стоял неподалёку и слышал. Так она от него улизнула, и пришлось ему подкатывать к другой девчонке. Так что, как видишь, их ничего не связывает. Зря теряешь время, если думаешь иначе.

– Да, думаю, ты прав, – пробормотал Ульм, снова чувствуя, как по шее пробегает дрожь. – Спасибо, что поговорил…

– Как будто у меня был выбор, – буркнул Маркус, поднимаясь.

– Я бы тоже предпочёл сидеть сейчас в кабаке, – заметил Ульм. – У тебя хоть стул с подлокотниками. Там есть ещё кто за дверью?

– Нет. Только Кьерки, но с ним, наверно, твой хозяин поговорит.

Ульм пропустил колкость мимо ушей. Препараторы их отдел не любили. Разумеется, большинство не одобряли ни контрабанду, ни тем более убийства – но всё касающееся препараторов они привыкли считать частным делом. Такие, как Олке или Унельм, связывали препараторов с внешним миром, были посредниками, отдающими другим – чужим – их грехи.

Неспроста их часто называли «пятым кругом», хотя в разных точках Кьертании среди них хватало и механикёров, и кропарей, и даже охотников. Во всяком случае, со слов Олке и Мем – сам Унельм пока не был знаком ни с кем, кроме этих двоих, да ещё Вэла.

Их с Олке, как и было обещано, накормили рыбой с картошкой и салатом из кислицы и помидоров, оставшимися с ужина. Всё горячее успело остыть, а свежее – завянуть, но оба набросились на еду. Кьерки явно составил им компанию только из вежливости. Он тоже выглядел уставшим – ведь именно ему, коменданту, пришлось следить за тем, чтобы допросы шли как положено. Разговор не клеился. Доев, Олке с Унельмом поблагодарили Кьерки и вышли в вечерний дождевой Химмельборг – о кратковременном ливне предупреждали газеты, но ни у кого из них всё равно не оказалось зонта.

Они неспешно брели по широкой улице Миля – торопиться смысла не было, оба почти сразу промокли до нитки.

По дороге Унельм рассказал Олке о связи Миссе с убитым, о раздавленном горем охотнике. Кое о чём он умолчал: например, не стал рассказывать, что Лери Селли пригласил Сорту на танец, а она отказала. Ульм пропустил это и в своих записях. Олке и такая малость могла мгновенно бросить в охотничью стойку – особенно с учётом связи Сорты с Эриком Стромом.

– Миссе Луми явно не была у него единственной, – буркнул Олке. – Мне много чего порассказали о мальчишке. Та девочка из работниц, которую ты нашёл, была скорее исключением. У Селли, как и у многих из знати, была настоящая страсть к девчонкам из препараторов. А у девчонок от усвоения мозгов не прибавляется.

Ульм вспомнил о Миссе – её ясных глазах, робкой улыбке, медовом сиянии волос, – но промолчал.

– Конечно, мы проверим всех. Их друзей, возлюбленных… Миссе Луми, разумеется, особенно важна – ведь её история кончилась трагически. Тем не менее не думай, Гарт, что разгадка преступления всегда лежит в области высоких и значительных страстей. Многие совершали ошибку, ища ключ к убийству в пространствах мести и любви – а совершалось оно из-за неудачно брошенного слова или пары химмов. Я выписал имена. Некоторых связывали с Селли разовые истории, других замечали в его компании время от времени. Столько успеть в столь юном возрасте… что ни говори, быть динном – высокая привилегия.

Из-за дождя Ульм не мог разглядеть выражения лица наставника.

– Это наверняка не все. Я выписал также тех, у кого были личные отношения – романтического или иного толка – с родственниками и друзьями убитого. Никогда не знаешь, насколько крепко могли перепутаться нити мотивов…

На небе сверкнула молния, на миг озарив всё – тревожно склонившиеся над ними особняки с синими и зелёными оконными стёклами, памятник Аделе Химмельн со строгим и мудрым лицом, сосредоточенный взгляд Олке.

– Кто-то показался вам особенно интересным?

– Может быть, – сказал Олке задумчиво. – И не все, кто сейчас у меня на уме, были связаны с Селли… Во всяком случае, на первый взгляд. Но мне нужно подумать, Гарт. И ты подумаешь со мной вместе. Приходи в отдел как можно раньше. Скажем, к семи. Мы разберём записи, а потом поедем в Верхний город. Нужно допросить ещё кое-кого, и я хочу, чтобы ты присутствовал. Нечего вздыхать. Учись, Гарт. Не придумали способа научиться делу лучше, чем занимаясь им. В половину седьмого я тебя жду.

* * *

Унельм проснулся от негромкого, но настойчивого стука в дверь. На часах было четыре, и он застонал, уткнулся в подушку. Ему снилась Омилия – во сне всё было так легко и просто, кажется, они играли в сут-стук, смеялись, и там были ещё какие-то люди, среди них, кажется, Гасси… А потом в комнату вдруг вошла Сорта, и её ледяной взгляд всё испортил, потому что Ульм вспомнил, что Гасси – мёртв, а Мил – пресветлая наследница кьертанского престола, которая рано или поздно вспомнит обо всех тех пространствах, куда более необъятных и непреодолимых, чем Стужа, что разделяет их.

Он подкрутил тусклый валовый светильник над изголовьем кровати и, накинув рубашку, побрёл к двери. Сонный посыльный отдал ему письмо.

– Срочное из отдела, – мрачно буркнул он. – Распишитесь тут.

Закрыв за ним, Унельм вернулся к кровати, поближе к светильнику – и только теперь заметил тубус, выпавший из почтовой трубы. Должно быть, ночью, пока он спал. Сердце радостно дрогнуло.

«От Марвы Карт» – так всегда подписывалась Ведела, служанка Мил, когда не могла передать очередную весточку от хозяйки лично. Записка из отдела, отданная посреди ночи лично в руки, явно была более срочным делом, и всё же Унельм начал со второго письма.

Омилия предлагала увидеться нынче же вечером, и он почувствовал, как губы сами собой расплываются в глупой улыбке.

«У меня будет только час, в лучшем случае два, господин фокусник».

Он бы и ради получаса полетел в гостиницу на другом конце города, как на праздник. Но теперь – всего один день, чтобы придумать, чем её удивить, чем порадовать. Дурное чувство, вызванное странным сном, покинуло его окончательно, и Унельм открыл второе письмо – от Олке. Его наставник был, как всегда, лаконичен.

«Площадь Инженеров, 5. Приходи так быстро, как сможешь».

Унельм скатился с кровати, нашарил на стуле заготовленные с вечера рубашку, носки и штаны.

Конечно, Олке ни во что не ставил его личное время, но вряд ли стал бы вытаскивать из постели посреди ночи по пустякам.

Он умылся, провёл мокрой рукой по волосам, почистил зубы и проснулся окончательно. Город за окном тоже пробуждался неохотно – серело предрассветное небо, похожее на снежную взвесь, и снова накрапывал дождь. Погодный контроль столицы мог бы так не частить с дождями.

В готовившемся к закрытию кабаке Ульму удалось разжиться холодным крудлем с рыбой и чаем в бумажном стаканчике. Срочность срочностью, а завтрак никто не отменял – в конце концов, на сытый желудок и голова работает лучше.

Он успел выбросить стаканчик до того, как подойти к Олке.

– Простите, простите, расступитесь, расступитесь… – ему пришлось пробиться через небольшую толпу, собравшуюся на Площади Инженеров, несмотря на ранний час – за разномастными спинами маячила знакомая фигура в старом коричневом пальто.

Пару раз кто-то шипел ему вслед – тогда Унельм, не оборачиваясь, показывал разъём на запястье и карточку отдела. Шипение тут же затихало.

– Гарт. Я ведь написал: «так быстро, как сможешь».

– Да я даже не поел! – сказал Унельм, улыбаясь. – Только вскочил – и сразу к вам…

– Ты у меня доиграешься, Гарт, – беззлобно отозвался Олке. – Между прочим, у тебя крошки на воротнике. Идём.

Унельм последовал за ним – в сторону высокого особняка из тёмного камня, инкрустированного тут и там эвеньевым рогом. Мрачноватое место – даже деревья вокруг были какими-то серыми и пожухлыми, несмотря на журчание садовых фонтанчиков у их корней.

По периметру мрачного особняка оказались расставлены охранители – оружие в руках, сразу над ним – постные лица.

На пороге, попивая кофе, стояли старший охранитель Гельт, всегда напоминавший Ульму средних размеров недоброго медведя, и Вирна – кропарь лет тридцати пяти. Вирна не была членом их отдела, но консультировала и их, и охранителей. Стройная, с копной золотых кудрей и безупречной осанкой, она произвела на Унельма немалое впечатление, когда Олке впервые представил их друг другу.

Завидев Ульма, она ослепительно улыбнулась – а вот Гельт явно не обрадовался.

– Что он здесь делает? – буркнул он, обращаясь к Олке.

– И вам доброе утро, – вставил Унельм, улыбаясь Вирне.

– Кому утро, а кто со вчера на ногах. Только птенцов для полного счастья мне здесь и недоставало…

– Гарт – мой помощник, – спокойно сказал Олке. – Его работа – быть здесь. Помогать мне – и учиться, чтобы однажды работать самостоятельно. Все готовы?

– Давно готовы, – пробурчал Гельт.

– К счастью, никто ничего не трогал, – сказала Вирна своим певучим голосом. – К охранителям обратились сразу. В комнату никто не заходил… Сразу после того, как увидели, что внутри.

Вслед за Гельтом, Вирной и Олке Унельм зашёл в прохладную прихожую с потолком высоким, как в храме Души. Свет почти не проникал сквозь плотные зелёные стёкла, но валовые светильники были приглушены.

– Хозяева были за городом, но уже едут сюда, – сказала Вирна, проходя вперёд. – Прислугу мы выставили. Так что мы здесь одни. Пока не было никого, кроме фототиписта. Нам сюда.

Это Унельм и так уже понял – по тяжёлому, сладковатому запаху. Он задышал ртом.

– Что, голова закружилась? – спросил ехидно Гельт, но Унельм удержался от ответной шпильки.

– Нет, я в порядке.

Вирна открыла двустворчатую дверь, ведущую в просторную комнату со сводчатым потолком.

– Господин Аллеми – очень набожный человек.

«Оно и видно», – подумал Ульм. Там, где в большинстве богатых особняков располагалась гостиная, здесь соорудили настоящий маленький храм. Изображения Мира и Души, Снежной девы и её слуг, свечи, плавающие в чашах, курящиеся по углам благовония, гонг у стены…

А под гонгом Унельм увидел то, из-за чего они пришли.

Крови было много – так много, что невозможно было поверить, что вся она вылилась из одного человеческого тела.

Унельму ужасно хотелось отвернуться, но он чувствовал на себе взгляд Гельта – и смотрел, пока не заслезились глаза.

Убитому было, должно быть, лет двадцать пять, но искажённое страданием лицо казалось постаревшим. Ульм заметил седину в почерневших от крови волосах – и содрогнулся при мысли о том, что при жизни никакой седины, может, и не было.

Тёмно-зелёный камзол в пятнах крови; один рукав оторван. Почерневший язык вывалился изо рта, на губах – кровь. Белый кружевной платок затянут вокруг шеи, как удавка.

В правой глазнице зловещей насмешкой торчал глаз орма, горевший жёлтым огнём. Вырванный глаз – странно-маленький по сравнению с ормовым, с голубой радужкой, лежал рядом на ковре.

Запах здесь был сильным, и никаким благовониям его было не заглушить.

Унельм порадовался, что не успел позавтракать плотнее.

Вирна осторожно опустилась рядом с телом на одно колено, сняла с плеча сумку с инструментами, натянула перчатки. В её глазах был интерес – и только.

– Итак, у нас маньяк, – сказал Олке, наблюдая за тем, как её руки порхают над трупом. – Ожидаемо – хотя я надеялся, что ошибаюсь.

Вирна надела очки из синего стекла, достала мешочек костной пыли, принялась с помощью кисточки тонким слоем наносить её на лицо и руки юноши:

– Не будем делать преждевременных выводов. Это мог быть подражатель. С гибели Селли прошло не так много времени. Кто-то мог воспользоваться ситуацией, чтобы решить свои задачи.

– Колотые раны, как и у Селли, – сказал Унельм, с радостью отметив, что ему удалось произнести это без дрожи в голосе. – И глаз… Неужели в Химмельборге может оказаться двое убийц, которые провернули бы такое?

– В Химмельборге возможно всё. – Олке нетерпеливо подался вперёд. – Вирна?

– Это был один человек, как и в прошлый раз. Отпечатков пальцев пока не вижу… Но это мерцание одного. Видимо, в кожаных перчатках, но мне потребуется сделать более серьёзный анализ. Уже дома… В смысле, в лаборатории. Раны… Колото-резаные, нанесены лезвием… Скорее всего, небольшой нож – две, может, три ладони. Сталь.

Её руки продолжали порхать над телом, время от времени извлекая новые склянки и пузырьки. Зелёная жидкость змейкой скользнула по полу, погрузилась, не смешиваясь, в лужу крови. Белый порошок, как снежное крошево, парил в воздухе – и оседал на бесстрастном каменном лице статуи Души.

– Глаз орма… Ненейтрализованный, «дикий». Снова. Глаз жертвы… Вырезан. Тем же оружием, которым наносились раны. Но это явно было сделано после… Парень был уже мёртв.

– Кто он? – тихо спросил Унельм, но Олке услышал.

– Младший сын динна Аллеми. Вам с Вэлом, кстати, под руководством Мем поручается найти про него всё, что сможете… Где бывал, с кем дружил, с кем спал… Я хочу знать, как проходили его дни от пробуждения и до отбоя. И главное – нужно узнать, был ли убитый связан с Селли.

– Высокородные динны, – пробормотала Вирна, набирая кровь в пробирку. – Наследники… Молодые, красивые. Вся жизнь впереди. Химмельборг давно такого не видел…

– Да уж, – Гельт хмыкнул, – если бы в чистеньких газетках Сердца города писали о том, что мы регулярно находим в Нижнем городе, они бы удивились меньше.

– Нижний город, – повторил Унельм задумчиво. Там онпока не бывал, даже несмотря на то что успел полюбить Химмельборг и горел жаждой исследовать его от и до. Конечно, Унельм много слышал о нём. Город в городе… Самая непредсказуемая часть Химмельборга. В Нижнем городе жили наиболее маргинальные – и наиболее безбашенные. Именно там правил бал чёрный рынок, на котором заключались самые безумные сделки. Там грабили и убивали по ночам, а драки посреди дня были обычным делом. Номинально, конечно, закон Химмельнов действовал там так же, как в любом другом уголке Кьертании. На практике охранители не слишком любили туда соваться – а те, кому приходилось, заключали сделки с местными царьками, чтобы удержаться на плаву.

Унельм слышал, что каждый год накануне Шествия туда приходилось направлять большие отряды охранителей – устраивать облавы на молодёжь, не желавшую проходить через Арки. И, несмотря на хвастовство газет, не было сомнений, что некоторым удавалось ускользнуть, так и не пройдя испытание.

– Думаете, убийца может быть оттуда? Из Нижнего города?

– Я бы не удивился. Но кто бы и откуда бы он ни был, одно ясно… Он из ваших. Препаратор, – Гельт выплюнул это слово, как грязное ругательство, и Олке нахмурился.

– Препараторам и чёрный рынок бы не понадобился, – добавил Гельт. – Раз-два, и нужная деталька в кармане.

– Это не так работает, – сухо отозвался Олке. – Но ты ведь и сам в курсе, не так ли? Добыча строго учитывается. Хранилища закрыты, и доступ есть у немногих. Препараторы не носят артефакты из Стужи в карманах…

– Теоретически, – заметила Вирна, не отрываясь от работы, – что-то такое, конечно, может произойти. – Она поймала взгляд Олке и виновато опустила взгляд. – Ну… Ты служишь истине, так ведь? Истина такова. Редкий случай… Но это возможно.

– Много вариантов, – пробормотал Унельм. – Карманы охотников… Чёрный рынок… Хранилища…

– Любая зацепка сейчас ценна. – Вирна делала соскоб с глазницы Аллеми, и Унельм наконец не выдержал – отвернулся. – Но дождитесь результатов анализа. День, максимум два… Я надеюсь, что дам вам больше информации.

– Газетчики нас сожрут, – мрачно заявил Гельт, и Олке кивнул – хоть в чём-то эти двое были согласны. – Теперь скажут, что мы не смогли поймать урода – и вот, ещё один мёртв.

– Ну, в целом, так и есть, – заметила Вирна, убирая кисточку в очередную пробирку и аккуратно вставляя её в гнездо в сумке. – Зато теперь – не в обиду тебе, милый, – Ульм не сразу понял, что обращалась она к убитому, – у нас будет больше информации. Больше шансов поймать маньяка… И предотвратить новые преступления.

– Думаете, он убьёт снова? – спросил Унельм, и Олке кивнул.

– Наверняка. Такие не останавливаются… Их останавливают. Так или иначе.

– Десять лет назад один такой орудовал в Нижнем городе, – сказала Вирна, застёгивая сумку. – Убивал женщин… Скажем так, лёгкого поведения. Успел прикончить пятерых. Был неуловим…

– О, помню, помню, – оживился Гельт. – Богатеи про это толком знать не знали – было велено не пугать их тем, что творится в Нижнем городе. Тогда подонкам пришлось объединиться с охранителями. Каждую ночь патрулировали улицы… А тот ублюдок будто смеялся над нами. Один раз убил несчастную девчонку прямо у нас под носом. Она ещё тёплая была, когда мы её нашли.

– И что в итоге случилось? Вы его поймали?

– Нет. Его нашёл Белый Верран…

– Кто это?

– Он называет себя владетелем Нижнего города, – хмыкнул Гельт. – У него были свои причины нам помочь.

– Угу, – Вирна поднялась, наконец, с пола. – Отдал нам тело убийцы таким изуродованным, что его пришлось разложить по нескольким ящикам, чтобы переправить в Охрану. Я тогда только начинала помогать охранителям… Мы сперва думали, что нам подсунули липу, просто чтобы власти убрались из Нижнего города. Конечно, там боялись маньяка… Но мы явно здорово мешали всем вести дела. В общем, убийства после этого прекратились. Личность убийцы мы так и не установили, но…

– Если бы меня допустили до этого дела, – начал Олке, и Гельт хмыкнул:

– Что тогда? Оно не касалось ваших дел… И даже если бы…

– Всё в Кьертании касается «наших дел», – неожиданно резко ответил Олке. – Слышал что-то о Жнеце? Бешеном охотнике? Их обоих закрыл я. Я и моя команда. Так что не говори «даже если бы».

– Во всяком случае, теперь у тебя точно есть шанс снова показать себя в деле. – Гельт поглядел на тело Аллеми. – Опередишь нас – сорвёшь большой куш, да?

– Деньги меня не заботят, – сухо сказал Олке, и при одном взгляде на его побитое жизнью пальто вряд ли кто-то заподозрил бы его в неискренности. – Только истина. Идём, Гарт. Теперь наш черёд всё осмотреть.

Гельт вышел, чтобы проводить Вирну, и Унельм придвинулся ближе к Олке.

– Вы знаете, с чего можно начать? С глазами?

– Прежде всего, проверим хранилища, – сказал Олке, доставая собственные кисточки. Как и в прошлый раз, им с Ульмом предстояло обработать субстратом хаарьей жёлчи все поверхности в комнате. – Если кому-то хватило ума украсть оттуда два глаза, найти концы будет нетрудно. С прошлым ничего выяснить не удалось… Но теперь у нас вторая пропажа. Вероятность, что кто-то что-то заметил, повысилась вдвое.

– А что с чёрным рынком? Кому-то нужно будет пойти в Нижний город, так?

– Не надейся, Гарт. Если понадобится – туда пойдут охранители. Никак иначе. И не вздумай ничего предпринимать самостоятельно. Скорее всего, тебя там убьют – а потом я найду тебя и убью ещё раз. Это понятно?

– Более чем.

– Вот и отлично. За работу.

Осмотр дома Аллеми длился и длился без конца, и уже через час у Унельма колотило в висках от тяжёлых запахов трупа и благовоний. Самому ему почти ничего не приходилось делать. Тенью он следовал за Олке, наблюдая за тем, как тот осматривает каждую половицу, каждое тёмное пятно. В местах, которые казались ему подозрительными, Олке оставлял яркие наклейки – время от времени спрашивая Ульма о том, почему, как ему кажется, он обратил на них внимание.

Наконец, видимо, оценив позеленевшее лицо ученика, Олке махнул рукой.

– С тебя хватит, Гарт. Забери мои сумки и отнеси их в отдел. Мне ещё надо зайти кое-куда, не хочу с ними таскаться. Я уже написал Мем про Аллеми – так что она скажет тебе, что делать дальше. Вэл – под твою ответственность. Пусть занимается бумагами по Селли.

Хорошо, что бедняга Вэл, служивший в отделе куда дольше самого Ульма, этого не слышал.

Сумки Олке оказались тяжёлыми, будто набитыми камнем, но Унельм не почувствовал их веса – выйдя за порог проклятого дома, он жадно вдыхал воздух. Чистый, прохладный, прозрачный воздух.

Он едва успел выйти за ворота, когда перед ним появилась, спеша к особняку, пожилая пара.

Очевидно, наследник динна Аллеми был поздним ребёнком. Тощая женщина с высокой причёской опиралась на руку грузного мужа с всклокоченными волосами и глазами, налившимися кровью, и смотрела прямо перед собой, будто не видя. Унельм стоял совсем близко и заметил, что по лицу динна струятся слёзы, а ещё – что под его брюками мелькнули разноцветные носки. Один – чёрный, другой – белый. Почему-то именно это свидетельство беспредельного горя поразило его сильнее всего.

Уходя, Унельм от всего сердца малодушно порадовался, что ему не придётся быть рядом, когда эти люди увидят своего растерзанного сына. Уже сворачивая за угол, он услышал у себя за спиной жуткий вой, похожий на звериный. Он никогда не подумал бы, что так может кричать женщина. Холодок пробежал у него по спине, и он прибавил шагу, стараясь хоть ненадолго забыть и об Аллеми, и о его родителях. Выходило плохо.

Впервые Унельм поймал себя на горячем, искреннем желании найти убийцу не из одного только стремления получить награду из рук отца Мил.

Когда он добрался до отдела, голова всё ещё болела, а руки ныли от сумок Олке. Ни Мем, ни Вэла на рабочих местах не было. Редчайшее явление – Вэл, бывало, уходил обедать в город, но вот Мем, как казалось Унельму, дневала и ночевала на службе. До сих пор он не мог представить себе её стол пустым.

Унельм прошёл в кабинет Олке и аккуратно пристроил сумки в углу. Он уже собрался уходить, когда заметил края бумаг, торчавших из одной из них. Протоколы, которые он вёл в Гнезде – Ульм узнал собственный почерк.

Раз его записи здесь, значит, возможно, и записи Олке тоже.

Долгую минуту Унельм боролся с искушением. Если не вовремя вернётся Мем или Вэл или, того хуже, Олке узнает, что помощник рылся в его вещах, со службой в отделе можно попрощаться.

Здравомыслящий человек оставил бы сумки нетронутыми и ушёл в общую комнату дожидаться Мем, но Унельм никогда не отличался чрезмерным здравомыслием.

Быстро, чтобы не передумать, он щёлкнул замком сумки и извлёк отчёты Олке. Не забывая чутко вслушиваться в тишину коридора, быстро пролистал страницы. Как и сам Гарт, наставник явно блуждал в потёмках, судя по многочисленным знакам вопросов на полях.

Коридор молчал, и Унельм осмелел, стал вчитываться внимательнее. Препараторы, гостившие или бывшие в связи с членами семей диннов – или сами отпрыски таких семей, – возможные пересечения с Селли, мелкие ссоры… Ничто особенно не привлекало внимания, пока Ульм не наткнулся на имя Эрика Строма. Оно возникло на полях как будто из ниоткуда, но было выведено твёрдой, уверенной рукой.

У Олке действительно были причины подозревать ястреба Сорты в таком страшном преступлении? Может, наставник хотел о чём-то спросить его, или записал имя между делом, отвлекшись на мысли о контрабанде?

Ниже обнаружились записи с допроса Кьерки, коменданта общежития. Больше ничего в пометках Олке не показалось Ульму подозрительным, но эти записи занимали почти два листа – на остальные допросы уходило по полстраницы. Олке подробно расспрашивал Кьерки о дне бала – но ведь его там не было?

Дольше других Олке допрашивал и Томмали Ард. Почти полторы столицы. Вопросы, вопросы… Взгляд Ульма выхватил название – «Хлад». Он несколько раз повторил его про себя. Судя по записям, Томмали в этом самом «Хладе» несколько раз выступала. Видимо, рассказала об этом Олке не сама охотница, а кто-то ещё – иначе запись была бы не на полях.

Что с того?

Унельм так и не понял, чего именно искал Олке, кружа вокруг Кьерки и Томмали, как вурр, загоняющий жертву. Но в том, что он чего-то искал, сомнений быть не могло. И Эрик Стром… К чему здесь Эрик Стром? На допросе в Гнезде его даже не было.

Ульм вернулся было к записям, но в этот момент хлопнула дверь, и он торопливо сунул записи в сумку и щёлкнул замками, а сразу вслед за тем услышал голос Мем, которая звала его. Он вышел в общую комнату и сразу увидел её – она стояла у своего стола, тяжело опираясь на него одной рукой.

– Сумасшествие какое-то, – мрачно сказала она, не поздоровавшись. Выглядела она неважно: седой пучок растрепался, пальцы, жёлтые от табака, дрожали так, что перстни стучали друг о друга. Кажется, впервые Унельм видел её растерянной.

– Что случилось? – спросил он осторожно. – Может, заварить чаю?

– К дьяволам чай, – выдохнула она, извлекая из стола флягу и прикладываясь к ней. – Ещё один, Гарт. Меньше суток прошло… Наследник Рамсонов. Совсем мальчишка… Как и те двое. Олке уже в пути. Пошевеливайся. Он ждёт.

– Ага, – пробормотал Унельм, чувствуя, как голова идёт кругом. – Понятно. Да.

– Вот, возьми. – Мем сунула ему фляжку, и первый же глоток обжёг его горечью пламени.

– Сердце города давно такого не видывало, – медленно произнесла она. – Если мы не разберёмся с этим как можно скорее, нас разорвут на части.

Не лучшая метафора – с учётом того, что случилось с жертвами убийцы, – но Унельм благоразумно промолчал и вернул Мем флягу.

– Спасибо. Скажите, куда ехать. Олке ведь сделает всё, что сможет…

– Как и все мы, – пробормотала она. – Вот только иногда мне кажется, что этого недостаточно. Ни одной зацепки… Это не человек – дьявол.

– Дьяволов не бывает, – не очень уверенно отозвался Ульм. – А человек рано или поздно совершит ошибку.

– Вряд ли благородные динны будут ждать этого, пока их детей убивают одного за другим, – хмыкнула Мем, становясь наконец снова самой собой. – Не слушай меня, Гарт. Нытьём делу не поможешь. Поторопись. И будьте осторожны. Бумаги я возьму на себя. Тебе нужно в Сердце Химмельборга, на площадь Дреккера Химмельна. Большой особняк с зелёными стёклами – сразу увидишь.

Дождь наконец прекратился, но на улице было противно и мокро. Унельм поднял воротник куртки повыше и прибавил шагу, стараясь не думать о том, что он увидит, когда доберётся до места.

Звериный вой динны Аллеми снова стоял у него в ушах.

Газета «Голос Химмельборга»

«Новое жестокое убийство потрясло жителей Химмельборга. Жертвой стал юный динн Рамсон, наследник знатного дома, которому столь многим обязана Кьертания. В эту тяжёлую минуту действующий глава охранителей Сердца города Адоркер Бьерн призывает всех проявить благоразумие и положиться на мудрость Химмельнов, которые…

Читайте дальше на стр. 5. «Добыча дравта стабильно растёт», – заявляет благородный динн Рамрик Ассели.

Читайте дальше на стр. 7. Главный праздник Кьертании прошёл с необыкновенным размахом!

День единства Кьертании запомнился всем – от благородных диннов столицы до жителей далёких окраин…»

Газета «Светоч Кьертании»

«… автор письма склоняется к мысли, что охранители отмалчиваются, а специальный отдел ни на что не годен! Сколько ещё наследников знатных семейств должны быть убиты, чтобы были приняты действенные меры?»

Газета «Таинственное и необъяснимое»

«Теперь мы абсолютно уверены: убийца, якобы препаратор, на деле явился на улицы города прямиком из Стужи!»

Сорта. Только мы

Одиннадцатый месяц 724 г. от начала Стужи

Стужа пела.

Раньше это казалось намёком, миражом, обещанием – теперь я слышала это так же ясно, как собственное дыхание.

Белая снежная грудь дышала тоже – плыла вверх, вниз, в такт ударам моего сердца. Я шла вперёд – быстро, но не слишком, уверенно, но осторожно.

Снег молчал под моими подошвами – со временем я научилась охотничьему искусству ходить по покровам Стужи почти бесшумно.

Где-то вдалеке с серебристым звоном взлетел, разрезая воздух, фонтан льдинок, выброшенный дышлом вала.

«Он уходит».

Левый глаз потеплел. Я не ответила – в этом не было нужды. Стром тоже чувствовал меня.

Я продолжила двигаться вперёд, больше не глядя туда, где прокладывал через льды свой маршрут гигантский снитир. Драгоценная добыча – но мы явились не по его душу.

Вперёд, вперёд – Стужа звала, я шла ей навстречу. Каждая жилка в теле пела, и эликсиры бродили в крови, разгоняя по ней предвкушение.

«Он близко».

Я и сама чувствовала это, и когда он появился – огромный, струящийся по снегу, как тёмная кровь, – была готова. Вурр скалил зубы, глядя на меня. Он тоже был полон предвкушения.

Обычно вурры перемещаются стаями. Этот был исключением, одиночкой.

Лёд, твёрдый, как камень, крошился под его когтями. Длинный гибкий хвост охаживал бока. Шерсть, свалявшаяся острыми ледяными сосульками, позвякивала на каждом шаге. Уши были прижаты, глаза горели алым. Твёрдый панцирь защищал грудь и шею. Мне пришлось бы нелегко, пожелай я его убить.

Но именно этого мне следовало избегать всеми силами.

«Вправо».

Отзвук голоса Строма ещё не утих в моей голове, а я уже послушно метнулась туда, куда он меня вёл.

Ястреб видел душу снитира – и она выдала намерения тела. Вурр метнулся влево – неотвратимо, как молния, – туда, где меня уже не было.

Он проехал по снегу вперёд, мотая чудовищной мордой и глухо рыча. Не привык промахиваться.

Стром молчал. Ему было не до меня – где-то здесь же, и одновременно с этим неизмеримо далеко, на ином слое Стужи, он боролся с душой снитира. Теперь дело было за мной.

Я скользнула вперёд, предупреждая новый прыжок зверя – и прокатилась у него между лап. Чудовищная туша мелькнула надо мной – и шумно приземлилась позади. Я перекатилась по льду – раз, другой.

Вурр сменил тактику, ударяя по льду лапами… Но каждый раз я оказывалась быстрее, и удар приходился на место, откуда я успевала ускользнуть.

Ещё раз, ещё. Эликсиры вскипели в сосудах, препарат, вшитый в бедро, и ещё один, под лопаткой, завибрировали, и я почувствовала себя бессмертной, неуязвимой. Вурр считал себя хозяином Стужи, но сейчас это я играла с ним, я заставляла его предвкушение смениться недоумением, а потом и яростью.

Ещё несколько раз – а потом я кувыркнулась назад, вскочила и прыгнула с края ледяного холма, на котором мы с вурром сошлись в поединке. Плащ-крыло расправился у меня за спиной, ловя струи холодного ветра.

Я спланировала вниз, прямиком в высокий мягкий сугроб – и всего мгновением позднее вурр оказался там же. Снежная крошка осыпала меня с ног до головы, запорошила защитные очки. Будь я прежней Сортой, рекрутом, ученицей Строма, и только – я бы, должно быть, запаниковала.

Но не теперь. Я побежала вперёд спиной – так же уверенно, как бежала бы прямо, – на ходу вытирая очки и извлекая из-за пояса пращу.

Вурр бежал на меня – алый язык вывалился из пасти, и на миг я ощутила прикосновение его зловонного дыхания на лице. Где-то там продолжал собственную битву Эрик – но сейчас я об этом не думала. В этот миг ни Строма, ни слоя Души, ни центра препараторов, ни Химмельборга не существовало.

Были только мы. Я и снитир, желавший моей смерти.

Если он преуспеет – я стану добычей, продлю ему жизнь. Если преуспею я – его тело станет даром, что продлит жизнь многим в Кьертании.

Неравные ставки – но вурру до того нет дела… А вот яне имею права проиграть.

И не проиграю.

Я дождалась его и сделала шаг в сторону. Сосульки шерсти мазнули меня по руке, и я ощутила острый укол в локоть. Не снитир – укус Стужи, холодом скользнувшей в крохотную прореху в струде.

Больно – но неопасно, если я залатаю её не позднее, чем через пять минут.

Вурр снова прыгнул – время пошло.

Это было, словно танец – он прыгал опять и опять, а я вновь и вновь уворачивалась, выискивая разрыв по времени – самый маленький, всего на несколько секунд… Этого хватило бы, чтобы использовать пращу, но вурр не давал мне передышки.

Алые глаза оказались совсем близко, и на миг я подумала, что стоит отступить. Стром не давал такой команды, но я чувствовала – отмечая это отстранённо, как будто про кого-то другого, – что пока не выдыхаюсь… Но близка к этому, а значит, могу допустить ошибку.

«Ещё раз!»

Слова, которые я слышала сотню, тысячу раз, подбросили моё тело, как разжавшуюся пружину. Мысли и ощущения больше неимели значения. Мой ястреб приказывал продолжать – и я снова метнулась вбок, проскользнула под занесённой для удара лапой.

Ещё раз. Снежная крошка осыпала меня слева, попав в дыру в струде, и я зашипела от боли.

Ещё раз. Гигантские клыки лязгнули в опасной близости от моего лица.

Ещё… Я прыгнула, на лету чувствуя, как сводит мышцы ног, как цепенеют от напряжения пальцы… А потом вурр замер, будто наткнувшись на невидимую преграду. Алые глаза мигнули злым, голодным огоньком, словно Стужа посылала мне прощальную угрозу.

До встречи.

А затем взгляд вурра погас. Сосульки шерсти негромко, печально позвякивали на ветру, но это было мёртвое, неопасное движение.

Эрик Стром убил душу зверя – и теперь его тело принадлежало Кьертании. Точнее, будет принадлежать Кьертании… Но до тех пор вурр был моим.

Он стоял, слепо таращась мимо меня, и глаза не вспыхнули жизнью, когда я обошла его по кругу, позволив себе – всего на несколько секунд – расслабиться, прочувствовать, что опасность миновала… И полюбоваться смертоносной, свирепой мощью, теперь полностью подвластной мне.

Но, прежде чем вести его к центру, нужно было залатать струд. Я стащила мешок с плеча, пальцами в перчатках нашарила набор для починки, достала лоскут, костяную иголку с нитью, пропитанной валовым жиром, и принялась торопливо штопать прореху. Пару раз я, кажется, кольнула себя в руку иглой, но не почувствовала этого. Оставалось надеяться, что я не опоздала.

Закончив со струдом, я тронула вурра за загривок, подтолкнула вперёд. Он последовал за мной покорно, как преданный пёс за хозяином, растившим его из щенка.

Переступив порог центра, вурр застынет, и там за дела возьмутся механикёры – начнётся разделка. Но до тех пор он шёл рядом со мной, как друг, – и на миг мелькнула шальная мысль сесть на жёсткую, покрытую коркой льда спину.

«Иде».

«Эрик».

Два огонька в Стуже – тёплых, живых.

Только мы.

* * *

Центр встретил меня суетой и ярким слепящим светом. Я почти почувствовала сожаление, оставляя безмолвную и величественную Стужу позади. Вурра и меня обступили механикёры. Кто-то хлопал меня по плечу, кто-то смеялся, кто-то что-то говорил… Все звуки долетали до меня издалека. Я позволила течению центра подхватить меня и понести в нужную сторону – туда, где охотники переодевались, мылись, лечились, становясь из тех, кем они были в Стуже, теми, кто мог выйти в Химмельборг и притвориться частью его повседневности.

Кропарь Лил встретила меня в кабинке, охая и бормоча, – я не слушала. В глазах у меня всё ещё белела ледяная взвесь, в ушах стучал ток собственной крови. Эликсиры рассасывались, исчезали – на их месте растекалась холодная пустота.

Стужа пела… Всё ещё пела во мне.

Лил что-то спросила – я не ответила. Руку обожгло болью под её пальцами – и я отстранённо подумала, что успела. Плоть не потеряла чувствительность – а значит, прореха в струде не стоила мне части руки.

– Мы закончим сами.

На пороге кабинки стоял Эрик Стром. Его волосы были влажными – он зачесал их так, чтобы они закрывали изуродованное ухо – и уже был одет для выхода в город: чёрный камзол, рубашка, штаны, заправленные в высокие сапоги.

Лил послушно проскользнула мимо него. Его появление здесь было против правил – но никто не спорил с одним из Десяти.

Стром, не щадя чистых штанов, опустился на колени рядом с низкой скамьёй, на которой я сидела, и внимательно осмотрел мою руку. Струд с меня уже сняли, и после душа я была в одной тонкой белой рубашке. Под его взглядом мне стало холодно – я почувствовала себя куда более беззащитной, чем в Стуже.

– Нужно быть осторожнее, – мягко сказал он, зачерпывая немного зелёной мази с острым запахом из одной из баночек, оставленных кропарём. – Ты была недостаточно быстрой – и вот результат. – Его пальцы втирали мазь в обмороженное место сильно, без жалости, и я стиснула зубы, чтобы не издать ни звука – но всё равно не удержалась, тихо зашипела от боли, и Стром остановился.

– Мне уже можно продолжать?

Я кивнула, и мазь опять обожгла мне плечо.

– Я была быстрой. Просто вурр оказался быстрее… – Собственный голос показался чужим.

– Это и называется «была недостаточно быстрой». – Он убрал зелёную мазь и взял новую, прозрачную, густую. Её прикосновения после той, первой, были почти приятны и холодили кожу. – Сейчас станет легче.

– Я в порядке.

– Само собой. – Его пальцы двигались теперь по-новому – почти ласково, утешающе. По коже пробежали мурашки. – Помнишь, какой совет я дал тебе перед первым выходом в Стужу?

– «Не дай Стуже тебя очаровать».

– Верно. Я говорил, что рано или поздно наступит момент, когда ты почувствуешь себя уверенно… И что именно тогда тебе нужно стать ещё осторожнее. Этот момент настал, Хальсон. Не забывай об этом. – Его пальцы мягко двигались по кругу, и теперь обмороженная кожа не чувствовала ничего, зато вокруг неё волнами расходился жар. Мне хотелось попросить его, чтобы он убрал руку – или чтобы никогда не убирал её.

Но он, разумеется, убрал – и рука тут же заболела опять, как будто именно прикосновения моего ястреба, а не прозрачная мазь, врачевали рану.

– Одевайся. Мы опаздываем.

– Значит, ты всё же пойдёшь со мной?

– Я же обещал. Но подарок отдам позже, хорошо? Не успеваю заехать домой.

Я вспыхнула:

– Это необязательно. – Меньше всего мне хотелось, чтобы Эрик Стром подумал, что я пригласила его ради подарка.

– Само собой, обязательно. Или в Ильморе дни рождения празднуют как-то иначе?

– Девочки будут рады тебя видеть, – сказала я, не слишком ловко пытаясь сменить тему, и Стром хмыкнул:

– Когда Ласси увидела меня близко в первый раз, она расплакалась.

– С тех пор она сделала большие успехи.

– Безусловно. Один раз я даже поймал на себе её взгляд.

Мы болтали как ни в чём ни бывало, – потому что приятно было просто говорить ни о чём, наполняясь чем-то тёплым, живым, человеческим, чувствуя, как из тебя постепенно вытекает Стужа… А ещё потому, что стены моей кабинки – как и других – были украшены хаарьими ушами, истрёпанными по краям. Уши слабо трепетали при звуках голоса.

– Куда идём? – спросил Стром, когда я переоделась и вышла из кабинки.

– В «Валовый фонтан».

– Прекрасное место для праздника.

Кажется, Эрик Стром относился к дням рождения серьёзнее, чем я. Может быть, стоило захватить с собой что-то нарядное. Но форма препаратора мне нравилась. Чёрный и белый, простые линии и минимум украшений – вышивки в виде путеводной звезды, символа охотников, не в счёт. Я провозилась в кабинке дольше обычного, заплетая четыре косы и укладывая их вокруг головы.

– Хорошо. Мне нужно кое-что ещё сделать, но я быстро тебя догоню. – Теперь, убедившись в том, что никто не подслушает наш разговор, он наклонился ближе и тихо сказал: – Я нашёл кое-что новое. Думаю, мы совсем близко.

Глядя ему вслед, я думала, чего во мне больше – радости от его слов или досады от того, что даже в день рождения он не давал мне забыть о том, что нам предстояло.

С другой стороны, зная Строма, можно было предположить, что он хотел только порадовать меня новой зацепкой.

В конце концов, почти все наши вечера были теперь заняты дневником Гасси. Поначалу мне трудно было справиться с тем, что кто-то другой – даже Эрик, – не знавший Гасси, прикасается к этим страницам. Но ястреб старался пропускать все фрагменты, имеющие отношение к нашему с Гасси общему детству – а если не успевал перестать читать вовремя, после никогда не говорил о прочитанном.

Мне хотелось верить, что он проявлял уважение к моему прошлому… И я старательно гнала мысли о том, что оно, быть может, просто не слишком интересует его – особенно по сравнению с возможностью вычислить координаты Сердца Стужи.

Чем больше мы читали, тем больше убеждались в том, что Стужа действительно говорила с Гасси. Наверное, ему непросто было поверить в это – и не раз он писал о том, что боится сойти с ума. Гасси верил в науку, разум – терзавшие его сны, наполненные звёздным небом, так похожим по описанию на то, что сияло в Стуже над нашими головами, и таинственными шёпотами, что, должно быть, мучили его и сбивали с толку.

Напрасные мечты – и всё же иногда я жалела, что не могу быть рядом с ним сейчас, уже взрослой, охотницей. Я бы рассказала ему, что описанные им места – Расколотый лес, Чёрные земли – не плод его воображения или воспалённого рассудка.

Я видела их, я была там.

Как мог бы Гасси, ни разу не бывавший в Стуже, просто придумать их?

«Так странно… Я вижу и слышу это, но не могу справиться с ощущением, что оно ко мне не относится. Как будто оказался где-то, где мне быть не следовало… И теперь стою в тёмном коридоре, затаив дыхание, и тихонько слушаю то, что, может, не предназначено для моих ушей.

Ни шагу назад – потому что тогда, быть может, меня заметят.

Сегодня опять – долгий, путаный сон, змейки и стрелы, а потом – место, какого я точно не видел даже на страницах книг. Чёрная скала, покрытая снегом, похожая на кошку. За ней…»

Описанные места снабжались кое-где длинными цепочками символов, каждый из которых мы со Стромом кропотливо переносили в блокноты для расшифровки. Скоро мы поняли, что последние несколько символов, выделенные квадратными скобками, в каждой такой заметке – координаты. Недели ушли на попытки понять, что значат символы перед ними, но они не были похожи на ош, почти не повторялись. По словам Строма, они намного больше походили на знаки и символы, которые снились в детстве ему самому, – но полных совпадений обнаружить не удалось. В конце концов мы решили сосредоточиться на системе координат.

Чтобы не запутаться, я обратилась к многочисленным попыткам препараторов прошлого изобразить карту Стужи, но очень скоро поняла, что все они – по-разному неверные и неполные – не нужны, когда рядом со мной есть Стром.

Никто не помнил мельчайших подробностей постоянно меняющегося, текучего ландшафта Стужи так, как Эрик. Он одинаково легко мог описать не только расположение друг относительно друга редких неподвижных частей Стужи, вроде озера Плач или Закрытого пика, но и движение в течение всех тех лет, что он выходил на слой Души, даже самых нестабильных ориентиров.

Когда он говорил об этом, взгляд у него делался странным – затуманенным, как у людей, вспоминающих дом, в котором они провели детство… Как у людей, вспоминающих что-то любимое. Стужа Эрика Строма. В такие моменты я не могла осмыслить, что именно он мечтает её уничтожить.

Иногда мы забывали о сне, ища соответствия, пытаясь найти ту сияющую точку, что разрастётся во мраке – и соберёт все детали вместе, позволит понять значение каждого символа… А значит, расшифровать ту повторяющуюся под знаком круга с расколотой молнией комбинацию…

Поначалу мы сомневались, что знак относится именно к Сердцу – но чем дальше, тем меньше оставалось сомнений.

«Центр», «способ перевернуть», «средоточие» в сочетании с усиливающимся ближе к концу записей интересом Гасси к легендам о Стуже… Это должно было привести нас к Сердцу.

Но до сих пор все пути вели в никуда.

На двоих мы выстроили, должно быть, несколько десятков возможных комбинаций того, как символы Гасси соотносятся с цифрами… Но стоило придумать систему, в которой координаты Плача соответствовали действительности, как выяснялось, что Ильмор по ней оказывался где-то за пределами Кьертании…

«Думаю, мы совсем близко…»

…Возможно, моим подарком на день рождения окажется точка на карте Стужи… Попытка добраться до Сердца, приключение – и смертельный риск.

* * *

«Валовый фонтан» был и вполовину не таким дорогим и модным местом, как те, в которые порой приглашал меня Стром, но мне здесь нравилось. Именно в этот ресторанчик недалеко от Зверосада я водила Аду и Ласси по выходным. После мы гуляли по Зверосаду или отправлялись в Шагающие сады – послушать живую музыку и выпить кофе с пирожными.

Должно быть, «Валовый фонтан» так полюбился и мне, и сёстрам тем, что напоминал о доме. Мебель здесь была простая, из светлого нелакированного дерева, столы покрывали белыми скатертями, расшитыми алыми узорами, похожими на те, что так любила Миссе. Вышитые крестом и гладью олени, вороны и колосья плясали в хороводе, когда скатерть взлетала от порыва ветра из открывшейся двери.

Стены украшали сухоцветы в вазе и траченные молью оленьи шкуры, к которым хотелось ненароком прижаться щекой.

Я заранее попросила оставить за мной большой стол в углу, и за ним меня уже ждали. Девочек пока не было, зато во главе стола устроились Кьерки и Маркус. Они изучали меню и что-то оживлённо обсуждали. Рорри, сидевший на углу, сгорбленный и угрюмый, в их разговоре не участвовал. После гибели Миссе у него появился новый ястреб. От ещё одной перенесённой операции по вживлению радужки орма вся левая половина лица у него потемнела сильнее прежнего и была теперь почти лиловой.

– Вот и наша именинница! – закричал Кьерки, улыбаясь и стуча кружкой по столу. – Мы уже заказали выпить. Правильно?

– Она ведь только из Стужи, – хмыкнул Маркус, – конечно, правильно.

Я кивнула:

– Ещё как. Привет, Рорри.

Он буркнул в ответ что-то, весьма отдалённо напоминающее ответное приветствие.

– Садись вот сюда, у окошка, – Кьерки похлопал по стулу рядом с собой. – Здесь очень красиво падает свет.

В этом был весь Кьерки.

– Спасибо. – Я улыбнулась ему и села рядом. Он заговорщически подмигнул.

– Я пригласил Томмали прийти. Ты ведь не против? Она сказала, что очень занята, но если у неё будет время, может, она тебе споёт…

Я была абсолютно уверена в том, что прекрасная Томмали в который раз не отзовётся на приглашение Кьерки даже из жалости, но торопливо закивала:

– Конечно. Отличная идея.

Подошла подавальщица, и я заказала закуски. Вслед за кувшинами снисса и ягодного сока нам принесли корзины с хлебом и крудлями, пироги с олениной и рыбой, помидоры и зелень, грибы с сыром и маринованный лук в красном соусе.

– Дождёмся остальных? – спросил Маркус, косясь на пироги, и я милосердно покачала головой.

– Ешьте. Потом ещё закажем.

Все, кроме Рорри, накинулись на еду. Он вяло жевал крудль и, судя по всему, не слишком различал, что именно ест. От весёлого, доброго парня, рядом с которым всегда становилось спокойнее, не осталось и следа. Рорри похудел, осунулся. Я надеялась, что вечеру в тёплой компании удастся хоть немного его порадовать, но, возможно, для этого потребуется больше снисса. Или больше времени.

– Выпьем за Сорту! – будто прочитав мои мысли, Кьерки поднял кружку. – Двух дорог и горячего сердца!

– Двух дорог и горячего сердца! – повторил Маркус, и даже Рорри пробормотал что-то с ним в унисон. Мы выпили, и пошёл обычный разговор – про Стужу, добычу, дворцовые сплетни, последний бал и городские новости.

– Уже слышали про новое убийство? – спросил Маркус, перекладывая добрую половину грибов из миски к себе в тарелку.

– Опять? – Кьерки помрачнел.

– Ага. Вчера вечером. Какой-то очередной благородный хер. Всё то же самое, что у первых двоих, – глаза нет, вместо него глаз орма. Я прочитал в газете, что его всего изрезали… Может, парень пытался сопротивляться, не знаю. Там писали, что его, может, калечили уже после того, как…

– Может, хватит? – спросил вдруг Рорри. – У Сорты день рождения вообще-то.

– Да всё в порядке. – Мне стало неловко. Разговоры обубийствах меня не слишком трогали, но, должно быть, стоило поблагодарить Рорри, который впервые за весь вечер ради меня нарушил своё невесёлое молчание.

– Десяти следовало бы самим заняться этим делом, – пробормотал Кьерки.

– Зачем? – вдруг заговорил Рорри. Видимо, снисс, первый кувшин с которым опустел, наконец развязал ему язык. – Это дело охранителей и сыщиков. Разве не они должны заботиться о том, чтобы все в городе были в безопасности?

– Эти убийства бросают тень на всех препараторов, – Кьерки покачал головой. – Пока они продолжаются, каждый из нас под подозрением.

– Мне кажется, ты преувеличиваешь, – осторожно сказала я. – Препараторов слишком много, чтобы это «бросало тень на всех».

– Всё равно всё это нехорошо, – пробормотал Кьерки.

– Чего уж хорошего, когда кто-то умирает, – буркнул Рорри, и над столом повисло неловкое молчание.

– Сорта! – Двери очень вовремя отворились, впуская внутрь прохладный воздух и моих сестёр. Я поднялась, чтобы встретить их, и уже через мгновенье они повисли на мне – совсем как в прежние времена, встречая меня из школы.

Обе были одеты по-химмельборгски – как я и мечтала когда-то, в бархат и шёлк. Я почти ничего не покупала для себя, но Аде и Ласси мне хотелось дать самое лучшее, чтобы ни одна девчонка в пансионе, куда мне удалось их определить, не могла задирать перед ними нос.

Гладя их золотистые головки, любуясь их платьями, я старалась не думать о том, что здесь и сейчас должны были оказаться ещё две девочки.

– Мы принесли подарок, – объявила Ада, блестя весёлым взглядом в сторону глазевшей на неё компании. Что уж там – все посетители «Валового фонтана» поглядывали на двух хорошеньких девочек, ворвавшихся сюда, как солнечные лучи. Но если Ласси неуютно ёжилась под чужими взглядами, Ада явно наслаждалась чужим вниманием. До этого было далеко, но я заранее радовалась, что выбрала пансион, куда мальчишкам не было ходу.

– Доставай, – скомандовала она, и Ласси покорно полезла в сумку. Я показала младшую сестру лучшим врачам, которых помог найти Стром, но полностью вернуть ей слух так и не вышло. После перенесённой трясучки левое её ухо оглохло совсем, а вот правое различало большую часть звуков. Голову для этого приходилось поворачивать определённым образом, и поэтому теперь Ласси всё время держала её слегка наклонённой вбок, как насторожённая птица. Несколько месяцев назад я завела разговор о кропарях и протезах, но с упрямством прежней Ласси моя сестра ответила: нет. До сих пор мне не удалось ни переубедить её, ни понять, почему она отказывается даже думать об операции.

Под двумя нетерпеливыми взглядами я развернула коричневую бумагу, перевязанную золотой ленточкой.

Рукавицы. Красные, как ягоды кислицы, и очень тёплые с виду. На правой был вышит белыми нитками олень. На левой – чёрная птица.

– Это ястреб, – сказала Ада. – Я связала их сама и вышила оленя. А ястреба – Ласси.

Это объясняло, почему птица была кособокой. Ласси, в отличие от Ады, вышивание никогда не давалось. Кроме того, силуэт оленя был традиционным, а вот ястреба, видимо, пришлось придумывать с нуля.

– Мы сделали, чтобы ты грелась в Стуже, – сказала Ласси, до сих пор молчавшая.

Она не любила говорить в людных местах, потому что артикулировала теперь странновато, а произносила слова слишком громко, и стеснялась этого.

Я постаралась улыбнуться им обеим как можно более радостно. Не стоило говорить, что обычные рукавицы для Стужи не годились.

– Какие красивые. И тёплые… – я нацепила рукавицы, прижалась к ним щекой. – Я буду носить их. Часто. Спасибо вам.

– Садитесь к нам! – Кьерки, понявший, что о ком-то здесь нужно позаботиться, само собой, не мог усидеть на месте. – Угощайтесь. Садитесь вот сюда, поближе к сестрёнке. Какие вы обе красавицы! Как дела в пансионе?

Миг – и Ада уже весело болтала с ним, а Ласси угрюмо протискивалось за стол вслед за сестрой.

Если бы у меня было больше времени с ними – я бы наверняка нашла способ растопить холод, который сковал её сердце. Я помнила, какой весёлой, смелой была Ласси когда-то. Но после трясучки, глухоты, после того, как мама, Вильна и Иле умирали у неё на глазах, что-то в ней сломалось… Мы с ней до сих пор не поговорили об этом.

Мне хотелось верить, что время поможет исцелить её. Время, а ещё Химмельборг с его теплом, радостями и богатством. Во всяком случае, это я могла им дать – и собиралась стараться изо всех сил.

Ада перенесла случившееся куда лучше. Может быть, потому, что с самого начала счастливо оказалась в гостях у госпожи Торре. Да, она, как и я, не успела попрощаться с мамой и сёстрами… Зато и наблюдать за их угасанием ей не пришлось.

Теперь все, кроме Строма, были в сборе. На столе появились соки, блинчики с лимоном и конвертики с кислицей – Ада их обожала – а разговор потёк мягче и спокойнее, без упоминания убийств.

Кьерки то и дело пытался разговорить Рорри – мне казалось, тому было бы гораздо легче, оставь его все в покое.

– Он получил письмо от госпожи Луми, – шепнул мне Кьерки, когда мы оба стояли, дыша воздухом, на улице у дверей.

– Вот как. – Постыдное, колоссальное облегчение.

Я радовалась, что мать Миссе не писала мне.

– Да. Бедный парень… Не знаю, как вообще она умудрилась раздобыть его адрес, ведь он уехал из Гнезда.

Мы помолчали.

– Что было в письме?

– А как ты думаешь… – Кьерки вздохнул. – Людям, которые переживают чудовищную потерю, всегда нужно кого-то обвинить.

– Бедный Рорри.

– Да уж… Я надеялся, парень скоро придёт в себя, но это письмо… Его просто придавило к земле, понимаешь? Не знаю, как ему помочь…

Я собиралась ответить Кьерки, когда на нас обоих упала тень.

– Я сильно опоздал? – Я почувствовала, как губы помимо воли расплываются в улыбке. Я старалась не думать об этом, но в глубине души боялась, что он не придёт.

– Ты вовремя.

Мы трое как раз собирались вернуться в «Фонтан», когда в спешащей мимо вечерней, весёлой химмельборгской толпе я заметила Томмали. Кьерки тихо ахнул, заулыбался, поспешил ей навстречу – мы со Стромом, не сговариваясь, пошли внутрь.

– Ну и ну, – шепнул мне Стром, улыбаясь. – Я был уверен, что она не придёт.

– Я тоже.

С появлением Строма все было притихли, но он заказал снисса, оленины, ещё крудлей, и скоро стол опять зашумел. Маркус – с попеременным успехом – пытался вовлечь Рорри в обсуждение его нового ястреба. Ласси – это порадовало меня больше любых подарков – тихо попросила Эрика Строма рассказать ей про слой Души, а Ада хихикала и ахала, слушая.

Я была здесь в кругу друзей, в кругу семьи – и, сидя между Стромом и Адой, мечтала, чтобы вечер никогда не заканчивался, чтобы время вести сестрёнок в пансион не наступало.

Подошли к столу Кьерки и Томмали. По тому, как суетился Кьерки, вспыхивая и подвигая прекрасной охотнице стул, видно было, что ничего между ними особенно не изменилось… Но добрейшему Кьерки, кажется, хватало и этого, и я была за него рада.

Томмали сдержанно поздравила меня, ровно улыбнулась – мои сёстры замерли, видимо, поражённые её красотой.

– Спеть тебе, Хальсон? – спросила Томмали, подтягивая к себе футляр с музыкальным инструментом – без него она, должно быть, и не выходила из дома.

– Я уже спросил, здесь петь можно, – вставил Кьерки, и я кивнула.

– Конечно. Это лучший подарок.

Томмали кивнула – пряди золотых волос упали на идеальное лицо, прикрывая глаза, разномастные, как у всех охотников. Она извлекла из футляра кивру – округлый деревянный корпус, всего пять струн, – но все, кто хоть раз слышал Томмали, знали, какие чудеса она может творить с ними.

Она настроила кивру, и полилась музыка – нежная, лёгкая, серебристая, как утренний снег. Все в «Валовом фонтане» притихли – даже люди за соседними столами прервали беседы, слушая.

Томмали спела о ястребе и охотнике, собирающихся на охоту на вала, а потом о душах умерших, танцующих в белизне Стужи свой последний – вечный – танец. О златовласой владетельнице, полюбившей садовника, который вырастил во славу ей необыкновенную синюю розу в глубине дворцового парка… Песни летели одна за другой, как белые птицы над водой, перекликаясь, помогая друг другу.

Я посмотрела на своих друзей. Сёстры слушали затаив дыхание – но если Ада щурилась от удовольствия, то Ласси, уронившая голову на бок, чтобы лучше слышать, глядела сумрачно. Кьерки улыбался по-детски, радостно, словно получив нежданный подарок. Маркус покачивался в такт музыке, и даже Рорри как будто немного посветлел лицом.

Я посмотрела на Эрика Строма – и поймала его взгляд. Он смотрел на меня, а Томмали всё пела, на этот раз что-то о любви, крови, смерти и предательстве. Не самая подходящая песня для дня рождения – но из уст Томмали всё звучало нежно.

На снегу – кровь, на руках – кровь,

И во мне кровь, и в тебе…

Бежит, обгоняя, бежит, напевая —

И красен закат в высоте…

Томмали пела, пела и пела – взгляд её остекленел, и я понимала, что поёт она уж давно не для меня или моих гостей, но всё равно была благодарна ей – и Кьерки, который её позвал.

Наконец Томмали умолкла, и «Валовый фонтан» взорвался аплодисментами, восхищёнными криками, смущённым смехом людей, с трудом стряхивающих с себя очарование.

Мало-помалу все вернулись к прерванным беседам, но сколько бы ни было съедено и выпито, я как будто продолжала слышать песни Томмали, её звенящие слова-птицы, оставшиеся парить в воздухе – а вместе с ними песнь Стужи, всё ещё тихим, призрачным отголоском звучавшую во мне.

ДНЕВНИК МАЛЬЧИКА

Из тетради I

1

Когда мы только собирались в Химмельборг, я решил вести дневник с первого дня. Я подумал: в Тюре мало кто бывал в столице хоть раз, а мне повезло поехать насовсем! Если писать о том, что вижу, каждый день, получатся мемуары.

Папа говорит, что все умные и достойные люди писали мемуары, чтобы рассказать потомкам, как им жилось.

Но когда я приехал в первый раз, Химмельборг так мне понравился, что я ничего не записал. Вечером сразу уснул, даже не успел помолиться Миру и Душе, хотя мама говорит, что это нужно делать каждый вечер.

Ну, ничего, когда так выходит, утром я молюсь два раза.

Мне приснились какие-то спирали и круги, они сомной будто бы немножко говорили, и это было смешно и странно.

В общем, мы тут уже неделю, а я собрался писать в первый раз. Думал, буду скучать по нашему дому в Тюре и по нашей собачке. Её не разрешили взять с собой, она осталась у папиного друга. Папа говорит, что о ней будут хорошо заботиться, но я немножко поплакал, когда никто не видел.

Теперь я снова скучаю по Малке, она мне даже снится. Сегодня вот снилось, что всё это время Малка была в дорожном сундуке, просто мама и папа забыли, что мы её взяли. А тут я её нашёл. Она так радовалась и визжала, и я тоже радовался, и проснулся такой счастливый… Только это оказался сон.

Папа сказал, что я должен перестать скучать по Малке, потому что любить кого-то – это не значит думать о том, чтобы тот, кого любишь, был рядом любой ценой. Любить – значит думать о том, чтобы ему было хорошо.

В Тюре мы жили за городом, почти в лесу. Малка привыкла бегать на свободе. А в Химмельборге ей было бы грустно.

Мне тоже не хватает леса, но пока несильно – здесь не так много деревьев, но зато река течёт та же, Химма. Только тут вода в ней как будто грязнее, а ещё река скована набережными и мостами. Но кажется, ей всё равно не скучно. Она играет всем, что в неё попадает.

Домов здесь видимо-невидимо, и некоторые высоченные. Я таких никогда не видел.

Мы живём в огромном доме. Два этажа только для нас троих. У папы есть своя комната, только для его книг, а у мамы своя, в ней шкаф с платьями, и камзолами, и туфлями, всякими красками для лица и смешными кисточками. Она радуется и говорит, что теперь будет много ходить в театры и музеи.

Мама родилась в столице и, наверное, всегда скучала по ней. Теперь она может жить тут, и на службу, как папе, ей ходить всё равно пока не надо. Она говорит, может, больше и не будет совсем, ведь у неё есть я, а мама всегда должна быть рядом со своим ребёнком.

У меня тоже есть своя комната. В ней есть книжный шкаф и большой стол, и через круглое окошко – ярко-жёлтый свет… Я пока не хожу в школу, только помогаю разбирать вещи, читаю книжки с мамой или один, а потом гуляю с родителями, если у них есть время. Если нет, тут даже у окна сидеть интересно. Столько всего можно увидеть! Вчера у нашего дома опрокинулась повозка, и много народу, наверное, больше десяти человек, все вместе её поднимали, а олень успел ускакать вниз по улице.

В школу идти не хочу. Отец говорит, нет ничего такого, что невозможно было бы понять самостоятельно, если умеешь думать.

Мама считает, что мне надо проводить больше времени с другими детьми. Недавно я слышал, как она говорит папе, что в Тюре я и так одичал. «Одичал», так она и сказала. Что я совершенно не умею вести себя, находить друзей, и что потом от этого мне будет трудно.

Пока я ничего такого не чувствую. В Тюре я несколько раз пытался говорить с детьми, но это всегда оказывалось скучно. Уж точно скучнее, чем читать книги, говорить с лесом или мамой с папой. Да что там, даже с Малкой было интереснее, хотя она и не умеет разговаривать. По крайней мере, она всё понимала, всегда.

Со следующей недели нам придётся всё время ходить в центр, но мама сказала, бояться нечего. Я сказал, что и так не боюсь. Она сказала, никто не станет заставлять меня делать то, что не хочется.

Я очень не хотел оставлять Малку, а её всё равно оставили.

2

Мы ходим в центр почти каждый день, и мама злится. Я так и не пошёл пока в школу, но зато ко мне ходят учителя. Папа говорит, что они самые лучшие, и я должен уважать их и во всём слушаться.

Госпожа Ларри учит решать задачи, и это интересно, но уроки истории ещё лучше. Может, когда я вырасту, я мог бы работать историком. Не таким, как господин Каске, который учит других, а настоящим исследователем. Господин Каске рассказывал о таких. Они изучали Стужу и пытались понять, откуда она взялась и почему появилась именно у нас, в Кьертании.

Вот было бы здорово оказаться тем, кто откроет все её тайны.

Ещё приходит Бор, он так и просит называть его, Бор, хотя он совсем взрослый. Он учит бегать, драться с ножом и без ножа, правильно падать. Ещё каждый день приходится поднимать грузы и делать упражнения. Терпеть это не могу. Он приходит каждое утро, даже в выходные. Как-то я думал попросить маму, чтобы он хоть иногда не приходил, но она сказала, что это очень важно. Вчера Бор сказал, что если я буду стараться, он скоро начнёт учить меня стрелять, а это, конечно, было бы здорово.

Надо заканчивать писать, хотя бы пока. Мама обещала прийти перед сном и почитать мне. Я и сам могу, но с ней всё становится интереснее.

Когда перед сном она говорит мне: «Засыпай, мой милый», я чувствую себя дома, хотя мы и уехали из Тюра.

3

В прошлый раз я хотел рассказать про центр, но уснул. Мне опять снилось странное, но просыпаться не хотелось, так это было интересно. Но когда я проснулся, всё забыл.

Так вот, центр. Это оказалось скучнее, чем я думал, и иногда больно, хотя мама говорила, что больно не будет.

Хорошо, что мы ходим туда вместе. Не потому что я хочу, чтобы маме тоже было больно, конечно, а потому, что возвращаться вдвоём весело. По дороге мама всегда покупает мне очень сладкий кофе, потому что я прошу положить много сахара, и говорит, что это наш с ней секрет. Отец считает, что кофе мне пить рано.

Мама добавляет в свой кофе что-то из бутылочки, которую она обычно носит с собой, но мне попробовать не даёт. Говорит, это напиток только для взрослых. Не очень-то и хочется – пахнет он гадко.

В центре у нас часто берут кровь такими маленькими острыми трубочками. После этого, бывает, кружится голова. Лорна, которая берёт кровь, говорит, что после хорошо поесть сладкого, и всегда даёт мне шоколад. Ещё иногда она же наклеивает мне на лоб много маленьких липких штук на таких тонких хоботках. Лорна объясняла, что всё это сделано из снитиров. Она назвала это смешно: дары Стужи.

В Стужу снова ходит на службу папа. Я тоже хотел, когда был маленьким.

Я не запомнил названия снитиров, которые произносила Лорна. Мне кажется, всё это надо знать только препараторам, а я препаратором не буду, уже написал, потому что теперь решил, что буду историком. И исследователем.

Возможно, тогда я мог бы забрать Малку. В одной книге про исследователей, которую я читал, у команды была своя собака, и она помогала искать.

Маму уводят в другие отсеки, и потом она бледная и усталая. Наверно, у неё тоже берут кровь трубочками, потому что она много пьёт сладкий кофе и питьё из бутылочки, а три дня назад я слышал, как она плачет у себя в комнате. Наверное, она устала ходить в центр. Думаю поговорить об этом с папой. Никто не сможет нас заставить, если он запретит туда ходить.

4

Я поговорил с папой, но он выглядел расстроенным и попросил меня больше об этом не говорить.

5

Мы с мамой и папой ходили слушать концерт в Шагающие сады. Оркестр играл почти два часа, и было очень красиво. Мы сидели прямо рядом с озером, и на воде плавали яркие огоньки.

Мне стало немного скучно ближе к концу, и тогда я посмотрел на маму и увидел, что она плачет. Папа держал её за руку.

6

Лорна сказала, что скоро я наверняка смогу пойти в школу. Но пока что центр отнимает слишком много времени.

Я даже люблю центр иногда. Лорна и другие ласковые и много смеются, но в последнее время мне кажется, что маме там совсем не нравится, а ещё я устаю от жужжащей машинки, которой они стали часто крутить у меня над головой. После неё болит голова и зудит кожа под волосами, как будто в них завелись жуки. Это противно.

7

Недавно в центре потеряли маму. Довольно забавно, мы же туда постоянно ходим и всё-всё знаем. Но её час не мог никто найти, и я тоже, а потом она вышла из-за угла как ни в чём не бывало.

Мама смеялась. Лорна тоже смеялась, но мне показалось, что глаза у неё были холодные.

8

Сегодня мы с Лорной вдвоём ходили в Зверосад. Мне показалось, что маме это не очень понравилось, но она разрешила, потому что я сказал, что хочу. С Лорной бывает весело, потому что она говорит с тобой так, как будто ты тоже взрослый. Но ещё бывает странно, потому что иногда мне кажется, что у каждого её слова как будто есть слово-тень.

9

В школе оказалось не так уж весело. Хорошо, что я бываю там только два раза в неделю, и все мои учителя продолжают ко мне ходить.

Папа обещал взять меня охотиться в лес, ради этого можно и потерпеть.

Сны стали приходить чаще. В снах я вижу звёзды, но не такие, какие можно увидеть ночью в Химмельборге или Тюре. Больше похожи на звёзды в лесу – такие же большие и яркие, и их много. В городе из-за фонарей звёзды видно плохо.

Эти звёзды как будто говорят со мной, но я не могу их понять, потому что языки у нас разные. Их язык – как будто мерцание. С утра даже непонятно, почему я решил, что они вообще говорили. Но ночью я знаю это наверняка.

Решил зарисовывать знаки, которые они рисуют, какие вспомню. На всякий случай. К тому же они красивые.

10

Мы ходим в центр больше года. Сегодня Лорна познакомила меня с благотворителем. Я так и не понял, кто он здесь, в центре. Раньше я никогда его не видел.

Ему показывали всё – аппарат из валового пузыря, хоботки и огоньки, образцы крови…

Потом Лорна подвела его ко мне. Выглядел он обычно, невысокий, полный. Я бы никогда не подумал, что такой может испугать всех в центре… А я чувствовал, что они испугались. А в нём ведь не было почти ничего особенного. Кроме глаз. Было в них что-то вроде того, что иногда видишь ночью за окном, если кажется, что совсем темно, но всё равно продолжаешь всматриваться.

Он, как взрослому, пожал мне руку, а потом стал спрашивать об учёбе, маме и папе и о том, как мне нравится Химмельборг, центр, Лорна и другие. Довольно глупо, ведь Лорна была рядом.

Потом он взъерошил мне волосы, уже как маленькому, и угостил яблочными дольками из кулька.

Я слышал, как он сказал Лорне: «Великолепно. Что ещё мы узнаем о нём?»

Возможно, он говорил обо мне. Но я не уверен, ведь в тот день они обсуждали столько всего.

11

Я слышал, как мама кричала, а потом из той комнаты, где она кричала, выбежала Лорна, очень красная и злая.

Мама больно схватила меня за руку и сказала, что мы идём домой.

12

Я давно не писал в дневнике. Столько всего произошло за это время… Мы поехали в Тюр, но на полпути нам пришлось сойти с поезда и жить какое-то время в Руморе.

Мама сказала, что это каникулы, и мы их заслужили.

Но потом к нам приехали люди из центра, и пришлось возвращаться домой.

13

Мама всю неделю грустная, и я не знал, как её развеселить. Она много плачет и пьёт очень много кофе с сахаром и питьём из своей бутылочки.

Я пробовал читать ей вслух, а ещё я даже нарядился Ледяным королём, потому что помню, как это веселило её, когда я был совсем маленьким.

Но когда я сказал: «Я – король Стужи! И я заберу тебя, и всех твоих дочек и сыночков!», как полагается Ледяному королю, она начала плакать, а потом странно дышать… Пришёл папа и сказал мне уйти.

Потом он долго говорил, что маме плохо, и мы должны её поддержать. Что я молодец, что стараюсь. И что с нами всё будет хорошо, если мы будем держаться вместе.

Мне опять снились звёзды. Сегодня они были злые, как будто устали, что я ничего не понимаю.

(Здесь записи обрываются; тетрадь II оказалась утеряна)

Эрик Стром. Знаки Стужи

Одиннадцатый месяц 724 г. от начала Стужи

Когда они вернулись домой, проводив Аду и Ласси до пансиона, уже совсем стемнело.

– Ты довольна праздником? – Эрик Стром разжёг огонь в очаге, но не стал включать валовые светильники. Комната плавала в уютном полумраке, и он опустился на диван, расслабленно откинулся на спинку. Давно пора было заменить этот диван на другой, поудобнее. С тех пор пор как Эрик прочно обосновался на нём – он так и не сделал Сорте ключей и уже привык всегда ночевать дома, – подушки на нём совсем продавились и истрепались. Но по-своему это было даже приятно; было в этом что-то домашнее.

– Да, очень. – Иде устроилась за столом, по-детски подпёрла щёку ладонью. – Если бы Рорри не грустил, было бы идеально, но, наверное, так даже лучше.

– Действительно?

– Да. Когда что-то идёт не так, остальное лучше запоминается.

– Пожалуй. Но испортить что-то – не единственный способ запомнить. Я ведь должен тебе подарок, так?

Она старалась казаться равнодушной, но Стром видел: взволнована.

– День ещё не закончился, а я уже получила больше подарков, чем за годы до этого.

– Подарков много не бывает. – Он достал из тумбы, ближайшей к дивану, тяжёлый бархатный футляр и протянул ей. – Вот. С днём рождения, Иде. Двух дорог и горячего сердца.

– Что это? Это связано с охотой?

– Открой и посмотри.

Она отбросила ленточку, которой был перевязан футляр, и щёлкнула крышкой с обычной женской нетерпеливостью – как ему и хотелось, хотя бы на миг от обычной холодной сдержанности Иде Хальсон не осталось и следа.

Некоторое время она молча рассматривала лежавшую на бархатной подушечке подвеску в виде распростёршей крылья птицы и мерцающую, как струйка льда, серебряную цепочку.

– Как красиво, – наконец сказала она. – Это ястреб?

– Мне кажется, она больше похожа на птичку поменьше. Мне просто понравилась форма… Сказать по правде, единственный символизм, который мне хотелось вложить в неё, – это отсутствие всякого символизма. Мне хотелось найти что-то, не связанное ни с охотой, ни со Стужей… Тебе не нравится?

– Очень нравится. – Она бережно подцепила цепочку, погладила подвеску пальцем. – У меня никогда раньше не было таких украшений.

– Я заметил. Подумал, может, стоит это исправить.

– Очень красиво. – Она явно силилась и не могла сдержать радостной улыбки. – Спасибо.

– Хочешь надеть?

Она кивнула, слишком взбудораженная, чтобы говорить.

– Тогда подойди. Я помогу.

Она приблизилась медленно, как зверёк, чувствующий ловушку, повернулась к нему спиной. От прикосновения пальцев лёгкие волоски у неё на шее приподнялись. Стром с трудом поборол в себе желание прикоснуться ещё раз, щёлкнул замочком.

– Готово.

Она отошла к зеркалу без малейшей заминки, и Стром подумал: может, её напряжение ему только привиделось.

– У меня есть и ещё один подарок. Думаю, ты знаешь, какой.

– Ты знаешь, куда идти? – Её взгляд засиял ярче, и он залюбовался ею. – Координаты?..

– Думаю, да. До сих пор мои пути вели в никуда, как будто то, что шептала мне Стужа, было мороком… Но, похоже, для Гасси всё было по-другому. – Горькое разочарование в его голосе не укрылось от неё. Он вдруг почувствовал тёплое, мимолётное прикосновение – охотница тронула его руку.

– Символ в его дневнике и твоих записях… Если вы с Гасси связаны… Может быть, мы с тобой и вправду должны были встретиться.

– Судьба – утешительная выдумка, Хальсон. – Стром убрал руку, и она отвернулась. – Жаль, что твой друг погиб. Но его гибель, как и гибель Рагны – всё это будет не напрасно, если мы преуспеем. А мы преуспеем. Теперь я уверен.

– Ты разобрался с системой?

– Да. Гасси, видимо, любил головоломки?

– Думаю, ош показывает это довольно ярко.

– Безусловно. Но ош – не единственная головоломка дневника. – Стром потянулся к столу, подтолкнул к Сорте последние записи. – Координаты Гасси – внутри оша – оказались зашифрованы. Не самый сложный шифр… Но и не самый простой. Комбинация Гамссона. Слышала о таком?

– Нет. – Она выглядела немного уязвлённой.

– Это шифр, зависящий от даты написания. Даты твой друг, к счастью, расставлял в дневнике исправно.

– Почему ты сразу не сказал, что думаешь про шифры? Я могла бы помочь.

– Я всего пару дней как начал… Был уверен, что это тупик. Но ключ повернулся быстро. Думаю, на этот раз мы у цели. Вот здесь – то, что у меня вышло. Наши координаты.

Она склонилась над листком.

– Далеко от вешек…

– Да. Там редко кто-то бывает – где ему и быть, как не там? Я уже всё подготовил. Через два дня нас пустят в центр ночью. Никто не должен знать, что мы были там вне службы.

– Конечно, – она запнулась, – ты уже делал так прежде?

– Много раз. Но каждый раз – один. Я думал, может, расскажу Рагне, когда найду его… Но этого так и не случилось.

– Если мы найдём его… что будем делать?

До сих пор они не говорили об этом, слишком занятые переводами с оша, расчётами, службой, снова расчётами…

– Постараемся не погибнуть в схватке с дьяволами. Полагаю, одолеть дьявола не сложнее, чем снитиров… К тому же с ними не придётся осторожничать. Так что мы справимся. И заберём Сердце… полагаю.

– Думаешь, его можно будет просто взять и унести с собой?

– Понятия не имею, – честно ответил он. – Но это было бы лучшим вариантом. У меня есть контакты, сведущие и в редких артефактах Стужи, и в науке, и в магии. Возможно, они сумеют понять природу Сердца.

– И уничтожить Стужу, – прошептала Сорта. Он чувствовал – она всё ещё не верит, что это возможно. Потому и произносит вслух – услышать, как звучит.

– Ты заслуживаешь мира без Стужи, Хальсон, – сказал он тихо. – Как и твои сёстры. И многие, многие другие люди. Без Химмельнов. Без холода. Без клетки.

Некоторое время оба они молчали, глядя на огонь. Косы Хальсон продолжали лежать волосок к волоску, несмотря на вечер – скрученные так туго, что у неё, должно быть, болела голова. Глаза – чёрный и золотой – всматривались в пламя, как будто спрашивая у него, как быть. Она рассеянно поглаживала большим пальцем подаренную подвеску, и Эрик вдруг поймал себя на том, что хотел бы сидеть так – с ней, в уютном молчании – ещё долго. Когда они преуспеют, должно быть, им обоим – как и каждому в Кьертании – ещё долго будет не до того.

– Посидим ещё немного? Можем сыграть в тавлы. Хочешь?

Она улыбнулась, кивнула.

– В день рождения мне наверняка повезёт.

– Везение здесь ни при чём, Хальсон. Тебе не нужна удача, чтобы добиться своего.

Она снова улыбнулась – с новой задумчивостью, которую он не сумел разгадать.

* * *

Спустя два дня, ложась в капсулу, он вспоминал о том вечере – о том, как Иде Хальсон наконец приблизилась к тому, чтобы одолеть его на игровых полях. Если прямо сейчас он ведёт её на верную смерть, охотнице уже никогда не обыграть его.

Но думать об этом было поздно. Нервный кропарь, немало получивший за свою помощь и молчание, закрыл капсулу. Плир медленно наполнял её, проникал в тело.

Стром успел подумать – что, если это его последний выход в Стужу, последний – и полетел ей навстречу.

Тёмное небо, расписанное звёздами. Воронки пустоты над снежными пиками и впадинами. Лёгкое мерцание слоя Души… Он подумал, что хотел бы увидеть чёрную ревку ещё разок – весточка от старого друга перед тем, как распрощаться навеки. Не стоило надеяться. С появлением Хальсон ревка стала появляться реже – а после операции пропала совсем.

«Иде».

«Эрик».

Правый глаз стал средоточием всего оставшегося в мире тепла.

«Ты знаешь. Сорок четвёртая. Вперёд».

Она знала. Стром чувствовал её горячее тяжёлое дыхание, слышал скрип снега под ногами, видел пар, поднимавшийся перед лицом.

Они выбрали выход как можно ближе к нужному краю, но идти предстояло дальше – по прикидкам Строма, несколько часов.

Сорта должна была выдержать – самые долгие их охоты продолжались почти сутки, – и всё же он беспокоился за неё.

На миг Эрик остановился, глубоко вдохнул – в далёкой капсуле поднялась и опала грудная клетка. Думать стоило не об этом.

Они двигались вперёд и вперёд сквозь Стужу. За последней вешкой, покосившимся, почти прилёгшим в снег костяным столбом, была дикая Стужа… ещё более дикая и неизведанная, чем та, которую они оставляли за собой.

Само собой, это разделение было весьма условным – особенно с учётом того, с какой частотой менялся рельеф Стужи, падали и пропадали под слоем снега и льда вешки, гибли, в том числе и в двух шагах от дома, препараторы… И всё же каждый раз, вылетая за пределы размеченной территории, Эрик Стром ощущал особый трепет.

Но сейчас – ещё больше обычного – ему плевать было на правила.

Сорта помедлила перед тем, как сделать первый шаг, но двинулась вперёд уверенно и ровно. Эрик Стром почувствовал ритм её сердцебиения – ровный, спокойный.

«Иде».

«Эрик».

Мимо него десятками скользили души элемеров – лёгкие, вёрткие, как мальки в пруду. Ниже плавали в серебрении слоя Души создания покрупнее. Он подлетел чуть ближе.

Гибкие лапки с множеством крохотных прозрачных пальчиков, длинные пушистые хвосты, круглые тёмные глаза.

«Элемеры. Васки».

Она не ответила, но её глазами он увидел тела снитиров – суетливых васок и крикливых птичек над ними. Не опасны – но что те, что другие могли указывать на присутствие зверя покрупнее.

Они взяли левее и продолжили двигаться вперёд. Связь между ними была открыта, и Эрик уловил мысли Иде.

«Вперёд, вперёд… К дьяволам».

Он тоже думал о них. О том, как они могли бы выглядеть. Со сколькими им придётся столкнуться. Несколько месяцев назад он попросил Солли вживить ему два новых препарата. Железа вурра на левой лодыжке – чтобы двигаться ещё быстрее, частица кости бьерана под правой лопаткой – чтобы точнее стал удар.

Он помнил тревогу в глазах Солли.

«Тебе надо бы остановиться, Эрик. Мало в чьём теле сейчас больше препаратов, чем в твоём… И эликсиров для того, чтобы поддерживать их, понадобится больше. Ты уверен, что готов?»

Он был уверен. Уверен несмотря на то что головные боли участились и дважды после последней операции он терял сознание, – хорошо, что оба раза дома, и каждый раз так, что Хальсон не видела.

«Обычное дело. Препараты приживутся. Тело привыкнет. Как всегда».

Солли ничего не ответил, но Эрик и так представлял себе, что он мог бы сказать.

Вперёд.

Если они преуспеют, препараты ему больше не понадобятся. Возможно, он даже решится пройти реабилитацию. Их удалят из его тела – всё, даже радужку орма, – и впервые за долгое время Эрик Стром будет смотреть на Кьертанию своими глазами. О прошлом будут напоминать лишь десятки шрамов, рассеянных по телу, – карта былых дорог.

Он станет таким, как все. Обыкновенным. Свободным.

И больше никогда не полетит.

Звёзды над ним мигали насмешливо… Звёзды не верили ему.

Он отвернулся от звёзд. Гасси получил координаты, а его Стужа всё это время вела не туда, будто смеялась… И всё же она говорила с ним, именно с ним, поверяла ему свои главные тайны. Стужа любила его, намекала на опасности, берегла в пути. Собранный из её частей, он стал неуязвимым. И теперь собирался воспользоваться её доверием, чтобы предать, разрушить изнутри. Он, сын Стужи, вонзит нож в спину собственной матери.

«Она мне не мать. Моя настоящая мать погибла из-за неё».

«Эрик?»

«Вперёд, Хальсон. Вперёд».

Неподалёку от них проплывало семейство валов – Эрик видел светящиеся голубым следы их путей. Вдалеке – стадо эвеньев, за ними – стая вурров. Слишком увлечены преследованием – и хорошо.

Им очень везло – Стужа благоволила им, позволяя продвигаться вперёд, не чиня препятствий… И разрешая копить силы для решающей схватки.

Победить дьяволов, забрать Сердце – стать героями легенды, которую будут, должно быть, рассказывать веками после того, как они преуспеют. Какой будет Кьертания тогда?

Он почувствовал, как участился сердечный ритм Иде, и взглянул на слой Мира её глазами. Пейзаж Стужи здесь ничем не отличался от привычного, но на миг Эрику показалось: что-то неуловимо переменилось. Другой оттенок белого, отблеск звёздного света? Он сверился с внутренним компасом – единственным, на что они могли ориентироваться.

«Иде. Сто шагов вперёд. Потом левее».

«Поняла. Эрик…»

Она замолчала. Ему хотелось спросить, почему она замолчала. Что она собиралась сказать? Поделиться страхами? Признаться в чём-то – что бы то ни было, для этого был не подходящий момент – или о чём-то попросить?

Её страхи, как и его собственные, не имели значения. Они слишком далеко зашли, поэтому он сказал:

«Вперёд».

И ничего больше.

Холод был лютый – он чувствовал его всем телом Иде Хальсон, и знал, что его телу тоже предстоит расплачиваться, в свой черёд.

Тонко звенел лёд, и ветер, кажется, завывал даже громче обычного… Перед глазами Хальсон как будто опустили тонкий белый саван, а перед его собственными кружились миллиарды частиц сияния, снежные мухи, звёздная пыль… Красиво – и опасно, потому что приходилось особенно напрягать зрение, чтобы не просмотреть снитиров или путь во льдах.

Пятьдесят шагов. Сорок.

Что они увидят, когда дойдут до места? Пещеру? Колодец, ведущий в глубь векового ледника? Почему-то Эрик Стром не мог представить себе Сердце Стужи и охраняющих его дьяволов на поверхности – слишком обыденно.

Им надлежало ждать ниже… В глубинах континента, где рождался лёд.

«Здесь».

Она остановилось мгновенно – правая нога зависла в воздухе, и Иде медленно, без звука, опустила её на снег.

Место, где они очутились, ничем не отличалось от любого другого в Стуже. Ни разверзшегося льда, ни глубоких кратеров…

Ледяные гребни. Невысокие холмы наметённого снега. Серебристый звон.

Обычная Стужа.

Но всё ещё опасная.

«Эрик».

Она осматривала квадрат, в котором они очутились, и он чувствовал её нарастающее недоумение так же, как собственное.

Они однозначно пришли в то самое место. Ночью, после того как Хальсон ушла спать, он дважды проверил координаты. Всё было правильно – и всё-таки…

И тут Эрик Стром различил далёкие тени мерцающих душ.

«Иде! Назад».

Она послушно отступила – мгновенно, как послушала бы его собственная рука или нога. Теперь уже и она видела снитиров – тела приближались к ней по широкой дуге на слое Мира.

Ближе, ближе…

Не дьяволы. Хаары. С десяток, нет, больше, он насчитал дюжину. По отдельности для опытных препараторов – безопасны, не зря их считают добычей новичка, но при встрече с такой стаей не стоило полагаться на удачу.

«Ловушки, Хальсон».

Снова ей не пришлось приказывать дважды. Две широкие сети легли на снег ровно там, куда бежали хаары. Маловато – но этого могло хватить, если они не решат вдруг изменить траекторию.

«Манок».

Об этом он мог бы её не просить. Идя на более серьёзного зверя, Хальсон не брала его с собой, чтобы не занимал место в мешке, но в этот раз умница Иде взяла всё, что можно, потому что никто из них не знал, с чем именно придётся столкнуться.

Она вытащила из мешка манок и поднесла к губам. По слою Мира разнёсся высокий звук, пронзительный, скрипучий. Малоприятный – но для хааров он, должно быть, звучал нежнейшей музыкой. Острые носы задвигались, глаза с вертикальным зрачком жадно замерцали, затрепетали длинные уши, закинутые на покрытые панцирями спины. Быстрые, сильные звери – один неудачный удар длинной мускулистой лапы мог бы вывести Хальсон из строя – но не слишком умные по сравнению со многими другими обитателями Стужи.

Они ломились, не разбирая дороги, прямо навстречу ловушкам – сразу четверо одновременно забились в сетях, визжа пронзительно, как дети. Их души заметались, как обычно хаарьи, – вперёд, вверх, в разные стороны, чтобы потом устремиться к телам… Вместо того чтобы атаковать угрозу, они прятались.

Но Стром скользнул вперёд, им наперерез. Ледяной клинок выпал из-под рукава. Биться вот так, зная, что победа будет за ним, даже несмотря на то, как их много – о, он всегда чувствовал свою победу как дрожь, как предвкушение – было наслаждением. Он успел поразить три души. Четвёртая ускользнула – скрылась в теле. Хальсон придётся убить его, если душу не удастся выманить. Впрочем, не всё ли равно? Добычи с этой охоты Химмельнам не видать.

На слое Мира следующие хаары споткнулись об идущих впереди, но задние напирали на передних, наползали на упавших. Хальсон достала пращу, раскрутила над головой.

«Убивай».

Было не время думать о законах – в этот раз противозаконным было само их присутствие в Стуже.

Первый же снаряд попал одному из хааров прямо в лоб, и глаза его закатились. Его душа на слое Строма исчезла, и серебрение, казалось, полетело вверх, к далёким звёздам – насмешливые для Строма, к снитиру они, наверное, будут добры.

Следующий шарик из пращи Сорты скользнул левее, чем нужно, и перешиб длинное хаарье ухо. Ухо безвольно повисло, а хаар завопил так, что кровь застыла бы у Строма в жилах, будь он сейчас во плоти.

Трое в ловушке, чьи души он убил, застыли, тупо глядя в пространство пустыми круглыми глазами, роняя слюну на снег. Четвёртый метался, выл, взрывал снег длинными ногами, но не мог освободиться из сети, которая только туже затягивалась вокруг него.

Вторым выстрелом Хальсон добила того, с перешибленным ухом… Но шестеро хааров были всё ещё целы и невредимы – и они бежали прямо на неё.

«Беги!»

Она побежала, на ходу закладывая новый шарик в пращу.

«Не трать время! Беги!»

Он ринулся в скопление призрачных душ, всё это время мечущихся и вопящих на слое Души, над телами. До сих пор они его даже не замечали – но не теперь. Они бросались на него, оскалив клыки, но ледяной клинок разил направо и налево… С каждым ударом очередная душа испарялась, растворялась в ледяном звёздном воздухе, и хаар застывал на снегу слоя Мира в той позе, в которой заставала его судьба.

Первый, второй, третий, четвёртый… Бежавшие за ней снитиры замирали один за другим, как будто замедлялась брошенная на стол длинным веером колода карт.

Двоих он не успел достать – но Хальсон справилась сама. Одного настиг шарик из пращи – несмотря на приказ, она всё же успела перезарядить, другой всей не защищённой панцирем грудью упал за выхваченное ею – и выставленное вперёд – копьё.

Стром увидел её. Она тяжело дышала, едва стоя на ногах – но была цела и невредима. Одиннадцать снитиров лежали и стояли на снегу… Лишь один продолжал усердно взбивать ногами снег и пронзительно верещать. Он единственный из всей стаи сохранил и тело, и душу.

«Добей его».

Она помедлила – всего на долю секунды, – но Стром заметил… А потом подошла к зверю и один раз, точно и коротко, ударила копьём. Снег окрасился новой кровью.

«Иде. Порядок?»

«Эрик. Да».

Но ему не нужно было слышать её, чтобы чувствовать: охотница измотана, у неё дрожат колени, а спина мокрая от пота, и подкладка снуда липнет к телу.

Но даже это сейчас не волновало его – как не волновали тёмные силуэты хааров на снегу.

«Здесь ничего нет. Уходим».

«Эрик. Может…»

«Я вижу. Уходим».

Стром хорошо представлял себе, что бы она сказала ему, если бы он позволил.

«Ты уверен? Давай пройдём ещё раз, и, может…»

Но он учил её хорошо, и Хальсон промолчала.

Эрик Стром и рад был бы поверить, что что-то упустил. Но дело было не только в спокойствии снегов и ровном дыхании ветра. Он чувствовал: Сердца здесь нет. Дюжина хааров – неправдоподобно большая стая, обычно хаары перемещались семьями по пять-шесть особей – явилась как будто в насмешку.

«Чего ты хочешь?» – он крикнул это прямо в разверстую ему навстречу холодную, пустую пасть.

Стужа молчала.

Возможно, она даже не услышала – зато услышала Хальсон.

«Эрик».

«Прости. Порядок. Идём».

И они повернули назад, потому что искать было больше нечего. Он был уверен, наверняка уверен, что на этот раз найдёт Сердце. Теперь Строму самому было стыдно думать об этом, но он поверил в Гасси, маленького погибшего друга Хальсон, так, будто он был посланным ему мессией.

Возможно, он и вправду взял на себя слишком много.

А потом он увидел – как всегда в Стуже, – то, что возвращало ему надежду в минуты отчаянья. Его ледяная мать была так же добра к нему. Ей как будто и дела не было до того, что он собирается бросить ей вызов. И, летя над Стужей, он увидел знак – один из таинственных знаков в дневнике Гасси, которые они так и не смогли разгадать.

Знак, мерцающий, лёгкий, был начертан дравтовыми жилами на поверхности снегов.

* * *

Несколько часов обратного пути они с охотницей проделали в молчании. Они явились в центр одновременно: она – войдя в открытый специально для неё подкупленным кропарём вход; он – открыв глаза в стремительно пустеющей от плира капсуле.

Всё время осмотра нервным кропарём и потом, стоя под струями горячего душа, он думал, думал – разгадка была совсем близко, только протяни руку.

Ему нужно было подумать – и, видимо, Хальсон это почувствовала, потому что и на выходе из центра, и в автомеханике сидела тихо.

Ему следовало бы заговорить с ней первым, потому что её колени дрожали, а глаза на побледневшем лице казались огромными.

Но первой заговорила она – и только когда они пришли домой.

– Эрик… – сказала она тихо, опускаясь на колени перед очагом; видимо, силы ей окончательно изменили, – ты очень на меня сердишься?

– Что? – на миг он так удивился, что забыл о собственном разочаровании. – С чего мне на тебя сердиться?

– Не надо притворяться. – Она не отводила взгляда, глядела снизу вверх, не переставая мучить розжиг. – Ты поверил мне… Гасси, его дневник… Я была уверена, что это сработает. Тот знак в его записях… И то, что Стужа говорила…

– Иде. Я тоже думал, что это сработает. Но, кажется, я начинаю понимать, почему не сработало. Мне нужно подумать. Так что дело вовсе не в том, что я на тебя сержусь.

Она молчала – только ресницы подрагивали.

– Не беспокойся об этом, Иде. Отдай мне розжиг и садись на диван. Тебе надо передохнуть… Это приказ ястреба, – добавил он, увидев, что она медлит. Охотница послушалась.

– Ты сказал, что начинаешь понимать. Что именно? – спросила она уже после того, как в очаге жарко запылал огонь, и они поели вчерашней оленины и выпили по паре рюмок снисса. Цвет вернулся на её лицо, она задумчиво нахмурилась и стала снова похожа на себя саму – сосредоточенную, спокойную.

– Мы ошиблись, но продолжим искать. Однако двигаться вслепую нет смысла, – сказал он. – Есть ещё одна загадка, которую мы должны разгадать. Когда мы были в Стуже сегодня, я увидел знак из дневника. Из тех, что мы не расшифровали.

– Увидел знак? То есть… прямо на земле?

– Именно. В него сходились дравтовые жилы подо льдом. Теперь я думаю, что и другие знаки, которые видел Гасси, – это узоры Стужи, узоры дравта. Они стоят перед координатами, как будто ведут к ним. А значит, неудивительно, что мы ничего не нашли, потому что…

– Дравт двигается, – прошептала она. – Течения меняются, верно? Вот почему ты не видел знаков из своего детства в Стуже! Ты был ребёнком, когда увидел их. А к моменту, как стал выходить в Стужу, они уже изменились.

Они кивнул, и они погрузились в молчание – плотное, как во время партии в тавлы.

– Хорошо… – она щёлкнула пальцами. – Дело в дравте. Дело всегда в дравте!

Он кивнул:

– Рисунок, который Стужа показывала мне, рисунок, который она показывала Гасси и, наконец, рисунок, который мы видим сейчас… Три разных рисунка.

– Промежуточный текст, который мы не расшифровали! – Глаза Сорты горели, как у ревки во тьме. – Это переход от рисунка дравта к обычной цифровой системе координат, в которую Гасси всё это перевёл, так?

– Твой друг и вправду был очень умён. А вот мы попытались всё упростить – ну и поплатились за это.

– Получается, что Сердце всё это время двигалось вместе с дравтом?

– Или, наоборот, дравт движется вслед за ним. Да.

– Выходит, чтобы узнать нужное место, нам необходимо понять, как менялись течения дравта со временем, верно? – Хальсон потёрла виски и поморщилась, как от боли. – Мы сопоставим картину, какой она была тогда, когда Гасси писал дневник, с тем, что есть сейчас. Увидим, что изменилось…

– И переведём эти изменения в цифровую систему. После этого Сердце будет у нас в руках. Всё так.

Они помолчали – оба слишком взволнованные, чтобы говорить.

– Я не понимаю одного, – пробормотала Сорта. – Если Стужа и вправду пыталась подсказать тебе и Гасси, как найти Сердце… Зачем ей это? Неужели она сама хочет, чтобы её уничтожили?

– Я тоже об этом думал. Но, кажется, пока нам хватает загадок… Понять мысли Стужи? Не уверен, что мы порадуемся, если нам это удастся. Давай сосредоточимся на другом. – Он вовсе так не думал. Вовсе не желал отказываться от этих мыслей… Но мысли о Стуже – о ней и о нём в ней – были слишком личными. Ими он не желал делиться ни с кем. Даже со своей охотницей.

– Хорошо. Как же нам узнать, как выглядела карта дравта десять лет назад? Может быть, какие-то архивы?..

– Закрытые, Хальсон, да. В общем доступе этой информации нет – я бы знал. Всё, что касается дравта, – дело Химмельнов. В их библиотеке наверняка есть то, что нам нужно, но прийти и уйти незамеченными у нас не выйдет. Но есть и другие дома, имеющие отношение к дравту. Владельцы вышек, которые наверняка вели подобные записи, не акцентируя на этом внимание.

– Значит, нам нужен кто-то, кто владеет вышкой…

– И достаточно аккуратный, чтобы вести подобные записи. Навскидку мне приходят на ум три имени. Раллеми. Усели. И… Рамрик Ассели.

– О нет.

– О да. Он ведь, я помню, жаждал продолжить с тобой знакомство после бала. Так?

– Я ответила вежливыми отказами на два его письма, и онперестал писать. Не думаю, что его приглашение в силе.

– Ты юна и красива. Конечно, приглашение в силе. Напиши ему – он будет счастлив.

За окном совсем стемнело, ветер завывал в трубах. Стром почувствовал, что сегодняшний день вымотал его, и собирался уже сказать охотнице, что пора идти спать, когда, странно напряжённая, притихшая, она вдруг спросила:

– Ты правда так думаешь?

– О чём? О том, что Ассели будет счастлив?

– Нет. О том, что я красивая.

Пламя в очаге дрогнуло. Эрик хотел ответить – но промолчал.

Омилия. Сут-стук

Одиннадцатый месяц 724 г. от начала Стужи

Они вышли из дворца, когда Химмельборг окутала тьма, но ни мелкий дождь, ни мрачные предостережения Веделы не могли испортить Омилии настроения.

– Ладно, ладно, – сказала она, беспечно глядя по сторонам: ночные улицы Химмельборга не надоедали ей. Омилии казалось, что чем дальше от дворца – тем прекраснее они становились, хотя и теряли в лоске. – В следующий раз позову Ульма в гости, как тебе такая идея?

– Пресветлая шутит…

– Вовсе нет. А мы договаривались, что вне дворца ты называешь меня только «Мил» и никак иначе, забыла?

– Конечно, нет… Мил. Я просто думаю: не уверена, что у нас получится проворачивать это всё снова и снова. Рано или поздно кто-то заметит, и тогда…

– А мне вот кажется, что нет никакой разницы – делать что-то в первый раз или в сотый. Поймать или не поймать могут одинаково.

– Если и в сотый раз быть осторожной, как в первый, может быть… – Ведела натянула капюшон ещё ниже. Они надели одинаковые серые плащи – колючие, но тёплые.

– Мы осторожны. Всё будет в порядке. И давай не будем об этом, пожалуйста. Только настроение портишь.

– Хорошо… Мил.

Разумеется, права была служанка, а не госпожа. Омилия прекрасно это понимала – но отказаться от прогулок по ночному городу и встреч с Унельмом не могла.

Пока что им удавалось провернуть это всего несколько раз, но ей начало казаться, что они с Ульмом знакомы давным-давно, и она уже не могла понять, как до сих пор обходилась без него. Их разговоры совсем не были похожи на насторожённое кружение друг вокруг друга, которое когда-то так притягивало её во встречах со Стромом.

Нет, с Ульмом она говорила как с другом, которого у неё никогда прежде не было… Конечно, если не считать Биркера. Омилия подумала о нём, о том, что уже давно не разговаривала с ним – будто Унельм и книги, набранные ею вслед за братом в библиотеке, встали между ними – и, наверное, ощутила бы вину, не будь она так взволнована.

– Пришли?

– Да, это здесь. – Ведела тяжело вздохнула, пропуская её вперёд – туда, где шумная толпа вливалась в жаркое нутро «Красотки-охотницы».

Омилии ужасно хотелось хоть на минутку задержаться у стойки, послушать разговоры, посмотреть на лица людей, но не стоило лишний раз волновать Веделу.

Поэтому Омилия пошла прямо по лестнице – к двери с номером «3», где на этот раз они с Ульмом договорились встретиться.

Он был уже там – она чувствовала это, как если бы и в самом деле могла ощутить его присутствие, как мягкое тепло или золотистый свет, струящийся в коридор сквозь дверную щель.

И она поспешила туда, оставляя Веделу позади. Нужно будет предложить ей вознаграждение повесомее – ведь всё то время, что Омилия проведёт здесь, служанке придётся сидеть в соседней комнате, вздрагивая от каждого шороха.

Омилия не понимала, откуда в ней самой взялась эта смелость – смелость, граничащая с безрассудством.

А потом открыла дверь – и вспомнила.

Ульм порывисто поднялся ей навстречу, и его улыбка сияла ярче начищенного храмового гонга.

– Мил! Здравствуй! Как добралась?

– Ульм! – снова она не знала, как лучше поздороваться с ним. Метнулась ему навстречу, но в последний момент выучка, въевшаяся в плоть и кровь, погасила этот порыв – и Омилия протянула ему руку. Он снова улыбнулся – и едва коснулся кончиков её пальцев губами. Она зарделась – и, надеясь, что он не обратил внимание, заговорила:

– Добралась я хорошо… Что за погода! В дворцовом парке всегда тепло, но мне, оказывается, даже нравится, когда холодно…

– Тогда тебе непременно понравилось бы у меня дома, в Ильморе. Вот где холодрыга.

Она рассмеялась:

– Ну, может, это оказалось бы уже и чересчур. Гляди-ка!

Раньше она никогда не сказала бы ничего в этом роде – приходилось следить за собой, чтобы не выдать чего-то в этом роде при матери.

Омилия театрально взмахнула рукой, как делал это сам Унельм, отвлекая внимание перед очередным фокусом, а потом достала монету у него из-за уха – вот только пальцы соскользнули, и монета покатилась по полу.

– Неплохо! – сказал Ульм, подбирая её. – Скоро ученик превзойдёт учителя. Тебе нужно было только немного повернуть кисть. Тогда бы монета не упала.

– Я повернула.

– Если бы повернула, монета бы не упала. Давай-ка я покажу.

Любому другому Омилия велела бы катиться к дьяволам – но Унельму позволила бережно коснуться её руки. На сей раз монета появилась из небытия, как положено.

– Вот теперь идеально!

– Благодарю. Кстати… Пока я не забыла, хочу попросить об ещё одной услуге.

– Что угодно. Ты же практически моя владетельница.

– Хоть ты не напоминай, – вздохнула Омилия. – В общем… помнишь, я упоминала «Тень за троном» и другие книги, которые сейчас читаю? Я тогда ещё рассказывала о своих снах.

– Да, конечно. – Монета, как рыбка, мелькала, исчезая и появляясь вновь, между его пальцами. – Я помню все наши разговоры.

– Хорошо… В общем, я продолжила читать… И, кажется, поняла, что заинтересовало Биркера… Мой брат ведь брал в библиотеке эти же книжки. Советники, о которых идёт речь в «Тени»… Не все, но те, которые влияли сильнее прочих – прежде всего, на решения по добыче дравта и препараторам… Я выписала их имена и стала искать нечто общее. И нашла. Эти самые «тени за троном» – они даже не всегда были официальными членами совета, брались как будто из ниоткуда.

– Из ниоткуда?

– Ну… из простых семей. Я изучила трактаты о знатных семьях Кьертании, чтобы убедиться. Их имена там не упоминаются…

– Звучит так, как будто у них свой кружок или что-то вроде того.

– Может быть. Если они поддерживают друг друга, это объясняет, как новым советникам удаётся пробиться наверх. И я сразу подумала про Магнуса. Того самого, что написал тебе записку о том, что знает о нас.

Унельм нахмурился:

– Мы ведь не знаем наверняка, кто написал ту записку.

– Теперь знаем. Я полазила по материнским ящикам…

– Смотрю, скучать ты не любишь.

– Да уж. Если бы она меня поймала, думаю, не скоро бы мы с тобой увиделись. Так вот… Ты ведь показал мне ту записку в прошлый раз. Я запомнила почерк. Всё сходится. Ещё это «М.», как издёвка… Очень в его духе.

– Кажется, ты его недолюбливаешь.

– Вы, господин Гарт, как всегда проницательны. Мать и без него невыносима, но с ним… Он делает всё, чтобы перессорить родителей. А они и так никогда особо не ладили. А ещё… мне кажется, что некоторые из идей Кораделы о моём будущем… на самом деле идеи Магнуса. Он ведёт свою игру. А я не желаю в ней участвовать.

– Всё это странно. – Унельм потёр лоб над шрамом, как делал часто, когда задумывался. – Раз всё это так – почему он не рассказал никому обо мне, о том, что мы видимся?

– Думаю, ему нравится держать меня на крючке. Знать, что я догадываюсь… Но ему меня не запугать. Я подумала: у него есть на меня кое-что, так? Нужно, чтобы и у меня было на него что-то. У тебя ведь есть доступ к архивам охранителей? Ты можешь поискать там что-то о Магнусе? Если я права, и он один из членов этого странного кружка «теней за троном», он тоже – из простонародья. А стать своим человеком во дворце, выйдя из низов… У него руки должны быть по локоть в крови. Мы наверняка что-то узнаем, если начнём искать. А когда найдём, может, я придумаю, как от него избавиться. Советников можно заменить. Наследниц – нет.

– Да ты опасная девушка, – Унельм ухмыльнулся, но в его голосе она услышала ещё и восхищение. – Я это сразу понял.

– Если бы ты это действительно понял, мы бы больше не встретились.

Ей стало грустно, и, кажется, Ульм это почувствовал.

– Запретная тема! – сказал он, улыбаясь теперь немного напряжённо. – Но у меня есть кое-что, чтобы её сменить. Архивы я посмотрю, раз ты этого хочешь, но пока… Я ведь обещал каждый раз приносить что-то, чего ты не пробовала, так?

– Вовсе не нужно…

– Что за ерунда? Сперва посмотри, а потом отказывайся. – Он покопался в сумке и торжественно извлёк на свет небольшой кожаный мешочек.

– Что это?

– Программа сегодняшнего вечера. В прошлый раз ты сказала, что ни разу не играла в сут-стук…

– А ты говорил, что сут-стук – это детская игра.

– Так и есть. Поэтому обычно взрослые играют в неё тайком. В атмосфере строжайшей секретности. Так что нам подойдёт. Поверь, ты должна это попробовать.

Она сдалась:

– Ладно. Я тоже кое-что принесла. – Омилия передала ему сумку, и на свет явились бутылка пунша, окорок из рагадского кабана, авденалийский сыр, хлеб и коробка печенья из Вуан-Фо. – Ты любишь путешествия, поэтому я подумала, что мы можем попутешествовать вот так… Едой. Ты пробовал авденалийский сыр?

Она думала, Унельм обрадуется, но он почему-то помрачнел.

– Что-то не так? Тебе не нравится зелёный сыр? Мне он тоже не особенно по вкусу, но я подумала…

– Нет-нет, извини, всё отлично. – Лицо его снова разгладилось. – Всё отлично, просто мне самому надо было о еде подумать. Я думал заказать здесь, но у них вряд ли есть авденалийский сыр… В другой раз что-нибудь придумаю. Словом, следующий ужин – с меня, ладно?

– Ладно. – Омилия растерялась. Ей и в голову не приходило, что Унельм может почувствовать себя обязанным из-за еды, которую Ведела утащила для них с кухни.

– Итак, сут-стук! Правила простые. – Ульм опустился на колени и расчертил мелком на квадраты не самый чистый деревянный пол. – У тебя белые фишки – вот, отбери их отсюда. Я возьму чёрные. Это бита. Тебе нужно попасть своими фишками в мои дома… Дома – это вот эти квадраты. Мне – надо попасть в твои. Но если ты выстраиваешь прямую линию…

Правила и вправду оказались несложными, и Омилия начала игру, уверенная, что быстро выиграет.

Но уже через несколько ходов оказалось, что всё не так просто. Бита Унельма отправляла фишки точно в цель – а вот её деревянные кружки то и дело вылетали за пределы поля.

– Сут-стук! – крикнул Унельм, когда его фишки выстроились в ряд, и довольно улыбнулся.

– Давай ещё разок, – сказала она, чувствуя себя до смешного уязвлённой.

Они сидели на коленях прямо на полу, фишки летали под ударами биты с сочным щёлканьем. Плащ у Омилии запачкался, волосы растрепались… Она, должно быть, выглядела нелепо – но чувствовала себя как никогда счастливой.

Наигравшись, они пили и ели, разложив яства прямо на гостиничной кровати, роняя на пол крошки от печенья. Унельм показал ей несколько новых фокусов – ни один из них, даже после десятка попыток, ей не удалось повторить.

– Что ж, – сказал Ульм, расправляясь с последним куском сыра, – кажется, у меня только что появилось ещё несколько причин для того, чтобы однажды отправиться во все эти страны.

– А я была в Авденалии. И в Вуан-Фо тоже.

– Серьёзно? – глаза его загорелись. – Расскажешь? Там красиво? Что ты видела?

– Да особо нечего рассказывать. Я была совсем маленькой… Кроме того, мне не разрешали никуда выходить. Так что я видела только сады Рондана – там стоит дворец императора в Вуан-Фо, ну и наше посольство в Авденалии. Меня даже на встречи тогда не брали. А дворцы… Что дворцы, они везде одинаковые.

– А паритель? Ведь ты летела туда на парителе. Каково это?

По крайней мере, об этом ей было что рассказать.

– Это удивительно, – сказала она честно. – Ни на что не похоже. Мир внизу – совсем маленький, и всё как будто на квадраты расчерчено… Реки точно змеи… Или изморозь. А иногда, когда летишь над облаками, не видно ничего. Один раз – тогда мы летели в Вуан-Фо – я видела грозу. Мы огибали её, чтобы она не попала в паритель. Всё вокруг было чёрным, а снизу постоянно вспыхивало серебром, подсвечивало облака… Я подумала, что паритель вот-вот упадёт… Но было так красиво, что даже это меня не заботило. Я только смотрела на это серебро в черноте и думала: «Как красиво. Как красиво». И больше ни о чём.

Некоторое время Унельм молчал, а потом улыбнулся:

– Спасибо. Я как будто сам это увидел.

– Когда ты расследуешь то дело, – сказала Омилия, чтобы порадовать его, – ты наверняка сможешь полететь куда захочешь. На несколько недель… Я уверена, детективу с наградой третьей степени они дадут разрешение.

– «Когда» расследую, – пробормотал Ульм, – пока всё не очень хорошо идёт. Этот убийца… Даже Олке говорит, что никогда не видел ничего подобного. В смысле… Он видел преступников, которые хорошо заметали следы. Но этот не оставляет следов вовсе.

Омилия поёжилась:

– Жуть. Я ведь неплохо знала Аллеми.

– Мне жаль.

– Мне он не слишком нравился… Но уж точно он не заслужил быть убитым сумасшедшим маньяком. Ещё и… так.

– Такого никто не заслужил. Мил… Ты ведь наверняка знаешь эти семьи, так? Аллеми, Селли, теперь ещё и Рамсоны. Они ведь наверняка бывали во дворце, и не раз. Я пытался понять, что у них было общего, но ничего не нашёл. Во всяком случае, пока.

Она честно задумалась.

– Селли владеют дравтовой скважиной, а ещё занимаются разведением оленей. У Аллеми большие сады под Тюром; они выращивают фрукты. И, кажется, рыбные фермы? Или рыбоконсервный завод? Не уверена… Рамсоны, Рамсоны… Они из каменных.

– Каменные?

– Да, это группа диннов… Они собрались вокруг Усели. Папин друг… Ну, можно сказать, что друг. В основном занимаются добычей камня, но почти у всех есть другие источники дохода.

– Другие источники?

– Я не уверена, что даже отец знает всё. Благородные динны постоянно пытаются прятать часть сделок, доходов… От большинства, кстати, ты бы ничего не узнал, даже если бы довелось расспрашивать.

– Почему? С детства всех диннов учат выдерживать даже самых надоедливых сыщиков?

– Не в этом дело… Просто многие динны не управляют делами самостоятельно. Такие, как Усели или Рамрик Ассели, например, – скорее исключение. И уж точно… Уж точно те, кого он убил, ничего не решали сами. Они были наследниками… А наследники, поверь моему опыту… Полностью во власти родителей в том, что касается ведения дел.

– Ведения дел, – медленно повторил Ульм. – Ведения дел – возможно, да. Но ведь есть что-то, чем ребята вроде тебя занимаются, да?

Омилия хмыкнула:

– Ребята «вроде меня»?

– Ты понимаешь, о чём я. Богатые ребята. Те, кто бывает у тебя в гостях. Чем они занимаются? Интересуются?

– Танцуют на балах. Ездят на охоту. Сражаются на поединках чести. Увиваются за девушками. Учатся. Занимаются благотворительностью. Иногда, да… – Омилия помедлила, – делами Кьертании…

– Политикой?

– Иногда. Рамсон и Аллеми точно ей интересовались… Я слышала даже, что они хотели войти в совет – но старшие, конечно, их не пропустили. А вот Селли я с ними никогда не видела. Мне кажется, кроме девчонок и вульгарных развлечений его ничто не занимало.

– «Вульгарных»? Это каких, например?

Омилия фыркнула, раздосадованная – вечно не ко времени, так или иначе голос Кораделы начинал звучать в ней:

– Ну, пробраться в Нижний город под прикрытием. Крутить романы с местными девчонками… Играть в азартные игры…

– Хм. – Унельм нахмурился, а потом повторил, загибая пальцы. – «Пробраться под прикрытием», «романы с местными», «азартные игры»… Мил, у меня для тебя плохие новости. Ты вульгарна.

– Мы не в Нижнем городе, сут-стук – не азартная игра, а у нас нет никакого романа, – буркнула она, но Унельм засмеялся:

– Ну, в одном ты точно кривишь душой. Я следил за тобой, как положено сыщику… – Он сделал многозначительную паузу. – …Не видел ни одного человека, которого бы настолько увлёк сут-стук.

Она не выдержала и засмеялась тоже. Вот, что отличало Унельма от других. Её неосторожные шпильки не ранили его – он их словно не замечал…

И умел её рассмешить.

– А эти двое – Аллеми и Рамсон… Они тоже были любителями… «вульгарных» развлечений?

– Не знаю. – Омилия отщипнула кусочек окорока. – Аллеми – скорее всего, нет. Он был очень религиозен, почти как его сухарь-отец. Из тех, кто ходит проповедовать вместе со служителями Мира и Души… Ну, знаешь, нести свет веры и всё такое. Ещё он, кажется, очень любил природу – иногда месяцами пропадал в усадьбе, пропускал даже самые важные мероприятия…

– Проповедовать… Значит, он мог ходить в бедные районы? Вроде Нижнего города?

Омилия пожала плечами.

– Думаю, это возможно.

– А что насчёт Рамсона? О нём ты что-нибудь знаешь?

– Из того, что может иметь значение… Пожалуй, нет. Хотя… подожди. Знаю, что с его участием был какой-то скандал, и отец даже грозился лишить его наследства. Но это было давно, с год назад. Я думала, может, у него была тайная подружка или что-то вроде того. Динн Рамсон хотел, чтобы он женился на младшей дочке Усели, но всё сорвалось.

– А девушка – ну, та, из-за которой всё сорвалось… Она могла быть низкого происхождения, как думаешь?

– Даже наверняка. Если бы она была из наших, все бы наверняка узнали. Секретов во дворце не бывает…

Унельм снова потёр лоб над шрамом.

– Спасибо, Мил.

– Хотела бы я помочь больше…

В дверь мягко постучали – один, два, три раза.

И сразу в сердце, ещё мгновение назад гревшем её тепло, ровно, стало пусто и темно.

– Дьяволы, – пробормотал Ульм. – Вечно на самом интересном месте, верно?

– У нас есть ещё несколько минут. – Омилия стукнула кулаком по кровати, и в воздух взвилось лёгкое облачко пыли. – Что толку вообще быть наследницей, если никогда не можешь делать что хочешь?

Унельм поймал её руку.

– Если тебя это утешит, Мил, мало кто может делать, что хочет. Разве что наш маньяк. Но я надеюсь, что и ему недолго осталось. Так что, наверное, оно и к лучшему.

Омилия шевельнула рукой, и их пальцы переплелись.

– Я постараюсь узнать что-то о Магнусе, Мил… К нашей следующей встрече. Я буду ждать.

– Я тебе напишу. – Ведела будет не в восторге. – И ещё, Унельм, я подумала… Когда-нибудь, если это будет безопасно. Например, если родители соберутся в Летний дворец, а я останусь… Может, это ты мог бы прийти ко мне в гости? Если не боишься. И если хочешь…

– Хочу ли я прийти в гости в прекраснейший дворец Кьертании к прекраснейшей девушке Кьертании? Даже не знаю, надо подумать.

Их пальцы сплелись теснее.

Стук повторился – тихий, но настойчивый. Унельм вздохнул.

– Я столько не успел тебе рассказать. И о стольком – спросить.

– Мы что-нибудь придумаем, – пробормотала она, сама в это не веря.

– Мил… – вдруг сказал он, и тепло скользнуло по её пальцам вверх – к сердцу. – Можно мне поцеловать тебя на прощание? Это не будет оскорблением страны или предательством родины, как думаешь?

– Даже не знаю. Надо подумать. – Сердце в груди сорвалось вниз. Ни разу за все их встречи он не целовал её. И она сама – не раз целовавшая других – отчего-то трепетала от одной мысли о том, чтобы поцеловать его первой.

Он приблизился к ней, и она почувствовала его запах – как будто они знали друг друга тысячу лет.

Синие глаза и светлый широкий шрам на лбу – так близко. Она вздрогнула, подумав: никто не узнает об их встречах, об этом поцелуе, но сейчас, через мгновенье, обратной дороги не будет.

Она подалась вперёд, навстречу этому теплу, свету, запаху – а потом ощутила мягкое, мимолётное прикосновение его губ к щеке.

– До свидания, – прошептал Унельм, и она подалась вперёд… Но он уже отступил, улыбаясь, – а потом вышел из комнаты, навстречу красной от волнения Веделе.

* * *

Омилия вернулась домой с рассветом и, само собой, чувствовала себя так, как будто вовсе не ложилась, когда служанка вошла в её покои, чтобы разбудить.

– Мне нездоровится. Я встану позже.

– Жаль это слышать, пресветлая госпожа, – сказала служанка – не Ведела, другая, – робко улыбаясь и приседая, – но ваша матушка, она…

– Доброе утро.

Никогда прежде Корадела не врывалась к ней в покои вот так, и Омилия почувствовала, как кожу, будто озёрную гладь, сковывает холод. Даже когда она была совсем ребёнком, ей надлежало пройти через десяток чужих рук, которые укладывали ей волосы, сервировали завтрак, помогали вымыться и одеться – только после всего этого она удостаивалась аудиенции у собственной матери.

Корадела, несмотря на ранний час, была одета в парадное платье – тёмно-синее, как вечернее небо. Копна золотых волос была убрана в высокую причёску, и Омилия – ненавидя себя за это – против воли залюбовалась матерью. Как она умудряется всегда быть такой безупречной, такой прекрасной, такой ледяной?

Сидя перед ней на смятой постели в ночной рубашке со сбитым воротником, Омилия почувствовала себя голой и повыше натянула одеяло.

Зачем её мать пришла сюда?

«Если и в сотый раз быть осторожной, как в первый»…

Омилия ощутила дыхание животного ужаса за спиной, но заставила себя улыбнуться и сесть прямо.

– Матушка. Какой приятный сюрприз. Доброе утро. Ты не подождёшь? Я не одета.

Корадела, не отвечая, кивнула служанке:

– Оставь нас.

Девушка тут же исчезла за дверью. Омилия позавидовала ей всем сердцем.

Её мать пересекла комнату несколькими длинными шагами – и вдруг упала в кресло из золота и кости, стоявшее у постели, спрятала лицо в ладонях.

– Матушка?.. – Омилия медлила, ожидая подвоха. Но подвоха, кажется, не было. Плечи Кораделы вздрагивали, идеальная причёска тряслась. Неужели она и вправду плакала?

До сих пор Омилия была уверена, что её мать не умеет плакать.

– Мама. Что случилось?

Корадела резко отняла ладони от лица. Её глаза были сухими, но на бледных щеках, покрытых костной пылью, пылал румянец.

– «Что случилось»… Твой отец, Омилия. Твой отец! Я больше не могу этого выносить. Смирение смирением, но любым человеческим силам есть предел – думаю, даже служитель Харстед со мной бы согласился.

Омилия подтянула одеяло ещё выше. Конечно, её мать постоянно говорила с ней об отцовских просчётах и ошибках – но никогда её речи не походили на жалобы, как сейчас.

– Он что-то сделал? Он… обидел тебя? – Омилия помедлила, прежде чем задать этот последний вопрос, потому что ей, по правде сказать, слишком сложно было представить, что её мать возможно было обидеть. Её отец – молчаливый, закрытый, хмурый – судя по тому, что Омилия знала о нём – привык замыкаться в себе, когда говорила жена, чтобы после сделать по-своему и нанести удар косвенно, чужими руками. Интриги давно были единственным языком, на котором её родители говорили друг с другом. Во всяком случае, до сих пор Омилия была в этом убеждена.

– Обидел меня? – Кажется, Кораделу такое предположение тоже рассмешило. – Дорогая моя дочь, твой отец давно уже не может меня обидеть. И что такое любая обида по сравнению с той катастрофой, к которой твой отец может привести тебя, меня, всех нас?

Итак, дело было не в Унельме – хорошая новость. Но при одной мысли про очередной разговор о судьбах Кьертании Омилию снова заклонило в сон. Она до боли прикусила язык, чтобы мать не заметила.

– Он собирается отправиться за границу. Сам, лично. Понимаешь ли ты, что это значит?

– Отец хочет встретиться с главами иных государств, – осторожно произнесла Омилия. – Он говорил, что…

– Омилия. – Корадела закатила глаза, поморщилась, как от зубной боли. – Как много раз я говорила тебе, дитя: не слушай, что тебе говорят. Думай о том, что стоит за каждым словом. Пришла пора повзрослеть, Омилия. У твоего отца новая блестящая идея – и он, как всегда, заручился поддержкой Усели и остальных каменных. Само собой… Все они – мужчины, а мужчины склонны верить в ерунду.

– «Новая блестящая идея», – повторила Омилия. – Что за идея?

– Внедрение иноземных технологий в добычу дравта – а может быть, и препаратов. Как тебе такое, дорогая дочь?

Это и в самом деле было неожиданно. По временам, когда они с отцом ещё были близки, Омилия помнила, что изобретения иных земель его увлекали… Но позволять иноземцам проникнуть в секреты Кьертании – а это неизбежно случится, если они будут работать со Стужей…

– Должно быть, этому есть объяснение? – осторожно спросила она. – Может быть, отец надеется узнать что-то полезное для нас, и у него есть идея, как избежать…

– О, Омилия. Ты ещё так юна. Как ты будешь справляться без меня? Хорошо, что подумать об этом нам придётся ещё нескоро…

Лицо Омилии осталось невозмутимым – она думала о каждом, даже мельчайшем движении мышц, и давно привыкла не позволять себе ничего, что могло бы выдать матери её истинные чувства.

– У него нет никакой идеи, дорогая дочь. Жизнь во дворце не могла не приучить тебя повсюду искать скрытые мотивы… Но иногда человеческая глупость – это просто глупость. Твой отец загнал Химмельнов в тупик. Я хотела оградить тебя от разговора об этом, но… Денежное положение нашего дома давно уже не такое прочное, как хотелось бы.

– Что? – тупо переспросила Омилия. – Как это возможно? То есть… мы ведь владетели Кьертании.

– Даже владетели могут влезть в долги, если во главе дома стоит идиот. – Корадела по-разному говорила о муже, но никогда прежде не позволяла себе при Омилии быть настолько грубой. – Твой отец не только злоупотреблял казной – в последние годы он много пользовался помощью Усели и остальных… Годами они оказывали ему услуги, поддерживали на всех советах. Результат плачевен. Твоему отцу приходится идти до конца, чтобы, в конце концов, его славные друзья не повернулись против него и не растерзали на части.

– Ты говоришь о… перевороте, – прошептала Омилия. – Неужели такое возможно?

– Всё зашло слишком далеко, чтобы рассуждать о возможном и невозможном. Мы должны опираться на факты, Омилия. Твой отец заигрывает с Вуан-Фо, Авденалией, Рамашем… Возможно, планирует союз с кем-то из них – как думаешь, с помощью кого, моя пресветлая наследница? Усели и другие вряд ли отказались бы от возможности женить на тебе кого-то из своих отпрысков, если бы не надеялись заработать огромные деньги на иноземных… гостях. Смешно. Ни одна из этих стран понятия не имеет, что такое Кьертания. Ни одной не нужно ничего, кроме наших сокровищ. Они и каменные растащат Кьертанию на части – вот когда твой отец будет, наверно, доволен.

Омилия молчала.

– Я не позволю этому случиться, Омилия, – сказала Корадела, и голос её зазвучал вкрадчиво. – Но ты должна мне верить. Я не говорю тебе всего, моя дорогая, но над нами может нависать угроза ещё серьёзнее глупостей твоего отца и каменных. В любой момент может потребоваться вся твоя решимость… Решимость и жертвенность – две главные добродетели, доступные женщине. Ты, моя драгоценная дочь, так юна… И всё же. Решимость и жертвенность, Омилия. Ты чувствуешь их в себе? Ты готова довериться мне, когда придёт время?

Стены сжались, когда Омилия сказала:

– Конечно, мама, – как говорила всегда.

ДНЕВНИК МАЛЬЧИКА

Из тетради III

1

Не мог написать раньше, да и сейчас…

Мамы нет уже третий день. Сначала я думал, что это какая-то шутка, как тогда, давно, когда она спряталась в центре.

Папа места себе не находит. Он говорит, что охранители ищут целыми днями, но я всё равно решил ночью уйти и тоже искать её.

Я знаю, куда она любит ходить больше всего. Я пойду в библиотеку, Шагающие сады, Верхний город. Я весь город обойду, если понадобится, но я её найду, и мы все снова будем вместе.

2

Прошло уже три недели.

Я один. Папа пошёл в центр, и после этого его нет уже два дня. Я не могу спать, и иногда звёзды приходят ко мне как будто наяву – наверное, не хотят ждать, пока я всё-таки решу уснуть.

Пришла Лорна. Она принесла ужин. Я ничего не хотел, но она сказала, что не уйдёт, пока не поем.

Сказала, папа скоро вернётся, а я не должен волноваться.

Я сказал, что не буду есть, пока она не расскажет, где он.

Она долго не хотела говорить, но потом всё-таки сказала, что папа пошёл в центр. Говорит, он кричал, вёл себя ужасно. Лишился рассудка от горя, так она сказала. В центре все старались говорить с ним по-доброму, но потом пришлось вызвать охранителей, потому что он что-то разбил.

Я не мог в это поверить. Все эти дни папа говорил, что всё будет хорошо, что мама не могла пропасть надолго. Что Химмельборг – её родной город, что она никогда не пошла бы куда-то, где опасно. Что все здесь её друзья. Он ничего не говорил про центр.

Правда, он запретил мне туда ходить, пока она не вернётся. Но он и в Верхний город запрещал ходить после того, как я ушёл туда без спросу.

Я сказал ему, что хотел быть смелым, хотел спасти маму. Но папа сказал, что иногда самое большое мужество – это принять, что нужно оставаться на месте, а не идти неизвестно куда.

В день, когда он ушёл, он выглядел, как обычно. Позавтракал и выпил кофе, почитал газету. Там снова не было про маму никаких новостей.

Лорна сказала, я должен поспать. Она говорит, папу никто не будет наказывать за то, что он испугался. Что я должен ей верить и ни о чём не волноваться.

Я ненавижу взрослых. Иногда, кажется, даже папу.

Взрослые всё время говорят, что волноваться не о чем, а в это время твоя жизнь ломается на куски.

3

Лорна опять приходила. Сказала, что папа уже завтра вернётся домой.

Спросила, не хочу ли я сходить в центр, пока жду, потому что мне, наверное, надоело сидеть дома. Сказала, все очень переживают за меня и хотят поддержать.

Я действительно очень устал от того, что ничего не знаю о маме, сижу здесь один и ничего не могу сделать.

Папа был бы против, но я злился на него.

В общем, я пошёл.

В центре было как-то странно. Людей меньше, чем обычно, а разговоров, наоборот, больше. Каждый раз, когда мы с Лорной подходили ближе, они как будто затихали, а за нашими спинами начинали опять.

Лорна отвела меня в зал, в котором я раньше не был. В нём было несколько больших рамок. Они были похожи на дверные проёмы, только никуда не вели и стояли друг за другом. Она сказала, это какое-то новое изобретение. Должно читать мысли, но пока ничего не получается.

Чем-то эти рамки напомнили мне Арки на Шествии, но только они квадратные и сделаны из дерева, а не из кости.

Она угостила меня яблочным пирогом и чаем, а потом спросила, не хочу ли я попробовать. Я сомневался. Подумал, что папе бы это не понравилось. Но Лорна спросила, не боюсь ли я, и я подумал, что ещё больше папе не понравилось бы, что кто-то посчитает меня трусом.

Лорна сказала, что нужно пройти под рамками и громко думать о чём-нибудь одном, например, о кролике или капусте. Неважно, о чём, только сосредоточиться на образе. Она включила маленький аппарат с кнопкой, надела наушники и сказала, что попробует услышать, о чём я думаю, а я должен буду сказать, угадала она или нет.

Мне стало интересно – первый раз с тех пор, как мама пропала.

Я стал думать про Малку. Изо всех сил представлял себе её лапы, хвост колечком, язык, который всё время вываливался набок.

Но когда я ступил под рамки, думать о Малке стало труднее. Да и вообще о чём бы то ни было. В ушах загудело, и голова заболела, но не сильно, а как будто эта боль только приближалась издалека. Но Лорна улыбалась мне, и я пошёл дальше.

Дальше… Произошло что-то странное. Я шёл дальше, а голова болела сильнее. И я увидел что-то… как будто сон.

Сначала – что-то вроде большого щита, и этот щит развалился на куски. Он был одновременно как будто льдом, и прямо посреди него шла огромная глубокая трещина. Как будто мир разваливался пополам. Я заглянул в эту трещину, и увидел жидкий огонь и кровь. Кровь с огнём смешивались, они были похожи на смолу с яблони, но отчего-то я твёрдо знал, что это такое на самом деле.

Потом я услышал гул, отдалённый, как будто где-то переговаривалось много-много людей. Но я не видел их и оставался от них далеко. Мне стало одиноко. Так одиноко, как будто я был последним человеком на свете. Я стоял посреди снега, холода, у меня под ногами, под толстым слоем прозрачного льда, пульсировало золотое и красное, и я был один; не было в мире ни Химмельборга, ни Тюра, ни мамы, ни папы, ни Малки.

А потом я увидел мужчину – взрослого, но чем-то он был похож на меня самого. Он шёл вдоль трещины, над огнём и кровью, как будто ему до них и дела не было. Потом остановился, запрокинул голову – и вдруг со всех сторон к нему полетели как будто прозрачные сияющие нити… Мне стало страшно. А он улыбался.

Потом я вдруг почувствовал, что за мной наблюдают. Обернулся и увидел – что-то бесформенное, полупрозрачное… А затем голова как будто пополам раскололась, а под носом стало мокро и горячо.

Очнулся я от того, что Лорна сунула мне под нос ватку, которая жутко пахла.

Она сказала, что изобретение её, к сожалению, опять не сработало.

Потом она поила меня кофе и долго спрашивала, что я чувствовал.

Я выпил три чашки и почти не почувствовал вкуса, хотя высыпал туда, наверно, половину сахарницы. Голова болела. То мокрое и горячее оказалось кровью из носа.

Сам не знаю почему… я не рассказал ей о том, что видел. Подумал, какая разница, если всё равно всё это мне привиделось…

Вернулся домой и почти сразу лёг спать, и спал очень долго и крепко. Никаких звёзд мне больше не снилось.

4

Они её нашли. То есть не нашли, но сказали, что…

Не могу писать. Больше никогда не буду…

(На этом обрываются записи в тетради III.)

Сорта. Сны

Одиннадцатый месяц 724 г. от начала Стужи

Стром оказался прав: ответ на моё письмо Рамрику Ассели пришёл быстро.

Я получила приглашение в резиденцию Ассели – через несколько недель там должна была состояться охота, в которой, как писал динн, будет участвовать «цвет кьертанского высшего общества», однако компания обещала быть «небольшой и уютной».

Это пугало. Динн Ассели мог рассчитывать на многое, зовя меня в уединённый загородный дом.

Успокаивало, впрочем, что его жена, Адела, тоже собиралась присутствовать на охоте – во всяком случае, на карточке приглашения было отпечатано и её имя.

В любом случае, отправиться в резиденцию предстояло ещё не скоро – до тех пор забот хватало. Мы с Эриком ходили тогда на охоту почти каждый день, и мой рейтинг был высок, как никогда. Я стала получать столько денег, что с лихвой хватало и на пансион Ады и Ласси, и на все мои нужды. Я отправила денег госпоже Торре – в благодарность за её заботу об Аде, так я написала в письме – и приложила к письму несколько переведённых страниц из дневника Гасси. Я выбрала те, в которых речь шла только о том, как любил он сидеть дни напролёт в бабушкиной библиотеке, как нравились ему леса вокруг Ильмора, как счастлив он был. Госпоже Торре придётся попросить кого-то зачитать ей всё это – но я надеялась, что страницы её порадуют.

Послала я денег и матери Миссе, хотя знала, что Химмельны должны были хорошо её обеспечить.

Госпожа Торре ответила мне тёплым письмом, написанным чужой рукой, и пожеланиями удачи. Она приняла деньги – и за это я была ей благодарна. Госпожа Луми не написала ничего.

Даже после этого денег у меня оставалось много – и всё равно казалось, что недостаточно. Каждый раз, думая о том, что мне нужен отдых, я вспоминала о девочках, которым нужны будут не только стол и кров, но и красивые платья, билеты в театр, образование, дом… Я вспоминала о них – и о бормотании кур за стеной, под которое мы с ними засыпали и просыпались в Ильморе… И соглашалась на очередной выход в Стужу даже тогда, когда можно было отказаться.

Ведь теперь – я знала – в любой момент Стужи могло больше и не быть; и мы со Стромом собирались уничтожить её своими руками.

Хотя бы на съём квартиры не приходилось тратиться. Одно время я подумывала над тем, чтобы найти дом для себя и сестёр – со мною рядом им было бы лучше, чем в пансионе… Вот только могла бы я в самом деле быть рядом? Чаще всего я возвращалась с охоты в ночи, рано утром уходила снова…

Но было и ещё кое-что: мне не хотелось уезжать от Строма.

Я привыкла к тому, что мы всё время вместе – и не из одного только удобства, но о большем я редко смела думать даже наедине с собой. Мы играли в тавлы, разговаривали, тренировались, сидели над дневниками Гасси, читали – каждый своё, время от времени зачитывая что-то особенно меткое вслух, сидя друг напротив друга в гостиной… Угли уютно потрескивали в камине. Ветер дул за окном. В такие моменты мне хотелось, чтобы всё это никогда не заканчивалось.

Иногда я думала: что станет с ним и со мной, если не будет Стужи? Кому мы будем нужны, ветераны ледовых битв, лишённые эликсиров, препаратов, нечеловеческих сил, проводивших незримую черту между нами и остальными? За этой чертой мы были одиноки – но и сильны тоже. Кем я стану в мире без Стужи?

– Кем угодно, Хальсон, – ответил Стром, когда я решилась задать ему этот вопрос. – Ты молода, умна. Ты будешь счастлива, в этом я уверен.

Он ни слова не сказал о себе, а я не спросила. Он, начавший ходить в Стужу почти ребёнком – однажды я надеялась узнать, как так вышло, – полный препаратами, как та карета из сказки, у которой дарами Стужи заменили и колёса, и кузов, и облучок… Осталась ли карета каретой или стала снитиром? В сказке та карета укатилась от хозяина в Стужу.

Стром не мог не думать об этом – о том, что станет с ним самим, если его мир уйдёт. Но он был куда смелее и благороднее меня. Он не знал сомнений – во всяком случае, так мне казалось.

Однажды, когда я ворочалась в огромной пустой постели, пытаясь уснуть, я вдруг услышала странные звуки, доносившиеся снизу – как будто скулил под дверью дома заплутавший в ночи одинокий зверь. Поколебавшись, я пошла вниз.

Огонь в камине совсем догорел, но в комнате было тепло – в Ильморе у меня бы зуб на зуб не попадал.

Простыни под Стромом на узком диване сбились, а сам он лежал как-то странно, закинув руки за голову, тяжело дыша. Ему снился сон – дурной сон – судя по тому, как лихорадочно блестело от пота лицо, по тому, как метались глаза под веками. Во сне он был беззащитен – даже перед моим взглядом, и, раздумывая, что делать, я стояла перед ним в нерешительности и смотрела.

Он был одет в свободные домашние штаны – и ничего больше, и я увидела, как широко раскинулись чёрные реки эликсиров под его кожей. Грудь, живот, руки, плечи были как карта Стужи, и тёмными линиями растекался по ней дравт эликсиров. И шрамы, шрамы – аккуратные стёжки Солли, который штопал и меня саму, – там, где в его тело были вшиты препараты. На груди, животе, плечах.

Мне стало страшно. Что будет, если эликсиры навеки остановятся, прекратят пульсировать в его венах? Препараты погаснут, умрут – рано или поздно. Усвоение наших тел поддерживало в препаратах жизнь, но ни один из них не вечен.

Разумеется, существовала реабилитация – но выдержит ли её Стром? В нём было так много Стужи.

В процессе реабилитации охотничьи протезы заменяли на обычные, требующие обновления каждый год – как те, что поставлялись Кьертанией на экспорт. Это было дешевле, чем продолжать накачивать ушедших на покой препараторов эликсирами, поддерживая всё то, чем снабдили их кропари за время службы.

Что будет теперь, когда вместе со Стужей уйдут и её дары?

Конечно, он не мог не думать об этом – мой ястреб, который думал заранее обо всём, у которого всегда были ответы на все вопросы…

И всё-таки я стояла рядом с ним и чувствовала тревогу.

А ещё – что хочу к нему прикоснуться.

Он снова застонал – тихо, сквозь стиснутые зубы, как будто не давал себе воли даже во сне, и я решилась. Провела пальцами по его лбу, отбросила с лица, испещрённого шрамами, тёмную прядь.

– Эрик… Проснись. Тебе приснился кошмар.

Он открыл глаза и перехватил моё запястье – стиснул крепко, до боли. В его глазах – тёмном и золотом – плясало безумие, и мне стало страшно. Спросонок он как будто не узнавал меня – подтащил ближе, рывком наклонил к себе.

– Дьяволы… – пробормотал он. – Огонь и кровь… Всюду кровь…

– Эрик! – сказала я громче. – Проснись! Ну, проснись же. – Я прикоснулась к его лицу, стараясь не замечать, что запястью, которое он сжимает, становится всё больнее… И наконец его взгляд стал неспящим, осмысленным.

– Иде, – пробормотал он. – Что ты тут делаешь?

– Тебе приснился кошмар, – повторила я. – Что тебе снилось?

Он всё ещё крепко сжимал мою руку, и я осторожно села на диван рядом с ним, прямо в тепло его постели. Что-то внутри дрогнуло – возмутительно неуместное, человеческое, – но я была препаратором и смогла заставить дыхание успокоиться, а сердце биться ровней.

– Ничего. Ничего… – Он будто впервые увидел собственную руку, сжимавшую мою, и торопливо отдёрнул её, словно обжёгшись. – Всё хорошо, Хальсон. Тебе не стоило спускаться. Иди к себе.

– Ты весь дрожишь. И, мне кажется, у тебя жар. Я разожгу огонь и поставлю чайник.

– Я в порядке, – сказал он, но на этот раз не велел мне уйти, и я осталась.

Спустя несколько минут в камине жарко пылал огонь, и яразлила травяной чай по чашкам. Над ними плыл пар – ароматный пар, пахнущий лесом. Домом.

Стром накинул рубашку и сел за стол напротив меня, залпом выпил обжигающе-горячий чай, поморщился и налил себе ещё чашку.

– Хорошо, что ты меня разбудила, – пробормотал он. – Мерзкий сон. Я вижу его время от времени…

– Что за сон? – спросила я тихо. Обычно я бы не решилась задать столь личный вопрос, но в полумраке многое казалось возможным.

– То, что я видел под Арками, – сказал он просто, и явздрогнула. Многие препараторы видели нечто на Шествиях. Об этом было не принято говорить, как не принято говорить о детских страхах или первых юношеских фантазиях. И всё же – шёпоты, пьяные откровения, намёки… Все мы знали, что видения под Арками – не редкость. Некоторые полагали, что увиденное предсказывает будущее. Другие считали это глупым суеверием.

– Что это было?

Стром смотрел в огонь:

– Я проходил Арки не так, как ты, Хальсон. Я был ребёнком… И сам не знал, что делаю. Но я помню, что видел, так, будто это было вчера. Лёд… Но и огонь тоже. Кровь… Холод… И одиночество… – Он потёр бровь над изменённым глазом, вздохнул и вымученно рассмеялся. – Если эти видения и вправду что-то значат, Хальсон, мои не предвещают ничего хорошего.

– Я думала, ты не суеверен.

– Я не суеверен. Но эти сны действуют мне на нервы.

– Тогда я выбрала правильный чай. Моя мать заваривала его отцу, когда… – я осеклась.

Я машинально потёрла запястье – должно быть, останется синяк.

– Прости, – сказал Стром. – Сам не понимал, что делаю. Больше не подходи ко мне так близко, когда я сплю, хорошо? – Помедлив, он взял мою руку в свои. – Больно?

В полумраке многое кажется возможным.

– Уже нет, – прошептала я.

– А что ты видела в Арках? – Он всё ещё держал мою руку в своих, и я позволила себе расслабиться. Не думать о том, что это значит. И как показать, что мне это нравится? Я замерла, чтобы не спугнуть его – ничего лучше в голову не пришло.

– Я плохо помню, – честно сказала я. – Всё было как в тумане. Но что я помню точно, так это храмовый зал… Огромный, пустой. Ещё – плач. Тогда я подумала, что детский, а сейчас… Чем-то это было похоже на крик хаара. И мне было холодно – но, думаю, это потому, что мне просто было холодно, – я неловко рассмеялась.

– Да, погода была так себе, – согласился Стром и отпустил мою руку, чтобы налить ещё чая. Я надеялась, что он возьмёт её опять, но этого не случилось.

– Как думаешь, каким будет мир без Стужи? – спросила я, снова подумав о чёрных тропах эликсиров под его кожей. – Мы без Стужи?

– Кто знает. Я читал всё, что мог найти, чтобы составить более или менее достоверную картину… Но Стужа пришла в Кьертанию так давно. Учёные пытаются реконструировать, разумеется, но можно только предполагать. Если восстановится климат, каким он, предположительно, был до пришествия Стужи, на континенте будет зелено и тепло. Океан, окружающий его, тоже потеплеет. Урожаи больше не будут проблемой – кьертанцы смогут обеспечить едой себя, и ещё на экспорт останется. Химмельны… – он запнулся, как будто поняв, что слишком увлёкся. – Роль Химмельнов определённо изменится, – сдержанно произнёс он. – Без Стужи, без армии у них не останется ничего.

– Ты хотел бы, чтобы «их роль изменилась», – сказала я тихо. – Даже если с Сердцем ничего не выйдет. Ты планировал, как…

– Ты обещала не спрашивать, – мягко сказал он. – Запасные планы теперь не имеют значения, Хальсон. Мы найдём Сердце – и проблема Химмельнов решится сама собой. Никто больше не будет запрещать людям ехать, куда они пожелают, жить, как они пожелают…

– Не думаю, что это возможно, – осторожно сказала я. – Любое общество налагает на людей ограничения.

– Верно. Но ограничения в Кьертании станут куда здоровее, когда Стужи не будет. Мы живём в искусственном пузыре, Хальсон. Отрезанные от других народов и стран собственной исключительностью… Здесь никогда не может быть развития, пока это так. А Химмельнам – Химмельнам выгодно, чтобы так это и оставалось.

– Кьертания сразу после того, как Стужа уйдёт, будет лежать в руинах, – сказала я, и Стром кивнул.

– С большой вероятностью. Да. Мы не знаем, к каким последствиям приведёт такая резкая смена климата. Не знаем, что станет со снитирами и дравтом.

– Думаешь, снитиры выживут без Стужи?

– Вряд ли. Но это не значит, что они погибнут сразу.

– А мы? – спросила я, и Стром улыбнулся. – Что будет с нами, с тобой? С препараторами?

– Смотрю, этот вопрос тебя сильно волнует.

– А тебя? Тебя он совсем не волнует?

Стром отвернулся:

– Конечно, волнует. Но это вопрос толерантности к рискам, Хальсон. Меня он волнует гораздо меньше, чем тебя. Это очевидно. Но я не сумасшедший и не самоубийца. Более того, всё, что я делаю, я делаю ради людей… и ради препараторов. Особенно – ради препараторов. Они пострадали достаточно и долго несли эту страну на своих плечах.

– Значит, ты подумал об этом. О том, что именно мы будем делать, когда это случится? Потому что… Я подумала: ведь не смогут ходить поезда, раз им не из чего будет делать ледяные рельсы. И что, если препараты перестанут работать? Тогда не станет ни автомеханик, ни парителей… Города и деревни окажутся отрезаны друг от друга.

– Всё новое рождается на свет из хаоса, – он вздохнул. – Но в выигрыше всегда окажутся те, кто сумеет обуздать хаос быстрее прочих. Я хотел бы рассказать больше, Иде. Но твоё знакомство с помощником Олке, его интерес ко мне… Я не хочу всё усложнять.

– Я бы никогда не рассказала ему ничего, что…

– Прошу, не думай, что это вопрос недоверия. Я верю тебе. Но чем меньше нитей может привести Олке к ответам, тем лучше. Он опасный человек – и готов на всё, чтобы найти ответы, если уж за что-то взялся… А если чего-то не знаешь – это невозможно выведать ни хитростью, ни силой.

Помедлив, я кивнула. Мне хотелось верить в то, что дело и вправду только в этом. Что Эрик знает, что может на меня положиться.

– Пока что просто поверь… мы позаботимся о том, чтобы жертв было как можно меньше. Чтобы новый порядок – может быть и даже, скорее всего, временный, но необходимый – установился как можно скорее. Есть люди, которые думают и просчитывают разные варианты много лет… Вместе мы справимся со всем, что принесёт нам Сердце Стужи.

Так в наших разговорах впервые появились «жертвы». Эрик Стром произнёс это слово буднично, походя. И хотя я, само собой, и без того понимала, что то, что мы задумали, вряд ли будет легко, как летний день в Химмельборге, мне стало не по себе.

В легендах Кьертании вообще ничто не давалось легко. Снитиры, дарившие вечную жизнь или сказочные богатства, пожирали руки, ноги и первенцев. Снежная дева, приносившая детям подарки, своим дыханием замораживала непослушных до смерти. От музыки волшебной флейты владетельницы Аделы сходили с ума те, кто не вовремя её слышал.

Само собой, Сердце Стужи, позволявшее получить над ней власть, должно было запросить ужасную плату.

Но кто знает. Возможно, для разнообразия эта легенда окажется нежной и прекрасной, как весна. Кьертания зазеленеет, покроется цветами, а люди, лишённые привычного образа жизни одним днём, разделённые бесконечными зелёными пространствами, возьмутся за руки и начнут дружно строить новую жизнь, распевая песни.

Возможно.

– Чай и вправду хорош, – сказал Стром сонно. – Глаза закрываются, а завтра в шесть нам надо быть в центре. Иди спать, Иде.

– Если хочешь… я побуду здесь ещё немного… пока ты не уснёшь. Я слишком поздно поняла, как это звучит.

Стром приподнял бровь:

– Это ни к чему. Мне жаль, что я тебя разбудил. Со мною случается… Но беспокоиться не о чём. Ты и так многое сделала. Спасибо.

Поднимаясь по лестнице к себе, я чувствовала, как горят уши, щёки, шея.

Что он подумал обо мне?

Что бы ни подумал – велел уйти. Я зарылась лицом в подушки, натянула на голову одеяло. Теперь я чувствовала себя униженной куда больше, чем из-за того, что Стром не делился со мной всеми планами. Даже не униженной – обиженной, раненой. Стром ранил меня – хотя не сделал ничего плохого.

Мне казалось, я чувствую: Стром неравнодушен ко мне. Он касался меня, втирал мази, говорил ласково, улыбался мне так, как не улыбался никому другому. Я хотела верить, что наши вечера значили для него не меньше, чем для меня, что я важна ему не только в Стуже – и не только как маленькая деталь его большого плана, в который не стоило меня и посвящать.

Но как я могла знать наверняка? Ястреб и охотник – особая связь. Что, если так она и должна выглядеть?

Я ничего не знала о чувствах и страсти, связывающих людей. Разве что из книг – но они ни в какое сравнение не шли с тем, что мог предложить личный опыт. Своего не было – и не с кем было поделиться. С момента, как я стала его ученицей, а после – охотницей, Эрик Стром стал для меня самым близким, самым важным человеком. К нему я приходила со всеми вопросами, он был рядом даже в самые чёрные минуты.

Но теперь, когда всё внутри дрожало и плавилось от стыда, я не могла пойти к нему – потому что, быть может, он догадывался о том, что я чувствую, – и всё равно отослал меня.

А если не догадывался? Почему-то при мысли о том, что все мои терзания и сомнения попросту проходят мимо него, мне стало только хуже.

Впервые мне захотелось сказаться утром больной, никуда не идти; послать к дьяволам и своего ястреба, и Стужу.

Но наступил новый день, и уже скоро мы опять были там, в вечном безграничном холоде, два тёплых огонька – дохни на них ненароком Стужа, и они навсегда погаснут.

«Эрик».

«Иде».

Его голос звучал во мне, как единственный маяк, как одинокая молитва. Но рана не затянулась. Осталось тоскливое, ноющее чувство потери.

Потому что он велел мне уйти.

Унельм. Встречи

Одиннадцатый месяц 724 г. от начала Стужи

Ульм сидел в «Парителе», одном из самых дешёвых кабаков в вечной тени Парящего порта, перед чашкой остывшего гадкого кофе – пить что-то крепче здесь могло быть опасно для здоровья. Именно сюда, в самый шумный и яркий район Химмельборга, он приходил, чтобы побыть наедине с собой – почему-то именно посреди громкой и весёлой толпы путешественников, прибывающих и улетающих, торговцев, носильщиков и зевак это выходило лучше всего.

Сегодня у него был и ещё один повод прийти сюда. Ему написала Лудела, которая хотела встретиться. Он и не думал, что она этого захочет – после того, как Ульм отказался улетать из Кьертании с помощью Мела, – интересно, встречаются ли они ещё с паритером, или Лу уже нашла кого получше? Ульм сделал глоток кофе и поморщился.

Зачем она вообще предложила встретиться – соскучилась или хочет о чём-то его попросить?

Как бы то ни было, разговор с Луделой мог и ему оказаться полезен. Она была родом из Нижнего города – а встреча с Омилией ещё больше укрепила его в стремлении отправиться туда…

Туда, где, судя по всему, бывали все убитые юноши, где свершались на чёрном рынке сделки – а значит, быть может, были проданы те самые глаза – распутать все нити, заслужить восхищение Омилии, подняться как никогда высоко…

И наказать убийцу.

Он снова будто наяву услышал звериный вопль несчастной матери Аллеми и вздрогнул.

– Унельм!

Лудела была тут как тут. С тех пор как они виделись в прошлый раз, она ещё больше похорошела – как будто немного поправилась, и это ей шло. Волосы собраны в два пучка, губы и ресницы густо, смело накрашены, новёхонькая серая форма кропаря сидит как влитая. Унельм приложил все усилия к тому, чтобы не пялиться ей в вырез. Это оказалось непросто.

– Лу. Как хорошо, что ты пришла. Отлично выглядишь. Но… постой, что это у тебя в волосах? – прежде чем она успела опомниться и шлёпнуть его по руке, Ульм достал у неё из-за уха конфету в блестящей обёртке. – Прошу, угощайся.

– Как мило. – Она приняла конфету, уселась напротив него и наморщила носик, осматривая обстановку «Парителя». – Тут ведь, я думаю, кроме этого, есть нечего?

– Ну, скажем так, кухня – не самая сильная сторона этого заведения.

– Тогда, видимо, здесь есть чего выпить?

– Отличная идея, но не советую брать тут алкоголь.

– Зачем вообще было предлагать встречаться в такой дыре? – буркнула она, и Унельм улыбнулся.

– Я ценю это место за атмосферу. – Он не шутил, или не совсем шутил. Да, стойка тут блестела от застывшего жира, зелёные бутылки на полках были тусклыми от слоя пыли, а единственными украшениями служили связки старых лётных шлемов и перчаток паритеров и пожелтевшие от времени билеты на парители, расклеенные по стенам, но Унельму тут нравилось. Всё здесь говорило о странствиях, и публика бывала необычная.

– Понятно. – Унельм вдруг заметил, что она нервничает – и вряд ли из-за странного кабака. Её пальцы, сплетённые над столом, подёргивались. Возможно, она и накрасилась так ярко, чтобы скрыть неуверенность.

Значит, она всё же пришла попросить о чём-то. Или дело было в другом. Может, рассталась с Мелом?

– Как твои дела, Лу?

– Лучше некуда. – Её глаза говорили о другом. – А ты не слышал? Среди рекрутов нашего года я в первой сотне рейтинга… По всей стране. Мне теперь больше платят. Мел говорит, скоро будем гулять на мои.

Сам Унельм в рейтинг даже и не заглядывал – толку. Вот имя Сорты наверняка где-то там, на первых строчках.

А Мел, значит, так и не исчез с горизонта – что ж, тем лучше.

– А как твои дела? – спросила она после того, как всё же заказала у подавальщика снисса с яблочным соком. – Я читала про все эти жуткие убийства в газетах… Ты что же, расследуешь это дело?

Они обменялись последними новостями, и над столом повисло неловкое молчание, похожее на непролившуюся грозовую тучу.

– Слушай, – сказала наконец она, потупя глаза в обрамлении неестественно длинных ресниц, – я вот подумала, что слишком уж разобиделась на тебя тогда – ты, верно, помнишь…

– Не о чем говорить, – бодро отозвался Унельм. – Тем более что ты ошибаешься: я ничего уже и не помню.

– Вот как, – пробормотала она, и он понял, что сплоховал. – Что ж, этого следовало ожидать, фокусник. Я ведь была просто временной историей, так? И когда от меня ничего стало не нужно…

– Ты сама хотела, чтобы всё это было временной историей, – заметил Ульм. – И, кажется, сейчас это тебе от меня что-то нужно. Или нет?

Лудела вспыхнула, и Унельму тут же стало её жаль.

– Ну, не обижайся, пожалуйста, Лу, – сказал он примирительно. – Давай помиримся, а? Временная, не временная – причём здесь это? Я всегда считал тебя своим другом. Ты мне важна, правда.

Её ресницы дрогнули, и вдруг Лудела начала плакать. Ульму ничего не оставалось – он подсел к ней ближе, приобнял за плечи.

– Я бываю такая дура, – всхлипывала она. – Что же мне делать, что делать…

– Ну, не плачь, Лу, ты чего? Все знают, какая ты умница. Кого угодно спроси!

Мало-помалу её рыдания начали утихать, и она крепче прижалась к Ульму. От её груди так и веяло жаром, и, к своему стыду, он чуть помедлил, прежде чем пересесть.

– Ульм, мне надо кое-что тебе сказать.

Он был совсем не готов выслушивать её любовное признание. Он не хотел обижать её, и уже пожалел, что пришёл – но теперь деваться было некуда.

– Что же это?

– Я тебе наврала, – выпалила она, и это было совсем не то, чего он ожидал.

– Наврала? Но о чём?

Лудела шмыгнула носом и принялась промокать потёкшую с ресниц краску не слишком чистой салфеткой.

– Ну, помнишь, когда у Мела были… проблемы, – она понизила голос, – я сказала, что это всё из-за меня? И помнишь – я сказала, что не знаю заказчика?

Унельм кивнул. Он вдруг ощутил странный азарт – как будто то, что собиралась сказать Лудела, имело прямое отношение к его судьбе.

– Так вот… на самом деле знаю. Потому-то у меня сейчас и проблемы. И я подумала, может… – Лудела запнулась. – В смысле, ну ты же теперь почти охранитель, и, может…

– Слушай… – Ульм показал подавальщику, что тоже хочет выпить. – Расскажи мне всё с самого начала, ладно? А я подумаю, что могу сделать.

– Ты говорил, тут пить нельзя.

– Это да… Но риск делает жизнь ярче, красавица из Химмельборга. Рассказывай.

Старое прозвище, кажется, немного её приободрило – на это Ульм и рассчитывал.

– Ну, в общем, я же говорила тебе, что я родом из Нижнего города… и что не люблю там бывать. С тех самых пор как меня взяли в препараторы, я решила, что больше туда никогда не пойду. – Лу провела пальцем по краю стакана, и взгляд её был отсутствующим.

– Но почему?

– Ты бы понял, если бы родился там, – она рассмеялась, но невесело.

– Я тоже не из богатеев, как ты знаешь.

– Знаю. Но только… это другое. В Нижнем городе ребята лет с пяти уже знают, что почём. Если уж родился там, никогда из грязи не вылезешь – а мне вон как повезло. Так что я решила о нём забыть… Не оглядываться.

– И ты никогда не скучала?

– По некоторым местам не скучают. Только радуются, что удалось оттуда выбраться. Кроме того, мне там всё равно не были бы рады. Родителей давно нет, сестрица ушла из дома, ещё когда я совсем мелкой была… к тому же я теперь препаратор. А их в Нижнем городе не особо жалуют, если они… ну, не по делу туда приходят, конечно.

– Делу?

– Сам знаешь, какие у наших там бывают дела.

– Не понимаю, почему можно не жаловать препараторов, – заметил Унельм. – Ведь рекрутов берут отовсюду?

– Что с того? Там тебе скажут: раз не хватило мозгов спрятаться от Арок, сам виноват, что служишь Химмельнам. Но я сама пошла на Шествие, и мне повезло. Если бы нет – я бы, наверное, всё равно оттуда ушла. Не знаю куда. Искала бы работу, любую, только бы не там.

– Всё это странно, – пробормотал Ульм. – Что значит «служишь Химмельнам»? Препараторы согревают и обеспечивают и Нижний город тоже, разве нет?

– Всякое случалось. – Лудела понизила голос. – В годы, когда случались бунты – я сама не застала это время, но мне рассказывали, – владетели использовали погодный контроль против Нижнего города… Самые слабые замерзали в своих постелях. После этого остальным приходилось сдаться.

Унельм вспомнил ильморские зимы – те, которым он сам стал свидетелем, и те, о которых знал только по рассказам старших.

Не было оправдания тем, кто решил использовать холод как оружие.

– Это ужасно. Я никогда об этом не слышал…

– Неудивительно. В газетах о таком не пишут. Последние годы всё спокойно, потому что Охрана и Нижний город… ну, можно сказать, договорились. Чтобы изменить Нижний город, нужны были бы огромные деньги. Проще делать вид, что его нет… Кроме того, и от него Кьертании бывает польза.

– Ты сказала, что решила о нём забыть. Но, видимо, не вышло?

– Вроде того, – Лудела отодвинула пустой стакан и махнула подавальщику. – У меня там, видишь ли, осталась подружка… Мы с ней с детства были не разлей вода, но потом оказалось, что мы от жизни совсем разного хотим. Я ей, знаешь, предлагала попробовать переехать вместе со мной. Найти службу где-то в Верхнем городе, или хоть на фабриках или вышках… Но она сказала, что ей и там, где она родилась, неплохо. Она в такие дела влезла… – Лудела запнулась, видимо, прикидывая, что можно сказать Ульму, а о чём упоминать не стоит. – В общем, нехорошие дела. Но мы продолжили дружить, видеться иногда… С ней я не могла порвать совсем, с концами. Она меня столько выручала, знаешь… В общем, мы видались. А потом, когда я уже с Мелом встречалась, я взяла и ей про него сболтнула. Мы, знаешь, выпили, и она хвалилась тем, как у неё всё в Нижнем городе складывается, что и у меня могло бы, ну и мне захотелось… Глупо, я знаю.

– И ты сказала, что встречаешься с паритером?

– Ну да. Что он в другие страны летает, и меня когда-нибудь возьмёт, – Лудела уныло чертила пальцем по столу, – ну а уж она, видно, потом сказала об этом кое-кому другому. Он ведь перевозил контрабанду по мелочи и раньше – только внутри Кьертании, я тебе говорила… Это было так, по глупости. Знаешь, ребята из богатых семей не такие, как мы. Они делают глупость не потому, что не могут иначе, – а просто потому, что без глупостей им скучно.

– Ну, может, не так-то мы и отличаемся, – вставил Ульм, и Лудела закатила глаза.

– Ах да, прости, я забыла, с кем говорю. Короче… я сказала ей об этом, и…

Ульм, видно, не справился с собственным лицом, потому что Лудела осеклась.

– Ты сказала ей, что он занимался контрабандой? Лу, как ты могла это сделать? Прости, просто это…

– Да знаю я, – огрызнулась она. – Просто её, знаешь, было не впечатлить приличным мальчиком из хорошей семьи, ну и… короче, они вышли на него и потребовали помочь. С крупным грузом… я рассказывала, с каким. Пообещали, что если он это сделает, хорошо заработает – и потом его сразу оставят в покое. Конечно, ему не надо было соглашаться – но они надавили, начали угрожать, ну и…

– А потом появился я.

– Ну да. Я не знала, что делать. Решила, пусть лучше так… Если бы Мела ещё и охранители поймали, не знаю, что бы мы делали…

– И теперь те люди арестованы, – пробормотал Унельм. – А вот заказчик – нет…

– Ну да. Я не знаю, чего ждать, Улли. – Лудела заговорила быстро и тихо, и глаза её забегали – прежде Унельм никогда не видел её такой. – Тот, который говорил с Мелом, погиб…

Это Унельм помнил хорошо. Бородача на полу ангара, тёмную лужу у его головы. Тогда впервые при нём умер человек.

– Двое других Мела не видели, даже его имени не знали – во всяком случае так тот, другой, сказал, но можно ли верить? А главное – заказчик. Что он теперь думает? Что мы подставили его людей нарочно? Он ведь не знает, что вы и так на них вышли, не знает…

Унельм вздрогнул. Он порадовался тому, что Лу не знает – и никогда не узнает о его блефе. Что если бы не он – и её доверчивость, – они с Мелом не очутились бы в этой ситуации.

– Я боюсь, и Мел тоже. Все эти месяцы… Ждём, ждём, но ничего не происходит.

– Может, он о вас просто забыл?

– Верран ни о ком не забывает, – мрачно сказала Лудела, снова часто моргая ресницами. – Я знаю.

– Верран, – повторил Унельм. – Тот самый? Владетель Нижнего города?

– Ты о нём знаешь?

– Только имя. Он и вправду там… ну… главный?

– Не всё так просто. Нижний город велик, и там много… серьёзных людей. Верран – один из них очень давно. Игорные дома, притоны, большая часть чёрного рынка, – Лу заговорила так тихо, что Унельму пришлось перегнуться к ней через стол, – в его руках. И он много чего знает… на него работают разные люди. И ничего он не забывает. Если он пока до нас не добрался, так у него, наверно, есть на то причины. Но если доберётся… – Лу вздрогнула, и её щёки приобрели нежный салатовый оттенок. – В общем… я и подумала… ты же почти охранитель, так?

– Вроде того, – осторожно признал Унельм. – Только не пойму, чем это нам поможет.

– Ну как же… – Лудела робко улыбнулась. – Расследование ведь кончено. Я подумала: может, ты поговоришь с газетчиками… Расскажешь им, как на самом деле всё было. Верран наверняка узнает, прочтёт, и тогда…

– Лу, это безумие. Даже если бы я хотел – я не могу. Расследование ещё идёт. Меня отстранят от службы, если выкину такое, и правильно сделают.

Лудела закусила губу, и её бледное личико под слоем пудры посерело. Кажется, он лишал её последней надежды, и Ульм поспешил заговорить:

– Слушай… мне всё равно нужно в Нижний город. Может, я что-то и придумаю. Там, на месте. Только нужно подумать что.

– Тебе нужно? – медленно повторила Лу. – В Нижний город?..

Кажется, план успокоить её провалился.

– Это для расследования. И мы с тобой можем помочь друг другу. Ты расскажи мне, как не попасть в передрягу в Нижнем городе, а я…

– Никак, – отчеканила Лудела. Щёки её заалели. – Фокусник, ты с ума сошёл или вообще меня не слушал. Ты что, не понимаешь, что это за место? Охранители ходят туда большими группами, и всё равно им приходится договариваться с местными… Типа того же Веррана. Иначе это слишком опасно.

– Но туда же можно войти, если…

– Войти-то можно. А вот вернуться – как повезёт. Любой, кто приходит в Нижний город без охраны, на свой страх и риск, – сам за себя. Я же сказала: Охрана приходит туда редко, а когда приходит, то так, для галочки… Нижний город живёт своей жизнью… Взамен охранители его не трогают.

– Я ведь не буду кричать, кто я такой, знаешь ли. Что, если я оденусь попроще, и…

– Попробовать можно, – пробормотала Лудела неохотно. – Если ты будешь вести себя тише весеннего снежка, не будешь показывать, что у тебя есть деньги, ни у кого не будешь брать еду или выпивку – но, кстати, если откажешься, могут обидеться, и тогда плохо дело – не перейдёшь дорогу никому неприятному, не обидишь кого-то из местных девчонок отказом – или кого-то из местных парней, если будешь водиться с их девчонками…

– Как-то противоречиво, не находишь?

– Я о том и говорю. Ты же не сможешь просто ходить по стеночке, так? Начнёшь вынюхивать, и вот тут и вляпаешься в неприятности.

Унельм не готов был сдаться вот так просто – Лудела была единственной ниточкой, связывающей его с Нижним городом.

– Должно быть что-то. Может, кто-то из твоих друзей…

– Говорю же, я с ними порвала. – Кажется, Лу начинала терять интерес к их разговору. Она поняла, что Ульм ей не поможет, и мрачно буравила взглядом вновь опустевший стакан. Казалось, она вот-вот опять расплачется.

– Выше голову, – сказал Ульм, проклиная себя за любовь к необдуманным обещаниям. – Я же сказал, что, может, что-то ещё придумаю. И я постараюсь, Лу. Я ведь тоже отчасти виноват.

«Сильнее, чем ты думаешь».

– Вот что. Расскажи мне всё, что знаешь о Нижнем городе, ладно? Кто есть кто, куда ходить можно, а куда совсем не стоит… Всё, что может быть полезным.

Несмотря на все её предосторожности, теперь Ульм только укрепился в желании пойти в Нижний город в одиночку. Если всё работает так, как рассказала Лу, он отправится туда в компании Олке и десятка охранителей, а значит – прощай, самостоятельное расследование.

Кроме того, Нижний город манил его, как манило всё новое – так ли велика разница между полётом в другую страну или походом туда? Ему хотелось пуститься в новое приключение – а опасность только подзадоривала. В конце концов, разве не так во всех легендах и песнях добывалась любовь прекрасной девы?

Кажется, что-то такое проявилось в его лице, потому что Лудела вдруг деланно небрежно спросила:

– Кстати… кто та девчонка, с которой ты сейчас встречаешься? Она не будет переживать, если ты пойдёшь в Нижний город?

– Какая ещё…

– Ой, брось, Улли, я тебя знаю. Ты остался в городе, хотя Мел готов поднести тебе твои прекрасные дальние страны на блюдечке. Ну. Кто она?

Унельм вдруг с ужасом ощутил, что краснеет – давненько с ним не случалось ничего подобного. Тем более в присутствии Луделы.

– Да мы просто друзья, вообще-то…

– Бедный Улли, – сказала Лудела с неожиданно нежной улыбкой. – Нелегко тебе придётся… красавчик из Ильмора. Ладно. Есть у тебя бумага? Я расскажу, что знаю. С чего же нам начать?

– Ну, например… – Унельм помедлил. – Может, ты знаешь, где можно найти этого Веррана?

Лудела покачала головой:

– Никто не знает, где он живёт. Он появляется то там, то тут. Но я знаю, что его люди бывают в одном кабаке… Он называется «Хлад».

«Хлад».

Одно из названий, записанных Олке рядом с именем Томмали.

* * *

То, что рассказала Лу, не слишком вдохновляло. По её словам, не существовало дел слишком грязных для Веррана – как не существовало мест в Нижнем городе, безопасных для чужака.

Но, по крайней мере, теперь Ульм знал, откуда начать.

Солнце уже садилось, когда он медленно шёл к дому, погружённый в мысли – о Томмали, «Хладе», Омилии, Верране… А потом кто-то преградил ему путь. Унельм едва не столкнулся с человеком, явившимся словно из ниоткуда, и уронил на землю пакет с ужином. Всё вывалилось из пакета прямиком в лужу – хлеб мгновенно пропитался грязной дождевой водой, помидоры запрыгали по мостовой.

– Вот спасибо, – буркнул Унельм. – Видимо, вы очень спешили.

– Сожалею, господин Гарт. Это был ваш ужин? Какая неосторожность с моей стороны. Позвольте угостить вас. Поблизости есть отличное место.

Говорящему было, наверное, лет сорок… Во всяком случае, так показалось Ульму поначалу. Однако уже в следующие несколько минут он ловил себя на мысли о том, что этому человеку может оказаться и двадцать пять, и пятьдесят. Это был человек без возраста. Не слишком низкий, не слишком высокий; неплохо сложённый, крепкий, но стройный. Светлые волосы были собраны в аккуратный хвост, глаза смотрели внимательно, прямо, но в их глубине как будто темнело что-то – то ли тяжёлая мысль, то ли печаль. Это не вязалось с шутливым тоном и тем, с каким ленивым изяществом человек отвесил Ульму неглубокий поклон.

Одет он был просто, в чёрное и серое. Такого человека не отметишь в толпе.

– Значит, вы не случайно утопили мой хлеб.

– Вы проницательны, Унельм… Я могу называть вас Унельм? Я, быть может, позволил себе фамильярность в письме. Но никогда не поздно исправиться, вы со мной согласны? – Голос у него был тихим, мягким, но Ульм почувствовал: эта мягкость обманчива.

– Вы – Магнус.

– Совершенно верно. И снова – проницательно. Да, это я. К вашим услугам. – Магнус снова поклонился и улыбнулся уголком губ. – Я не шутил про ужин. По правде сказать, я давно искал возможности поговорить с вами лично. Но, конечно, быть может, у вас другие планы… – Магнус умолк, всем своим видом выражая готовность немедленно отступить в тень ближайшего переулка.

Унельм лихорадочно думал. Омилия вряд ли одобрила бы его разговор с таинственным Магнусом – с другой стороны, кто знает, не хочет ли он сообщить что-то, имеющее к ней отношение?

– Почему бы и нет. У меня были планы, но они включали в себя бутерброды, а сделать их теперь не из чего.

Ресторан, куда привёл его Магнус, был недалеко – расположился в полуподвальном этаже одного из старинных особняков. Прежде Ульм его не замечал – ресторан как будто выпрыгнул из переулка вслед за Магнусом.

Его здесь знали – встретившая их девушка в алом платье, которое не иначе как чудом держалось у неё на груди, улыбнулась Магнусу дружески и, не задавая вопросов, повела их к столу, укрытому от посторонних взглядов ширмой из кожи ревки – такая не оставляла шансов тем, кто пожелал бы подслушать, – в дальнем углу зала.

Только оказавшись там и что-то шепнув девушке – наверное, сделав заказ, – Магнус заговорил.

– Прежде всего, я должен поблагодарить вас за то, что вы приняли приглашение, – сказал он, улыбаясь. – Я знаю, что у вас могла сложиться определённая… предубеждённость в мой адрес.

– С чего бы? – Ульм пожал плечами.

– Карты на стол, – Магнус погрозил ему пальцем и улыбнулся. – Мы оба хорошо знаем, что известная нам обоим особа меня недолюбливает. В каком-то смысле, наверное, у неё есть для этого основания… хотя я всегда желал и желаю ей только добра.

– Не понимаю, о чём вы.

– Как скажете, Унельм, – Магнус продолжал улыбаться, явно ничуть не обиженный. – Давайте не будем говорить о ней. Поговорим о чём-то куда более насущном – например, о вашем грядущем визите в Нижний город. Вы ведь собираетесь туда, не так ли?

– Вы, кажется, хотели накормить меня, а не допрашивать.

– Так и есть. Но разве это допрос? – Магнус вздохнул. – Возможно, я начал не с того конца. Моя вина. С чего же мне начать?

– Может, просто скажете, чего от меня хотите? – пробормотал Ульм. – Всё ещё надеюсь, что ужин останется в списке.

– Что ж, очень хорошо. Унельм… я хочу помочь вам. Сейчас – помочь попасть в Нижний город и благополучно вернуться… Помочь найти убийцу, чтобы весь этот кошмар для Химмельборга закончился.

– Всегда знал, что мне везёт на людей.

– Как иначе? – Магнус снова улыбнулся. – Любой может изменить нашу жизнь, разжечь пламя или погасить его. У любого можно чему-то научиться… Любая встреча – везение. Только от нас самих зависит, воспользуемся ли мы им.

– И чему же я должен научиться у вас?

– Многому. Но только если захотите. Между нами больше общего, чем вы, наверное, думаете. Я тоже родился в простой семье – и тоже вознёсся куда выше, чем когда-то мог рассчитывать. Мне повезло: я рано понял природу везения. Мне кажется, Унельм, вас ждёт похожая судьба. И я рад был бы помочь…

– Спасибо, конечно, – Унельм достал из кармана потрёпанную колоду и стал перебрасывать её из одной руки в другую – Магнус, должно быть, подумает, что он рисуется, однако это здорово помогало сосредоточиться, – но я вовсе не хочу куда-то возноситься. Мне и тут неплохо.

– Разве? Как вам угодно. Однако для человека без амбиций вы с неожиданным пылом ввязались в опасную игру. Слышал, вы занимаетесь этим расследованием и днём, и ночью.

Откуда он мог это знать? На службе, конечно, и у стен есть уши – даже в прямом смысле, – но дома, в одиночестве…

– По ночам в вашем окне горит свет.

– Я репетирую новые фокусы. Кстати, как вы вообще узнали, где я живу?

– Дело нехитрое. Большой город – открытая книга для тех, кто его любит. Уверен, вы и сами уже это поняли.

– Значит, вы нашли меня, а потом выслеживали. Кажется, вы умеете заводить друзей.

Магнус промолчал – через мгновенье явилась вновь девушка в красном платье с подносом в руках; поставила перед ними блюдо с закусками, снисс в высоком кувшине с тонким горлышком, корзину с хлебом и тарелки с дымящейся распластанной на салатных листах красной рыбой в обрамлении икры и каких-то моллюсков в тёмных раскрытых раковинах – Ульм и названия-то их не знал.

– Прошу, не смущайтесь. Ведь я лишил вас ужина.

По крайней мере это было правдой, и Ульм набросился на еду. Такая бы и Омилии понравилась… Сможет ли он однажды угостить её чем-то подобным? Он впал бы в уныние от этих мыслей, если бы не икра – каждая икринка, идеально круглая, упругая, взрывалась на языке. Моллюски оказались запечёнными в чесночном масле, а рыба – такой мягкой и нежной, что чтобы справиться с нею, не нужен был нож.

Снисс Унельм пить не стал, а вот Магнус налил себе немного.

– Итак, Унельм, что если мы поступим так? Я расскажу вам, кто я такой и почему написал вам, а вы сами решите, что с этим делать. По рукам?

– Оми…

– Унельм, Унельм! – Магнус снова улыбнулся, но глаза его сверкнули. – Я неспроста привёл вас именно сюда, но для вас в мире нет места, где безопасно называть её имя.

Унельм нахмурился.

– А вы, я вижу, не хотите, чтобы кто-то ещё узнал секрет. Ведь тогда он станет менее ценным?

Он думал, что Магнус выйдет из себя, но тот улыбнулся спокойно, мягко.

– Я храню ваш секрет не потому, что набиваю ему цену. И не потому, что хочу контролировать… её, как она, должно быть, думает. А просто потому, что не хочу его выдавать. На это у меня есть свои причины. И, Унельм, поверьте: даже если вы решите отвергнуть мою помощь, рассказать ей об этом разговоре… я всё равно продолжу хранить его. Со мной ваша тайна в безопасности. Ни вам, ни ей ничего не грозит… если, конечно, вы и дальше будете осторожны.

– Вы очень добры. – Конечно, Ульм не поверил ни единому слову, и всё равно – вопреки здравому смыслу – ему стало немного спокойнее. – Но почему?

Магнус откинулся в кресле, рассеянно поболтал бокалом.

– Это долгая история… А любая история, Унельм, складывается из сюжета и идеи. Мудрый человек понимает, что играет большую роль. Поэтому позвольте избавить вас от утомительного груза сюжета, Унельм Гарт, и перейти сразу к идее. Меня зовут Магнус Харстон. Моя фамилия слишком проста, чтобы её можно было назвать с гордостью или значением – поэтому при дворе как-то само собой стало принято называть меня господином Магнусом. Магнус – и только. За право слышать это имя из уст тех, в чьих руках покоится судьба Кьертании, я платил – и плачу – большую цену, но это стоит того. После долгих лет беспрестанного труда я приобрёл самую ценную на свете вещь – и это не слава, не богатство… Самая ценная на свете вещь – влияние, Унельм. Возможность менять мир. И то влияние, которое я всю жизнь стремился приобрести, я употребляю во имя главной цели – благополучия Кьертании и кьертанцев. Всех кьертанцев – не только сидящих в дворцовом парке, но и таких, как вы или я, и таких, которые несоизмеримо менее удачливы, чем вы или я.

Унельм почувствовал, что, хоть и пил он одну чистую воду, его сознание как будто плывёт куда-то под звуки этого сильного, мягкого голоса. Он разомлел от сытости и тепла, и старая колода в его руке замерла, как растрёпанная птица.

– Я не очень понимаю, какое отношение это имеет к…

– О, самое непосредственное, Унельм. – Магнус сделал маленький глоток снисса, поморщился, как будто не привык к крепким напиткам. – Видите ли, благополучие жителей Кьертании недостижимо, если во главе её не встанет кто-то, кто будет думать о людях.

Кажется, Ульм не справился с лицом, потому что Магнус от души расхохотался.

– Я вам тут не о планах переворота вещаю, господин детектив. Я говорю о ней.

Унельм нахмурился:

– Думаю, ей не нужна ваша помощь, чтобы встать во главе. Это и так её судьба… по праву рождения. – Кажется, ему следовало бы произнести это более торжественно – и более жизнерадостно.

– О, само собой… Но сейчас она – весёлое дитя, которое забавляют игры и секреты.

«В том числе и твои секреты. Но знаешь ли ты об этом?»

– …я хорошо знаком с её семьёй. С людьми, которые их окружают, людьми, которые имеют на них – а значит, и на всю Кьертанию – огромное влияние. И, Унельм, эти люди – среди них есть хорошие, но слабые, есть инициативные, но глупые, есть и попросту дурные – так вот, эти люди не принесут Кьертании ничего хорошего. Но она… она отличается. Отличается от всех.

С этим Ульм не мог внутренне не согласиться, поэтому продолжал слушать.

– У неё доброе сердце, но твёрдый характер. Живой ум – и ясный взгляд на вещи. Всю жизнь она росла под гнётом множества условностей, под давлением тех, кто хотел бы властвовать и ею, и страной, – но до сих пор не поддалась чужому влиянию. Другой бы назвал это юношеским бунтом, который перегорит и уйдёт так же, как перегорит и уйдёт однажды её юность – я считаю иначе. А я разбираюсь в людях, Унельм, – иначе, поверьте, я бы никогда не зашёл так далеко.

– И чего вы хотите от меня? – спросил Ульм осторожно. – Чтобы я убедил её в том, что вы – её преданный поклонник?

– О нет. Её доверие мне вовсе ни к чему – помогать кому-то можно и помимо его воли. Я хочу, чтобы вы продолжали быть ей другом. Чтобы продолжили обогащать её представление о жизни – жизни за стенами дворца. Чтобы показывали ей жизнь в Кьертании – такой, какая она есть на самом деле, а не на страницах книг в её библиотеке.

– Я продолжу быть её другом независимо от того, что вы об этом думаете.

– О, не сомневаюсь. В том числе поэтому я обратил на вас внимание, Унельм. Но не только поэтому. Это то, что я вижу одной из важнейших своих задач, – обращать внимание на тех, кто – как бы сформулировать точнее – имеет все шансы обрести немалое влияние впоследствии. Помогать таким людям вставать на правильную дорогу…

– Правильную – или такую, которую вы считаете правильной?

Магнус рассмеялся:

– Ну, бросьте, Унельм. Вы слишком разумны, чтобы полагать, что в мире существует одна объективная истина. Каждый из нас принимает решения, исходя из собственных представлений. Каждый – в том числе и ужасный злодей – полагает, что несёт благо. Но я не злодей, Унельм. – Голос Магнуса снова зазвучал мягко. – И мои представления о благе и правильности – уверяю, не хуже прочих. А если бы вы провели больше времени среди тех, кто наделён властью… Я уверен, вы согласились бы с тем, что они также лучше многих.

– И что же это за представления? – Этот человек не нравился Омилии, она бы наверняка была не в восторге, узнав, что Ульм сидел с ним вот так, запросто… С другой стороны, разве не она хотела узнать о Магнусе больше?

– О, довольно банальные. Я считаю, что каждый человек, родившийся в Кьертании, – независимо от того, родился он во дворце или на задворках континента, – имеет право на все те возможности, что дарит нам наша удивительная родина. И считаю, что каждый имеет право на свободу – свободу ехать куда пожелает, быть тем, кем пожелает…

Магнус попал в точку. Унельм подумал об Омилии, навсегда отдалённой от него дворцовым парком, о вечно улетающих прочь парителях, об утренних дозах эликсира, о воспалившейся коже у разъёма…

– Унельм, я не навязываю помощь – но готов оказать её, если вы согласны принять. Вы производите впечатление талантливого человека. Олке – великолепный детектив, однажды, думаю, о нём будут говорить как о легенде… Но он стареет, и ему нужен преемник. Дело, которое вы сейчас расследуете, – не просто чудовищная история жестоких убийств. Оно слишком многих – и многое – поставило под удар, и чем дольше всё это тянется, тем серьёзнее будут последствия. Боюсь, некоторых из них уже не избежать.

– Даже если бы я захотел принять помощь, – сказал Унельм, и колода вновь ожила в его руках, – а я вовсе не уверен, что не сумею справиться без неё… но если бы захотел – о какой именно помощи идёт речь? И чего вы хотите взамен?

Магнус слегка подался вперёд, будто рыбак, подсекающий добычу.

– Я знаю, что вы собираетесь отправиться в Нижний город, Унельм. Это было неизбежно – все пути ведут туда, и я не буду вас отговаривать. Но это опасная затея… Полагаю, вы и сами это уже поняли. Я могу устроить вам встречу с тем, кого вы ищете.

Белым Верраном.

Унельм вовремя прикусил язык.

– Вы знаете, кого я ищу?

– Несложная загадка, – сказал Магнус небрежно. – Вы ищете кого-то влиятельного, кто общался и с химмельборгским отребьем, и с препараторами… Кто связан с чёрным рынком, на котором можно добыть даже самый ценный препарат. Вроде, например, глаза орма… Вам нужно побеседовать с Верраном. Найти его просто так, зайдя в город незваным гостем, вы не сможете… Впрочем, я не могу не отдать должное вашей находчивости, вашему уму, в конце концов, вашему везению… Возможно, вы всё же с этим справитесь – но потеряете то драгоценное, что никто не возместит, Унельм. Время. А время нынче дорого. Если кто-то и может помочь вам в расследовании, то это Верран. Если не поможет он – по крайней мере, будете знать, куда двигаться дальше.

– А вы, значит, знаете этого… Веррана?

Магнус улыбнулся:

– Старое знакомство из прошлой жизни, о которой я не люблю вспоминать. – По его тону было ясно, что продолжать расспросы – бессмысленно. – И я ничего не попрошу взамен, Унельм. Как я уже сказал, мне важно одно: чтобы это преступление было раскрыто как можно быстрее… и чтобы вы продолжали быть Омилии другом. Вы получите и то, и другое сразу. – Магнус понизил голос. – Мне известно, что, очень может быть, вскоре награда за голову убийцы станет ещё выше. Но я вам этого не говорил. – Теперь он улыбнулся Ульму так, словно они уже были соучастниками. – Я понимаю, принять решение сразу может быть трудно. Если вам нужно время – подумайте, однако не слишком долго.

Но Унельм уже принял решение. Само собой, он не во всём поверил словам этого мягкого, улыбчивого человека с негромким голосом. Раз Магнус с простой фамилией имел некогда настолько прочные связи с Нижним городом, что до сих пор может позволить себе организовать встречу с его «владетелем», то, вероятно, эти связи всё ещё в силе. А это значит, что иметь своего человека среди охранителей Магнусу всегда на руку. Наверняка у такого заметного при дворе господина они уже были – но кто знает? Быть может, по причинам, которые Ульму ещё предстоит узнать, на этот раз ему нужен был кто-то в отделе Олке. Сам Олке наверняка не стал бы сотрудничать… И вот Магнус решил оказать услугу его помощнику – с тем, чтобы однажды потребовать за эту услугу платы. Что бы он ни говорил сейчас, не бывает безвозмездной помощи – а кто думает иначе, быстро попадает в неприятности.

Но пока что Магнус не брал с него обещаний – и, кажется, на самом деле не собирался выдавать их с Омилией двору… С этим человеком стоило быть не чеку – но прямо сейчас он мог быть полезен.

– Я буду благодарен за помощь, – сказал Унельм, и глаза Магнуса блеснули удовольствием наевшегося досыта – будто это он, а не Ульм смёл яства с опустевших блюд. – Мне действительно нужно найти этого Веррана… но дальше я справлюсь сам.

– Само собой, – сказал Магнус, улыбаясь. – Я вовсе не намерен делать за вас всю работу, Унельм. Кажется, я узнал у вас достаточно, чтобы убедиться: вы, как и я, не из тех, кто радуется прямому пути. – Магнус хлопнул его по плечу – слишком близко к шее, Унельма передёрнуло – и широко улыбнулся. – Приготовьтесь запоминать. То, чем я буду делиться с вами, записывать не следует.

ДНЕВНИК МАЛЬЧИКА

Из тетради IV

1

Сегодня мы с отцом ходили в Гнездо, и он познакомил меня со своими друзьями.

Госпожа Анна очень красивая, но рядом с ней мне всё время было не по себе.

Зато мне понравились господин Барт и господин Ранорик, ястреб отца. Они оба долго и подробно отвечали на мои вопросы про Стужу. Отец никогда так не делает, он, кажется, готов говорить со мной говорить о чём угодно – кроме неё и мамы.

2

Мы все ночевали в охотничьем домике, отца и Барта позвал туда динн Аллеми. Мне кажется, отец не хотел брать меня с собой, но Барт его убедил.

Охота. Удивительно, что может быть одновременно так жалко лисицу – и что при этом во время погони не хочешь ничего сильнее, чем её поймать. Я думал, у меня сердце выпрыгнет из груди, пока мы за ней скакали. Притом, что я понимал, что точно не стану тем, кто её убьёт. Мне даже оружия не дали, хотя я и сказал, что умею им пользоваться. Отец бы, наверное, оставил меня с дамами, но сыновья диннов поехали, а некоторые из них младше меня.

Когда лисицу убили и я увидел её мёртвые глаза, мне стало её жаль. Но, конечно, вслух не сказал ничего. По крайней мере, я в любом случае выглядел бы лучше сына Аллеми – у него даже губы дрожали, когда лисе отрезали хвост.

После предполагалось, что я буду «проводить время с ровесниками», как сказал Барт, но я ушёл в лес погулять, пока никто не видел. Надеялся, может, увижу ещё одну лису или даже дикого оленя.

Но вместо этого наткнулся на отца и Барта.

Я увидел их издалека и шёл тихо, хотел напугать, но вместо этого получилось так, что подслушал их.

Барт говорил очень тихо, и из его реплик я разобрал лишь одну.

«Прошли годы… Ты должен смириться».

А вот отца слышал лучше.

«Я не верю, что она пошла в Стужу вот так, одна…»

«Никаких останков – очень удобно для них, разве нет?»

«Да, она была в отчаянье, мы оба были, она устала… Но она не стала бы убивать себя».

«Они хотели ещё и ещё. Ничего не выходило, но им бы никогда не хватило…»

«Серебро Стужи может превратиться в золото».

Я ушёл тихо, чтобы они не узнали, что я слышал.

И вот теперь лежу в огромной кровати в гостевом дома, и думаю, думаю, думаю.

Конечно, я и раньше знал, что мама покончила с собой. Отец пытался скрыть это от меня, разумеется, но в те дни я выуживал газеты даже из мусора, лишь бы узнать больше.

Кропаря, которого она подкупила, чтобы выйти в Стужу в одиночестве, строго наказали. Раз подкупила – значит пошла сама, добровольно, разве нет?

Не хочу думать об этом. Снова. О том, что она оставила меня – добровольно.

Но если отец прав? Если она вовсе не хотела умирать? Если вышла в Стужу зачем-то ещё? Если её обманули? Если…

«Серебро Стужи может превратиться в золото».

Раньше я не слышал такой поговорки и не знаю, что она значит.

Мне стыдно. Стыдно, что всё это время я считал, что папа как будто старается забыть её, избавиться от боли… Он, оказывается, не забывал никогда. Все эти годы пытался понять, что случилось.

И отомстить. Потому что зачем ещё, если не для мести, ему это нужно?

За неё. За мою маму, которая… Теперь вот я пишу это и удивляюсь, как я мог сомневаться в этом раньше? Которая никогда бы не оставила меня.

Мама…

Если бы только мы с ним могли поговорить об этом.

3

Пришло письмо из Тюра – папин друг написал, что с неделю назад умерла моя старая Малка. Говорит, пришла к нашим старым воротам, свернулась там клубочком и как будто уснула – тихо, спокойно.

Двух дорог тебе, моя добрая собака.

4

Барт водил меня в городскую библиотеку. Я уговорил его взять на свой билет несколько книг для меня, потому что по моему их точно не выдадут.

Барт сперва ломался, но потом согласился. Я видел, ему приятно, что у нас с ним секрет от отца.

Он любит гулять со мной – может, потому, что у него самого никого нет, и ему одиноко.

Мне тоже одиноко, хотя я и не один.

Иногда ночью я лежу в темноте в своей комнате, тихо считаю вслух или даже читаю молитвы Миру и Душе, которым меня научила мама, – что угодно, лишь бы уснуть и не чувствовать одиночества. Наверное, тогда, давным-давно, моя мама была права. У меня всё ещё нет друзей. Я не хочу звать никого домой – дом отец превратил в склеп – и не хочу идти к кому-то, потому что всё время думаю, что отец сидит дома один.

В такие ночи я был бы рад странным снам с говорящими звёздами и узорами в темноте, которые преследовали меня в детстве. Но с тех пор, как я прошёл под Арками – теперь-то я понял, что Лорна запудрила мне мозги, а это и вправду были Арки, – таких снов мне больше не снится.

5

Месяцы не писал. Но когда-то же нужно. Кажется, пока не напишу, это не станет правдой окончательно… А мне нужно признать, что это правда, потому что иначе я ничего не смогу делать.

Отца больше нет.

Я пытаюсь держать себя в руках, напоминать себе…

Дурак, дурак, дурак… Что в последнее время мы не так много говорили, что я отдалился от него…

Вспоминается только хорошее. Что по утрам он всегда наливал мне молока. Как он привёл меня в Гнездо. Как мы ходили в Храмовый квартал на праздник Ушедших. Как купили там фонарик для мамы и решили каждый вечер по очереди его зажигать. Как он брал меня на охоту в лес. У него было мало времени, и иногда я обижался…

Это я должен был стараться ради того, чтобы мы стали близки, как раньше, до того как… Он ведь тоже потерял её, и, может, если бы я постарался лучше, если бы я подумал хорошенько, как его утешить, как развеселить, может, наша жизнь была бы совсем другой, даже без неё… Может, он был бы жив.

Значит, я виноват в том, что случилось? Я виноват?

Я сойду с ума, если не прекращу это.

Сегодня мне казалось, что я слышу их голоса.

«Эрик».

«Эрик».

Мама. Папа.

Может быть, я грезил наяву, как в детстве.

Барт говорит, мне надо поспать. Я уже несколько дней не спал, мне кажется, я никогда больше не захочу спать.

Сорта. Его секреты

Двенадцатый месяц 724 г. от начала Стужи

К Строму часто приходили гости – его наставник, Барт, чаще других, в остальном же лица менялись. Препараторы, из тех, что старше – Солли, наш кропарь, ястребы, охотники… Иногда они перебрасывались со мной словечком, расспрашивали о службе, приглашали сесть с ними за стол. Но обычно уже очень скоро говорили, что спешат – а вскоре Эрик уходил за ними.

Я подозревала, что, как и я, все эти люди посвящены лишь в некоторые из планов Строма.

После того случая, когда я пришла будить его посреди ночи, мы как будто немного отдалились друг от друга. Он стал рано ложиться спать или проводить вечера не дома; в Стуже был собранным, как обычно. Мне казалось, что эта отчуждённость становилась тем больше, чем ближе была моя поездка в усадьбу к Рамрику Ассели.

«Ведь ты сам велел мне туда поехать! Ты знаешь, зачем я еду туда. В конце концов, ты что, не видел Рамрика Ассели?»

Конечно, всё это я никогда не решилась бы сказать ему вслух. Смешно было даже думать, что Эрик Стром ревнует – особенно после того, как он ясно дал мне понять, что в этом смысле я ему не интересна. Будь иначе – разве захотел бы он в тот вечер, чтобы я ушла?

Я решила проглотить обиду и смириться. Мы были ястребом и охотницей – ближе, чем муж с женой, неразлучнее, чем брат с сестрой. Разве этого мало?

Ответ на этот вопрос – даже себе – мне давать не хотелось.

Но мне хотелось, чтобы вернулась прежняя близость. Пусть той ночью мы не поняли друг друга… Мне хотелось вернуть долгие часы разговоров, бдения над полями для тавлов, ужины в местах, про каждое из которых Стром говорил: «Это – лучшее в городе. Здесь подают самую вкусную оленину». Или «самые лучшие крудли». Или «удивительную рыбу»… Я боялась, что могла ненароком навредить нашей дружбе – самому ценному из всего, что у меня было. Я хотела вернуться к тому, с чего мы начали – но не знала как.

Мне было грустно – но кроме того, я начинала злиться, хотя Стром не был передо мной виноват. Он, может, и не подозревал о моих терзаниях.

Однажды ночью я проснулась от страшного сна.

Мне приснилось, что мы со Стромом преуспели. Во сне Сердце Стужи оказалось почему-то крохотной бормочущей курицей, похожей на одну из тех, под чьё кудахтанье я засыпала дома, в Ильморе. Сердце вибрировало в руках, и страшно было надавить на живое, тёплое. Но Стром сказал мне: «Давай», и что-то в его лице испугало меня ещё больше. Я была его охотницей, я не должна была спорить – и я надавила на птицу-сердце изо всех сил, и её головка обмякла, широко раскрылся клюв, подёрнулись плёнкой жёлтые глаза. А сразу вслед за тем… как будто ничего не изменилось, и я ходила по улицам Химмельборга, где всё было прежним. Но потом я увидела Кьерки – он ехал на тележке, и одной руки у него как не бывало.

«Такие дела, Сорта», – сказал он, даже во сне улыбаясь своей доброй, мягкой улыбкой. «Далековато я зашёл для реабилитации, а препаратов и эликсиров теперь ведь нет. Ну да это ничего. Как твои дела?»

Дрожа, я отступила, и Кьерки вдруг куда-то делся, а улицы вокруг меня заполонили препараторы – знакомые, незнакомые. Они распадались, таяли, оседали на глазах. Среди них был Стром – такой же сильный, спокойный, как обычно, и я бросилась к нему, бормоча: «Что мы сделали? Что мы сделали? Ты говорил…»

Договорить я не успела. Лицо Эрика начало сползать, будто маска, чёрные струи эликсиров прорвались наружу – он будто плакал тёмными, кровавыми слезами. Я дико закричала… и проснулась.

За окном было темно. Я лежала у себя в постели – точнее, в постели Строма, слишком широкой для меня одной. Я обхватила себя за плечи, задышала глубоко, размеренно, успокаиваясь… Но меня продолжало трясти, и волосы прилипли к вискам и лицу от пота. Машинально я потянулась за набором шприцов на столе. Искушение ввести лишнюю дозу одного из эликсиров – между собой препараторы называли его «бодрящим» – было нестерпимым. Совсем немного – и проще будет контролировать лёгкие, сердце, каждую, даже самую незаметную мышцу. Я отвернулась. Проклятый сон не шёл из головы.

Многие препараторы продолжали служить, пока служилось, ещё и потому, что в Стуже они были сильными, неуязвимыми, быстрыми, молодыми… После реабилитации же превращались в странных калек с протезами вместо рук и ног, подпрыгивающей походкой, дёргающимся глазом, кривящейся вбок улыбкой. Большинство были вынуждены всю жизнь принимать лекарства – причём драгоценные эликсиры им уже не были положены, – а самые неудачливые каждый год менять протезы.

Протезы эти не шли ни в какое сравнение с теми, что дарила служба. С ежедневной песней эликсиров в жилах, дающей непостижимый контроль над собственным телом… Закончи службу – и всё это у тебя заберут. Все дары Стужи Химмельны давали тебе взаймы, пока ты был ей полезен.

Я представила, как однажды Солли, отпуская свои обычные циничные шуточки, усыпит меня, а потом вырежет всё, из чего я кропотливо, скрупулёзно собирала себя в последние месяцы. Правая рука, сетчатка левого глаза, левая щиколотка, оба бедра… Медленно, но верно моё тело превращалось в карту препаратов, подобно телу Строма – и недавно в зеркале я заметила на левой ноге первые чёрные следы от эликсиров, растёкшихся под кожей.

Я вдруг поймала себя на неприличной, необъяснимой жадности. Всё это было частью меня.

Я была юна, и хотя я уже взяла больше препаратов, чем многие мои ровесники, у меня было хорошее усвоение, и все конечности и органы на месте – я с трудом удержалась от суеверного страха при этой мысли. Я справлюсь и без препаратов и эликсиров.

А потом я снова вспомнила, как растекался и расплывался Стром в моём сне, и в комнате стало холодно.

Я плотнее закуталась в одеяло, но сон не шёл. Будь всё как раньше, я бы спустилась вниз – вдруг Эрик не спит – и мы выпили бы чаю или снисса, сыграли бы в тавлы или просто посидели, он на диване, я за столом, глядя на огонь в камине.

Я любила первый этаж Стромовой квартиры больше второго. Здесь, в комнате с круглым сине-жёлтым окошком, я страдала от боли после того, как не стало матери и сестёр. И здесь – я чувствовала это – Стром тоже страдал и, должно быть, потому уступил мне и кровать, и комнату с такой охотой.

Внизу послышался шум. Стром и вправду не спал. Затаив дыхание, я услышала ещё один голос. Кто-то был у Эрика в гостях, кто-то говорил с ним посреди ночи.

Я обещала ему не лезть ни во что, не задавать вопросов. Но мне хотелось отвлечься от кошмара, который всё ещё владел мной, – и я неслышно оделась, отворила дверь, придержав, чтобы не скрипнула, и, мягко ступая с пятки на носок, как в Стуже, опустилась на верхнюю ступеньку лестницы. За время, проведённое здесь, я выучила каждую скрипучую половицу.

Теперь я услышала Эрика и второго говорившего – Барта.

– …это переходит всякие границы, Эрик.

– Я знаю.

– Такая колоссальная жестокость не может не…

Сквозняк хлопнул ставней, жалобно скрипнуло окно.

– …Они были важны для нас, а теперь…

– …могут начать беспокоиться.

– Я разберусь…

– Ты не можешь разобраться со всем на свете, мальчик.

Я поморщилась – мне отчаянно хотелось спуститься ступенькой ниже, чтобы слышать каждое слово, но я боялась. Следующая была опасной, скрипучей.

– …и ещё Гарт.

Унельм? Что знал Барт об Ульме и причём тут он?

– …наши видели в Нижнем городе. Выяснял, что…

– …что с того? Отдел Олке…

– …может представлять угрозу.

Они заговорили тише, а потом я услышала скрип отодвигаемых стульев.

– Барт, я пойду к Анне прямо сейчас. Она точно не спит.

Отчего-то мне неприятно стало от мысли, что посреди ночи Эрик отправится к госпоже Анне – и ещё неприятнее от того, что меня волнуют такие глупости.

– А я всё проверю – нужно убедиться, что по крайней мере туда охранители не совались. Потом перевезём всё в… – Проклятая ставня снова хлопнула. Плата за небрежность. Надо не забыть закрывать их на ночь.

Когда они ушли, я поспешила вниз, сама толком не понимая, что и зачем делаю.

Наверное, я просто устала быть в неведении. Раньше мне было проще мириться с тем, что он не говорит мне всего – но теперь, когда я не чувствовала прежней близости, желание сделать что-то ему наперекор стало невыносимым.

Поэтому, в кои-то веки не дав себе времени подумать, я вернулась к постели. Рядом, на тумбочке, выстроились в ряд шприцы. Содержимое некоторых из них иметь дома не позволялось, но в жизни с Эриком Стромом были свои преимущества.

Я подвинула к себе утренний. Осторожно отмерила половину. Что ещё могло мне пригодиться? Охотничье чутьё – меньше всего Барт походил на снитира, но четверть порции не повредит. Смешав их вместе и добавив немного раствора, я пристроила шприц к разъёму на запястье и плавно нажала на поршень.

Подождала несколько мгновений, чтобы перестала кружиться голова, и накинула пальто – тратить согревающий эликсир ради вылазки в ночной город уж точно не имело смысла. Слишком ценен он будет в Стуже.

Выйдя из дома, я последовала за Бартом – эликсир подействовал, и, настроившись на старого препаратора, я чувствовала его след так же, как ощущала присутствие снитира в Стуже. Я старалась идти тихо, достаточно далеко от Барта и света валовых фонарей.

Наставник Строма пошёл в сторону станции, на которой останавливались редкие ночные поезда. Не такие, как те, что ходили сквозь Стужу, – в этих было больше железа и дерева, меньше плоти и кости. Круглые окошки были заделаны обыкновенным стеклом – ведь этим поездам не нужно было бояться сверхъественного холода.

На станции почти никого не было, и я остановилась в самом конце перрона, чтобы Барт меня не заметил. Стены и перегородки здесь были сделаны в основном из толстого разноцветного стекла, поэтому опасения были не напрасны – но Барт, по счастью, ни разу не взглянул в мою сторону.

Я опасалась, что ждать придётся долго, но поезд пришёл почти сразу. Подъзжая, он протяжно взревел глоткой бьерана, закреплённой у лобового стекла, и это напомнило мне о том самом поезде, который увозил троих рекрутов из Ильмора навстречу их странной судьбе.

Барт сел в первый вагон, а я – в последний, но это не мешало моему накаченному эликсирами телу чувствовать его, как добычу. Я слышала его пульс, удары сердца, вибрацию шагов, пока он ходил, выбирая, куда сесть, по вагону. Этому трюку я училась в Стуже последние месяцы. До сих пор и со снитирами это не всегда выходило, а препараты и эликсиры работали в городе хуже, чем в Стуже – но, видимо, я была в ударе, потому что, когда Барт собрался выходить, я услышала, хотя нас разделяли вагоны.

Барт приехал в Парящий порт, и, сойдя с поезда, я пошла за ним, держась позади. Тень была моим другом, и я почувствовала азарт – было что-то новое, волнующее в том, чтобы выслеживать кого-то в Химмельборге. Я невольно подумала об Унельме. Вот какой, должно быть, стала теперь его жизнь.

Ночной Парящий порт был пустынен – а я думала, жизнь здесь всегда суетлива и шумна, как в муравейнике. Всего пару раз мне на глаза попались редкие прохожие. Никто из них меня не замечал – и всё же я старалась идти вдоль стен, не выпуская Барта из виду.

Он шёл быстро, то и дело сворачивая в закоулки и мнимые тупики, пролезая в дырки в заборе, петляя… Вслед за ним я вышла к скопищу старых ангаров, с виду полузаброшенных.

Хочешь спрятать что-то – прячь на виду. Умно.

Я видела, как Барт остановился рядом с одним из многочисленных одинаковых ангаров. Я услышала, как поворчаивается ключ в замке… Для меня это могло стать проблемой. Уже после того, как Барт скрылся внутри, своим обострившимся до предела слухом я различила, как он шепнул всего одно слово: «хаар».

Пароль? Но зачем? Я точно чувствовала: в ангаре, кроме Барта, никого не было.

Я прислонилась к стене неподалёку от ангара, выбрав угол потемнее, и задышала размеренно и ровно, расслабляя мышцы, – кто знает, сколько времени мне предстояло тут провести. За это время мимо меня дважды проходили сторожа – судя по тому, что они даже по сторонам не смотрели, эта часть Парящего порта не казалась им особенно важной. Барт, должно быть, точно знал, когда они появятся.

Он провёл внутри чуть больше часа, а когда снова появился, я засомневалась. Последовать за ним или проверить ангар? Скорее всего, если зайду внутрь, Барта потом не догоню – несмотря на все эликсиры.

Решившись, я подкралась к ангару. Сторожа проходили здесь каждые полчаса – это я успела заметить, пока ждала Барта. Чтобы попасть в ангар, следовало спешить.

Замок, самый обыкновенный с виду… Для тайника я ждала чего-то похитрей. Я вытащила из кармана шпильку – мягковата, но может получиться – и взялась за дело. В кои-то веки я подумала, что мне не хватает Унельма. В своё время, развивая ловкость рук, он учился вскрывать такие замки забавы ради, и получалось у него быстрее, чем мы с Гасси успевали предложить ему перестать заниматься ерундой.

– Давай же, – шептала я себе под нос. – Давай, давай.

Я была так увлечена копанием в замке, что так ни разу и не задала себе вопроса о том, что именно и зачем, собственно, делаю. Риск был огромен. Узнай Стром о том, что я следила за Бартом, он никогда не стал бы доверять мне снова.

Есть. Замок щёлкнул и открылся. Я тихо отворила дверь – так же тихо затворила её за собой.

Здесь было темнее, чем снаружи, но благодаря эликсирам для меня это не имело значения.

Ангар был пуст. Ближе к стенам виднелись кучи какого-то хлама – сломанные крылья паритеров, баки из-под дравта, старые фонари… Ничего больше.

– Хаар, – прошептала я тихо, и воздух передо мной дрогнул, как будто моё слово камушком упало в середину лесного пруда. Сквозь зыбь мягко проступили очертания стеллажей – бесконечных рядов стеллажей, теряющихся вдали, как стены лабиринта.

Внизу справа и слева, на периферии зрения, я заметила нежное лиловое сияние – слабое и быстрое, оно, как живое, стеснительное, ускользало всякий раз, как я пыталась разглядеть его получше.

Магия.

Я вспомнила многочисленные книги о магии Вуан-Фо, виденные мною в кабинете Строма. Неужели он сам обучился ей в достаточной мере, чтобы создать эту иллюзию, надёжно скрывающую секреты? Или это сделал кто-то из его друзей? Быть может, иноземцев? Никогда я жизни я не видела ничего подобного и даже не надеялась, что увижу.

Я медленно пошла вперёд. Ангар был огромен – потолок терялся где-то вверху; изнутри он казался куда больше, чем снаружи.

В полумраке я различила стеллажи и пошла вдоль них, стараясь ничего не трогать.

Большую часть полок занимали мотки длинного жёсткого троса, похожие на свернувшихся клубком змей. Трос напоминал тонкие кишки снитиров – примерно так их складывали в разделочных комнатах, прежде чем отправить к механикёрам на распределение…

Кабель. Вот что это было такое – я не сразу вспомнила малознакомое, книжное слово. Кабель из незнакомого мне материала. Такой используют для связи в других странах – о принципах работы этой связи я знала мало, но была почти уверена, что это он.

Зачем Строму и Барту столько кабеля? И как они смогли его достать и привезти в Кьертанию?

Я продолжала двигаться вдоль стеллажей. Полки с кабелем наконец закончились, и на смену им пришли канистры. Огромные, одинаковые, без маркировок и этикеток. Я попыталась открутить крышку с одной из нижних, но ничего не вышло. Она оказалась запаяна.

Я миновала ещё несколько стеллажей, свернула в образованный ими коридор.

Там, за углом, было нечто огромное, накрытое брезентом. Подойдя ближе, я заглянула под брезент – и едва сдержала возглас. Два самолёта. Их я узнала сразу.

В книгах, которые обожал Унельм, я видела такие не раз. Крылья и корпус из металла, стеклянные окошки, лёгкость и сталь… Чтобы такой взлетел, препараты и дравт не помогут. Нужно что-то другое. Может, содержимое канистр на стеллажах?

Самолёты маленькие, лёгкие. В Кьертании такие бесполезны. Попав в Стужу, самолёт замёрзнет мгновенно, и никакие иноземные механизмы не помогут.

Я поправила брезент и двинулась дальше. Новые стеллажи оказались уставлены большими сосудами с толстыми стенками – голубыми, зелёными, жёлтыми. Мне пришлось подойти к ним совсем близко, чтобы различить то, что плавало в них, в плотном желе, похожем на плир.

Препараты. Кости васок и когти ормов, вуррьи печени и жёлчные пузыри хааров, клыки бьеранов, сушёные элемеры, рога эвеньев… Бесконечные ряды сосудов. У меня захватило дух.

Я никогда прежде не видела, чтобы препараты хранили подобным образом. Желе внутри было похоже на плир – но, судя по лёгким пузырькам воздуха в сосудах, плиром всё же не было. Возможно, новый экспериментальный состав? Зачем он может быть нужен – чтобы перевозить препараты на большие расстояния, не испортив, не повредив?

Кажется, теперь всё встало на свои места. Я вспомнила Унельма и ощутила минутные угрызения совести.

Он был прав. Эрик Стром действительно занимался контрабандой – и до сих пор я представить себе не могла её масштабов.

Колоссальные деньги – интересно, сколько можно выручить за все эти препараты на внешнем рынке. Сотни протезов, редкие лекарства… Взамен можно получить многое.

Например, самолёты.

Стром действительно готовился к тому, что Стужа уйдёт. У Химмельнов нет и не может быть плана на этот случай – а у Эрика он есть.

Должно быть, этот ангар – только часть всего, что припасено им на будущее. Активная торговля наверняка продолжается прямо сейчас.

Что будет, если Унельм продолжит в это лезть?

Я не удержалась – ещё раз взглянула на самолёты, прежде чем уйти. Кьертания не будет брошена на произвол судьбы. Люди на самолётах и бесконечный протянутый через континент кабель свяжут разбросанные по кьертанским просторам города воедино.

Хватит ли этого, чтобы позаботиться обо всех? Протянутся ли гудящие кабели до Ильмора, долетит ли до него хоть один самолёт?

Да – потому что я была охотницей Эрика Строма. Но было много других, кроме Ильмора. Неужели возможно запасти достаточно, чтобы хватило всем?

Я в очередной раз ощутила укол досады от того, что Стром не рассказал мне об этом. Я понимала, что для безопасности тайны такого масштаба всегда будет тем лучше, чем меньше людей знает о ней. Само собой, Эрик куда больше доверяет своему старому наставнику, чем мне. И всё же…

Я дождалась, пока сторожа в очередной раз пройдут мимо, и выскользнула из ангара, закрыла дверь на замок.

Барт не называл никакого нового пароля, выходя, – значит, и мне не нужно. Даже если охранители найдут это место, они не увидят ничего, кроме старого склада.

Впрочем, судя по разговору Строма и Барта, всё равно уже скоро тайник переместят – в неведомое мне более безопасное место.

Конечно, ставки огромны. Если хоть часть спрятанного обнаружат – весь план Строма окажется под угрозой.

Я добралась до дома уже засветло. Мне повезло – Стром ещё не вернулся, и я сразу поднялась наверх, упала на постель, не раздеваясь, и забылась крепким сном.

Мне снился кабель – бесконечный, звенящий на новом, тёплом ветру. Под ним колыхалось целое море высокой зелёной травы.

Унельм. Нижний город

Одиннадцатый месяц 724 г. от начала Стужи

Он отправился в Нижний город следующим же вечером – слишком боялся передумать. Унельму вообще не нравилось бояться. Деньги – не слишком много – он зашил в небольшой мешочек и спрятал на груди под рубашкой. Револьвера у него не было, но идти совсем без оружия не хотелось, и во внутренний карман – туда же, где хранилось несколько писем из дома на удачу и всякая всячина для фокусов – он положил маленький, но острый нож в чехле из хаарьей кожи.

Идти днём, наверное, было бы куда менее опасно, но непонятно было, как отвертеться от службы. Отдел Олке которую неделю работал без выходных. Унельм привык к кофе и, перед тем как отправиться в Нижний город, выпил несколько чашек – теперь его ощутимо потряхивало от волнения.

Оделся он, как советовала Лудела, просто – новую кожаную куртку, которой очень гордился, оставил дома, и вместо неё выбрал ту, что купил сразу после переезда в Химмельборг. Тогда, впрочем, и она казалась ему очень даже ничего. Он даже на первую встречу с Омилией её надел, думая, что выглядит отлично. В сумку Ульм спрятал свитер и пару тёплых носков – к холоду уроженец окраины привык относиться серьёзно.

До окраины Нижнего города он доехал на поезде, а потом пару часов просидел в невзрачном кабаке, от души надеясь, что Олке сейчас не до него, и он никогда не узнает, где именно его помощник провёл ночь.

Богатые наследники знатных семей бывали в Нижнем городе с охраной – но бесспорно на свой страх и риск. Волновались ли они так же, как он сам? Что вообще манило их туда? Желание пощекотать нервы? Объяснение не хуже прочих – с учётом того, что в повседневной жизни никто из них не рисковал ни дня…

Все эти нити сплетались в клубок Нижнего города. Оставалось найти хоть один кончик – и потянуть за него, не намотав по ходу дела одну из них на собственную шею.

С чего вообще он взял, что ему это удастся? Унельм тряхнул головой, отгоняя непрошенные мысли, и расплатился по счёту. Пришла пора идти в «Хлад» – а там, быть может, с него взыщут куда дороже.

Унельм пошёл по улице владетельницы Аделы, длинной и извилистой, переходивший из Храмового квартала в Южный предел, а потом постепенно перетекающей в Нижний город. Он очень ясно почувствовал этот переход – как будто, плавая, попал в бьющий со дна ледяной ключ. Дело было и в воздухе – становилось всё холоднее, и в том, как стремительно менялся облик стоявших по обе стороны улицы домов. Они словно сгорбливались, пошатываясь, припадали друг к другу в попытках удержать равновесие, складывались, как колода во время фокуса.

Люди, попадавшиеся ему навстречу, были одеты не в лёгкие накидки или плащи – в куртки, отороченные свалявшихся мехом, кожаные или набитые пухом. Охранителей становилось всё меньше, зато пару раз Унельм заметил на поясе или под курткой у прохожих оружие.

Темнело – и дело было не только в том, что прошло уже несколько часов после заката; просто валовые фонари на улице горели сперва через один, а после погасли вовсе. В одном из переулков, куда решился наконец свернуть Унельм, было совсем темно.

Ульму стало страшно и весело разом. Идя по узким улочкам, тёмным, зловонным – люди здесь не утруждались поиском урны, когда хотели что-то выбросить, – он представлял себе, что улетел таки из Кьертании и прибыл в Рамаш. Как-то так он и представлял себе его беднейшие кварталы – люди там, как писали в книгах, спали в коробках и мыли детей водой из луж. Не будь здесь так холодно, воду из луж, может, и пустили бы в ход. Пару раз, несмотря на поздний час, Ульму попадались стайки детей, визжащих, как дикие коты, катающих друг друга в грязи. Имелись и бездомные – палатки из грязных ковров лепились кое-где прямо к стенам домов или стволам вековых деревьев, явно не поваленных местными на растопку только потому, что свалить такое, не повредив дома и заборы вокруг, было невозможно. Но вот ветки деревьев тут и там были отпилены или срублены – представить себе такие голые и осквернённые стволы посреди Сердца города или других богатых кварталов было невозможно.

Но каким это место точно не было, так это унылым. Казалось, каждую свободную поверхность покрывали рисунки – и смешные, и неприличные, и неожиданно красивые. На длинном приземистом здании расправил крылышки, прорисованные до каждой прожилки, белоснежный мотылёк, на соседнем очень грубо намалёванная женщина с замазанным ртом кричала: «Не молчите».

Из-за плотно закрытых дверей кабаков, подсвеченных фонариками и валовыми огоньками, доносилась музыка – рассыпчатая, неподвластная законам ритма. Поначалу от этой какофонии уши закладывало – но вскоре Ульм начал ощущать, что в ней есть своеобразная прелесть.

Здешних людей тоже невозможно было представить за пределами Нижнего города. Ярко накрашенные женщины – меховые куртки, но тонкие чулки – мужчины в тёмных капюшонах, надвинутых на лоб, сильные, крепкие, быстрые. Даже просто стремительно проходя мимо, каждый из них казался опасным.

Вообще в людях тут было что-то животное. В том, как смело целовались парочки, жавшиеся друг к другу в тёмных закоулках, невзирая на холод, в том, как, вывалившись кубарем с порога одного из кабаков, двое молодых мужчин вдруг вцепились друг другу в горло, а уже спустя пару минут, украшенные синяками и кровоподтёками, дружески приобнявшись, вернулись назад.

И – это было уже неприятно – Унельм чувствовал, что в нём мгновенно различили чужака. Никто не глазел на него открыто, но он ощущал прикосновения взглядов, и от них делалось холоднее, чем от здешнего ветра, пронизывающего до костей.

Ульм понимал: если он и дойдёт сегодня до «Хлада», то только потому, что ему позволят дойти.

Ему позволили.

Он следовал карте улиц, нарисованной Луделой и затверженной наизусть. Остановился всего раз – найдя подворотню понадёжнее с виду, надел свитер и шерстяные носки. От губ поднимался пар, зябли пальцы, и кое-где на земле стали попадаться тонкие ледяные паутинки, хрустящие под ногами. Ульм понял, что успел отвыкнуть от настоящего холода. Не то чтобы он по нему скучал.

Нервы были натянуты до предела, и он старался глядеть смелей и улыбаться уголком губ – так уверенно и нахально, как если бы шагал по главной улице Ильмора. Он начал насвистывать одну из старых песен, что пели когда-то они с Сортой и Гасси, строя снежный дом в лесу, и ему стало легче.

– Я – Унельм Гарт, – пробормотал он тихо, себе под нос. – Бояться – это не моё. – И тут же вскрикнул – кто-то сильно ткнул его под колено. Обернулся – за спиной у него стоял, нагнув голову к земле, крупный чёрный пёс с разорванным ухом. Ухо торчало вбок, придавая ему и побитый, и залихватский вид одновременно.

Ульм рассмеялся – и с досадой, и с облегчением, и бросил псу сухарь из кармана. Тот набросился на него так, словно перед ним была отбивная, и Унельм заметил, как худ он под лохматой шкурой – в проплешинах шерсти виднелись натянувшие кожу рёбра.

Ульму стало грустно – как всегда, когда он видел что-то дурное, с чем ничего не мог поделать. И, как всегда, он ускорил шаг, оставляя это дурное позади и гоня прочь тягостные мысли.

Наконец он вышел к двухэтажному кабаку – должно быть, на втором, как везде, размещались комнаты для свиданий. Вывеска, покачивающаяся над входом, была такой древней, изъеденной ржавчиной, что он нипочём не разобрал бы на ней надпись «Хлад», если бы не знал, что именно ищет. В окошках нижнего этажа, заделанных разноцветными стёклами всевозможных размеров и форм, призывно горел тёплый свет. Из открытой двери доносились крики, смех и скверная музыка.

Сам дом был будто составлен из множества разномастных щитов, досок, заплат; где-то выкрашен красной краской, где-то – зелёной, потускневшей от влаги. Часто ли здесь шёл снег? Ульм вспомнил рассказы Луделы о том, как Химмельны позволяли настоящему холоду прийти сюда, и вздрогнул. Как бы ни были сильны и безбашенны жители Нижнего города, с таким врагом никому не под силу сладить.

Ему пришлось посторониться, пропуская шумную ватагу, вывалившуюся из «Хлада», – пятеро парней, пара девчонок. Вопя, хохоча, налетая друг на друга, они скрылись в одном из ближайших переулков, и сразу вслед за тем до Унельма донеслись звуки то ли драки, то ли приставаний. Девчонки, впрочем, визжали кокетливо, а не испуганно.

Вслед за ними из кабака вышли трое мужчин – Унельм посторонился, пропуская их. К счастью, они на него не глядели – были слишком увлечены разговором.

– Да по мне что б они, владетели эти, в Стуже околели…

– Но не Белый мотылёк. Этот – другое дело.

– Мне сказывали, у него на нас большие планы. Сказывали…

– Людей послушай, так он и в рог Беролана голым задом протрубит. Ты слушай больше.

В Сердце города такого не услышишь. Но размышлять об этом – как и о неведомом Белом мотыльке – времени не было.

Стоять вот так, у всех на виду, не стоило – Ульм выпрямился и вошёл в «Хлад».

«Тебе нужен человек Веррана, – говорил ему Магнус, – любой, отмеченный им. Татуировка в виде морды вурра на руке, иногда на лице. Постарайся на ввязаться в неприятности, пока не найдёшь».

Чад, грохот и запахи «Хлада» ослепили и оглушили его – а он-то думал, что Парящий порт приучил его к злачным местам. Но деваться было некуда – Унельм заработал локтями, вдыхая ароматы лука, пота, дешёвого снисса, плохого табака… Над головой у него крутился огромный шар, обклеенный разноцветными стёклышками. Он отбрасывал пёстрые блики на гигантские старые бочки, заменявшие здесь столы, фигуры пьющих, болтающих и танцующих, длинную стойку, у которой толкались люди обоих полов и всевозможных возрастов. Кажется, здесь не принято было оставлять детей за порогом кабака – иначе Унельм не мог понять, что здесь забыли шнырявшие тут и там мальчишки и девчонки с голодными глазами и грязными руками.

– Ищешь неприятностей, сынок? – спросил его из-за стойки здоровяк в распахнутом кожаном жилете, расшитом бисером и мелкими птичьими косточками. Таких усов, как у него, Унельм прежде не видывал. Но татуировок вурра на нём не приметил – как и на всех, мимо кого он сюда пробирался. Но отчаиваться было не в его характере – и, улыбнувшись кабатчику, он уже знал, что делать.

– Только дешёвой выпивки, – сказал Унельм и развёл руками. – Правда, заплатить мне нечем.

– Тогда лучше сразу выметайся, – дружелюбно посоветовал здоровяк. – Оно ведь куда лучше, чем с разбитой мордой, а она у тебя вроде пока ничего.

– Оно конечно, – согласился Унельм, – но я подумал, может, я на выпивку заработаю?

– Работников хватает. Так что… – здоровяк осёкся, увидев, что Ульм достал из кармана колоду карт. – Так ты игрок?

– Не совсем. – Унельм понимал, что второй попытки не будет, и начал с самых эффектных трюков из своего репертуара. Пустил карты веером у себя над головой, из одной руки в другую – один раз, ещё. Разговоры у стойки не прекратились – но как будто стали тише. Ульм почувствовал на себе взгляды – и заставил карты заплясать над столом.

– Загадаете карту, если хотите увидеть немного магии?

– В Нижнем городе в магию не верят, – буркнул здоровяк, явно заинтригованный. – Ну, предположим, туз щитов.

– Как угодно! – Унельм хлопнул в ладони, заставляя колоду затрепетать, как стаю птиц – а потом быстрым, змеиным движением, которое он отрабатывал много месяцев, пока Гасси и Сорта на стенку не полезли, вытащил карту из-под ближайшего кувшина.

– Туз щитов! – сказал здоровяк, недоверчиво глядя на Ульма. – Что за дьявол. Давай-ка ещё раз, малец.

– Хорошо, но если снова выйдет – ставите мне выпивку.

– Ладно уж, налью, – тот усмехнулся и отложил в сторону не самую чистую тряпку, которой протирал до того не самый чистый стакан.

Унельм справился во второй раз, а потом в третий – и, спиной почувствовав, что теперь куда больше взглядов в кабаке приковано к нему, выпустил в воздух над своей головой вихрь лент, белых и синих, а затем достал одну из них из рукава высокой красивой девушки, глазевшей на него из толпы, и с поклоном вручил ей. Девушка восторженно ахнула и захлопала в ладоши – а вслед за ней захлопали и другие. Редкие хлопки – но с чего-то надо было начинать, и Ульм удвоил усилия.

Он залпом выпил дешёвый снисс, налитый здоровяком, и показал им «двойную бабочку», а потом «исчезнувший химм» и «призрачный цветок». Про цветок он был совсем не уверен – этот трюк получался не каждый раз, но сегодня удача была на его стороне и, после того как извлечённый из кармана синий бутон, казалось, растворился в воздухе, к нему наконец оказалось приковано внимание каждого в зале.

Ульм представил себе выражение лица Лу, больше всего предостерегавшей его именно от излишнего внимания – но что может пойти не так, если он во всеуслышание заявил, что денег у него нет даже на дешёвый снисс?

Продолжая своё импровизированное представление, Унельм без помех разглядывал людей в «Хладе» – мужчин, женщин, молодых, старых. Пробежал по не самым чистым личикам детей, глазевших на него, разинув рты, по заинтересованным девушкам – некоторые были очень даже ничего, несмотря на слишком яркую краску на лице и поношенные наряды, – по мужчинам… Может, среди них были и препараторы, но до сих пор он не видел ни одного разъёма, ни одного разноглазого лица.

Знак вурра, знак вурра.

– Прекрасная динна, позвольте ваш платок! – Ульм с поклоном обратился к крепкой старухе, курившей зловонный табак и напомнившей ему Мем, и люди в зале одобрительно захохотали, заулюлюкали. Старуха тоже хохотнула и вытянула из кармана серый лоскут, явно видавший лучшие дни.

– А теперь внимание. Никакого обмана, видите?

Если бы ему не надо было постоянно высматривать вурра, Ульм получил бы куда больше удовольствия от этого выступления. Сбылась мечта его детства – он выступал перед толпой незнакомцев, и их взгляды были прикованы к нему.

А потом… есть. Ульм наконец заметил чёрную морду вурра на руке худощавого мужчины, внимательно наблюдавшего за ним, стоя у притолоки – не слишком близко, но и не далеко.

Теперь – не упустить.

– Раз, два, три… о, что это тут у вас? Нет-нет, возьмите своей рукой, а то мне опять скажут, что я дурю честных людей. Кто-нибудь может объяснить, почему мне постоянно так говорят?

Новый взрыв смеха – а потом одобрительный возглас старухи.

– Ну даёшь, парень. Молодец!

Люди в Нижнем городе оказались совсем не такими страшными, как он ожидал. Они так же, как и любые другие люди, смеялись, удивлялись и любили чудеса.

Унельм поклонился, и некоторые из них заворчали – кажется, хотели, чтобы фокусник продолжил. Краем глаза Ульм заметил, что один из мальчишек – крохотный, с виду лет десяти, с тонким бледным личиком – продолжил жадно глазеть на него, даже когда все остальные перестали.

Глаза у мальчика были совсем не детские, печальные, пытливые, умные, и если бы Ульму не нужно было как можно скорее найти того худощавого, с татуировкой, он бы, наверно, остановился с ним поболтать.

– Э, не спеши, – здоровяк ухватил его за рукав. – Дай налью тебе ещё. Как тебя звать? Я тебя раньше тут не видел.

– Гасси, – сказал Унельм быстро – ответ был у него наготове. – А тебя?

– Гул. Меня тут все знают. А вот ты откуда такой взялся?

– Я то тут, то там, – неопределённо отозвался Ульм, стараясь высмотреть худощавого. – Но мне, наверно, пора…

– Заходи ещё, – предложил здоровяк, подвигая к Унельму стаканчик снисса, который, конечно, пришлось с благодарностью осушить, – а то у нас тут скучно стало. Раньше иногда песни пели, такая к нам красотка ходила играть, но теперь не частит, и весело стало, как на кладбище.

– С девками вечно так, – прокаркала старуха, та самая, у которой он одалживал для фокуса платок, – пока есть, к кому бегать, они тут как тут – а как нету интереса, нету и музыки… А как пела, как пела! Даже я плясала, а у меня на левой ноге давным-давно три пальца отмёрзли… – горестно качая головой, старуха хорошенько приложилась к кружке и что-то забормотала себе под нос.

– Не обращай внимания, – посоветовал Гул. – Но про зайти – это я взаправду. Зайдёшь ещё, устроишь такое – я тебя и покормлю, и наливать буду весь вечер. А если придёт много народу поглазеть на тебя, так, может, и монета-другая перепадёт. Ну что, по рукам?

– Я буду рад, – сказал Унельм, вскакивая с места – худощавый устремился к выходу, – до встречи!

Может, Гула и удивило, что тот так быстро покидает «Хлад», но Унельма никто не задерживал.

Пробираясь сквозь толпу и стараясь не упустить худощавого из виду, Ульм думал о Томмали – она пела прекрасно и бывала в «Хладе», а теперь, по словам Гула, больше здесь никто не поёт. Речь шла о Томмали, наверняка о ней. Должно быть, она, как и другие препараторы, стала избегать появляться в Нижнем городе после шумихи вокруг убийств… Почему вообще она приходила сюда? В отличие от того же Строма, она, судя по архивам Олке, никогда не попадала под прицел отдела в контексте дел, связанных с контрабандой или незаконной торговлей… А ею, в том или ином виде, грешили многие препараторы. Томмали или была очень осторожной, или…

«Пока есть к кому бегать» – так сказала старуха… Выходит, у Томмали был здесь любовник? У красавицы, выступавшей во дворце и главном городском театре, любовник здесь, в Нижнем городе?

Почему бы и нет. Приходит же Омилия в дешёвые гостиницы, чтобы поиграть с ним в сут-стук. После такого во что угодно поверишь.

Но об этом он подумает после – после того, как поговорит с Верраном.

Выбежав на улицу, где стало, кажется, ещё холодней, Ульм в растерянности остановился. Худощавый вышел из «Хлада» только что, а теперь его не было видно – исчез, как одна из его карт.

Наугад Ульм сунулся в один переулок, другой – и там, сразу как он пересёк границу между тусклым светом и тьмой, кто-то сильный ухватил его за шиворот и чувствительно приложил об стену – а затем Ульм почувствовал прикосновение холода к своему горлу.

– Ну и что тебе угодно, фокусник? – прошипел нападающий, и, скосив глаза, Унельм, несмотря на мрак, различил на руке, сжимающей его, контур вуррьей татуировки. – Что ты вынюхиваешь, м? Что высматриваешь?

Он худощавого разило луком, оттопыренные уши напоминали крысиные. Унельм дёрнулся, и нож прижался сильнее.

– Не дёргайся, или…

Вдруг Унельм почувствовал, что в переулке, кроме них двоих, есть ещё кто-то. В плотной клубившейся тьме за плечом человека Веррана как будто стало холоднее. Ульм не слышал ни чужого дыхания, ни голосов, но вдруг ощутил липкий ужас… Ужас зайца, понявшего, что хищник рядом – сильный, жестокий, опасный… и самое главное – куда более удачливый зверь, чем он сам.

И этот ужас не был связан с напавшим на него человеком.

А он вдруг отступил – почти сразу после того, как хватка худощавого ослабела, а Ульм обнаружил, что на все лады шёпотом повторяет пароль, который передал ему Магнус.

«Белый и тишина».

– Белый и тишина…

– Да понял я, понял. Ты что, припадочный? – теперь худощавый поглядывал на него с опаской. – Я так и подумал, что ты к Веррану пришёл, но надо ж было убедиться. Я тебя поцарапал, кажись, слегка, не обессудь. Сам понимаешь, служба, – он небрежно подцепил рукав Ульмовой куртки, открывая разъём, – это святое. Ну, идём.

Унельм одёрнул рукав и, пошатываясь, пошёл за худощавым. На шее выступили капли крови, но сил стереть их не было. Его всё ещё потряхивало, руки дрожали, голова кружилась, как от голода… Что это было? То, другое во мраке…

Они вернулись к «Хладу», прошли мимо него, и уже скоро Ульм запутался в узких улочках Нижнего города. Кажется, здесь Луделина карта – не настолько детализированная – оказалась бы бесполезна, так что отставать от человека Веррана было нельзя.

Они шли, наверное, около получаса, темно было, как у вала в брюхе, а случайные прохожие, один другого неприветливей с виду, появлялись, как будто из ниоткуда. От радостного возбуждения после выступления в «Хладе» не осталось и следа, и страх всё ещё подрагивал где-то в животе. Может, его и вправду мутит от голода. Может быть, дело именно в этом.

Они остановились у небольшой дверцы со смотровым окошком в сплошной стене высотой в пару этажей, над которой виднелись верхушки лысоватых деревьев. Худощавый – имени своего он не назвал, а Унельм решил не спрашивать – несколько раз постучал. Появившийся в окошке внимательный синий глаз несколько минут изучал его, потом Ульма – а затем дверь открылась, впуская их.

Привратник – гора мускулов, цепкий взгляд – ощупал Унельма, забрал нож.

– Это побудет здесь. Проходите.

– Не глазей, – буркнул худощавый. – И пошевеливайся.

Справедливое требование, но Унельм всё равно смотрел во все глаза. Обитель владетеля Нижнего города и вправду чем-то напоминала дворцовый парк – вот только вместо аккуратно подстриженных кустов чахлые остовы деревьев, вместо фонтанов с разноцветными подсвеченными струями – садовый ручей, отороченный прибрежной осокой, подёрнутой инеем.

В глубине тёмного сада, лишь кое-где освещённого валовыми фонарями, стоял особняк, который был вполне под стать иным домам знатных диннов. Чёрный гранит, каменное кружево, кованые украшения на сточных трубах… Снаружи и представить было невозможно, что в Нижнем городе возможно что-то подобное – совсем рядом с улочками, по которым бродили голодные псы и грязные дети.

Если Верран так богат, зачем вообще он поселился здесь, а не в Верхнем городе или Сердце Химмельборга? Ульм вспомнил слова Луделы о том, что в Нижний город невозможно хотеть вернуться. Что ж, вероятно, человек с деньгами может очень неплохо устроиться где угодно… Может, Веррану даже вольнее живётся здесь, вдали от взглядов так называемых порядочных людей – и охранителей.

У дверей особняка со скучающим видом стояли трое вооружённых людей – ещё нескольких Ульм заметил, пока шёл за худощавым по коридору.

– Без фокусов, не то отсюда не выйдешь.

Унельм хотел было пошутить, но передумал.

Его привели к чёрной высокой двери.

– Можешь заходить, – сказал хуощавый. – О тебе сообщили. Говори быстро, по делу. Господин Верран – занятой человек. В глаза не смотри… Он этого не любит.

Унельм не успел ответить – худощавый толкнул его в спину, и дверь за ним закрылась.

Ульм очутился в полумраке – едва мерцали на стенах валовые светильники, на большом столе из чёрного дерева горели свечи. Над камином Унельм заметил кусок хаарьей печени. Печати владетеля на нём не было.

Очертания предметов в комнате едва угадывались – тяжёлые шкафы на гнутых ножках, глубокие кресла, невысокие чайные столики. Здесь было тепло, даже жарко, и Унельм расстегнул куртку, жалея, что не может снять свитер.

Хозяин комнаты сидел в самом большом кресле, утопая в нём. Мужчина лет пятидесяти с длинными седыми косами, с носом, явно ломанным не один раз, в очках с чёрными стёклами – непонятно было, какой прок от них в и без того тёмной комнате. Он курил длинную сигару, и только долгие часы, проведённые в компании Мем, помогли Унельму не закашляться. Одет Верран был в чёрную шляпу с широкими полями и чёрный же камзол, расшитый золотой нитью – никогда прежде Ульм не видел, чтобы кто-то одевался так богато у себя дома.

– Ты знал пароль, – сказал мужчина низким глухим голосом, обойдясь без приветствия. – Что тебе нужно? Не советую лгать.

– Спасибо, что согласились поговорить, – сказал Унельм, глядя себе под ноги. Мужчина за столом был опасен, эта опасность витала в воздухе, и шутить с нею не следовало. – Вы, наверное, слышали об убийствах в…

– Разумеется. Дальше.

– Я ищу того, кто это сделал. Я знаю, что убитые бывали в Нижнем городе… Мне сказали, вы можете помочь… И вот я здесь.

– Вот как. – Верран выпустил облако едкого дыма, поморщился – подняв взгляд, Ульм заметил это и вновь поспешно опустил глаза. – Что ж… Убитые мальчишки и вправду бывали в моих владениях… если бы их убил кто-то из здешних, я бы знал. Если бы это было так… ты что же, хотел бы, чтобы я предподнёс его голову Охране в подарок?.. В знак того, как я ценю наше долгое и плодотворное сотрудничество?

Верран молчал, и Унельм решился сказать:

– Я знаю, что такое уже случалось. Вот и подумал… кто, как не вы, мог бы сделать это снова?

Унельм почувствовал улыбку Веррана так, будто видел её собственными глазами.

– О да. Мог бы. Но, увы… Его убил препаратор… один из твоих друзей, не так ли? И всё же ты здесь.

Унельм кивнул:

– Я был в «Хладе». Мне нужно узнать, кто продавал и покупал глаза ормов в последнее время… Если узнаю, смогу выйти на след убийцы и понять, как он был связан с жертвами. Почему выбрал именно их…

– Выбрал? – Верран тихо засмеялся. – О, юноша… Думаешь, этот твой убийца действует с холодной головой? Выбирает молодых диннов, как товар в мясной лавке? Впрочем, неважно. Понять, как работает его голова – твоя забота. Что до глаз… Да, я могу помочь. Мне действительно известно, кто продавал глаза… и был настолько глуп, что частенько хвастал тем, какую большую партию ему удалось увести из-под носа у Кьертании.

Сердце Унельма дрогнуло, и он забылся – поднял взгляд.

– Правда? Спасибо!

– Глаза в пол! – рявкнул вдруг Верран, и Унельм почувствовал, как по спине покатилась капля пота.

– Простите.

– Я никому не помогаю просто так, юноша. Тут тебе не Сердце города. Чем холоднее, тем твёрже должны быть люди – иначе им не выжить.

– Я знаю, – решился сказать Унельм. – Я приехал с окраины.

– Вот как. Тогда ты тем более знаешь, как устроен мир, побольше многих дурней из Верхнего города. Ты, молодой охранитель…

– Я не…

– Я говорил не лгать мне, препаратор, – сказал Верран, и Унельм осёкся. – Ты окажешь мне услугу. Двоих моих людей вот-вот отправят в крепость…

Унельм вспомнил своё первое раскрытое дело в Парящем порту, схваченных благодаря нему контрабандистов… и понадеялся, что Белый Верран не следил за его лицом.

– …Их будут перевозить поездом – на окраину. В крепости, куда их везут, содержатся люди… Я не хочу, чтобы мои люди с ними встретились. То, что они знают обо мне, о моих делах… ценный товар не только на воле. Я хочу освободить своих людей, чтобы и они, и то, что они знают, были в безопасности.

– Я бы рад помочь, – осторожно произнёс Унельм. – Но не знаю как. Я…

– Знать не требуется, юный препаратор. Мне нужно только, чтобы ты заглянул в бумаги охранителей. Чтобы узнал, каким поездом, в каком вагоне, когда их повезут. И шепнул мне. Остальное сделают без тебя… О твоей роли в истории никто никогда не узнает… Взамен – получишь имя того, кто продал твоему убийце глаза. Идёт?

– Идёт, – ответил Унельм, потому что хорошо понимал: никакого другого ответа Верран не примет.

– Очень умно, юноша. Возвращайся с новостями для меня как можно скорее. У тебя неделя. Поспеши. Успеешь – будем друзьями. Не успеешь – узнаешь, что случается с тем, кого я называю врагом.

– Я успею, – ответил Унельм. – Спасибо вам. – Он не знал, как лучше попрощаться с Верраном, и решил неглубоко поклониться – так, как их в Коробке учили кланяться высокородным диннам. Кажется, «владетелю» Нижнего города это понравилось. Он тихо рассмеялся:

– Иди. И будь осторожен… чтобы никто не поломал тебя ненароком. Было бы так обидно… с учётом нашего уговора.

Омилия. Сомнения

Одиннадцатый месяц 724 от начала Стужи

Омилия давно не заходила в покои отца. Он не приглашал её с тех пор, как окончательно утвердился в том, что она теперь – всецело в руках матери. Во всяком случае, Омилия так думала.

Когда-то, совсем ребёнком, она проводила тут немало времени. Отец обожал механизмы – сложные, драгоценные игрушки из Рамаша и Вуан-Фо. Он показывал ей крохотные модели летательных аппаратов, поднимавшихся в воздух и пересекавших огромные расстояния без препараторов и дравта, который сердца-двигатели качали по их жилам. Показывал подаренный ему императором Вуан-Фо миниатюрный город, в котором и контроль погоды, и водопровод, и освещение крохотных улиц обеспечивались магией – её нежно-лиловое сияние мерцало в уголках модели, и один раз, когда отец не видел, Омилия потрогала магию пальцем – но не ощутила ничего необычного.

В отцовском кабинете полным-полно было книг с картинками, карт, безделушек, привезённых ему послами со всех концов мира… Да, когда-то Омилия любила бывать здесь.

Теперь она явилась сюда совсем с иными чувствами, и то, что в детстве казалось сказочной пещерой, полной сокровищ, выглядело теперь обычной комнатой, слишком захламлённой и запылённой для дворца. Отец редко позволял слугам появляться здесь. Не приводил он сюда ни динна Усели, ни других приближённых – насколько было известно Омилии. Теперь это место принадлежало только ему.

«Последний оплот, малышка. Моя цитадель. Давай, потяни за этот рычаг. Оп-ля!»

Она медленно подошла к модели города. Видимо, со временем магия, приводящая её в движение, иссякла. Лиловое мерцание чуть мигало, как умирающий валовый светильник, и крошечный транспорт замер на своих путях. Нечто похожее на многоногую автомеханику сошло с назначенного пути и лежало теперь на боку, конвульсивно подёргиваясь и поскрипывая. Омилия осторожно поправила её пальцем, вернула нанужную траекторию – и автомеханика заковыляла куда-то в сторону игрушечного завода, выпускающего из труб игрушечный пар.

– Омилия. Что ты здесь делаешь?

Она вздрогнула от неожиданности, и что-то в многоногой игрушке щёлкнуло, а потом она снова повалилась на бок.

– Отец. Прости, я попросила сообщить обо мне, но…

– Ерунда. Приказать принести чего-то? Чаю? Или ты, может быть, хочешь выпить вина?

Омилия вдруг с изумлением поняла, что он нервничает не меньше неё самой. Впервые за долгое время она решилась поглядеть ему прямо в лицо и поняла, что он сильно постарел за последние несколько лет. В густой бороде виднелась седина, под тёмными глазами набрякли некрасивые мешки. Это особенно бросалось в глаза потому, что Корадела, кажется, напротив хорошела день ото дня, словно время было над ней не властно.

Как будто она вытянула из отца молодость – пожалуй, в каком-то смысле так оно и было.

Омилия привыкла думать об этом с сочувствием – но, если Корадела говорила правду, он-то её не пожалел.

– Если хочешь. Чем занимаешься?

– Собираюсь в дорогу. Мать тебе не говорила?

– Да, она упоминала.

По крайней мере, неловкость была взаимной.

– Путешествие предстоит непростое, – сказал отец, хмурясь. – Я не хочу уезжать надолго, многое здесь требует постоянного внимания… Но долг зовёт.

Чего уж проще было – взять и спросить его о том, зачем он едет. Но Омилия почувствовала, что не может. Как будто кто-то зачаровал её, зачаровал их обоих – каждое слово давалось с трудом.

Если мать права, если он и вправду хочет укрепить союз с кем-то за рубежом, если он хочет услать её прочь – это не раз грезилось ей в кошмарах и раньше, – кто же тогда сядет на верхний трон после того, как отец уйдёт на покой? Её будущий супруг, один из младших братьев какого-то из неведомых заокеанских правителей? Что-то не вязалось, не клеилось – и достаточно было задать всего один вопрос, чтобы всё встало на свои места.

– Могу я спросить, зачем ты едешь? – Мир не рухнул. Но брови отца поползли вверх, как будто он собирался рассмеяться – но передумал, нахмурился.

– Мать попросила тебя зайти?

– Я не…

– Ты давно не интересовалась моими делами, Омилия.

«Будто ты сам хотел делиться ими со мной».

– Я была занята…

– И что же изменилось?

Омилия колебалась. Сказать правду?

От этого всегда одни проблемы.

– Я только… я хотела пожелать тебе счастливого пути. Сожалею, что мы неверно поняли друг друга. Не буду отвлекать. Хорошего путешествия.

– У тебя ещё будет время со мной попрощаться. – Теперь отец выглядел сбитым с толку. – Я уезжаю не завтра.

Что-то наверху громко щёлкнуло, и оба они вздрогнули. Над моделью города из Вуан-Фо пролетел, жужжа, как насекомое, маленький аппарат, снабжённый тонкими сетчатыми крыльями.

– Что это?

– Это? – Отец запнулся. – Так, один эксперимент. Модель из Рагадки. Тебе, впрочем, будет неинтересно.

«А теперь нажми сюда. Ага! Поехали!»

– Наверное, да, – пробормотала Омилия. – Ну, я тогда…

– Да, да…

Двери его покоев закрылись за ней, и Омилия вдруг почувствовала, что на глазах закипают слёзы, сморгнула их, пока кто-то не заметил… Она была так занята мыслями об этом, что не сразу заметила Биркера. Он, в сопровождении слуги, катил в своём кресле прямо к дверям отцовского кабинета – больше некуда, здесь коридор заканчивался тупиком.

– Мил! Какая встреча. – Биркер кивнул слуге. – Доложи отцу, что я задерживаюсь. Мы с сестрой прогуляемся по парку.

* * *

Омилия молча последовала за ним.

Они с Биркером давно не говорили по душам, а ведь в течение многих лет он был ей единственным настоящим другом.

Брат привёл её в свою беседку – его убежище, надёжно укрытое от посторонних ушей и глаз густыми зарослями плюща. На столе – книги с потрёпанными страницами, над столом – запах чернил и крепкого чая, под – упавший и забытый там яблочный огрызок… Биркер, впрочем, не смог бы поднять его, даже если бы захотел, не рискуя выпасть из кресла, а прибегать к помощи слуг по такому пустяшному поводу ему не позволила бы гордость.

– Садись, пресветлая сестра. Как я рад тебя видеть. Где ты пропадала, м? Как будто не в одном доме живём. – Когда-то они любили шутить про «один дом». Это определение относилось к громаде Химмельгардта примерно так же, как скромное «парк» к тому безграничному зелёному пространству, что простиралось вокруг них.

– Я тоже тебе рада. – Она забралась на мягкую подушку у ног Биркера. Так они садились с детства – никогда не говоря с ним об этом, Омилия догадывалась, что ему приятно было хоть иногда смотреть на кого-то сверху вниз.

Некоторое время они болтали о дворцовых сплетнях и последних новостях, но Омилия чувствовала: что-то изменилось. Внешне Биркер был всё тот же – светлые волосы аккуратно причёсаны, серые глаза глядят насмешливо… Но что-то новое появилось в нём – и в его ласковом тоне любящего брата, который утешал её и смешил бесчётное множество раз.

Он заметил, что Омилия взяла те же книги, вместе с ним решилась пойти по следу «теней за троном»? До сих пор он никогда не был против, когда сестра присоединялась к его играм.

Но был ещё Унельм, который стал занимать все её мысли… Она не помнила, когда в последний раз приходила к Биркеру просто так, поболтать. Ей стало стыдно.

– Ты собирался пойти к отцу, – сказала она, бездумно комкая драгоценную ткань бледно-голубого домашнего платья, – не думала, что ты бываешь у него в кабинете.

– Ты тоже там нечастая гостья, сестрёнка, – заметил он. – Это был первый визит за… сколько месяцев? Полгода? Больше?

– Я не помню сколько, – честно ответила она. – Но когда-то… – она осеклась, не решившись продолжить, но он наверняка и так понял, что она собиралась сказать.

Когда-то, в детстве, она была отцовской любимицей, ходила в кабинет и никогда не знала в этом отказа, имела неограниченный доступ к его сокровищам. Биркер же, если и обладал этой привилегией когда-то в прошлом, утратил её так давно, что Омилия этого не застала.

Биркер молча улыбался, не приходя ей на помощь, и Омилия сдалась:

– Я узнала, что он собирается уезжать, и решила его повидать.

– А. Наверное, он успел забыть, какая у него заботливая дочь. Отрадно, что ты решила ему напомнить.

– Спасибо за поддержку, – буркнула она. – Может, мне и стоило побольше общаться с ним в последнее время, но, Бирк, ты же сам знаешь, что он этого не хотел.

– Может быть, – отозвался Биркер задумчиво, – иногда мне кажется, что мы не понимаем родителей ещё больше, чем они – нас. Но славно, что вы поболтали, дорогая сестра… Или нет?

– «Или нет», – кисло сказала Омилия. – Наверное, стоит говорить с ним хотя бы пару раз в год, чтобы стать задушевными друзьями.

– Очень может быть. Это ведь ты из нас двоих – специалист по тому, как надо общаться с людьми. Тут я тебе не советчик.

– И всё-таки ты шёл к нему. – Омилия вернулась к тревожащему её вопросу и почувствовала, что Биркер напряжён. В его планы, может, не входило, что сестра застанет его там. Почему? Он стеснялся? Или что-то от неё скрывал?

– Послушай, – сказала она с деланой небрежностью – хотя на самом деле чувствовала себя уязвлённой, – это твоё дело, о чём вы говорите с отцом… Если хочешь знать, я рада, что хоть кто-то из нас с ним общается. Вид у него… какой-то больной. Так что, наверное, ему не помешает компания. Я только хотела спросить… про его отъезд. Ты не знаешь, в чём там дело? Зачем он уезжает из Кьертании?

– Торговые дела, как я понял, – ответил Биркер – слишком быстро, как будто заранее готовился к тому, что она спросит. – Кажется, что-то связанное с экспортом. Но я не знаю подробностей… Надеюсь, что он всё же отказался от планов дать право экспортировать препараты кому-то, кроме Химмельнов, – об этом раньше шла речь… Однако, быть может, правитель Вуан-Фо не теряет надежду. Думаю, верит, что у кого-то из диннов сможет покупать дешевле… Впрочем, это лишь догадки, Мил. Как ты, наверное, заметила, мы с отцом тоже не сказать чтобы задушевные друзья. Он не посвящает меня в свои планы. А в чём дело? Почему тебя это волнует?

Омилия поколебалась мгновение, прежде чем ответить:

– Просто подумала, не хочет ли он, знаешь, найти мне жениха или что-то вроде того. Они с матерью давно об этом спорят. Вот я и хочу знать, к чему быть готовой.

Биркер улыбнулся:

– Выдавать замуж мою крошечную сестрицу – что за ерунда, разве нет? Прости. Я понимаю, для тебя это серьёзно. Не думаю, что дело в этом, Мил. Я не знаю, что именно волнует отца… но почему-то мне не кажется, что это имеет к тебе отношение. Кроме того, сомневаюсь, что твоя матушка, пока она жива, допустит, чтобы её драгоценной дочерью распорядись без её участия. А она ведь ни за что не стала бы скрывать от тебя что-то подобное, не так ли? – Его голос сочился неприкрытой иронией.

Расспрашивать дальше было бессмысленно – но почему-то Омилии показалось, что брат был с нею не до конца честен.

– Как там Эрик Стром? – спросил Биркер, налегая на рычаг здоровой рукой и подвигая кресло ближе к столу. – Что он думает о твоём возможном замужестве?

– Понятия не имею.

– О. Ссора влюблённых?

– Мы не влюблённые и не были влюблёнными.

– Прости, дорогая сестрица. Ты всегда была бойчее меня – иногда мне трудно становится следить за сюжетными поворотами. Если не влюблённые – кто же вы теперь?

– Никто. Давай не будем говорить об этом. Эрик Стром меня больше не интересует.

– Вот как. Кто же интересует?

– Корадела. Её планы. Отец. Кьертания. Проблемы экспорта препаратов…

– Как славно, – сказал Биркер, и Омилии снова послышались новые нотки в его голосе, – что всё это начало интересовать тебя, пресветлая сестра. Прежде мне не казалось, что Кьертания и её проблемы тебя особенно заботят.

– О чём ты говоришь? – Но уже через мгновение Омилия увидела в его серых глазах знакомые огоньки и с облегчением поняла: он над ней смеётся.

– Ну тебя, – буркнула она, шлёпая его по руке – совсем слегка, потому что с детства помнила, что с Биркером нужно быть осторожной. Однажды она разозлилась на него невесть за что – тогда они оба были детьми – и неудачно толкнула его кресло так, что оно перевернулось. После этого Биркер несколько дней провёл в постели, и она просиживала рядом часы, с карманами, набитыми лакомствами, обуреваемая виной и ужасом. Она боялась, что брат умрёт из-за неё: его кожа была такой белой и тонкой, казалось, острые скулы могли прорвать её в любой момент, а необыкновенные глаза посветлели сильнее прежнего, и на самом дне радужки, похожей на чистые холодные озёра, плавала боль.

«Брось, – говорил он тогда, криво улыбаясь и откусывая от печенья, просто чтобы её не обижать, – ты что, плакать собралась, Мил? Ну и ну. Поваляюсь в постели ещё денёк, что с того. Можно подумать, мне это впервой».

Ему было не впервой. Существенная часть детства Биркера прошла в постели, под присмотром лучших умов Кьертании. Многие пытались понять, как помочь отпрыску Химмельнов, чей организм не желал принимать препараты, которые могли бы вернуть подвижность его ногам.

То, что решение так и не было найдено, стоило ему не только подвижности руки – но ещё и статуса наследника.

С детства Омилия терзалась виной перед братом – и, конечно, Биркер знал это и не стал бы упрекать её в чём-то подобном сейчас.

– Я люблю тебя, сестрёнка, – вдруг мягко сказал он, словно откликаясь на её мысли, и, поймав её пальцы здоровой рукой, сжал. – Ты не забывай об этом. И приходи ко мне чаще, хорошо?

Омилия прижалась к его коленям лбом, вдыхая его запах – библиотечный, парковый, привычный запах Бирка. Она едва не заговорила с ним о «Тени за троном», тронутая его добрыми словами, но в последний момент передумала.

Почему? Да, ей не хотелось портить этот миг близости – то, к чему она рада была вернуться.

Но дело было не только в этом. Что-то было не так – она не знала, что именно, но чувствовала это.

Прижимаясь к коленям брата, чувствуя, как тонкие пальцы перебирают её волосы, Омилия старалась не думать о том, как и почему вышло так, что теперь она от него что-то скрывает.

Сорта. Другая охота

Двенадцатый месяц 724 г. от начала Стужи

Стром наблюдал за тем, как я собираю сумку, делая вид, что очень увлечён чтением сборника рагадской поэзии, но то и дело отвлекаясь на то, чтобы дать мне очередной совет по поводу карты поместья Ассели или того, как обычно проходили тамошние охоты и званые вечера.

– Адела Ассели редко участвует. Но к тебе, может, выйдет. Она же так любит препараторов. – Стром всегда говорил о благородной динне, лезущей в наши дела, с пренебрежением… Хотя, то и дело пытаясь отстаивать права препараторов на заседаниях совета, она, должно быть, видела себя нашей защитницей.

– Стоит взять с собой что-то удобное. Охота с диннами – то ещё удовольствие. Будешь несколько часов продираться через кусты в лесу, промочишь ноги и проклянёшь всё на свете… И всё ради чего? Ради того, чтобы завалить оленя или лису. Потом все будут надираться и радоваться так, как будто совершили подвиг.

– Спасибо за предупреждение, видимо, стоит прихватить снисс. Но вообще я люблю лес.

– Не стоит тебе налегать на снисс, – пробормотал он, переворачивая страницу. – Ты очень молода, но эликсиры и для тебя не проходят бесследно. А от снисса вдогонку здоровее не становишься.

– Ты тоже молод. И, как наставник, подаёшь мне пример.

Стром хмыкнул:

– Не сравнивай свой метаболизм с моим. И ты права: мне тоже пора с этим завязывать.

– Уверена, у тебя это легко получится.

– Ты становишься язвительной, Хальсон. Тебе это не идёт. – Но он улыбнулся и отложил книгу. Я улыбнулась в ответ, радуясь, что впервые за долгое время мы говорим друг с другом, как прежде. – Эликсиры? Блокнот?

– Я всё взяла. Кстати. У меня одна просьба… Конечно, если…

– К делу, Хальсон.

– Ладно… – я сомневалась, что это такая уж хорошая идея, но деваться было некуда. – По выходным я всегда навещаю Ласси и Аду, но в этот раз не смогу. Вот я и подумала…

– Исключено, Хальсон. Я не лажу с детьми – да ты сама видела.

– На дне рождения вы с Ласси отлично поболтали.

– Должно быть, ты не слишком вслушивалась в наш разговор. Просто напиши им, что пропустишь одну неделю. Уверен, ничего плохого не случится.

– Мне придётся терпеть приставания Ассели ради всеобщего блага, а ты не можешь сводить двух девочек в Зверосад? – я собиралась произнести это шутливо, но вышло, кажется, зло… Ничем иным я не могла объяснить то, как стремительно помрачнел Стром.

– Ладно, – глухо сказал он. – Я с ними погуляю. Пару часов! И потом – сразу обратно. Я не шутил, когда говорил, что у меня много дел, Хальсон.

– Хорошо.

Прежнее напряжение повисло между нами – и я начала жалеть, что завела этот разговор.

На следующий день автомеханика Ассели забрала меня от станции и доставила к воротам его усадьбы. Пока она ехала, за окном сменяли друг друга городские и пригородные пейзажи, а потом дорога круто свернула от фабрик в лес. Я открыла окошко и полной грудью вдохнула запахи мха и кислицы, хвои и росы. Лучшие на свете запахи. Закрыв глаза, можно было представить себе ильморское лето в разгаре. Утренний холод, бормотание Ильморки, птичье пение…

Этот лес, предназначенный для прогулок горожан и охот знати, был куда теплее, светлее, приветливей моего – и всё же это был лес. Я поймала себя на том, что беспричинно улыбаюсь – несмотря на волнение, мысли о Строме, кабелях и самолётах, Рамрике и его жене, чуждой мне компании, в которой я должна была очутиться уже совсем скоро, библиотеке, в которую мне необходимо было попасть…

Автомеханика остановилась среди прочих – я насчитала семь, – и слуга в тёмной ливрее подал мне руку, помогая выбраться наружу. Трёхэтажный дом из белого мрамора, с зелёными стёклами окон и витражей, верандами и балконами, многочисленными статуями и литьём балконных решёток, был светлым и просторным, но в том, как он поглядывал на меня сверху вниз, мне почудилось что-то недоброе. Усадьбу окружала высокая изгородь с острыми кольями, и мне представилось, как на них каждое утро корчатся пожелавшие пробраться в святая святых – а невозмутимые слуги в тёмных ливреях собирают несчастных и увозят в тачках подальше в лес, чтобы уже на следующий день всё повторилось.

По совету Строма я оделась наряднее обычного – поверх формы охотницы, чёрно-белой, с вышитыми звёздами, накинула бархатный плащ, отороченный по капюшону и воротнику белым мехом. Волосы, по обыкновению заплетённые в косы, я украсила алыми лентами, отделанными бордовым бисером. Знак уважения к дому Ассели – алый в своих нарядах препараторы использовали только по особо торжественным случаям.

Рамрик Ассели, лично встречавший меня на пороге, театрально замер, сощурившись, прижал руки к пухлой груди.

– Я очарован. Как прекрасно, дорогая госпожа Хальсон, что вы всё же нашли время почтить нас своим визитом. Уверен, вы об этом не пожалеете.

Я церемонно поклонилась – так, как учил меня Стром – и оперлась на предложенную руку.

– Мне жаль, что я не могла ответить на ваше приглашение раньше, господин Ассели. Я очень рада наконец оказаться здесь… Ваша усадьба… – я запнулась, подыскивая нужное слово.

Претенциозная? Огромная? Смущающая?

– Очень… изящная.

– Надеюсь, внутри она понравится вам не меньше. Прошу, прошу. Остальные гости уже собрались. Лёгкий завтрак, но я крайне советую вам им не пренебрегать. Нужно набраться сил перед охотой – кому как не вам знать об этом всё, не так ли? Но, думаю, сперва вам не помешало бы умыться с дороги? Я прикажу показать ваши комнаты. Прошу, чувствуйте себя как дома.

«Комнаты».

Динн Ассели определённо ничего не знал о том, как чувствовала себя дома уроженка окраины.

Переступив порог усадьбы, я очутилась в огромном зале с потолком высоким, как в храме. Сквозь витражи лился зелёный свет, отчего просторная комната, заставленная тёмной дубовой мебелью, мраморными изваяниями и гранитными вазами в человеческий рост, выглядела немного болезненно.

У высокого зеркала в золочёной раме Рамрик передал меня из рук в руки служанке в форменном чёрном платье. Чёрный – цвет прислуги… и препараторов.

Служанка, бесконечно приседая и пряча взгляд, повела меня по широкой лестнице, покрытой тёмно-зелёным ковром, на третий этаж.

– Мы ждём вас, дорогая Сорта, – сказал Рамрик мне вслед, и по спине пробежали мурашки. Я принуждённо улыбнулась. Динн никак не мог понять, улыбаюсь я или нет, но кто знает – ему могла наушничать служанка.

– Сюда, пожалуйста, госпожа. – Было очень странно слышать это «госпожа» и видеть почтение в глазах от кого-то вдвое старше тебя. Для этой женщины я была не Иде по прозвищу Сорта, которую все в Ильморе знали как смышлёную дочку Матиса, старшую из многочисленных дочек Хальсонов… Я была госпожа препаратор, охотница с высоким рейтингом, служащая с самим Эриком Стромом. Мне благоволил её хозяин, благородный динн Рамрик Ассели, и от меня могло зависеть, наградят её или прогонят прочь.

Услышав волнение – почти страх – в её голосе, я впервые почувствовала, что такое власть.

– Пожалуйста, проходите. Здесь вам будет удобно, я уверена. Но если чего-то недостаёт, прошу, госпожа, говорите в любое время.

Не знаю, чего мне могло бы недоставать в этих покоях, подобных каким я никогда не видела, состоявших из собственной маленькой гостиной с изящными креслицами, обитыми белым бархатом, спальни с необъятной кроватью под балдахином, ванной со стопкой пушистых полотенец у глубокой ванны на гнутых звериных ножках… И даже крохотной гардеробной, на полках которой мне нечего было разместить.

– Спасибо.

– Позвольте помочь вам распаковать сумку.

– Нет… Не нужно. – Уважение служанки ко мне могло и поколебаться, если она увидит, что в моём багаже нет ни нарядов, ни украшений… – Вы можете идти.

В роскошной ванной я тщательно вымыла руки и лицо. Вода здесь шла горячая, без перебоев, которых можно было бы ожидать в месте, столь удалённом от города. Я пригладила косы и осторожно припудрила лицо костной пылью, стоявшей рядом с раковиной в баночке, сделанной из морской раковины. Я видела такие только на картинках и не удержалась, покрутила её в руках, погладила гладкий пятнистый бок кончиком пальца.

Собственное лицо стало новым, незнакомым – матовая бледность скрыла шрамы, но не тьму у левого глаза.

Задерживаться не следовало… Но перед тем, как выйти, я немного постояла у зеркала, пристально вглядываясь в собственное отражение. Увиденное не слишком меня взбодрило. Я понятия не имела, что именно привлекло во мне Рамрика. Я уж точно в подмётки не годилась его жене, но, может, даже от идеала со временем устаёшь? Я – сухопарая, крепкая от охот и тренировок, с чёрной звездой, раскинувшей лучи вокруг жёлтого глаза, темноволосая – была подходящим способом отдохнуть от идеала.

«О том, что я красивая…»

Эрик Стром промолчал. Если бы нет – было бы мне сейчас проще?

Я моргнула, потёрла виски, отгоняя непрошеное воспоминание. Не о нём мне стоило думать сейчас.

Дом был так велик, что я боялась заблудиться, но гости Ассели шумели не хуже препараторов в Гнезде по вечерам, и я нашла их без труда.

Столовая, в которой они сидели, с длинным столом и огромным очагом, в котором жарко и весело пылали сосновые бревна, вместила бы сотню человек, но завтракающих было только восемь. Сам Рамрик, трое знатных диннов, двое со своими жёнами, седобородый мужчина, судя по одежде, храмовый служитель – единственный из присутствующих одетый не для охоты – и… госпожа Анна.

Не лучшее развитие событий. Я не ожидала, что одна из Десяти – причём именно та, к которой Стром уходил недавно посреди ночи – тоже окажется здесь, но деваться было уже некуда.

Жена Рамрика не появилась.

– Хальсон! – сказала госпожа Анна сладким голосом, протягивая мне руку. – Как приятно увидеть свежее лицо в нашем кругу.

– Вам что же, уже наскучили наши лица, Анна? – спросил один из диннов – тот, что приехал без жены.

– Ну что вы, динн Маттерсон, – голос её стал ещё более сладким, и теперь прямо-таки сочился мёдом. – Ваше лицо может наскучить только самым пресытившимся.

На месте динна, которого вряд ли хоть кто-то назвал бы писаным красавцем, я бы не расценивала это как комплимент, но он выглядел довольным.

– Здравствуйте, госпожа Анна. Я не надеялась встретить вас здесь… Но очень рада встрече.

– Не сомневаюсь. Такое юное личико не может лгать, не так ли? Как вы находите нашу маленькую охотницу, господа? Эрик Стром, с которым вы все хорошо знакомы, ею очень доволен.

– Не сомневаюсь, – хохотнул один из диннов, и его жена, прямая и тощая, как жердь, нахмурилась.

– Не смущайте мою гостью, – сказал Рамрик, довольно потирая пухлые ладони. – Или придётся вас всех выставить. Присаживайтесь, Сорта, прошу вас. Ешьте и пейте, а я пока вам всех представлю.

Я опустилась на один из стульев поближе к динну Ассели – это казалось вежливым – и, стараясь держаться как можно более невозмутимо, отдала должное завтраку, состоявшему из яичницы с беконом, белых булочек с маслом и вареньями, каши, кофе и фруктов.

Мужчина в храмовой одежде оказался ни много ни мало главным служителем Харстедом.

– Приятно познакомиться, служитель. Вы не будете участвовать в охоте?

– Мир и Душа не одобряют напрасного кровопролития, – ответствовал тот голосом тихим и вкрадчивым, как шелест листьев. – Но вам, госпожа Хальсон, как нашей защитнице, всё простится.

– Надеюсь, члены Совета считаются, – вставила госпожа Анна. Я замерла, но служитель Харстед рассмеялся. Видимо, здесь, в усадьбе Ассели, даже он мог позволить себе расслабиться.

Конечно, я прекрасно понимала, в какой роли здесь нахожусь. Никто не воспринимал меня как равную. И всё же приятно было притвориться – даже перед самой собой… Я рискнула пошутить – и они рассмеялись. Смеялась над их шутками – на меня глядели благожелательно.

Может быть, я и была здесь только в качестве диковинки и развлечения для хозяина дома – что ж, и от этой роли можно было получать удовольствие… Особенно если ни на мгновение не забывать, зачем я здесь. О том, что если преуспею, – Рамрик Ассели, его собственный особняк и библиотека, таящаяся в нём, поспособствуют тому, что жизнь в Кьертании изменится навсегда… И тогда – кто знает, кем станет в ней каждый из нас.

– Что ж, время охоты, – сказал Рамрик, хлопнув себя по толстым ляжкам. – Господа! Прошу, прошу во двор.

– Надеюсь, мы вернёмся не слишком поздно, – пробормотал один из диннов. – Я хотел бы обсудить с вами свежие новости дравтодобычи, любезный хозяин.

– Вы можете поговорить и дорогой, – пропела Анна. – Охота не удастся, если только и будете думать что о том, как бы поскорее её закончить. Поверьте моему опыту, благородные динны.

– Почему бы и нет, – отозвался Рамрик. – Главное, чтобы наш разговор не заставил вас скучать.

Его собеседник выглядел не слишком довольным, но спорить не стал.

Я последовала за ними, думая о том, как легко и непринуждённо госпожа Анна убедила их обсуждать торговые дела при ней.

Во дворе ждали слуги Ассели со сворами длиннолапых шумных собак, корзинами с припасами, ружьями, ловушками и манками. Я опасалась, что не лучшим образом оделась для охоты, но уже скоро мои сомнения развеялись. По большому счёту, охотились слуги и егеря. Мы только шли вслед за ними по проторённым тропам, беседуя и поглядывая по сторонам.

Пройти по тропе больше, чем вдвоём, не удавалось, поэтому я оказывалась в паре то с самим Рамриком, то со служителем Харстедом, то с кем-то из благородных динн, и поначалу от многочисленных разговоров у меня закружилась голова. Но от меня требовалось не так уж много. Вовремя улыбнуться и кивнуть, осторожно подобрать ответ, который будет приятен собеседнику, отшутиться или промолчать. Это было как игра – и через некоторое время я с изумлением обнаружила, что наша прогулка мне нравится.

– Вы знакомы с госпожой Ассели, Сорта? – спросила меня Авела, кудрявая смешливая жена одного из диннов, когда мы в очередной раз очутились по соседству. Она, в отличие от Рамрика, не называла меня госпожой.

– Мы виделись на Летнем балу, но нас не представили.

– Как жаль. Наша Адела – такая необычная собеседница.

– Я слышала, она очень начитанна. Верно?

– Целыми днями в книгах… Вы тоже, не так ли? Не отпирайтесь, я поняла это, потому что вы уже дважды цитировали авторов, которых я даже не открывала. Разве это не прелестно? По-моему, очаровательно, когда девушка любит читать. Бесполезная забава… Сама я предпочитаю вышивание… Но, в любом случае, и чтение – очень приятное развлечение, я уверена.

– Вы правы. К тому же вышивание никогда мне не давалось, а чтение особого навыка не требует.

Авела заливисто расхохоталась.

– Очаровательно.

– Я ведь, должно быть, ещё получу возможность познакомиться с госпожой Ассели, не так ли? – осторожно спросила я.

– Конечно. Рамрик всегда возит её с собой… Хотя ей – между нами – эти охоты, да и наше общество совершенно не интересны. Нет, у Аделы свой интерес, ведь в усадьбе хранится большая часть библиотеки Ассели. Так что пока мы веселимся, бедняжка чахнет над книгами.

Вот оно. Теперь я наконец ощутила охотничий азарт.

– Может быть, мне стоит заглянуть туда, составить ей компанию… И, наконец, познакомиться с нашей хозяйкой.

– Ну, если Рамрик вас отпустит, – Авела игриво подмигнула, и я успешно замаскировала гримасу отвращения под ответную улыбку. – Библиотека на верхних этажах, в южном крыле. Но возвращайтесь поскорей – до вашего приезда Рамрик был куда грустнее, а мы любим весёлого Рамрика.

– Как и я, разумеется. – Я постаралась добавить в голос Анниной медовости, и, видимо, Авела осталась довольна.

– Слышал, вы интересовались здешней библиотекой, – сказал служитель Харстед, когда они с динной Авелой поменялись местами. Он выглядел слегка запыхавшимся – видимо, не привык к долгим пешим прогулкам. Его крупный нос в красных прожилках покрылся бисеринками пота.

– Не совсем так. Я хотела бы познакомиться с динной Ассели, а её, как я поняла, проще всего найти в библиотеке.

– Ясно, ясно, – служитель покивал, и нам обоим пришлось остановиться, отстав от группы, пока он вытряхивал камешек из сапога. – Хотя я, госпожа, не считаю, что дурно препараторам интересоваться чем-то, кроме службы. Например, знать учение Мира и Души, историю Кьертании, династии Химмельнов, формирования государственности нашего континента… Человек без знаний – камень, брошенный чьей-то рукой. Но человек, вооружённый знаниями, – рука, бросающая камень. Что скажете, госпожа охотница? Вы со мной согласны?

– Думаю, с этим нельзя не согласиться, служитель, – осторожно сказала я. – В книгах можно найти много интересного… Не только о Кьертании и Химмельнах.

– Но именно они должны прежде всего занимать наши умы, – назидательно отозвался тот. – Вы произвели на меня впечатление мудрой девушки. Уверен, вы выбираете только верное чтение. И надеюсь, что другие юные препараторы следуют вашему примеру. Если же не так… Вы всегда можете обратиться за помощью ко мне или любому другому служителю. Для своей паствы мы всегда открыты.

– Большое спасибо, служитель, – сказала я, будто помимо воли ускоряя шаг. – Я буду иметь это в виду.

Некоторое время я шла по тропе одна, и эти минуты были лучшими за всё время охоты. Листва на деревьях колыхалась над моей головой, и сквозь прорехи в ней на тропу падали солнечные заплаты. Я вдыхала запахи палой листвы, хвои, тёплой земли и думала о том, как мелки по сравнению со всем этим наши заботы. Если нам со Стромом удастся добыть то, что мы ищем, – покроют ли всю Кьертанию леса? Превратится ли она в нежное, зелёное, трепещущее сердце, бьющееся посреди океана?

Я вдруг ощутила острую тоску по Строму. Жаль, что его нет рядом, что нельзя вместе с ним посмеяться над пыхтящим позади служителем и щебечущими диннами. Он бы не побоялся спорить, провоцировать, бросать вызов. На него мне хотелось бы стать похожей… Но пока я оставалась собой – Сортой родом из Ильмора, которая, даже находясь в самом изысканном обществе, не могла забыть о бормотании кур за стеной отчего дома.

Долгое время нам не везло. Несмотря на все попытки егерей и слуг, несмотря на вынюхивание старательных собак, зверь нам не попадался. По правде сказать, я была этому рада. Было что-то несправедливое в такой охоте – охоте ради развлечения, а не ради еды или тепла.

И стоило мне обрадоваться, как собаки вдалеке затявкали, завизжали, и закричали егеря, спуская их с поводков.

– Наконец! – громогласное заявил Рамрик. – Мир и Душа благосклонны к нам. Добрый знак!

– Стоит спросить у служителя Харстеда, – хихикнула госпожа Анна. – Он лучше, чем любой из нас, разбирается в знаках.

Мы ускорили шаг, и уже через несколько минут вышли на полянку, где бился, накрытый сетью, дикий олень. Собаки вокруг него с ума сходили – и егерям стоило немалых усилий удерживать их на расстоянии.

Прекрасный, крупный зверь, настоящий владетель леса. Желтоватые рога – ему было не меньше пятнадцати лет. Шкура испещрена шрамами, как тело препаратора. Он не раз бился за благосклонность олених – и, должно быть, часто выходил победителем.

Жилистый, крепкий, сильный. Его мясо будет слишком жёстким для стола знатного динна. После охоты нам наверняка подадут другое – а этого красавца скормят егерям, слугам и собакам.

Он уже чувствовал, слышал приближение своей судьбы. Его глаза закатились до белков, пена крупными хлопьями срывалась с губ и падала на взрытую ударами копыт землю.

– Прекрасный зверь! – сказал динн Ассели так гордо, словно самолично загнал его. – Кому же мы предложим честь решающего удара?

Один из слуг подошёл к нам, торжественно неся перед собой охотничье копьё, похожее на то, что я брала с собой в Стужу, но окованное в драгоценный металл и кость.

Служитель Харстед шагнул назад, и вслед за ним отпрянули Авела и вторая динна, хихикая, ахая и возбуждённо поглядывая на оленя. Они притворялись напуганными, но я чувствовала: обе жаждут увидеть кровь. Мне стало противно.

– Динн Маттерсон? Может быть, вы?

– Не уверен, что вы захотите смотреть на это. В прошлый раз мне потребовалось три удара, и мою жену стошнило.

– Поэтому нынче она не почтила нас своим присутствием?

Все засмеялись. Они смеялись, а олень бился под сетью, слушая свою смерть.

– Как сказал служитель Харстед, – заявила я громко, – мне, как защитнице Кьертании, всё простится. Позволите, динн Ассели?

Рамрик улыбнулся:

– Конечно. Нам с самого начала следовало предложить это кому-то из наших прекрасных охотниц, не так ли?

Кажется, госпожа Анна собиралась что-то ответить, но неуспела. Ускорив биение сердца, разгонявшего по жилам утренние препаратры, я выхватила копьё из рук у слуги, подошла к оленю и, примерившись, ударила. Препарат под моей лопаткой усиливал удар меньше, чем в Стуже, но и этого было достаточно… Копьё вошло в его тело легче, чем вошло бы в тело снитира, и нашло сердце за доли секунды. Прекрасные глаза расширились и погасли. Ноги рефлекторно дёрнулись, и я отпрыгнула назад, чтобы олень не задел меня.

Люди за моей спиной молчали, а потом я услышала хлопки, смех, восхищённые возгласы.

– Чистая работа, – сказала негромко госпожа Анна. – Полагаю, Стром был бы тобой доволен.

– Ваша рука не дрогнула, госпожа Хальсон, – добавил Харстед, подошедший вслед за ней. – Как поучительно… Я рад был лицезреть… милосердие препаратора.

– Красивый олень, – сказала Авела. – Как жалко…

Ноздри её хищно раздувались.

Я отвернулась.

На обратном пути Рамрик снова очутился рядом, взял меня под руку, и я почувствовала волну терпкого запаха пота.

– Как ваши дела, госпожа Хальсон? Конечно, это не та охота, к которой вы привыкли…

– Пожалуй, – на этот раз я улыбнулась вполне искренне. – Но мне очень нравится этот лес. Он напоминает о доме. Спасибо, что пригласили меня, динн Ассели.

– То ли ещё будет. – Он сильнее прижал мою руку. – Уверен, здесь вас ждёт ещё немало радости.

В его улыбке было нечто плотоядное, и я в очередной раз задумалась о том, что ближайшую ночь мне предстояло провести под его кровом. До сих пор мне не приходилось отвергать настойчивых ухаживаний. Что уж там, до сих пор никто и никогда не проявлял ко мне такого интереса… Но всё когда-то случается в первый раз.

Мне не хватало голоса Строма в своей голове. Впрочем, я знала его достаточно хорошо, чтобы вообразить, что он мог бы мне сказать.

«Заставь его поплясать перед тобой – и оставь с носом».

Госпожа Анна – вот у кого мне следовало поучиться. В моём воображении ещё рекрутом она уже была такой же хитрой, ловкой и пленительной, как сейчас. Даже если это только маска, она слишком давно и прочно приросла к прелестному лицу.

– Я тоже так думаю… А интуиции охотницы можно верить, динн Ассели.

Он едва не спихнул меня с тропы, и я испугалась, не переборщила ли с игривостью в голосе.

К нашему возвращению в усадьбе повсюду жарко пылали очаги. Валовых светильников зажгли столько, что светло было, как днём. В столовой уже накрывали. Служанки сновали туда-сюда с бутылками и блюдами в руках. Гости Рамрика разошлись по комнатам, чтобы прихорошиться к ужину.

Идеальный момент, чтобы проскользнуть в библиотеку, непривлекая лишнего внимания.

Я быстро выкупалась, переплела косы и переоделась в платье, купленное специально для этих выходных. Длинные рукава и юбка, высокий воротник… Чёрный цвет ткани и белый – расшитого блестящими камушками пояса напоминали о моём статусе, но платье было куда более нарядным, чем всё, что я носила обычно.

Вероятно, случай требовал больших стараний – мне не помешало бы лишних полчаса у зеркала, – но я тихо вышла из своей комнаты и направилась наверх, в южное крыло.

Пару раз я свернула не туда, заглянув сначала в небольшую гостиную, уставленную столиками для тавлов, а затем в кабинет с мебелью из тёмного дерева. Третья попытка оказалась удачной.

Глаза не сразу привыкли к полумраку – стёкла окон под потолком были затемнены, чтобы солнечный свет не вредил драгоценным книгам – но зато я почуяла запахи старой бумаги, кожи переплётов, чернил… Вдыхая их, я впервые почувствовала себя в поместье Ассели по-настоящему уютно.

Никогда прежде я не могла даже представить себе столько книг, собранных в одном месте. Бесконечные ряды кожаных пухлых корешков, корзины со свитками, папки тетрадей, многотомники с золотыми надписями, тускло мерцающими в валовых отблесках… У меня захватило дух.

В углу негромко бормотала огромная валовая пасть, оправленная в раму из зубов эвеньев, переплетённая жилами васок и вурров. От пасти шло в мою сторону мягкое тепло – она регулировала влажность воздуха. Драгоценное устройство – но и сама библиотека, чьей сохранности оно служило, была настоящим сокровищем.

Тут и там расположились передвижные винтовые лесенки, столики с неяркими лампами, креслица и пуфы, скамеечки и подставки для книг… Если бы у меня было время, я бы, наверное, провела здесь остаток дня, укрывшись от Рамрика и его гостей, читая, читая, читая…

Некоторое время я блуждала среди стеллажей, пытаясь разобраться в здешней системе, сворачивая во всё новые коридорчики и переходы, обнаруживая двери, ведущие в соседние залы… Библиотека занимала всё крыло целиком, а я пока так и не обнаружила ни формуляров, ни карты, которые могли бы помочь мне сориентироваться.

Я запаниковала. По ощущениям, прошло не меньше получаса с момента, как я пришла сюда. Скорее всего, меня вот-вот хватятся, а я так и не нашла нужных книг – более того, понятия не имела, где искать. Стром ни слова не говорил о том, что библиотека Ассели настолько огромна…

Я проверила несколько книг наугад – они соседствовали безо всякой системы. На полках не было никаких условных обозначений.

– Дьяволы, – сказала я, и эхо из-под сводов зала тихонько рассмеялось.

Возможно, стоило вернуться в столовую, а потом пробраться в библиотеку посреди ночи. В темноте искать труднее, но, по крайней мере, у меня будет больше времени.

Я уже собиралась так и сделать, когда услышала тихие шаги у себя за спиной.

– Я могу вам чем-то помочь?

– Да, наверное, – сказала я, а затем обернулась. – На самом деле, кажется, вы только что сделали это. Я хотела представиться… Госпожа Ассели.

Здесь, в полумраке зала, она показалась мне ещё красивее, чем в нашу первую встречу на Летнем балу. На ней было простое домашнее платье из светлого льна. Ни муки или пыли на лице, ни камней, ни украшений из серебра или кости в золотых косах… Даже изящные круглые очки – в самой простой оправе. Но госпожа Адела не нуждалась в украшениях. Даже сейчас, с пальцами, перемазанными чернилами, и взъерошенными волосами, она бы с лёгкостью затмила любую из разряженных гостий своего мужа.

– А вы, наверное, Сорта Хальсон? – Видимо, она, как и я, не была большим ценителем дежурных любезностей, потому что даже из вежливости не стала улыбаться. – Я видела вас на Летнем балу… Значит, вы искали меня? Зачем?

Я растерялась.

Разговоры прочих гостей усадьбы заставили меня утратить бдительность: я успела отвыкнуть от прямоты.

– Я тоже люблю читать, – ответила я, помедлив. – И, кроме того, мне показалось неловким приехать в гости и не познакомиться с хозяйкой.

– Как необычно. – Адела улыбнулась и провела кончиками пальцев по корешкам книг на ближайшей полке. – Вам не показалось неловким приехать сюда, чтобы спать с моим мужем… но вы не хотите быть невежливой по отношению ко мне. Это… немного странно. Но не волнуйтесь, – она с изяществом, достойным владетельницы, махнула рукой. – Похождения мужа меня не заботят. А вот вы… по правде сказать, удивили.

– Вы не так меня поняли, – наконец сказала я, чувствуя, что, совсем как в детстве, щёки и нос заливает мучительный, болезненный румянец. – Я вовсе не… Я не думала ни о чём подобном.

– Странно. – Адела рассеянно поправила очки. – Ты не выглядишь дурочкой. – Судя по тому, как резко она перешла на «ты», госпожа Ассели покривила душой. – Тогда о чём же ты думала? Впрочем, это не моё дело.

Времени на решение было всего-ничего. Адела, очевидно, недолюбливала мужа, а может, была с ним в ссоре. Можно было пойти на риск – или всю ночь блуждать по библиотеке Ассели наугад, а потом уехать ни с чем.

– Мне нужно найти кое-что здесь… В вашей библиотеке. Поэтому я и приняла приглашение динна Ассели. – Брови Аделы взлетели вверх, и я добавила: – Мне показалось, ты ценишь прямоту. – Я испытала секундную неловкость, обращаясь к ней на «ты». Всё же она была благородной динной – хотя и немногим старше меня самой.

– Всё так. Ценю. – Она подумала с минуту, которая показалась мне вечностью, и неожиданно тепло улыбнулась. – Послушай, я не хотела тебя обидеть.

– Я вовсе не обиделась. Я… понимаю.

– В общем, забудем о неудачном начале, хорошо? Мы можем быть полезны друг другу. Без меня ты тут в жизни ничего не найдёшь. Рамрика не слишком занимает библиотека. Он позволил мне заниматься картотекой и всеми вопросами, связанными с фондом. Сейчас я провожу здесь небольшое… обновление. Так что не ищи картотеку. Ты её не найдёшь. Всё у меня… но я могу поделиться. Знание нельзя запирать в клетку. Это преступно.

– Большое спасибо, я…

– Не спеши радоваться. – Адела нахмурилась, сосредоточенно разглядывая невидимую зацепку на ткани рукава. – Мне кое-что нужно взамен. Услуга за услугу. Ты мне поможешь?

– Конечно, – осторожно ответила я. – Но чем я могу тебе помочь? Это как-то связано с препараторами?

– Нет. Препараторы тут ни при чём… Разве что очень косвенно. Это касается Рамрика. Мне нужно, чтобы ты… ну… – До сих пор Адела выглядела отстранённой, и из-под завесы этой отстранённости проступала самоуверенность, но теперь динна явно смутилась и не знала, с чего начать. – В общем… мне нужно, чтобы этой ночью ты отвлекла его. Я хочу сделать кое-что… нельзя, чтобы он знал.

– «Отвлекла», – повторила я тупо, и Адела кивнула:

– Да. Именно. Не подумай, я не имею в виду… ничего такого. Мне всё равно, как ты это сделаешь. Заболтай, позови на ночную прогулку… Ты ему нравишься. Придумай что-нибудь.

– Я не уверена, что…

– Он всё равно почти наверняка придёт к тебе, – сказала она, и в её голосе я услышала многое – и презрение, и горечь. – По правде сказать, я даже радовалась твоему приезду… Если ты его выставишь, он наверняка придёт ко мне. Поверь, я знаю своего мужа. Займи его… скажем, до пяти, и всё будет в порядке.

– Хорошо, – отозвалась я, понятия не имея, как именно это сделаю. – А то, что я ищу?..

– Напиши, что тебе нужно, скажем, здесь. Ночью я найду номера полок. И в половину шестого встретимся здесь же – тогда я расскажу, где искать. Все уже будут спать. Ну что, договорились?

– Нет. То есть… не совсем. Я хочу сама посмотреть картотеку. Можно?

Адела пожала плечами:

– Хорошо. Утром я отведу тебя туда. Это просто займёт чуть больше времени, и всё. Я только хотела помочь.

Разумеется, она была права. Но мне не хотелось, чтобы благородная динна, сующая свой нос в дела препараторов, узнала, что именно я ищу…

Как быстро я выучилась думать, как препаратор. Прежде желание Аделы Ассели помочь всем нам тронуло бы меня – а теперь раздражало. Ради защиты Кьертании мы, препараторы, отгородились от всего мира, стали другими. Сердце Стужи, дьяволы, охраняющие его, – всё это было только нашим. Чужим, даже сочувствующим, здесь было не место.

По крайней мере, я могла доверять Аделе – насколько хоть кому-то под этой крышей можно было доверять. Посвятив меня в собственные планы, она тоже рисковала. Вряд ли тайком от мужа динна планировала встретиться с подружками или отправиться слушать пение ночных птиц.

В столовую она так и не явилась – судя по всему, Адела Ассели делала всё, чтобы не пересекаться с собственным мужем.

– Мы заждались вас, дорогая Сорта! – Рамрик помахал мне, и я заметила, что он раскраснелся… Мой отец краснел точно так же, когда перебарщивал со сниссом. – Садитесь, садитесь сюда!

Я повиновалась. Судя по лихорадочному оживлению, витавшему над столом, выпить успели все. Кроме разве что Анны. Проходя мимо неё, я не почувствовала запаха алкоголя – а сама она сидела прямо и напряжённо, как хищная птица, готовая к атаке. Это контрастировало с мягкой улыбкой и нежным голосом. Если не присматриваться – или изрядно выпить, – не догадаешься, что Анна трезва и внимательно ловит каждое неосторожное слово.

Вероятно, до моего прихода разговоры крутились вокруг дравтодобычи и торговли, и я с трудом подавила разочарование. Я явилась сюда не за этим – и всё же мне жаль было упускать возможность узнать что-то, что не услышишь больше нигде – и, быть может, лишь спустя время узнаешь из газет.

Я села рядом с Рамриком, и его ладонь тут же перекочевала мне на плечо. Я почувствовала исходящие от него запахи снисса, пота, розового мыла.

– Позвольте налить вам лично, прелестная охотница! – сказал он, знаком отправляя слугу прочь. – Яркая звезда нашего сегодняшнего дня, где вы прятались от нас, хотел бы я знать… – мне не показалось, он и вправду был не слишком трезв. Это давало надежду на то, что справиться с просьбой Аделы будет проще, чем мне думалось.

– Благодарю вас, динн Ассели, – сказала я, принимая из его рук бокал. На миг все притихли, глядя на меня, и я поняла – они ожидают тоста. – Я… хотела бы ещё раз поблагодарить вас за приглашение… – Динн Маттерсон пил, не дожидаясь, пока я закончу. Госпожа Анна что-то шептала ему на ухо. Её длинные, облачённые в тёмные перчатки пальцы путешествовали по его колену. Авела сидела в отдалении от своего мужа и строила глазки широкоплечему слуге, стоявшему у дверей с подносом в руках. Её муж, похожий на сытого, сонного бьерана, клевал носом над тарелкой. – Для меня большая честь оказаться в таком обществе, – добавила я чуть громче. – Этот вечер я не забуду.

– Лучше не скажешь! – Рамрик осушил свой бокал, и я тоже сделала пару глотков.

Я надеялась провернуть трюк, который не раз выручал меня дома, с отцом. Я односложно отвечала на вопросы, стараясь разговорить Рамрика – а это было нетрудно, – смеялась над его шутками, вовлекала в нашу беседу соседей… И подливала, подливала, подливала – то вино, то – понемногу – снисс.

Должно быть, моего отца от такого изобилия уже давно бы заклонило в сон, но Рамрику, крепкому, здоровому мужчине, всё было как будто нипочём. Он оставался навеселе – но не более того. Его рука перекочевала ко мне на колено, и я вздрогнула. По коже пробежал холодок, и на мгновение мне вдруг показалось, что я вот-вот отделюсь от тела, как ястреб, и улечу далеко-далеко, в холодную и пустынную Стужу.

Я поймала на себе лукавый взгляд госпожи Анны и моргнула.

– Господа, я хочу выйти подышать воздухом. Сорта, составишь мне компанию?

– Конечно. – Рука Рамрика неохотно отступила, а я проследовала за Анной на широкий открытый балкон, с которого голоса гостей казались далёкими, как звёзды над головой, а раскинувшийся внизу тёмный лес – бесконечным.

Стоило стеклянным дверям в костяных рамах закрыться за нами, с лица Анны слетела дежурная улыбка.

– Не знаю, что ты тут делаешь, Хальсон, – сказала она, повернувшись так, чтобы людям за стеклом не было видно наших лиц, – но если ты надеешься споить Рамрика, ничего не выйдет.

– Вот как? – неловко пробормотала я, и она кивнула.

– Именно так. Поверь моему опыту. Рамрик пьёт, как бык. Выглядит пьяным, но может сидеть так, накачиваясь, хоть всю ночь. Эрик не предупредил тебя?

Вот как это выглядело для неё. Она, значит, думала, что Стром отправил меня сюда, понимая, что, возможно, мне придётся…

А с чего я, собственно взяла, что он этого не понимал?

– Эрик здесь ни при чём.

– Само собой. – Анна закатила глаза. – Ты играешь в собственные игры, маленькая охотница. Твоё счастье, что я в это не поверю. – Её рука скользнула в карман, а потом я почувствовала, как она вложила мне в ладонь что-то маленькое и прохладное – круглый пузырёк из зелёного стекла.

– Что это такое?

– Добавь пару капель Рамрику в бокал. Пару капель, не больше! И не при гостях, иначе…

– Мне это не нужно. – Я сунула пузырёк обратно Анне, с трудом удержавшись от: «Вы что, с ума сошли». – Я не хочу причинять ему вред.

– Вред?.. – Анна приподняла брови, а потом расхохоталась. – Мир и Душа, девочка, ты что себе думаешь? Нужно будет сказать Эрику при случае, что он, видно, ума лишился, когда решил использовать детей в своих делах… Никакого вреда не будет. Бери, пока я добрая. Рамрик уснёт долгим, крепким, здоровым сном без сновидений… Или ты думаешь, что я сама планирую всю ночь ублажать этого дурака, Маттерсона? Оба пьяны… а после капельки этого чуда от моего знакомого кропаря вообще не вспомнят, было у них что-то или не было. Так что, если повезёт, уже завтра проснёшься любовницей Рамрика Ассели, а делать для этого ничего не придётся.

– Мне это вовсе не нужно. Я…

– Не надо объяснений. – Анна подмигнула и сжала мой кулак, обхвативший пузырёк. – Береги его. У меня есть ещё, но это стоит дорого. И передай дорогому Эрику, что серебро Стужи может превратиться в золото.

Она ушла быстрее, чем я успела ответить… Мне оставалось только последовать за ней с пузырьком в кармане.

Разговор в столовой продолжал идти по накатанной. Рамрик пил и ел за двоих. Его блестящие маленькие глаза затуманились, но продолжали смотреть цепко.

Постепенно, один за другим, гости начали расходиться по комнатам. Я собиралась последовать их примеру, когда Рамрик поймал меня за руку и с улыбкой, которая ему самому, наверное, казалась игривой, шепнул:

– Наша беседа была так увлекательна, милая Сорта… Скажите, можем ли мы продолжить её чуть позже? Что скажете?

– Конечно, – я ответила на его пожатие, а потом не без труда освободила руку из его влажных пальцев. – Буду рада.

Понимающие ухмылки оставшихся в комнате гостей, наверное, могли бы выжечь у меня на спине раскалённые клейма, и, когда я добралась до своих комнат, щёки у меня горели.

Времени переживать не было. Я попросила служанку принести вина и бокалы и, пока её не было, пригладила растрепавшиеся косы, а потом вколола в разъём на запястье немного эликсира из взятого с собой флакона. Об этом трюке я узнала от Маркуса, которому, в свою очередь, передал кто-то из старших друзей. Стром бы не одобрил, узнай он, что я использую часть утренней дозы, чтобы взбодриться с вечера… Но мне предстояло не спать всю ночь, и ястреба здесь не было.

Затем я разлила принесённое вино по бокалам, добавила в один из них пару капель Анниного зелья, села в изящное креслице перед столиком для тавлов и стала ждать.

Долго ждать не пришлось – дверь без стука отворилась, и динн Ассели вошёл в комнату, закрыл за собой дверь и рухнул в креслице по соседству. Оно жалобно скрипнуло под его весом.

– Я пришёл сразу, как вырвался, – заявил он, отдуваясь и утирая пот со лба. Видимо, мои усилия всё же не прошли даром. Он выглядел куда более пьяным, чем раньше – и всё-таки недостаточно. – Как вам нравятся ваши комнаты? И, Сорта… Могу я говорить вам «ты»? Пойми меня правильно. Ты так молода и невинна, и в Химмельборге тебя, уверен, подстерегает немало разных искушений… Людей… Девушке в большом городе трудно без друга, так ведь? Я хотел бы стать тебе другом. И в знак нашей дружбы…

– Да, разумеется, – сказала я торопливо, чтобы не позволить ему развить эту мысль. – Для меня это будет честью… Динн Ассели…

– Рамрик! Просто Рамрик…

– Рамрик… вы не хотите выпить со мной вина? Я попросила служанку…

Он по-кошачьи сощурился, и я заметила лопнувший сосудик на желтоватом белке его глаза.

– Конечно. Как это мило с твоей стороны – подумать об этом!

Я протянула ему бокал, взяла свой.

– Что ж, за нас, Сорта. За начало дружбы… которая, надеюсь, будет долгой и счастливой для нас обоих. – Он сделал пару глотков и вернул бокал на столик. Я от всей души понадеялась, что он выпил достаточно.

– Я также надеялась познакомиться с вашей женой, – осторожно сказала я, отодвигаясь от его руки, уже начавшей путешествие по подлокотнику моего кресла. – Знаете… я подумала, что, может быть, она не рада, что я…

– О, об этом можешь не переживать. – Он махнул рукой, вдруг разом став очень простым и развязным. – Адела – хорошая жена. Хоть в этом… – Его язык слегка заплетался, или я выдавала желаемое за действительное?

– Мне грустно слышать, что у вас не всё гладко. – Я побоялась, что ступила на запретную территорию, но он оживился. Кажется, перспектива пожаловаться на жену радовала его даже больше, чем возможность схватить меня за колено.

– Адела – красавица. Я, знаешь, сразу, когда увидел её, понял: вот такая должна стать моей женой. И она любила читать книжки… Я думал, нам будет о чём поболтать. Думал, знаешь, что смогу рассказывать ей о своих делах, что ей будет интересно… – В обиде, зазвучавшей в его голосе, было что-то детское, и мне вдруг стало жаль Рамрика Ассели. У этого мужчины было всё – богатство, влияние, красавица жена… Любой работяга из Ильмора отдал бы годы жизни, чтобы поменяться с ним местами. Но этот благородный динн сидел здесь, с безродной девчонкой с окраины, изменённой препаратами, и изливал ей душу, вместо того чтобы пировать с друзьями или пойти к жене.

Впрочем, растрогалась я рано, потому что его ладонь вдруг переместилась ко мне на спину и начала рисовать круги у меня между лопаток.

– Тебе приятно, Сорта, а? Я ведь это по-дружески. Если неприятно, только скажи…

– Нет-нет, – сдавленно пробормотала я, съёжившись. – Очень приятно.

Мир вокруг снова поплыл, тело стало странно лёгким. Как далеко я готова зайти, если снадобье Анны не подействует?

Явно не так далеко, как надеялся Рамрик Ассели.

– Ну и, в общем, поначалу всё было хорошо. Но потом эта история с её братом… Она на меня обозлилась, хотя что я мог сделать, а? Вытащить его значило продать по меньшей мере один из заводов, понимаешь?

Теперь мне стала понятнее одержимость Аделы препараторами.

– Он прошёл Арки, так?

– Ну да… Я ей говорил, что парень должен отдать долг Кьертании, что это честь… А в неё будто дьявол вселился, можешь себе представить? – Его рука переместилась ниже. – Да… Хорошенькая Адела… Я думал, она такая, как мне надо… Была бы жива мама, она, конечно… – его бормотание теряло связность, и я затаила дыхание, молясь Миру и Душе.

Его рука бессильно упала на кресло, а сразу вслед за тем Рамрик захрапел.

Меня трясло так, будто я избежала гибели в Стуже. Там, где меня касались руки Рамрика Ассели, стало как будто липко и горячо, и желание смыть с себя его прикосновения было нестерпимым.

Не стоило оставлять его здесь одного, но я понадеялась, что никто не станет заходить в мои комнаты посреди ночи, а он не проснётся. Возможно, более добрая девушка укрыла бы его пледом, уходя, чтобы не прохватил сквозняк.

Когда я вышла в коридор, меня всё ещё трясло. Я не могла понять, почему мне настолько плохо. Не раз я оказывалась на пороге гибели в Стуже, не раз после смывала с себя кровь снитиров вперемешку с собственной… В конце концов, я жила под одной крышей с отцом, и годами слушала его пьяный бред, дышала его зловонием.

Но никогда прежде я не чувствовала себя такой грязной. Никогда мне не было настолько противно.

Ночная усадьба была гулкой и пустой, как храм или музей. Я ступала бесшумно, пережидая слуг, подкручивающих валовые светильники, в тёмных нишах или тупиках коридоров.

На этот раз я знала, куда идти, и в библиотеке оказалась быстро. Там, чтобы не терять времени в ожидании Аделы, я продолжила собственные поиски наугад.

Я устроилась с горой фолиантов за маленьким угловым столиком под приглушённой валовой лампой. Другой бы глаза сломал, но в последнее время изменённый радужкой орма левый видел в темноте всё лучше, даже когда я не предпринимала для этого усилий. Правому приходилось за ним поспевать. Из-за этого у меня часто болела голова. Приступы, порой очень сильные, приходилось снимать дополнительным эликсиром, который Стром добыл для меня у Солли.

Сейчас, сидя под тусклой лампой, оставаясь незаметной для любого, кому бы взбрело зайти в библиотеку посреди ночи, я думала о том, что всё это – не такая уж большая плата за приобретённые способности. Я читала и читала – о первых исследователях Стужи, нашедших в них свою смерть, о строительстве вышек, о разработке первых механизмов, работавших на дравте… Никаких карт – но, будто помимо воли, это чтение меня увлекло.

Всё время я не забывала чутко прислушиваться, не идёт ли кто… Но я так и не услышала лёгких Аделиных шагов, уже мне знакомых.

Ближе к пяти утра её голос раздался у меня над ухом – будто из ниоткуда.

– Доброе утро. Ну что, как там мой муж?

– Спит, – ответила я, подтягиваясь. – Откуда ты взялась?

– О чём ты? – спросила она невинно, подходя к одному из многочисленных стенных ящичков недалеко от стола, за которым я угнездилась, и открывая его маленьким золотым ключом. – Вот. Вся картотека здесь. Спасибо за помощь… Не стану спрашивать, как именно ты его отвлекала, ладно?.. Теперь я тебя оставлю.

– Ты появилась как будто из ниоткуда, – упрямо сказала я.

Она нахмурилась.

– Вовсе нет. Я вышла из-за того стеллажа.

– Я бы услышала. Я не слышала ни шагов, ни…

– Послушай, – мягко сказала она. – Я ведь не спрашиваю, что ты ищешь, так? Останемся… не друзьями, быть может… но союзницами. Что скажешь? – Она протянула мне руку и, поколебавшись, я пожала её.

– Вот и хорошо, – она вздохнула с заметным облегчением, и я вдруг заметила, что косы её заплетены по-новому. Там, куда уходила Адела Ассели, она распускала волосы – а потом убирала их опять. Возможно, её тайной был всего лишь любовник… И, с учётом Рамрика, я её не винила.

Конечно, таинственного появления это не объясняло – но, в конце концов, всё это и вправду меня не касалось.

Однако если Адела думала, что я забуду об этом, – она меня плохо знала.

Унося из библиотеки перерисованные карты путей дравта, я продолжала думать о ней, об Анне, о липких прикосновениях Рамрика… О всё новых и новых нитях, переплетавшихся с моей… и – в это мне хотелось верить – ведущих к цели.

Унельм. Смерть

Одиннадцатый месяц 724 г. от начала Стужи

В этот раз Нижний город показался Унельму ещё опаснее, неприветливее, чем в прошлый. Может, дело было в погоде. Было холодно, холоднее, чем раньше – на лужах похрустывала корка льда, стёкла окон запотели. Пошёл снег – ближе к центру Химмельборга снега почти никогда не бывало, но здесь погодный контроль явно работал иначе. Все силы препаратов расходовались на то, чтобы согреть богатых горожан.

Унельм мёрз в своём толстом свитере под курткой и поднял воротник повыше. В том, чтобы уткнуться в него, спрятать нос, было что-то домашнее, из прошлого.

Он шёл быстро – ещё один вечный способ согреться, – но старался не слишком спешить. Не хочешь попасться хищнику – не беги и не петляй, как жертва. Это давалось с трудом – Ульм рад бы был нестись на встречу с Белым Верраном со всех ног.

У него было то, что нужно «владетелю» Нижнего города, – оставалось надеяться, что Олке до сих пор не заметил, что Унельм ходит в архив и хранилища, как к себе домой, используя их в целях, не связанных с расследованием.

«Косвенно связанных», – подумал Ульм и нервно усмехнулся.

Он выполнял ещё и просьбу Омилии – и узнал-таки кое-что любопытное о Магнусе. Что ж, Олке любил повторять, что их отдел служит истине – и Химмельнам. А Омилия – Химмельн, так ведь? В конечном счёте, он только служил своей будущей владетельнице.

Ему пришлось зайти дальше обычного – используя свой допуск, он прошёл в хранилище охранителей. Девушка на входе спросила, в курсе ли наставник Унельма, и тот кивнул. Новых расспросов не последовало, но то, что пришлось солгать, тяготило – хотелось верить, что у этой истории не будет продолжения.

Зато теперь он знал, когда, куда и каким поездом повезут людей Веррана, попавших за решётку его стараниями; знал даже номер вагона, в котором их, должно быть, закованных в цепи, отправят прямиком в крепость. Вот только доехать до крепости им не суждено – Верран вызволит их, и они, наверное, вернутся в Нижний город или укроются где-то на окраинах Кьертании – залягут на дно, может быть, надолго, а потом вернутся к своим контрабандным делам. Абсурдно, но Унельм поймал себя на том, что рад. Эти люди были не просто контрабандистами – оба собирались без колебаний убить его, чтобы скрыться от Охраны – и всё же он не испытывал никакой радости при мысли о том, что из-за него они обречены всё время до конца своих дней провести в крепости. Унельм представил себе, как бесконечно тянутся холодные, серые дни в неволе, и содрогнулся. Без цели, без смысла, без радости – и без единой надежды на то, что однажды хоть что-то изменится.

Но уже скоро он отдаст информацию Веррану и получит то, что ему нужно, взамен – и дальше, если ему повезёт, выйдет победителем, причём вдвойне. В недавних газетах Унельм прочитал, что награду за голову неуловимого убийцы удвоили. Магнус сказал ему правду… Он знал.

Сверхъестественная осведомлённость Магнуса тревожила Унельма всё сильней. Даже не попроси Омилия найти о нём что-то, он, наверное, попытался бы…

Но пока то, что ему удалось найти, не давало ответов – скорее, прибавляло вопросов. Судя по архивным записям, он и вправду вышел из низов. Более того, его жизненный путь начался куда хуже, чем у самого Унельма. Первая запись о нём касалась окраинного города под названием Гьюр. В раннем детстве Магнус оказался там, в сиротском приюте, носившем имя Ассели.

Кем были его родители, что с ними стало и почему Магнус перешёл под опеку Кьертании, узнать было невозможно – годы назад, когда Магнус уже покинул его, в приюте случился пожар. По счастью, ни дети, ни воспитатели не пострадали, зато – вот незадача – сгорели дотла все свежие записи, касавшиеся личных дел воспитанников. И как раз перед тем как очередная партия отчётов должна была отправиться с поездом в столицу, в центральный архив.

Печально… и удобно.

Унельм тщательно переписал скупые записи об этом для Омилии и переслал Веделе до того, как отправиться в Нижний город. В конце концов, кто мог знать, получится ли у него сделать это после?

У «Хлада» его поджидал человек Веррана – худощавый, тот же, что в прошлый раз.

– Вы как знали, что я приду, – заметил Унельм.

– Птичка напела, – хмыкнул тот, и Ульм заметил у него за плечом мальчика, того самого, что провожал его до границы Нижнего города. Мальчик застенчиво посматривал на него, робко улыбаясь и ковыряя носком прохудившегося ботинка мёрзлую землю. От его посиневших губ в воздух поднимался пар. На тонких ручках Унельм заметил кровоподтёки и ссадины. Мальчишки везде одинаковы – Ульм вспомнил все те драки, в которые встревал в детстве сам. Этот, правда, задирой не выглядел.

– Привет, – сказал Ульм мальчику, и тот улыбнулся шире.

– Привет, – прошелестел он в ответ. – Ты покажешь фокусы? Как в прошлый раз?

– Нам не до фокусов, – буркнул худощавый. – Ходу, ну.

Ульм и мальчик пошли следом за ним. Вид у мальца был несчастный, и на ходу Ульм вытащил у него из-за уха мелкую монетку и вручил ему. Глаза мальчика загорелись, и он вцепился в монету так, будто она могла вновь растаять в воздухе – на этот раз безо всякой помощи фокусника.

– Я её сохраню, – шепнул мальчик. – Она ведь волшебная, да? То есть… с секретом? Я смогу научиться делать, как ты, если она останется у меня?

– Лучше купи себе пирожок с чаем, – посоветовал Унельм. – Монетка обыкновенная.

– Значит, дело не в ней, – не сдавался мальчик. – А в чём? Ты покажешь мне, как это делается?

– Пошевеливайтесь, – буркнул худощавый, не оборачиваясь. – Верран долго ждать не станет.

Унельм прибавил шагу. Прохожие глазели на него, перешёптывались. Теперь, идя в компании человека Веррана, он привлекал ещё больше внимания, чем в прошлый раз.

– Как тебя зовут?

– Сверчок. А тебя – Гасси, я слышал в прошлый раз, в «Хладе». Только это не настоящее твоё имя, – вдруг шёпотом добавил мальчик, улыбаясь.

– Вот как? И с чего ты так решил?

– Ты очень быстро его сказал. Как будто правильно отвечал на вопрос… Обычно люди называют своё имя иначе.

– А как твоё настоящее имя, господин умник? «Сверчок» – это не имя вовсе.

– Да, – легко согласился Сверчок. – Но другого сейчас нет.

Унельм новыми глазами увидел этого маленького уроженца Нижнего города. Прорехи на одежде не заштопаны или заштопаны кое-как, на щеке размазана грязь, на костяшках – ссадины. О нём, должно быть, давно уже никто не заботился. Ульм хотел спросить его о родителях, но не стал.

– Ладно, Сверчок, пока всё равно идём, давай покажу тебе, как это делается. Смотри: вся хитрость в том, чтобы монетка была у тебя вот тут, на сгибе…

Учить кого-то фокусу на ходу – гиблое дело. Однако Сверчок пытался раз за разом – и после десятка попыток у него получилось изобразить нечто похожее на Унельмов фокус.

– Ну вот, – подбодрил его Ульм. – Ещё потренируешься, и станет идеально.

Сверчок засиял – кажется, похвалой его не баловали.

– Будешь нас задерживать, мелочь, дам пинка, – буркнул худощавый. – Повторять не стану.

– Полегче, – сказал Унельм. – Он не мешает.

Худощавый глянул зло, но не ответит.

Сверчок тоже притих, и некоторое время они шли молча. Но уже скоро мальчик не удержался.

– Можешь показать мне ещё один? Только один, можешь? – В его просительных интонациях явственно считывалось «пожалуйста», но Сверчок его не произносил – возможно, не привык к этому слову.

– Мы уже почти пришли. Тренироваться времени нет…

– А не надо. Я запишу, как делать. Погоди… – мальчик покопался в кармане и скрюченными от холода лапками – перчаток у него не было – извлёк на свет потрёпанный блокнотик с жёлтыми страницами. Мельком Унельм разглядел на его страницах кривоватые чертежи, рисунки, карты… Сердце у него сжалось – этот блокнотик напомнил ему о Гасси, их детских играх, его удивительных изобретениях, которым суждено было навеки остаться плоскими рисунками на бумаге.

– Что у тебя тут?

– Так. – Сверчок насупился. – Записываю, что интересно. Так что? Расскажешь?

– Ну давай, пиши. – Унельм даже рад был отвлечься. Да, у него было то, что нужно Веррану, но он всё равно нервничал тем больше, чем ближе они подходили к особняку «владетеля». Что, если что-то пойдёт не так? Что, если Верран обманет? Казалось, для этого не было причин, но кто может знать наверняка, когда речь идёт о Нижнем городе? И оставалась ещё проблема Луделы, к которой Ульм и вовсе не знал, как подступиться.

– Заканчивайте, – снова буркнул худощавый – он, видно, был сегодня не в духе. – Пора.

Ульм не заметил, как они подошли к воротам. Здесь их со Сверчком пути расходились. Перед тем как последовать за худощавым, Ульм сунул ему ещё одну монетку, покрупнее.

– Зачем это? – спросил Сверчок, недоверчиво щурясь.

– Просто так. Купи себе тёплые перчатки и что-то поесть. – Сверчок колебался. – Ты же хочешь стать хорошим фокусником, да? Ну так ты им никогда не станешь, если будешь мёрзнуть и учиться с пустым брюхом. Так что нечего. Хотел учиться – бери.

Мальчик растерянно зажал монетку в кулаке, собрался было сказать что-то – но Ульм не услышал. Худощавый бросил на мальчика грозный взгляд, и того как ветром сдуло.

Ворота за ними закрылись.

Пламя в камине Веррана разгоралось ярко, на столе над изящным чайником в рамашском стиле вился лёгкий серебристый пар. Хозяин кабинета прикуривал сигару от золотой зажигалки, украшенной клыком вурра – драгоценная игрушка.

– Я вернулся. Узнал то, о чём вы просили.

– Славно, юноша. – Верран внимательно изучал свою сигару. – Я жду.

Унельм колебался, и «владетель» усмехнулся.

– Боишься? Разумно. Но я бы не стал здесь тем, кем стал, если бы нарушал обещания. Говори, препаратор. И получишь имя продавца.

Ульм молча протянул ему листок, на котором записал всё – номер вагона, время отправления поезда… Верран неспешно пробежал строки взглядом, кивнул и поднёс листок к пламени зажигалки, а затем уронил горящую записку в тяжёлую каменную пепельницу.

– Очень хорошо, – сказал он как ни в чём не бывало – будто не чувствовал напряжения Унельма. – Партию глаз продал один из ваших, препаратор. Появлялся здесь время от времени… нашим делом занимался давно. Имя – Хольм Галт.

– Спасибо.

– Дело сделано. Мой человек тебя проводит.

– Подождите…

Тёмные стёкла очков Веррана уткнулись в него, и Ульму стало не по себе.

– То есть… у меня есть к вам ещё одно дело.

– Другие дела меня не интересует. Тебе больше нечего мне предложить, юноша – а благотворительностью я не занимаюсь.

– Мне действительно нечего предложить вам, – сказал Ульм, поддавшись секундному вдохновению. – Во всяком случае, сейчас. Но ведь это может и измениться. Я – почти охранитель, вы сами сказали. Кто знает, когда моя услуга может вам пригодиться?

Верран молчал. На долгий миг Унельму захотелось, чтобы он отказался. Он предложил сделку дьяволу – кто знает, что из этого выйдет.

– Может быть, ты и не так умён, как показалось мне поначалу, – сказал Верран. Тускло блеснули тёмные стёкла, упал с кончика сигары столбик серого пепла. – Значит, предлагаешь мне услугу, препаратор. Тогда и такую, как я захочу. Иначе…

– Я достаточно напуган, правда, – Унельм прикусил язык, но поздно – и вдруг Верран рассмеялся.

– Очень хорошо. Но больше не пытайся мне дерзить. Удача – переменчивая подруга. Чего же ты хочешь за свою будущую услугу?

– Лудела. Она…

– Девчонка, из-за которой схватили моих людей. Помню… Чего же ты хочешь? Чтобы всё сошло ей с рук, не так ли?

– Она не виновата. Она не хотела подставлять вас, и…

Верран лениво махнул рукой.

– Всё это не имеет значения. Ей повезло. Твоё предложение меня заинтересовало. Забирай свою девчонку.

– Она не моя…

– Вот как? – Верран тихо рассмеялся. – Заключить сделку со мной ради своей женщины – это я могу понять. Но ради случайной девки…

– Она мой друг.

– Как тебе будет угодно. Это тоже не имеет значения… Договор заключён. Ты свободен.

Худощавый проводил Унельма до ворот, и тот не сразу осознал, что всё получилось.

У него есть имя продавца, Лудела – в безопасности. Будущая услуга не слишком беспокоила Ульма – в конце концов, всё это будет потом, а до тех пор… он победил.

Успех окрылил его, и теперь Ульм снова почувствовал себя смелым, бессмертным, неуязвимым. Он решил зайти в «Хлад» – там, быть может, удастся узнать что-то про Хольма Галта… А может, получится даже встретить его лично. До сих пор везение ему не изменяло – почему бы ему не продолжиться и теперь?

Всё и вправду шло хорошо – он быстро добрался до кабака, почти не потратив время на блуждания в тёмных переулках. Пару раз он чувствовал на себе тяжёлые взгляды – но никто его не тронул. Возможно, слухи о его встречах с Белым Верраном уже разнеслись по Нижнему городу, и теперь аура знакомства с «владетелем» защищала его.

Унельм вошёл в «Хлад» без прежнего страха, несмотря на то, что у входа кто-то дрался, и на подмёрзшей земле поблёскивали алые капли крови – дурной знак, подумал бы Ульм, если бы был суеверен.

«Хлад» жил своей жизнью – зал гудел; люди пили, хохотали, спорили, бранились. Уже второй раз Унельм заходил сюда ночью, но что-то подсказывало ему, что такую картинку он застал бы здесь в любое время дня. «Хлад» явно был одним из тех мест, что жили вне времени.

– А, фокусник! – Гул, завидев Унельма, приветственно махнул ему из-за стойки. – Знал, что ты к нам ещё заглянешь. Эй! – гаркнул он прежде, чем Ульм хоть слово успел сказать. – У нас сегодня представление! Кто-нибудь, заткните Орлу. У нас тут сегодня и без неё найдётся, на что посмотреть. – Он повернулся к Ульму, подмигнул. – Ну, давай, шпарь. За дело!

Деваться было некуда, и Унельм показал несколько фокусов с монетами и картами, лентами и платками. В этот раз вышло у него куда хуже, чем в прошлый – он слишком устал после разговора с Верраном – до сих пор и не понимал, насколько – но к концу он немного взбодрился и даже показал кое-что новенькое. И если в начале представления завсегдатаи «Хлада» реагировали довольно вяло, то ближе к концу захлопали, засвистели – и выглядели довольными.

– Славно! – пророкотал Гул и подвинул к Унельму тяжёлую кружку с белой шапкой пены и тарелку, щедро наполненную жареными шкварками и ломтиками картофеля. – Держи, парень. Заработал.

Ульм накинулся на еду – ему не пришлось притворяться голодным.

– Оголодал совсем, а одет с иголочки, – хмыкнул Гул. – И чего тебя сюда тянет? Баба, так, что ли?

Унельм изобразил смущение – вышло хорошо, кажется, у него даже щёки покраснели; на помощь услужливо пришла здешняя духота.

– Ну, вроде того…

– Так и знал. Поработай в кабаке с моё, начнёшь разбираться в людях. – Гул с довольной улыбкой пригладил усы. – И кто же она? Из наших, здешняя? – Он щедро долил Ульму, налил и себе. Они выпили.

– Не… не совсем. Вообще она из препараторов. Томмали её зовут, может, знаете?

Гул присвистнул:

– Ну и ну, братец. Знаю, как не знать. Она же у нас тут и пела. Ты и Томми? Ну и ну. Ты, судя по одёжке, человек простой, а вот зазноба твоя – непростая. Таких красоток я не видал, а я их, уж поверь, повидал немало. Только искать её тут без толку. Помнишь ведь, что я говорил? Она тут давненько не появляется. И раньше реже стала ходить, а с тех пор, как все эти убийства начались, так совсем. С тех пор здесь вообще препаратора редко когда увидишь. Оно и понятно – охота им подставляться. Тем более ей. – Гул делался болтливым, и это было хорошо. Унельм старался пить медленно – обидно было бы упустить что-то важное.

«Тем более ей».

– Я в прошлый раз так и подумал, что речь о ней… И услышал, что у неё тут был кто-то, – пробормотал Ульм, изо всех сил изображая муки ревности – как он представлял их себе по книжкам не самого высокого пошиба. – Ну и подумал, может, тут её застану…

– Не, с этим теперь, понятное дело, покончено. Да и дело это давнее…

– Он ведь тоже препаратор, так? – Не стоило лезть на рожон, но Гул явно не собирался выдать больше, а Унельму нужно было разговорить его. – Хольм Галт, так ведь?

– Галт? – нахмурился Гул. – Кто-то обманул тебя, парень. Она ведь с Рамсоном миловалась. Об этом мало кто знал, но я их пару раз вместе видал… Вели себя, как будто случайно встретились, но я-то такие вещи чую. Да не убивайся так – у тебя аж всё лицо перекосило. Она ведь теперь, верно, горюет – он как сюда перестал ходить, она и то была весёлой, что твоя покойница, а теперь-то наверняка узнала о том, что с ним сталось… Так что, глядишь, и утешишь её. Нет худа без добра, а? А у Галта отродясь никаких шашней с Томми не было. Его, мне сдаётся, бабы вообще не интересовали.

– Не интересовали? То есть… а теперь? – Голова шла кругом. У Томмали был роман с Рамсоном!

– Теперь его вообще ничего не интересует, как я подозреваю, – сказал Гул, подливая Унельму. – Он ведь тоже окочурился. Ну да у препараторов дело это обычное – не то что у благородных диннов, так?

– Окочурился? Галт? – тупо переспросил Ульм. – Как?..

– Чего не знаю, того не знаю. Препараторы мне не докладываются. «Хлад» – место встречи, и всё тут… Лишних вопросов я не задаю.

– А давно он погиб? – растерянно спросил Унельм. Всё встало с ног на голову.

– Да вроде недавно. Да какая разница? Я ж говорю, ничего у них с твоей красоткой не было. И у тебя вряд ли будет – не в обиду, фокусник. Мужиков она выбирает себе под стать…

– У неё что, кроме Рамсона ещё кто-то был? – спросил Ульм. Голос у него вышел достаточно несчастным, и Гул плеснул ему ещё.

– А кто их, баб, знает, – сказал он сочувственно. – Я её как-то и с ещё одним из ваших видел – из ястребов самый знаменитый, разодет, тьфу… В таком камзоле по Нижнему городу ходить – надо быть психом, а он ничего не боялся. Видно, считал, что помирать надо с шиком… Ну, да и его тут давненько не видели… – Кто-то из дальнего конца стойки загрохотал кружкой по дереву. Гул отвлёкся на Ульма слишком надолго, и «Хлад» начал бушевать.

– Ладно, – сказал Гул, оставляя кружку. – Поболтали – и будет. Заходи ещё, фокусник. Штуки твои тут многим полюбились. И плюнь на эту бабу – динну она удачи не принесла, так, может, и тебе ни к чему соваться.

Унельм вышел из жаркого чада «Хлада» прямо под промозглое слякотное небо, но не почувствовал холода.

Неужели он напал на след? Так скоро, так удачно?

Унельм начинал понимать, почему во всех историях о сыщиках у детектива всегда имелся глуповатый напарник. Хорошо было бы поговорить сейчас с кем-то, разложить всё, что он узнал, по полочкам.

Томмали бывала в Нижнем городе не только ради песен – здесь она встречалась с Рамсоном, молодым аристократом. Он, наверное, пытался с помощью такого места встреч избежать скандала, но не вышло… Об этом говорила Омилия, вот только тогда не хватало частицы мозаики – но теперь она встала на место.

Томмали с Рамсоном расстались – наверное, как раз из-за этого скандала. После Томмали ещё ходила в Нижний город какое-то время, но потом – когда начались убийства, так сказал Гул – перестала…

Унельм вспомнил о записях Олке – полторы страницы, посвящённые Томмали, название кабака…

Неужели охотница – хрупкая, красивая, могла совершать все эти зверства?

Унельм вспомнил фототипы, которые Олке показывал ему когда-то – кажется, что данным-давно, – когда экзаменовал его, прежде чем предложить ему пойти к нему в ученики. Чудовищно изуродованные, изломанные тела… Тогда он предположил, что убийца наверняка – мужчина, но им оказалась женщина. Охотница. Многократно усиленная препаратами и эликсирами. Жестокая. Беспощадная.

Если Томмали и вправду была причастна к убийствам… то зачем? Она, наверно, могла бы мстить Рамсону за обиду – Ульм поёжился – но зачем было убивать двоих других? Он вспомнил, как в первый день знакомства Олке рассказывал, что многие препараторы сходят с ума. Томмали не выглядела сумасшедшей – но, с другой стороны, если бы безумные маньяки бросались в глаза, поймать их было бы нетрудно.

И был ещё знаменитый ястреб, которого упомянул Гул. Опять Эрик Стром – Ульм был в этом почти уверен, но как убедиться наверняка?

И оставался ещё Хольм Галт. Верран, пожалуй, не обманывал Ульма – в конце концов, он ведь и не утверждал, что препаратор-контрабандист жив. И это невероятное совпадение – вскоре после продажи глаз Галт погибает – наверняка никаким совпадением не было. Убийца убрал беднягу Хольма, заметая следы… Или убрала?

Нужно было узнать всё о том, как именно погиб Галт – даже странно, что Ульм не видел ничего в газетах о гибели препаратора, не слышал ни словечка от Олке… Видимо, на сей раз убийца проявил хитрость – раз смерть Галта никто не привязал к совершаемым в Химмельборге убийствам…

Унельм поймал себя на том, что идёт, тихо бормоча себе под нос, и встряхнулся, нахмурился. Вокруг – всё ещё Нижний город, в котором он не стал и никогда не станет своим. И пока он не пересёк границу, расслабляться рано.

Темнота вокруг сгустилась сильнее прежнего, и слабое мерцание редких импровизированных валовых фонарей или подожжённых куч мусора скорее напрягали, чем радовали. Унельму спокойнее было в темноте – по крайней мере, так он наверняка знал, что его никто не видит.

Дрожащий свет выхватывал взгляды, от которых ему делалось не по себе. Хотелось ускорить шаг, а этого делать не следовало. Обидно было бы сгинуть здесь из-за собственной неосторожности – и теперь, когда он нащупал путь к разгадке… По крайней мере, если он не напутал с картой, до выхода из Нижнего города оставалось всего-ничего.

Унельм свернул в очередной переулок… А потом почувствовал сильную, мгновенную боль в затылке – и его окутала тьма куда более плотная, чем та, что правила здесь, в царстве неверного света.

Унельм вынырнул из этой тьмы, как из плотной, чёрной воды, сквозь которую не проникал ни единый солнечный луч, – и прямо перед собой увидел ненавидящие глаза, бледное лицо с каплями пота на лбу, дрожащий перекошенный рот. Один глаз у напавшего был неестественно-тёмным, с золотистым зрачком… Препаратор, ястреб или охотник. Его руки сжимали Ульмову шею. Затылку стало больно и мокро – Ульм почувствовал, что по волосам стекает кровь. Нападавший приложил его неслабо – но убивать, выходит, не хотел.

Препаратор встряхнул его раз, ещё.

– Ну! Смотри на меня. Я сказал, смотри!

Унельм часто заморгал – картинка в глазах плыла, двоилась.

– Что за… ты кто?

– Спрашивать буду я! – Препаратор встряхнул его ещё раз, и Унельма затошнило.

– Ты бы поосторожнее, – прохрипел он. – Испачкаю тебе куртку.

– Какая забота. Ты, я смотрю, вообще о многом печёшься. – Но трясти его незнакомец перестал.

Унельм опустил взгляд и увидел свой нож на поясе препаратора. Конечно, тот его уже обыскал. И позаботился о том, чтобы Ульму нечем было защититься.

Его взгляд отчаянно шарил по тьме вокруг, ища хоть что-то, кого-то… Узкий переулок, ледок, одинаково хрустящий под ним и его возможным будущим убийцей, чёрная плесень на каменной кладке рядом с его лицом… Неужели здесь всё и случится? Унельм вспомнил лицо Омилии – и отчаянно рванулся изо всех сил. Руки препаратора только сильнее стиснули горло.

– Не дёргайся, хуже будет.

Взгляд Ульма скользнул вверх – и вдруг он увидел.

Белое пятно наверху – маленькое лицо с перекошенным ртом.

Сверчок. Взобрался на стену над ними… Может быть, провожал от самого «Хлада»? Унельм поспешно отвёл взгляд. Мальчик ничем ему не поможет – во всяком случае, пока. Но нельзя дать понять препаратору, что они здесь не одни.

Препаратору. Неужели – убийце?

Ульм снова дёрнулся. Бесполезно – напавший держал его каменной хваткой.

– Успокоился? Вот и хорошо. Давай-ка поболтаем немного.

– Ты пришёл по адресу, – прохрипел Ульм. – Правда, я больше люблю болтать за кружечкой чего-нибудь…

– О, это я заметил. Ты какого дьявола ходишь тут и вынюхиваешь, а? Что тебе тут надо? – Он ударил Ульмовым запястьем по стене, и тот зашипел от боли. – Ты ведь тоже препаратор. Кто ты такой? Почему треплешь имя Галта? Что он тебе сделал? Почему даже после смерти вы, сволочи, не можете оставить его в покое?

– «Мы»? – переспросил Ульм растерянно. – Да я… мне нужно только узнать, кому…

– «Узнать»? Если он и оступился, теперь это дело Мира и Души. Не твоё, кем ты ни был, придурок! Копаешь под него, чтобы выйти на остальных? Говори, кто тебя нанял? Ну, кто?!

– Никто! Слушай, это какая-то ошибка, остынь… – Ульм лихорадочно думал, но мысль ускользала… Ускользала. Во рту было солоно, и голова закружилась сильней. И сразу вслед за тем удар в солнечное сплетение вышиб из него воздух. Препаратор ударил резко, без предупреждения – Ульм не успел подготовиться, согнулся, жадно ловя ртом воздух, но препаратор всё сжимал и сжимал его горло. В глазах темнело.

– Хватит, – прохрипел Ульм. – Ты меня убьёшь…

– Велика потеря. Говори, кто копает под нас? Эти скоты всю нашу жизнь забирают себе – тебе ли не знать, и травят нас, как снитиров, когда мы хотим забрать хоть немного назад… Нам бы держаться вместе, так нет… Ты ведь не охранитель – охранители в одиночку не ходят… Твой хозяин хочет шантажировать нас? Кто он? Кто?

Унельм вдруг подумал – с неожиданным ледяным спокойствием – что через несколько минут умрёт. Останется лежать здесь, в этом гнусном переулке, пропитанном запахом нечистот… Никто не узнает, что с ним случилось – ни Омилия, ни Олке. Сорта не будет знать, что написать его отцу и матери. Они никогда не утешатся, никогда не забудут его – и не будет им даже могилы, на которую можно прийти, чтобы поплакать о нём.

И всё из-за разборок контрабандистов, о которых он понятия не имеет.

Ещё удар – рёбра отозвались болью, что-то страшно хрустнуло внутри – Унельм взвыл, и тут же жестокая, твёрдая ладонь заткнула ему рот.

– Заткнись. Последний раз спрашиваю…

Тонкий свист, музыкальный, высокий, прорезал спёртый воздух. Препаратор и Унельм разом оглянулись на его источник – всего на мгновенье, но этого хватило. За спиной у Унельма стоял человек, как будто возникший из тьмы. Лицо его было укрыто капюшоном, но отчего-то, даже не видя его лица, Унельм испугался – не просто испугался, дёрнулся от звериного, инстинктивного ужаса…

Руки нападавшего вдруг резко ослабели, как будто кожа на шее Ульма их обожгла – бешеные глаза напротив словно подёрнула дымка, молочно-белая, как туман над озером… Ульм услышал выстрел – а вслед за тем руки препаратора разжались, а сам он медленно осел на землю, глядя перед собой пустыми, укрытыми дымкой глазами.

Унельм сделал шаг назад, прижался к стене всем телом, чтобы не упасть вслед за ним – жадно вдохнул один раз, другой… Рёбра отозвались болью, он тихо взвыл и почувствовал, что по щекам катятся слёзы.

– Так-так. А вы не очень-то осторожны, а, Унельм Гарт? – Теперь, когда тьма, застилавшая глаза, начала отступать, он узнал лицо под капюшоном.

Магнус.

– Не хотел вмешиваться. Только слегка присмотреть завами… Нижний город – опасное место. – Магнус неспешно убрал револьвер, сделал шаг вперёд, и Унельм рефлекторно дёрнулся, отступая дальше, сползая по скользкой чёрной стене.

Магнус ничуть не обиделся.

– Ну-ну, всё позади, – сказал он тоном доброго дядюшки, будто не он только что убил человека у Унельма на глазах. – Вы совсем близко к границе. Больше вас никто не тронет. Провожать вас я не стану – не стоит кому не надо знать, что я здесь бываю. Так что не беспокойтесь. Судя по тому, что вас только что пытались убить, моя помощь пошла расследованию на пользу? Я очень рад. – Он отвернулся, собираясь уходить.

– Подождите, – прохрипел Унельм, цепляясь за стену – земля под ним кренилась, как палуба старой лодки, на которой они с Сортой и Гасси, бывало, плавали по лесному озеру, воображая, что взяли курс на Авденалию. – Как вы… как вообще вы…

– Ах, это. – Магнус протянул руку к Ульмовой шее, к месту под волосами – на этот раз тот, переборов себя, не отстранился. Что-то отделилось от его кожи с негромким чмоканьем, а потом Магнус осторожно вложил ему в ладонь что-то тёплое, как будто живое. – Жест доброй воли, Унельм Гарт. Видите? Мне больше не нужно за вами следить. Ведь вы больше сюда не пойдёте, верно?

Ульм слабо кивнул, потому что боялся говорить – его слишком сильно мутило.

– Вот и молодец. Я так и думал. В Химмельборге вы и сами сумеете о себе позаботиться… я уверен. До свидания. Нет, вы, право, умный юноша. Я в вас не ошибся. Всего одна оплошность – не беда, когда рядом надёжный друг. Меньше витайте в облаках, и цены вам не будет. Доброго вам вечера. Уверен, мы ещё встретимся… И вот ещё что, Унельм.

Мир наконец перестал крениться, и Ульм рискнул отпустить стену – шатаясь, встал перед Магнусом.

– Я бы на вашем месте не делился этим маленьким эпизодом нашего сотрудничества с нашей общей знакомой. Пощадите её чувства. Посудите сами, каково ей, со всей её неприязнью ко мне, знать, что она обязана мне вашей жизнью? – Магнус покачал головой и, не дожидаясь ответа, пошёл прочь.

Ульм сделал шаг вперёд, застонал; его сложило пополам и наконец стошнило…

Маленькая, быстрая тень скользнула со стены вниз, и он почувствовал прикосновение холодной руки на своём запястье.

– Прости, – прошептал Сверчок. – Прости, я хотел помочь, но не знал как… Я испугался.

– Это ничего, – сказал Ульм в ответ, и рёбра снова отозвались болью – хруст ему не померещился, минимум одно ребро было сломано. Он пытался вспомнить уроки анатомии и первой помощи в Коробке – в голове как будто гудел храмовый гонг. – Помоги мне теперь, – он шептал тихо, и всё равно каждое слово отзывалось болью. – Мне надо холодное… холодное приложить. И забинтовать… прибинтовать руку.

– Рука у тебя в порядке. Ты сможешь показывать фокусы. Не бойся.

– Знаю… руку вместо шины. – Ульм замер, испугавшись, что потеряет сознание и не успеет объяснить мальчику, что делать. – Помоги снять куртку.

Сверчок даже не дрогнул, увидев чудовищный кровоподтёк – этим дитя Нижнего города было не напугать. Он собрал немного грязного льда и в платке приложил к стремительно темнеющему пятну, а потом помог Ульму перебинтовать перелом так, как он сказал, разрезав пополам красный Ульмов шарф, которым он гордился. Помог осторожно спустить рубашку и свитер, а потом запахнуть куртку.

– Тебе будет холодно.

– Ничего. Я скоро буду там, где тепло.

– Хорошо. Посмотрим, что у него есть?

Унельм не сразу понял, что Сверчок говорит о препараторе, убитом Магнусом.

Тот лежал раскинув руки в сторону. Как будто уснул. Магнус выстрелил метко – Ульм увидел пулевое отверстие на груди. Препаратор не страдал перед смертью… И да, он бы прикончил его, Унельма. И всё же… Ульм прикинул, сумеет ли прошептать молитву Миру и Душе, не потеряв сознание от боли. Сам он не особенно верил в то, что это что-то меняло – но кто знает, во что верил убитый. Если не Унельм – никто и никогда уже не скажет над ним доброго слова.

– Мне ничего не нужно. Он же умер.

– Ну да, – спокойно отозвался Сверчок. – А мы – нет.

И, присев на корточки, он обшарил карманы мертвеца, пока Ульм, едва шевеля губами, произнёс несколько слов, которые, быть может, облегчили путь ещё одной души через Стужу.

– Ничего, – сказал Сверчок печально. – Только два химма и нож… Хороший.

– Нож мой. Но ты возьми, если хочешь. А взамен… проводишь меня? Я помню, как идти… Но боюсь вырубиться.

– Я провожу тебя так, – сказал Сверчок, и в голосе его Унельм различил возмущение – почти обиду. – И ножа не надо. Ты мой друг.

Вдвоём они покинули переулок. Ульм бросил прощальный взгляд на тело препаратора – ему не хотелось оставлять его вот так, но делать было нечего.

– Умер он неправильно, – сказал вдруг Сверчок тихо. – Ты заметил?

– Что?.. О чём ты?

Но Сверчок плотно сжал губы и не сказал больше ни слова – как будто испугался собственного порыва.

Молча они добрели до границы – Ульм лишь несколько раз схватился за плечо мальчика, чтобы не упасть, но в целом всё оказалось не так плохо. Наверное, он дошёл бы и один.

– Дальше я не пойду, – сказал Сверчок, открыв рот впервые с момента, как они оставили мертвеца. – Мне нельзя. И у вас там охранители везде… дома спокойнее.

– Хорошо. Сверчок… ты возьми всё же нож, ладно? Тебе он пригодится.

Но мальчик зажмурился и замотал головой – и так стоял, пока Ульм не отступился.

– Ладно. Спасибо тебе.

– Приходи к нам ещё, – сказал мальчик, улыбаясь. – Поучи меня ещё этим фокусам, ладно? Я те, которые записал, выучил. Вот, гляди, – и он вытащил из-за уха Ульма химм. Один из химмов из кармана убитого. – Выучу много, как ты, перееду в Сердце и стану в театре выступать. Думаешь, выйдет? – Сверчок хихикнул, как будто сказанное было всего лишь нелепой, не слишком удачной шуткой, и затрусил прочь – маленькая фигурка, тёмная на тёмном, которую быстро поглотил Нижний город.

Капли мелкого дождя, кажется, ставшего постоянным Ульмовым спутником, холодили лицо, и, наверное, только благодаря им он умудрился добраться до своей квартирки – на то, чтобы покорить лестницу, пришлось потратить добрых полчаса. Он даже сумел черкнуть пару строк Луделе и Олке. Буквы плясали, как пьяные, но это было лучше, чем ничего.

Он убедился, что труба почты поглотила письма и унесла их адресатам, – и только тогда позволил себе отключиться.

Дверь он не запирал – и посреди ночи громкий щелчок выдернул его из снов, полных тёмного, звериного ужаса из переулка и вполне реальной боли.

– Улли, – прошептал высокий голос над ним, и появилась из темноты прохладная ладонь, легла на его пылающий лоб. – Мир и Душа, у тебя жар. Я пришла сразу, как смогла. Ш-ш-ш, лежи спокойно. Я принесла лекарства, всё, что нужно… Ты не пропустил вечерние эликсиры?

Он не вполне понимал, видит сон или бодрствует, и пробормотал что-то неопределённое, в чём не без недоумения различил: «Гасси сегодня не придёт».

– Улли. Это важно. Мне нужно знать, чтобы понимать, какие средства можно применять, а какие нет, – быстрые, знакомые пальцы пробежали по пуговицам, легко освобождая их от крючков, а потом груди коснулся приятный холодок, и девушка над ним ахнула. – Кто тебя так? Что вообще случилось?.. Ладно, это потом. Эликсиры. Ты не пропускал их?

– Н-нет.

– Вот умница. – Он почувствовал резкую боль в разъёме и дёрнулся. – Лежи спокойно. Он у тебя воспалился – тебе бы давно надо было пойти к кропарю, конечно, будет больно. Ну, тише-тише…

На мгновение из темноты над ним вдруг выступило её лицо – яркие губы, как по трафарету вырезанные, – только она могла даже ночью, в спешке выбегая из дома, не забыть мазнуть по ним красным.

– Лу, – прошептал он. – Всё в порядке. Верран… тебя не тронет. Всё в порядке.

Её руки замерли над его телом – всего на мгновение.

– Расскажешь потом, Улли. Сейчас – отдыхай. Ш-ш-ш… Ш-ш-ш… – Она шептала и шептала, касалась, убаюкивала, и Унельм не заметил, как её шёпот превратился вдруг в шорох камышей вокруг того самого лесного озера, в котором он плавал когда-то, и он сам соскользнул сперва в прохладную тёмную воду, а следом за тем – в сон.

ДНЕВНИК МАЛЬЧИКА

Из тетради IV

6

Ко мне приходил какой-то придурок из Совета Десяти. Говорил – наверное, ему казалось, что так должен звучать сочувственный голос.

Говорил что-то о том, что, увы, препараторы порой погибают, потому что их служба опасна, хотя и почётна. Что не стоит никого винить в том, что тело отца не смогли забрать из Стужи. Что владетель меня обеспечит. Что компенсация будет щедрая, и что я должен быть благодарен, что…

Я послал его к дьяволу, а когда он заткнулся и вытаращил свои поганые глаза, я подошёл и пнул его изо всех сил. Тут-то сочувствие с него мигом слетело.

Он бы, наверное, меня побил, но Барт подоспел.

Выставил того типа и долго перед ним извинялся. Я слышал.

7

Я остаюсь жить с Бартом. Он спросил, что я чувствую по этому поводу.

Я сказал, что мне всё равно.

8

Барт сказал, что, если я хочу, он может помочь мне найти другого опекуна, но я сказал, не надо.

Он повёл меня в ресторан, и там я впервые попробовал снисс.

Подавальщица, кажется, не хотела мне приносить, но Барт сказал, что сегодня мне можно и что пить нужно, не чокаясь.

Мы весь вечер говорили об отце, и Барт заплакал. И тогда я тоже заплакал – первый раз за всё время, и мне стало немного легче.

9

Думаю обо всём, что случилось, снова и снова. Я уверен, что это не случайность.

Центр. Погибает мама.

Папа подозревает, что её убили…

Он говорил об этом с Бартом. Может, с кем-то ещё. Наверное, пытался что-то сделать.

Он часто уходил по вечерам. Откуда мне знать наверняка, куда?

И вот его тоже нет. Барт говорит, что это несчастный случай. Что Ранорик, ястреб отца, видел всё чётко. Барт сказал, что мы можем съездить к нему, если я захочу.

Он-то видеть меня не хочет. Барт говорит, что он чувствует себя слишком виноватым передо мной.

Я думал, ястребы должны быть самыми смелыми, но они такие же, как все.

Я уверен, что их обоих убили, а всем как будто плевать.

Даже Барту, который только утешает и успокаивает…

Мне не нужно ни утешений, ни сочувствия.

Рано или поздно я узнаю, кто виноват. И тогда я всё сделаю. Сделаю всё, чтобы…

10

Ранорик был пьян, и мы не так много из него вытянули.

Но теперь я думаю: может быть, Барт прав. Может, это и вправду был несчастный случай. Ранорик в этом точно уверен… Я знаю, он не лгал.

Ночью снова слышал их голоса. Не знаю, что думать.

Может, Барт прав, и я просто должен двигаться дальше. Может быть, они хотели бы от меня именно этого.

11

К нам опять приходила Лорна. Говорила, что всегда любила меня и была мне другом, что делала всё, чтобы оградить меня от всего, чего только можно. Что и теперь моя помощь очень пригодилась бы в центре. Спрашивала, не хочу ли я приходить иногда. Я сказал, что никогда больше не приду.

12

Сегодня говорили с Бартом. Он сказал: у нас проблемы.

Говорит, тогда, в центре, под Арками, они выяснили, что уровень моего усвоения колоссален.

Барт сказал, что родители не хотели говорить мне об этом, но что мама забеременела мною, когда выходила в Стужу, – и какое-то время продолжала службу, скрывала, что ждёт ребёнка.

Люди в центре изучали и её, и меня, потому что я – «исключение». Наверное, хотели понять, как это повторить.

В принципе, Барт меня не удивил. Я давно подозревал что-то подобное.

Барт сказал, они очень хотят продолжить изучать меня теперь, когда я повзрослел, и не знают, как меня убедить.

Сказал, просто так они не отстанут.

И поэтому предложил, если я захочу, конечно, начать службу в Стуже. Сказал, что убедил Десять сделать для меня исключение. Они уважали моих родителей и согласились.

Я сказал, что отец и мама этого бы точно не одобрили.

А Барт – что это будет не совсем настоящая служба. Что я мог бы начать учиться при Гнезде, а люди из центра наблюдали бы время от времени за тем, как Стужа влияет на мой организм. Что тогда, если мы всё сделаем быстро, я стану препаратором, а препараторы защищают друг друга.

Я спросил: как защитили мою мать?

Но Барт ответил, что она, родив меня, перестала служить.

Но я, если начну, уже не закончу, пока не истечёт семилетний срок – это закон, а за это время многое может измениться. Так что центр можно будет смело послать к дьяволам.

Он сказал, если не соглашусь, они наверняка обратятся к Совету, а может, и к владетелю. Что они могут попробовать забрать меня у него.

13

Сегодня я впервые увидел Стужу, убившую моих мать и отца.

Стужа… Прекрасна.

Ужасна и прекрасна разом.

Теперь я понял, кто говорил со мной. Всё это время – она, это была она.

Мне придётся делать всё, чтобы вернуться туда опять.

Я полюбил её с первого взгляда. Впервые за долгое время я не чувствовал себя одиноким. Я летел. Мне было тепло, пока кругом царил ни с чем не сравнимый холод. Я видел звёзды – те самые звёзды. Они улыбались мне, как старому другу.

Они шептали мне: «Эрик», и мне показалось, что я слышу мамин голос.

И я возненавидел Стужу с первого взгляда – за то, что полюбил. Полюбил её, ту, что отняла у меня самое дорогое.

Эрик Стром. Жажда

Двенадцатый месяц 724 г. от начала Стужи

Эрик Стром не бывал в Зверосаде давным-давно, со времён собственного детства, и сейчас, идя по аккуратной дорожке, посыпанной гравием, вслед за Ласси и Адой Хальсон, думал о том, что вполне обошёлся бы без этого нового визита.

Всё здесь напоминало о прошлом. Даже речной бык выглядел точно так же, как тот, у загона которого он мог часами крутиться с блокнотом для рисования и разинутым ртом… Может, это и был тот же самый. В неволе эти неповоротливые с виду создания жили, быть может, веками. Если так – эти тупые непроницаемо-чёрные глазки следили за мальчиком, полным надежд и заблуждений… Теперь они же разглядывали мрачного мужчину, похожего, должно быть, на чёрного потрёпанного ворона между двух пёстрых птичек, который тащился вслед за своими подопечными, пробираясь через толпу принаряженных по случаю выходного детей.

К счастью, их прогулка подходила к концу. Сорте не в чем было бы его упрекнуть – они обошли Зверосад от и до. Она ничего не говорила о том, что стоит, а что не стоит покупать сёстрам, поэтому он купил девочкам и сладкий кофе, и засахаренные яблоки, и жжёные леденцы, которые и сам обожал в детстве.

– Не хотите кусочек, господин Стром? – спросила Ада, но он покачал головой.

– Нет, спасибо. – В интонациях этой девочки, совсем не похожей на Сорту, лукавой, шаловливой, ему вечно чудилась насмешка. Интересно, что они с сестрой говорили о нём, оставаясь один на один. Знали ли, что именно благодаря ему очутились в столице? Считали ли, что Сорте с ним повезло? А может, полагали, что он её мучает?

Впрочем, он вовсе не был так уж уверен, что эти девочки были задушевными подружками. Ада, бойкая, улыбчивая, успела завести пару новых знакомств где-то между клетками с рамашскими синехвостами и большим аквариумом, в котором смешались рыбы из рек Кьертании, Рагадки и Авденалии. В это время Ласси держалась в паре шагов от него, как будто боясь потеряться, креня голову на один бок – чтобы лучше слышать здоровым ухом. Будь это его дело, Стром уже давно настоял бы на том, чтобы показать девочку кропарю. Хороший протез мог решить проблему раз и навсегда…

Но, по счастью, сёстры Хальсон не были его головной болью.

– Господин Стром, можно я отбегу в туалет?

– Мне тоже нужно.

…Или, по крайней мере, не должны были ею стать.

– Идите. Только быстро… Вам пора возвращаться в пансион.

Глядя им вслед, он вдруг подумал, что, не случись в его жизни Стужи, у него уже наверняка были бы собственные дочки. Должно быть, такие же светловолосые, голубоглазые – сам он, до того как в ход пошли препараты и эликсиры, был красивым ребёнком.

Он водил бы их в Зверосад по выходным, покупал бы им сласти втайне от матери. Да, ведь у них, конечно, была бы мать, а у него – жена. По вечерам они бы читали вслух или играли в тавлы, готовили ужин в четыре руки. Она бы ждала его дома, а он покупал бы ей что-нибудь вкусное по дороге – как отец всегда приносил что-то из ближайшей лавки матери. Каждый раз она бы удивлялась и радовалась заново. Ночью они бы засыпали, переплетясь руками и ногами, на большой мягкой постели… У изголовья не было бы ни шприцев, ни эликсиров. Кожа у обоих была бы гладкой – ни шрамов, ни швов…

Стром моргнул. У воображаемой жены были, оказывается, черты Хальсон. Он поморщился, отгоняя запретные, непрошенные мысли.

Глядя на белокурых девочек, бегущих к нему по дорожке через Зверосад, ещё один раз малодушно представил себя отцом, – этого, он был уверен, ему уже не суждено, даже если падёт навеки Стужа.

Он вернулся домой ближе к ночи – проводив сестёр Хальсон, заехал к Барту, а после в Парящий порт и Гнездо.

Сил не было ни поужинать, ни почитать перед сном – к тому же, стоило в кои-то веки лечь спать пораньше.

Он постелил себе на диване, лёг, но ему не спалось.

Эрик отвык засыпать в пустом доме. Сорте не нужно было скрипеть досками пола у него над головой – он всегда чувствовал её присутствие, и от этого становилось спокойнее.

Он попытался толкнуться в её сознание – мягко, наудачу, но, конечно, ничего не вышло. Они были слишком далеко друг от друга, и слишком мало времени прошло с операции, чтобы у них получилось бы проворачивать подобные трюки.

Тогда Эрик поднялся с дивана и пошёл на второй этаж. В конце концов, он имел право поспать в нормальной постели в собственном доме – впервые за долгое время. Сорта сейчас наверняка лежала на одной из роскошных кроватей в усадьбе Ассели.

В спальне было чисто – ещё чище, чем на первом этаже. Хальсон постоянно что-то мыла, подметала, протирала. У него самого на это никогда не было то сил, то настроения… Но здесь царила чистота операционной кропаря. Ни забытой чашки, ни огрызка или скомканной бумаги. Книги аккуратными стопками лежат на столе. Постель заправлена.

Он вытянулся на ней поверх покрывала, подложил под голову подушку. От неё пахло Иде – лёгкий, хвойный аромат, к которому он так привык, что перестал было замечать.

Почему он не мог уснуть? Потому что её не было в доме – или потому, что где-то на подкорке продолжали крутиться её слова о том, что ради всеобщего блага ей придётся иметь дело с приставаниями Рамрика Ассели?

Не стоило думать об этом. Он был уверен: Сорта найдёт способ защитить себя. Но что, если Рамрик её обидит? Если её и тревожила перспектива остаться с ним один на один, Строму бы она точно в этом не призналась.

При мысли о лапищах Ассели на её худенькой фигурке ему хотелось что-нибудь сломать… Но гнев был не единственным, что он почувствовал, думая о ней как о женщине.

Он всё же уснул – и впервые за долгое время другая охотница явилась в его сон. Весёлая, с взъерошенными короткими волосами, она смеялась над его шутками в «Снежной деве», ресторане, куда они часто заглядывали после охот. «Снежную деву» потом закрыли – ходили слухи, что служителям Мира и Души не давало покоя её название, а хозяин не пожелал переименовывать.

Но во сне «Снежная дева» была на месте, и Стром отстранённо, как и бывает во сне, подумал, что это странно, но хорошо. Они с Рагной заказали снисс, но принесли им какую-то дрянную настойку, да ещё разбавленную водой, и он хотел идти ругаться, а охотница его отговаривала.

– Ты изменился, Стром, – сказала она ему, когда они стали пить-таки эту настойку, которая превратилась потом почему-то в кисловатый травяной чай. – Я всё хотела спросить тебя, кто та девушка, которая теперь живёт у тебя дома? Вы постоянно вместе, а ты меня никак с ней не познакомишь.

Он хотел ответить и тут вспомнил, что Сорта – теперь его охотница, а Рагна мертва, и мысль об этом отозвалась такой болью в груди, что стало трудно дышать.

Рагна погрустнела.

– Так я и знала. Нашёл себе кого-то, а мне не сказал. Я тебе про все свои истории всегда рассказываю. Про Хасара, про всех… И ты раньше рассказывал… Ты совсем разлюбил меня, Стром…

– Нет, – прошептал он, потом во сне сказал ей то, что никогда не решился произнести наяву. – Я всегда буду любить тебя, Рагна. Ты же знаешь. Я всегда любил тебя и хотел, чтобы ты была счастлива. У меня никогда не было такого друга, как ты. И никогда не будет.

Но почему-то Рагна начала плакать. Она плакала и плакала, как никогда не плакала при нём настоящая, живая Рагна, и Стром не знал, как её успокоить.

– Мне так холодно, Стром, – сказала она, утирая слёзы. – Так ужасно холодно… И одиноко… Пожалуйста, приди за мной. Забери меня, дай мне уйти. Я больше не могу выдерживать этот холод.

Он попытался обнять её, но между ними вдруг появилось нечто вроде тонкой маслянистой плёнки, и Эрик попытался пройти сквозь неё, но она оказалась неожиданно плотной и липкой, вроде плира, и за ней начало разгораться вдруг сияние, грозившее поглотить Рагну.

– Мне холодно! – крикнула она опять, и её глаза покрылись льдом.

– Рагна! – Он проснулся от собственного крика, мокрый от пота, дрожащий.

За окном было светло. В дверь внизу громко стучали. Не Хальсон – она должна была вернуться ближе к вечеру.

Он сел на постели, пригладил растрепавшиеся волосы, на всякий случай прикрыв изуродаванное ухо. Накинул рубашку, натянул штаны, плеснул в лицо воды из умывальника – всё это под непрекращающийся стук.

– Иду я, иду. – По правде сказать, шёл он довольно медленно, надеясь, что незваному гостю надоест стучать.

Но гость был упорен. По крайней мере, теперь ему не до сна. Эрик чувствовал, что Рагна с заледеневшими глазами милосердно ускользает из памяти. Тем лучше.

Он открыл дверь.

На пороге стоял Унельм Гарт – земляк Сорты и помощник Олке.

По крайней мере, самого Олке здесь не было – уже хорошо.

– Доброе утро, – сказал Гарт, улыбаясь так, как будто был просто счастлив разбудить с утра пораньше малознакомого человека. – Можно войти?

– Хальсон нет дома, – заметил Стром наудачу. – Ты ведь, наверно, к ней пришёл?

– Ага… – парень как будто замялся. – То есть нет… На самом деле, я ей письмо написал, но она сказала, что её не будет дома, а я подумал, что так даже лучше, потому что было бы хорошо поговорить с вами, и вот…

– Ради Мира и Души… Заходи. И посиди молча, пока я готовлю кофе.

– Я буду нем, как рыба.

Видимо, Унельм Гарт пришёл не по заданию Олке. Это не могло не радовать – после тяжёлой ночи, не давшей ему отдыха, меньше всего Эрик был настроен разбираться с отделом.

Как и общаться с другом детства своей охотницы – но этого было уже не избежать.

Гарт честно молчал, сидя у камина и глазея по сторонам, вытянув длинные ноги через половину гостиной, пока Стром варил кофе и нарезал хлеб и сыр к завтраку.

– Голоден?

– Нет, спасибо, я поел недавно, а вот кофе бы выпил, если у вас есть…

Эрик налил ему кофе.

– Спасибо…

– Ты ведь не за кофе пришёл, так? Я спал, а прямо сейчас хочу поскорее остаться в одиночестве, так что давай перейдём к делу. Если ты пришёл по просьбе своего наставника, я не намерен…

Гарт замотал головой:

– Нет-нет, господин Олке тут ни при чём, честно. Я знаю, что он к вам ходил… Но ведь то дело давно закрыто, разве нет? – он вдохнул глубоко, как перед прыжком в холодную воду, и продолжил:

– Это… видите ли, это касается Сорты. Я за неё беспокоюсь. Только… я хотел попросить вас не рассказывать ей, что я приходил. Если можно.

– Вот как?

– Ну да. – Унельм внимательно разглядывал свои тщательно начищенные ботинки. – Вы, может быть, знаете, что мы с Сортой были друзьями в детстве. Но потом кое-что случилось… и между нами всё стало сложно. Я знаю, что вы к ней относитесь хорошо. Ну… я так думаю. То есть…

– Прости, но чего именно ты от меня хочешь?

– Только узнать, в порядке ли она. И, если вы знаете… злится ли она на меня. Когда госпожа Хальсон и её дочки умерли… я узнал об этом из родительского письма. Я сразу подумал, что должен пойти к Сорте, поговорить с ней, попробовать помочь… – Гарт всё ещё смотрел в пол.

– Но не пошёл.

– Верно, – тихо сказал Гарт. – Но не потому, что не хотел. Я боялся, что ей станет только хуже…

«Или что она тебя оттолкнёт».

– Я тебя понял… Но вот чего я до сих пор не понял – это при чём здесь я?

– Я и сам не понимаю, – признался Гарт. – Но я подумал: если ей что-то нужно, может, вы скажете. Или, может, если получится как-то узнать, что она…

– Я не собираюсь расспрашивать свою охотницу о том, что меня совершенно не касается. Тебе нужно было сразу идти к ней, а не ко мне.

Унельм понурился, и Стром ощутил укол жалости, хотя ему вовсе не хотелось испытывать ни малейшего сочувствия к этому «другу» Хальсон – другу, не сумевшему толком поддержать её ни после гибели Гасси, ни после ещё более страшной потери.

И всё же – кто в юности не совершал ошибок? Этот парень должен был здорово терзаться угрызениями совести, если решился прийти за советом к нему, незнакомому, взрослому ястребу, в доме у которого – Мир и Душа знают, на каких основаниях – жила его подруга детства.

– Хальсон в порядке, – сказал он уже мягче. – Тебе не нужно о ней беспокоиться. Я ничего не знаю о том, как она относится к тебе сейчас – а если бы и знал, не стал бы рассказывать. Хочешь поговорить с ней – так и сделай, а не пытайся что-то разузнать у неё за спиной. Думаю, ты знаешь её не хуже меня… А значит, понимаешь, что она ценит прямоту. Если же ты хочешь поддержать её потому, что думаешь, что кроме тебя некому… Это не так. О ней есть кому позаботиться.

– Спасибо вам, – пробормотал Унельм. – Но друзей много не бывает, да? Благодарю за совет. Думаю, вы правы. Я с ней поговорю. – Унельм поднялся как-то неловко, слишком поспешно, и протянул Строму руку. Тот пожал её. Эрик заметил, как Гарт смотрел на его тёмные ногти, на струи дравта под кожей. Придётся потерпеть – раз уж он любит вламываться в чужие дома с утра пораньше.

– Я не скажу, что ты заходил, – сказал Эрик. – Но если ты собираешься снова завязать с ней дружбу, а потом опять бросить, когда ей понадобится помощь – лучше не стоит.

– Это я и сам понимаю, – пробормотал Унельм.

К кофе он едва притронулся, и, закрыв за ним дверь, Стром вылил остатки в потухший камин.

Странный парень. Не влюблён ли он в Хальсон? Впрочем, для влюблённого он не слишком стремится быть к ней ближе. Стром бы заметил, если бы они виделись чаще.

«Друзей много не бывает».

В словах Унельма Гарта была доля истины. Хальсон слишком замкнулась на нём, на службе, его деле, этом доме.

Может, ему следовало бы… отпускать её? Больше заботиться о том, чтобы она общалась с кем-то ещё, заводила друзей. Стром вдруг вспомнил себя ребёнком – шёпотом считающим до тысячи в тёмной детской, как будто плывущей над ночным Химмельборгом и обнявшей его Стужей… Одиноким мальчиком, который, затаив дыхание, прислушивался к бормотанию отца, мерившему комнату шагами этажом ниже.

Он разозлился на себя. Он Хальсон не отец, не брат. Он её ястреб. Её преданность ему – необходимость, а не прихоть.

Он снова подумал о Рамрике Ассели, о всех тех богатых и могущественных мужчинах, собравшихся у него в гостях, о том, что у Сорты, быть может, появятся теперь новые друзья… И ещё о том, что он понимал: так может случиться, и всё же велел ей ехать, так как это было нужно для дела…

Вдруг у него возникла парадоксальная, параноидальная мысль: что, если Хальсон пошлёт куда подальше и поиски Сердца, и его самого, эгоистичного, недоброго? Что, если не вернётся к нему, решит всё забыть, пришлёт письмо из резиденции Ассели, и дальше они будут видеться только на охоте, здороваясь холодно, как чужие?

Но Хальсон, конечно, вернулась – с виду не спала и пары часов, обычно аккуратно уложенные волосы растрёпаны, под глазами круги. Дурное предчувствие Строма усилилось. Он забрал сумку у неё из рук.

– Сварить тебе кофе?

Она кивнула.

Покопалась в сумке, выложила на стол пухлый блокнот.

– Вот. Всё здесь… Я перерисовала все карты. И, когда ехала, начала выписывать нужные нам точки. Думаю, теперь мы справимся быстро.

– Отлично. Как… – он мучительно подбирал слова, – всё прошло?

– О, прекрасно, – отстранённо сказала она. – Как ты и говорил. Один олень погиб от удара копьём. Несколько человек рисковали погибнуть от скуки и бессмысленных разговоров. Кстати… там была госпожа Анна. Ты знал, что она будет? Она мне помогла. Она и жена Рамрика, Адела.

«Рамрика».

– Вот как. Какое везение. У него удивительно любезная супруга, что сказать. Хотя, с учётом её бесконечных попыток благотворительности в наш адрес…

– Это не было благотворительностью. Я оказала услугу ей, а она – мне.

– Вот как? И что же это за услуга?

Хальсон моргнула, нахмурилась:

– Я не понимаю, почему ты со мной так говоришь.

– Как – так?

– Как будто я в чём-то виновата перед тобой. Как будто не веришь мне. Как будто ты можешь меня в чём-то упрекать. – Новая холодность лилась с её языка, превращаясь в лёд. Этот лёд обжигал. – Это ты хотел, чтобы я поехала к Ассели и добыла карты. Я это сделала. Почему теперь ты говоришь со мной так, как будто… предъявляешь претензии за что-то? Я этого не заслужила.

Он отвернулся, внимательно глядя в чёрные глубины закипающего кофе.

– Ты могла отказаться, если не хотела ехать к Ассели. Ты – взрослая девушка, и я был уверен…

– Значит, я должна была быть взрослой девушкой и отказаться тогда – но во всё остальное время я должна быть твоей охотницей и слушать тебя беспрекословно. Как же мне понять, когда и кем быть? Ты ничего не говорил об этом.

Он стиснул зубы.

– Я не заставлял тебя ехать к Ассели. Ты ни разу не намекнула, что не хочешь ехать. Что сейчас происходит?

Её плечи вдруг поникли, а холодность из взгляда ушла.

– Что случилось, Иде? – Он снял кофе с огня, налил ей полную чашку. Помедлив, сел рядом с ней, почти касаясь плечом. – Он что… обидел тебя?

Она медленно покачала головой.

– Нет. Я… в смысле, я ни разу не сказала ему, что ничего не хочу. Тогда у меня вряд ли бы вышло попасть в библиотеку.

Видимо, она поймала его взгляд, потому что торопливо добавила:

– Ничего… такого, о чём ты думаешь, не было.

– Но он целовал тебя? – Этот разговор не мог стать более абсурдным, но Эрик уже не мог остановиться. И в самом деле – какого дьявола. Если он узнает, что Ассели сделал хоть что-то против её воли – что тогда?

– Нет. Не целовал. – Её саму, кажется, не смутили и не удивили его расспросы. Для этого она слишком устала. – Он пришёл ко мне посреди ночи и пытался… обнимать. Что-то вроде того.

Он вполне представлял себе, что могло крыться под этим её «обнимать», и почувствовал, как кровь приливает к голове – почти так же, как когда Рагна рассказывала ему об очередном идиоте, любителе диковинок, паразите, желавшем погреться в лучах славы препаратора… Тогда он так же ничего не мог сделать.

Кого он обманывал. В этот раз он мог – мог подумать о том, как она юна, мог пощадить её чувства, мог придумать другой способ добыть карты.

Вот только это было бы дольше.

– Я подвёл тебя, – сказал он тихо. – Прости. Мне стоило подумать о том, что что-то такое могло случиться…

– Нет-нет. Я ведь и сама понимала, что…

Кажется, им обоим стало неловко.

– Надеюсь, Ассели не слишком пострадал, – он попытался пошутить – и задохнулся от новой волны отвращения к себе. Хальсон слабо улыбнулась.

– Это не понадобилось. Мне помогла Анна. Дала мне снадобье, от которого он вырубился быстрее, чем… В общем, вовремя. Анна сказала, что серебро Стужи может превратиться в золото. – Она внимательно наблюдала за ним, но Стром остался непроницаем – несмотря на вину, несмотря на отвращение. – Что это значит?

– Что-то вроде пароля.

– Пароля? Что за пароль?

– Чтобы люди, вроде Анны или меня, могли узнавать друг друга, – осторожно ответил он. – Люди с одинаковыми… взглядами.

Она ничего не сказала – но он хорошо видел, что снова задел её.

– Послушай, Иде… Это и в самом деле сейчас неважно. Анна – мой друг. А значит, и твой. Я отблагодарю её за помощь…

– Нет! – впервые она повысила голос, сверкнули разномастные глаза. – То есть… Я не хотела бы, чтобы ты обсуждал всё это с Анной. Пожалуйста.

– Хорошо. Как скажешь.

Эрик вдруг почувствовал, что смертельно устал от всего – от ответственности за неё, от ошибок, от мыслей о чужих руках на её теле… и от желания ощутить на нём собственные.

Наверное, Барт был прав. Он не учился на своих ошибках. Новая охотница – и новая, неодолимая жажда.

Он отмахнулся от тихого голоса, говорившего ему, что здесь, с ней, – что-то совсем другое, что-то…

– Иде, я был бы рад помочь, но не знаю, чем. Мне жаль, что так вышло. Я не хотел, чтобы он тебя трогал. Я бы никогда об этом не попросил.

– Я знаю, – сказала она тихо. – Ты прав. Я могла отказаться, но решила поехать. Чтобы у нас всё получилось… а ты даже после этого не рассказываешь мне всего. Доброй ночи, Эрик.

Она ушла – а он так и остался сидеть над её остывшим кофе, с бессильно сжатыми кулаками. Что ему стоило хотя бы сейчас поймать её за руку, остановить, рассказать о мальчике, впервые узнавшем, что серебро Стужи может однажды превратиться в золото, от своего отца и будущего наставника? Что стоило рассказать о смелых, решительных людях, которые годами искали способ вернуть кьертанцам отнятое у них право самим определять свою судьбу? Он мог бы показать ей горючее и удобрения, самолёты и зерно, лекарства и бесконечные провода… Мог бы рассказать о препаратах, которые без устали заготавливали Солли и его команда.

Но он этого не сделал, потому что чем меньше она знала, тем безопаснее было для всех – и для неё самой. Потому что он хотел защитить её хоть в чём-то, хоть где-то – даже если для этого придётся и дальше обижать её недоверием.

А ещё он мог бы не говорить ничего – просто молча последовать за ней на второй этаж, лечь рядом и сказать: «Иди сюда». Она бы послушалась – это он знал наверняка.

Мог бы притянуть её к себе, коснуться губами трепещущей шеи, а потом – губ. Он мог бы стереть с её тела прикосновения грязных рук Ассели – о, с каким наслаждением он убил бы Ассели – и нашептать ей на ухо то, после чего она навсегда забыла бы о той холодной пропасти, что пролегала порой между ними.

Он мог бы сделать её своей – в том последнем, единственном смысле, в котором это пока ещё не было правдой.

Но вместо этого он придвинул к себе её блокнот и кофе и постарался сосредоточиться на изменчивых изгибах дравта.

Больше всего на свете ему хотелось бы подняться наверх. Но только теперь, прислушиваясь к шуму воды в душе у себя над головой, он вдруг понял, что, если поднимется – не только она станет принадлежать ему. Он тоже будет принадлежать ей.

Наверху хлопнула дверь. Он залпом допил кофе и перевернул страницу.

Унельм. Подозреваемый

Одиннадцатый месяц 724 г. от начала Стужи

Унельм добрался до отдела только два дня спустя. Лудела залатала его мастерски – неспроста она оказалась в первой сотне рейтинга молодых препараторов. Ребро действительно было сломано – к счастью, оно не проткнуло органы, иначе он бы вряд ли сумел дойти до дома. Ушибы, кровоподтёки… Справиться со всем этим оказалось куда проще. Лудела накачивала его эликсирами, натирала мазями, даже поместила под кожу запястья – совсем ненадолго – крохотную частицу кожи эвенья, которая должна была помочь скорейшему восстановлению.

Раны затянулись, и даже ребро – правда Лудела велела по меньшей мере пару недель вести себя тише весеннего снежка – больше почти не болело.

И всё же, когда он вошёл в отдел, скованно улыбаясь, Мем присвистнула:

– Кого я вижу? Болел, значит, м? Лучше бы тебе сразу признаться Олке, как было дело. – Она выпустила ему в лицо облако дыма. Унельм закашлялся и охнул – в такие моменты ребро давало таки знать о себе.

– Как ты, Гарт? – спросил его Вэл, преданно заглядывая в глаза. – Что с тобой случилось? Пойдём в каморку, я тебе чаю налью. Тут дышать нечем…

– Зря стараешься! – каркнула Мем. – Что за молодые пошли? Удивительно… Да-да, попейте чайку. Скоро Олке вернётся, и вам будет не до чаёв.

Унельм и Вэл едва влезли в каморку – комнатушку, в которой хранилась часть старых архивов, вещдоки по древним делам, забытые кем-то ботинки, старые пальто и ещё какой-то хлам. Здесь же стоял крохотный диван, на котором, заработавшись, иногда кто-то ночевал. У самой двери притулился неведомо как попавший сюда бочонок и пара табуретов. Чайник Вэл нёс с собой – торжественно, на вытянутых руках, будто награду на вручении.

– Подставляй чашку, Гарт. Что у тебя с лицом? Мем сказала, ты написал Олке, что болеешь, но…

– Ну, в целом, чувствовал я себя весьма посредственно, так что…

– Олке тебе не поверил, – зашептал Вэл. Глаза у него горели – он вообще, как успел заметить Ульм, обожал сплетни. – Я подумал, может, он решил, что ты прогуливаешь? Хотел тебя предупредить…

– Спасибо. По словам Мем я, в общем, догадался, но всё равно спасибо. Что новенького в отделе?

– Да ничего особенного, – уныло протянул Вэл. – Дело буксует, а Олке злится… Он, наверное, поэтому ещё так разъярился, что ты пропал.

– По делу совсем ничего нового?

– Ну… – Вэл наморщил лоб. – Кое-что есть. Я ходил с Олке на допросы вчера, и от одного препаратора он узнал, что у одного другого препаратора была ссора с Рамсоном.

– Какая ссора? И у кого именно?

– Что за ссора, непонятно, но препаратор этот налетел на него на улице и, кажется, даже ударил. Всё это потом замяли, но кое-кто видел, ну и вот…

– Так кто это был? – переспросил Ульм опять, с трудом поборов желание схватить Вэла за грудки и хорошенько встряхнуть.

– Комендант Гнезда. Кьерки вроде, да?

– Кьерки, – выдохнул Унельм. – Ты уверен?

Но Вэл не успел ответить, потому что дверь в каморку распахнулась.

– А, вот и ты, Гарт! – Олке и вправду выглядел разозлённым, и Ульм втянул голову в плечи, неуверенно улыбнулся. Это, судя по всему, не произвело на наставника ни малейшего впечатления. – Вэл, выметайся. Нам с Гартом надо побеседовать… Уже и чаю налили? Прекрасно.

Олке тяжело опустился на табурет напротив, посмотрел Унельму в лицо – спокойно, прямо, и улыбаться мигом расхотелось.

– Я скажу только один раз, Унельм Гарт, – сказал он тихо. – И больше повторять не стану. Если ты не прекратишь самодеятельность – у тебя будут проблемы.

– Я просто…

– Объяснения не нужны. Мне известно, что ты был в Нижнем городе. Тебя там видели. И мне хорошо известно, что ты обещал мне этого не делать. Ты подверг себя опасности и подвёл меня. Это непростительно.

Унельм молчал. Сейчас, чтобы оправдаться, хорошо было бы рассказать, что ему удалось выяснить – но тогда придётся рассказать ещё и о том, что он заключил сделку с «владетелем» Нижнего города, ещё и от имени охранителей. После этого, наверно, Олке будет счастлив – ведь прямо в каморке отдела станет одним убийцей больше.

– Простите, господин Олке, – выдавил он наконец. Это оказалось непросто.

– Я доверился тебе. Выбрал тебя из многих, чтобы заниматься самым важным, что есть на свете, – служением истине. Учил тебя всему, что знаю. Но сегодня… ты меня разочаровал.

Это оказалось куда хуже, чем если бы он ругался или кричал. До сих пор Унельм не сознавал, сколько в его желании справиться с делом было стремления оправдать надежды Олке, показать, что он может стать действительно хорошим сыщиком. Да, конечно, во главе угла всегда стояла Омилия, и всё же… Он вспомнил долгие часы, проведённые с Олке за изучением архивов, подробных разборов старых дел, психологических портретов преступников, воздействия на организм известных науке ядов… Вспомнил, как долго и терпеливо Олке отвечал на его вопросы, как хмыкал в ответ на его шуточки.

– Простите меня, – сказал Ульм снова, и на этот раз его голос звучал иначе. – Мне правда жаль… Я хотел помочь.

Олке помолчал, но взгляд его смягчился.

– Ты узнал что-то полезное? Там, в Нижнем городе.

– Нет…

– Само собой, – Олке закатил глаза. – Само собой, «нет». Один раз, – повторил он, отодвигая чашку. – Только один, Гарт. Иди в архив. Я заказал отчёты с охот за последние полгода. Это таблицы – ты увидишь. В них указано, кто и когда добыл какого снитира, указано число препаратов… Если какая-то часть снитира оказалась непригодна – указано и это. Вместе с причиной. На то, чтобы осмотреть всё это, ушла бы неделя… Вэл должен был заниматься этим, но вдвоём вы управитесь быстрее. Отмечай всё, что может показаться важным. Прежде всего, разумеется, ищи глаза. На полевую работу я возьму кого-то из охранителей. Пришло время заняться Нижним городом. Я собирался взять тебя с собой, но, полагаю, тебе не нужна повторная экскурсия.

– Но… – Олке взглянул на него так, что Ульм осёкся.

– В смысле… Да, конечно.

– Чем быстрее вы с этим справитесь, тем лучше.

– Да, конечно, – повторил Ульм, а потом рискнул. – Но когда… когда я смогу вернуться к полевой работе?

– Когда я скажу, – отрезал Олке. – Сидишь так, как будто недавно тебя хорошо отделали, Гарт. Как я предупреждал: Нижний город – неподходящее место для неоперившихся птенцов вроде тебя. – Он хмыкнул, и Ульм понял: наставник уже меньше злится на него. – Люди там беспощадны даже к своим. Помнишь тех двоих контрабандистов, которых мы взяли в Парящем порту по твоему первому делу, м?

– Да, – прошептал Унельм. – Помню. А что?

«Я хочу освободить своих людей, чтобы и они, и то, что они знают, были в безопасности».

– Убиты при перевозке в крепость. – Олке внимательно смотрел ему в лицо, но Унельм удержался, не опустил взгляд. – Пока неизвестно, кто именно это сделал… Но несомненно одно: это были люди из их же шайки. Не особенно они и таились.

– Как жестоко, – пробормотал Унельм, и Олке кивнул:

– О да. Связаться с подобными людьми было бы огромной ошибкой. Но все совершают ошибки, Гарт. Особенно в юности. Умные люди отличаются от глупых тем, что делают выводы. Я всё ещё хочу видеть тебя в отделе. Но не повторяй своих ошибок, Гарт. Или наши договорённости придётся пересмотреть.

Ульм забормотал слова благодарности, но Олке только рукой махнул.

– Иди в архив, Гарт. И если наткнёшься на что-то интересное… Или если вспомнишь что-то, о чём следовало бы мне рассказать, пожалуйста, не жди, пока Стужа зацветёт. – Он цепко схватил Ульма за рукав, достал из кармана мелок из хаарьей жёлчи и нарисовал на его запястье кружок. – Вот. Возможно, я не буду в доступе по почте. Возьми мелок – обновляй каждый день. У меня вторая половина. Если будет что-то срочное – прикоснись к кружку… сам знаешь. Но, сперва, будь любезен, убедись в том, что информация стоящая. Потому что я постараюсь как можно быстрее добраться до тебя, где бы ты ни был.

Технология с мелками и вправду была Ульму знакома, правда, обычно её использовала Мем. Унельм знал, что с момента активации кружка на коже мелком одним участником связи, второй чувствует, где его искать – с очень высокой точностью. После этого по полученным координатам можно прийти самому, а можно отправить кого-то другого. Олке обещал явиться сам – значит, быть может, уже злится? Спрашивать Ульм не решился – только кивнул наставнику перед тем, как выйти из каморки. Он почти закрыл за собою дверь, когда Олке кивнул в ответ.

Оказавшись в архиве, Ульм без сил опустился на стул перед доставленными в отдел отчётами, запустил пальцы в волосы. Контрабандисты не шли из головы.

Заключив сделку с Верраном, Унельм обрёк двоих людей на смерть. Да, они были преступниками, да, едва не убили его самого… И всё же их кровь теперь и на его руках.

«Я не хотел».

«Ты не в первый раз говоришь так, Унельм. И вот, гляди-ка: всё больше крови на тебе. Думаешь, совпадение?»

Осуждающая часть говорила голосом Сорты. Ульм с досадой потёр лицо, ойкнул от боли – слишком резкое движение отозвалось в ребре.

Думать о контрабандистах было теперь без толку. Раз такой человек, как Верран, подписал им смертный приговор, они всё равно были обречены… С помощью Ульма или без неё.

И такому человеку, как Верран, он должен был услугу.

– Уймись, – сказал он вслух. – Не думай об этом. Сосредоточься на деле.

Он уныло поглядел на папки отчётов об охотах. Таблицы, таблицы, таблицы на пожелтевших ломких страницах… Явно не самое популярное чтение. Некоторые придётся листать особенно осторожно, чтобы не повредить. Несколько дней насмарку – и именно сейчас, когда он был так близко?

Он пролистал несколько отчётов, рассеянно пробегая взглядом по бесконечным строчкам с препаратами и препараторами, датами и снитирами…

Всё это заведомо не имело смысла. И без этих тяжёлых пыльных папок, наводящих уныние одним своим видом, он знал, что делать дальше.

Глаза, изуродовавшие лица жертв, не были добыты на одной из охот, перечисленных в этих таблицах, а если и были – то уж точно не были внесены сюда. В конечном счёте они попали в руки к Хольму Галту, препаратору, сотрудничавшему с чёрным рынком, завсегдатаю «Хлада».

Там же пела Томмали – красавица-охотница, ходившая в Нижний город встречаться со своим любовником, молодым динном, наследником дома Рамсонов. Он слишком боялся потери репутации, и выбрал для встреч с препаратором самое злачное место в Химмельборге. Этот выбор вышел ему боком – о встречах узнали. Рамсон бросил охотницу, опасаясь скандала, и терзаемая ревностью и обидой женщина решила отомстить…

Кьерки, друживший с Томмали, а быть может, влюблённый в неё – судя по материалам допросов, он был к охотнице близок, – подрался с Рамсоном. Значит ли это, что именно он потом его и убил? Вряд ли, но он вполне мог помогать Томмали в осуществлении мести.

«Думай, – сказал ему ласково голос Гасси. – Это легко».

…С другой стороны, с чего он вот так легко взял и сбросил Кьерки со счетов? Комендант общежития наверняка знал об отношениях Миссе и Лери. И если за Аллеми тоже водились какие-то грешки, мог проведать и об этом. Кто, как не комендант, знает, кто из препараторов возвращается в Гнездо в поздний час, кто рыдает ночами в подушку?

Он мог мстить не только за Томмали, но и за других обиженных девушек. Унельму показалось, что Кьерки был как раз из тех, кто склонен всех опекать.

В конце концов, они с Томмали могли действовать вместе.

Ульму показалось, что он почувствовал ободряющее прикосновение Гасси у себя на плече.

Оставалось ещё одно важное звено в общей цепи – звено, которое может подтвердить или опровергнуть его теории.

Его мысли вернулись к Хольму Галту. Злосчастный препаратор, которому не посчастливилось продать товар не тому человеку, который погиб столь своевременно… Оставалось выяснить, как именно. Любые неясные обстоятельства, хотя бы косвенно увязывающие его гибель с Томмали или Кьерки, станут окончательным поводом к тому, чтобы – на свой страх и риск – бросить пыльные папки и запросить у Мем разрешение на обыск. Интересно, выдаст ли она его в отсутствии Олке? Или тот предупредил её, что Улли Гарт наказан?

Как бы то ни было, сперва он должен убедиться. Кажется, в тот момент он как никогда сочувствовал наставнику, которого вечно обуревал этот нестерпимый зуд. Сейчас ему не было дела ни до Омилии, ни до Веррана, ни до Олке… Ему хотелось одного: установить истину.

И, по счастью, он был в правильном месте.

Дубликаты записей о смертях препараторов хранились здесь же, в архивах их отдела.

Коридор за дверью архива длинный, шаги по деревянному полу разносятся гулко и звучно. Если Мем решит проверить его – хотя Ульму было трудно поверить, что даже приказ Олке может заставить её оторваться от любимого стола – или Вэл соберётся наконец присоединиться, он услышит заранее и успеет вернуться к папкам.

Отставив их в сторону, Ульм подтащил стремянку к стеллажу, на вершине которого, он знал, хранились нужные ему книги.

Как именно его убили Кьерки и Томмали? Ульм всё больше утверждался в мысли, что они действовали сообща. Один человек просто не мог бы провернуть всё это – убивать так быстро и жестоко, уходить от погони так легко. Но вот если убийца никогда не был один, если кто-то всегда помогал ему быть на шаг впереди…

Хольм, в отличие от убитых юношей, не был повинен ни в чём, кроме контрабанды… С точки зрений Кьерки и Томмали – безусловно, не слишком серьёзное преступление. А может, не преступление вовсе. Они, должно быть, убили его без особой охоты – может, поняв, что он слишком плохо умеет держать язык за зубами. Отравили? Подстерегли в тёмном переулке?

Унельм подтащил к столу нужную папку – в ней хранились подшитые одинаково равнодушной рукой смерти всех столичных препараторов за последний год. Он быстро долистал до нужного месяца, нетерпеливой рукой провёл по странице…

Вот он. Хольм Галт. Он и в самом деле погиб вскоре после того, как начались убийства. Но его смерть не удостоилась даже небольшой заметки в газете, потому что он не был знаменит – а в причинах его гибели не было ничего выдающегося.

Ястреб Хольм Галт погиб на охоте. В Стуже.

Ульм тихо ругнулся, отодвинул папку. В этом не было ни малейшего смысла. Неужели он и вправду погиб случайно, неужели это удачное для убийцы – или убийц – совпадение по времени было и вправду только совпадением?

Он не мог в это поверить. «Думай, думай».

Кто мог убить в ястреба в Стуже, на слое Души, недостижимом ни для кого, кроме…

Других ястребов.

Сидя здесь же, в архиве, или попивая кофе в кабаке напротив отдела, они с Олке, бывало, разбирали и такие дела. Непонятные смерти, причиной которых, судя по всему, не были ни снитиры, ни холод. Содружество препараторов крепко – но и ненависть бывает крепка.

Убийство ястребом ястреба там, в запредельном пространстве, недоступном чужим взорам, было практически невозможно доказать.

Ни Томмали, ни Кьерки не были ястребами. Они оба – охотники.

Но был и ещё один препаратор – тот самый, о котором он упорно старался не думать всё это время.

Унельм вдруг понял, что сжимает край стола слишком сильно – костяшки побелели, и больно стало пальцам.

Эрик Стром, знаменитый ястреб, был достаточно умен и силён, чтобы совершить все эти убийства. Кто знает, сколько возможностей таило в себе его тело, изменённое препаратами больше, чем у кого-либо иного?

Он, как и Кьерки, наверняка знал об обидах женщин из Гнезда. По словам Маркуса, Сорта отвергла Лери, когда тот пригласил её потанцевать на Летнем балу. Значит, уже знала о романе Миссе – и могла рассказать наставнику.

Гул в «Хладе» говорил, что Томмали не раз видели в компании знаменитого ястреба.

Олке подозревал Строма в контрабанде – значит, тот наверняка был знаком с Хольмом Галтом и мог купить у него глаза. И после того, как Галт начал слишком много болтать…

Эрик Стром мог убить другого ястреба в Стуже.

Ульм разжал наконец побелевшие пальцы.

Перед глазами стояло лицо Сорты – изменённое золотистым глазом и чёрной звездой, расплывшейся вокруг него, помеченное первыми шрамами. Он вспомнил, как увидел их со Стромом в Парящем порту. Как заботливо – и уверенно – ястреб накрыл охотницу своим плащом, прежде чем завести внутрь «Выше неба».

Они жили вместе, возможно, делили не только кров, но и постель. Именно Стром был рядом с Сортой, когда она в одночасье лишилась и матери, и сестёр. Он был для неё там, где Унельма – Унельма, разделившего с ней удивительное, яркое, горестное, полное приключений детство – не было.

Если он станет человеком, отправившим Строма в крепость, Сорта никогда не простит его.

Ульм потряс головой, отгоняя морок.

Если Стром и вправду совершил все эти чудовищные преступления – он опасен. Унельм должен защитить людей независимо от того, что об этом думает Иде Хальсон по прозвищу Сорта.

Унельм запустил руку в карман и вытащил на свет то маленькое устройство, что незаметно закрепил на его коже Магнус.

Явно произведённое из даров Стужи, скорее всего, созданное кем-то из подпольных экспериментаторов – иначе отдел Олке был бы в курсе настолько полезной технологии.

Крохотная лепёшка, по цвету и текстуре похожая на человеческую кожу. Они с Луделой, пока она ставила его на ноги, поэкспериментировали с тем, как работает эта штука. В отличие от хаарьей жёлчи, которая позволяла лишь подать о себе весть, эта вещь позволяла следить за тем, к кому окажется прикреплена, постоянно. Лудела, на запястье которой он её закрепил, выходила из дома за хлебом и молоком, и он чувствовал траекторию её движения так же явно, как запах лекарств в изголовье кровати или обжигающее движение эликсиров по венам.

– Никогда такой не видела, – подытожила Лудела, отдавая ему «следопыта», как они с Ульмом его нарекли. – Хорошо, что пока никто о них не знает – иначе, наверное, нас бы уже всех такими увешали.

Унельм мог лишь догадываться, насколько далеко простираются щупальца влияния Магнуса, но что-то подсказывало ему, что делиться «следопытами» он не планировал… Но этот один – в качестве «жеста доброй воли» – попал Ульму в руки. Всего один – одна попытка проверить свою догадку и убедиться наверняка.

– Я буду век тебе благодарна, Улли, – сказала Лудела, блестя подведёнными глазами, – правда. Но, судя по этой штуковине, ты связался с опасными людьми, чтобы мне помочь. – Она облизнула губы быстрым розовым язычком, и Унельм подумал, что только то, что он лежит перед ней в мазях и бинтах, а каждое движение причиняет ему боль, удерживает Луделу от того, чтобы начать выражать свою благодарность храбрецу, выручавшему её из беды в компании «опасных людей».

Он подумал об Омилии. Ему так хотелось бы увидеть её разок, поговорить с ней о Нижнем городе, Сорте, Строме. Она придала бы ему решимости…

И он соскучился. Ему хотелось коснутся её руки, может быть, поцеловать – о большем с ней он, Унельм Гарт, с которым не одна ильморская девчонка зашла куда дальше, чем поначалу собиралась, и не помышлял.

Снова вспомнил о Строме и Сорте – и улыбка пропала с лица. Если ястреб и вправду убийца, карьера охотницы будет загублена.

Он должен узнать наверняка – и только потом делать следующий шаг.

Ульм отодвинул папки, вытянул из стопки листок бумаги и принялся за письмо Сорте.

Ему нужно было увидеться с Эриком Стромом.

ДНЕВНИК МАЛЬЧИКА

14

Барт сказал, что учить меня больше нечему.

Все называют мои способности «феноменальными».

Я продолжаю слушать. Там я слышу их, их обоих… Но и другие голоса тоже.

Её голос… Он как будто ведёт меня.

Это происходит не в каждый выход – но достаточно часто. Я никому не рассказывал об этом.

Люди из центра берут анализы раз в неделю.

Но когда в последний раз они говорили с Бартом, мне показалось: они сами не очень понимают, что со мной теперь делать.

А, плевать. Почему-то теперь я знаю: решать не им.

Решать Стуже.

15

Погиб Морни. Он обещал научить меня играть музыку и говорил со мной, как с ровесником. Как-то он пристыдил своих из-за того, что они никогда не зовут меня в свою компанию, потому что я младше.

В Гнезде он нравился мне больше всех.

Она всегда отбирает тех, кто нравится мне больше всех. Может быть, ей они тоже нравятся.

16

Они дали разрешение на службу. Я знал, что так будет.

Сегодня впервые спросил Барта о серебре Стужи, которое может превратиться в золото. Он сделал вид, что впервые слышит, но я понял, что он лжёт. С тех пор как я начал бывать в Стуже, я стал видеть и слышать куда больше, чем раньше.

Значит, пока он не готов мне довериться.

И снова… Я чувствую: это тоже решать не ему.

17

Я всё время боюсь за Барта. Я стал реже болтать с ним, чтобы Стужа не сочла, что стоит забрать и его тоже.

Кажется, Барт расстроен.

18

Был на кладбище препараторов. Зашёл к Морни. Могил родителей здесь нет.

Я думаю о том, сколькие лишились матерей и отцов из-за Стужи… И из-за долга, возложенного Кьертанией на препараторов.

Стужа прекрасна, она завораживает.

Но она – ловушка. Ведь и некоторые змеи красивы, а не только смертоносны.

Вот только змею можно убить – а убить Стужу невозможно.

Значит ли это, что Кьертания обречена переживать всё это снова и снова?

Я не хочу в это верить.

Но до тех пор, пока всё здесь так, как сейчас, я не понимаю, что и как может измениться.

19

Впервые был во дворцовом парке, а потом и во дворце.

Я напишу об этом подробно, чтобы хорошенько запомнить…

Барт сказал, что владетель и владетельница лично захотели познакомиться со мной и что я должен быть очень, очень осторожен.

Он сказал, они всё ещё могут быть злы, что круг препараторов увёл меня у них из-под носа. Ведь центр контролируют Химмельны… А значит, и все исследования центра – тоже.

Хотя, как сказал Барт, центр, скорее всего, интересуется мной меньше, чем раньше, потому что за все эти годы они так и не придумали, как «повторить меня».

Но на приёме ничего страшного не произошло – на первый взгляд уж точно.

Владетельница говорила мне, что мои родители были героями Кьертании, и угощала печеньем. Пришлось съесть.

Она сказала, что я необыкновенный, что люди должны видеть, что у Кьертании есть такой юный препаратор, и предложила мне поехать в поездку по всей стране в следующем году, на праздник Шествий. Пришлось согласиться.

Потом меня с ней снимал фототипист, и пришлось улыбнуться.

В это время играла музыка, люди смеялись, и среди них были и препараторы тоже. Почему-то это поразило меня сильнее всего.

Я думал: мои отец и мать погибли. Центр годами терзал мою мать. Я был маленьким и не понимал, какой ценой ей всё это давалось, но теперь могу только представить…

Что именно они делали с ней. Чего могли от неё хотеть.

Она защищала меня, и я всё время думал, что ничего страшного не происходит, но для неё всё было иначе. Куда ей было деваться? Она попыталась сбежать, но её поймали. Она нарушила закон и должна была подчиняться…

Как должен подчиняться любой, кто родился в Кьертании.

Впервые я осознал, что Стужа и Химмельны – одно целое.

Вот только в Стуже я видел красоту, а в дворцовом парке – только уродство… Несмотря на всё богатство Химмельнов.

После приёма на миг мне впервые показалось, что я действительно понимаю, что нужно делать, чтобы убить эту змею.

Жизнь препаратора бывает краткой, но я чувствую: моя будет долгой. Я успею найти способ.

20

Я изучаю его целый год, но пока единственное, в чём я убедился наверняка, – только я смогу его найти.

Я не люблю слово «судьба», но, мне кажется, я должен. Только моё усвоение достаточно высоко, чтобы зайти настолько далеко, насколько будет необходимо, и только меня Стужа любит достаточно, чтобы позволить…

Всё получится – и тогда Химмельны больше никого не отправят на смерть.

Им некуда будет отправлять.

Но если нет? Если всё это старые сказки?

Недавно в Стуже я снова слышал голоса. Я верю им.

Завтра поговорю с Бартом серьёзно. Если я прав и он связан с людьми, которые могли бы помочь мне, пришла пора ему рассказать мне об этом.

Больше не буду писать. Это может быть опасно.

Мама. Папа. Мне жаль, что вы так далеко – должно быть, оттуда вы не увидите, что будет со мной дальше.

Если вы и вправду там, летите рядом, там, где чёрное сливается с белым, где всегда холодно… Потерпите.

Может быть, я сумею освободить вас.

Сорта. Пещера

Двенадцатый месяц 724 г. от начала Стужи

Мы вошли в центр глубокой ночью, и я представила: что, если это наш последний выход в Стужу? На миг в гулкой тишине пустых коридоров шевельнулся страх, но я покачала головой, прогоняя его.

Мы найдём Сердце. Вернёмся с ним в Химмельборг – и, может быть, поймём, что делать, на месте. Стужи больше не будет – выходить станет некуда.

Вот так просто.

Я подумала об Аде и Ласси. Одна из них – а может, и обе – могут в будущем продемонстрировать усвоение. Но уже скоро это станет неважно. Они будут в безопасности.

– Ты готова? – Я кивнула, и Эрик Стром вдруг взял меня за руку, крепко сжал. По коже пробежал холодок, и я попыталась улыбнуться, но не сумела. Вместо этого сказала:

– Двух дорог и горячего сердца. – И он эхом повторил мои слова, а потом отпустил меня и достал из кармана шприц с эликсирами:

– Окажи мне честь, Иде.

Я мягко нажала на поршень, а потом он сделал для меня то же самое.

Сейчас, имея на руках верные координаты, за несколько мгновений до выхода в Стужу мне казалось, будто никаких разногласий между нами никогда не бывало. Должно быть, он чувствовал то же самое.

Доверие, ревность, обида – всё это казалось мелким перед лицом того, что нам предстояло.

И всё же я не решилась сказать ему всё то, что мне хотелось бы – на случай, если мы вдруг погибнем.

Ведь я рассчитывала уцелеть.

После того, как танец эликсиров в нас успокоился, мы разошлись в разные стороны.

Глаза снитиров мёртво таращились на меня из-под потолка. Я знала, что служащие центра позаботились о том, чтобы сегодня они были слепы, и всё равно мне было не по себе.

Впрочем, всегда можно сказать, что мы просто хотели потренироваться лишний раз. Кто поймает нас на лжи? Пострадают служащие центра. Эрик Стром и его охотница останутся непогрешимы.

В крайней кабинке я разделась и тщательно, не пропуская ни одного участка кожи, намазалась сером, эвеньевой мазью, которая защитит меня от обморожения, даже если прорвётся струд.

По крайней мере, на какое-то время.

Служащий, торопливо открывший мне двери, так спешил – интересно, сколько Стром заплатил ему или чем пригрозил? – что не нашёл времени даже пожелать мне удачи.

Наверное, только и думал что о том, как закроет за мною двери и поедет домой. Будет пить подогретое вино у камина… и надеяться, что Эрик Стром с охотницей вернутся живыми, и у него не будет проблем.

Я надеялась его не подвести.

Стужа приветствовала меня негромким, протяжным воем.

Вурры. Обычно они не забирались так далеко, эти длинные, похожие на огромных псов создания, увенчанные воротниками из твёрдого, как камень, и острого, как иглы, льда – но, возможно, сегодня был особый день.

Чёрное небо надо мной приветственно мигнуло чужими белыми звёздами. Снег под ногами тихо похрустывал. Я шла медленно и осторожно, не обманываясь тем, что вход, через который я вышла, ещё виднелся за плечом.

Стужа коварна, и опасность могла подстерегать на любом отрезке пути.

«Иде».

«Эрик».

Мы двинулись вперёд – каждый на своём слое, влекомые снами и словами Гасси, мальчика, которого я любила и убила, мальчика, который мог бы построить новый мир, останься он в живых, – и, быть может, даже в смерти способного разрушить старый.

Я дышала ровно, сердце моё билось размеренно и веско, каждым ударом утверждая, что я, человек, охотница, пришла сюда, на слой Мира, по праву – и по праву уроженки окраины Кьертании, Ильмора, собиралась его сокрушить.

Плащ-крыло, сумка и копьё за плечом были пока легки. Я не успела устать, и Стужа меня не пугала.

Мы миновали озеро Плач – бескрайнюю ледяную гладь, её розовые, голубые, белые отблески и легчайшее ледяное крошево поверх… На другом берегу начинались неизведанные земли – для меня, не для моего ястреба, поэтому беспокоиться было не о чем.

Я потеряла чувство времени, как обычно в Стуже. Где-то вдали проскакала у самого горизонта стая эвеньев. Их копытца, казалось, не касались снега, длинные, как у лошадей, хвосты струились за ними, могучие ветвистые рога лежали на спинах. Над головой тихо вскрикнул одинокий элемер – видимо, отбился от своих и теперь поспевал за ними, изо всех сил маша крыльями.

Ледяной панцирь Стужи где-то вдали как будто бугрился складками – издалека шёл через толщу вековых снегов вал. Вот-вот должен был появиться на пределе видимости фонтан из острых сверкающих льдинок, которые выбрасывало его дышло, обозначая путь. Над горизонтом, нежно расцвеченное всеми оттенками перламутра, парило сияние, какое можно было увидеть здесь – и нигде больше.

Стужа как будто разложила передо мною свои главные сокровища. Напоследок?

На миг мне стало остро жаль всего этого сверкающего, прозрачного, ледяного великолепия, этой ни на что не похожей холодной красоты… Но потом я вспомнила лица Ады, Ласси, Иле, Вильны и мамы. Лицо Миссе – растерянное, несчастное. Кладбище препараторов, на которое я пришла проводить её в последний путь. Ряды одинаковых памятников – бесконечные ряды, ряды, ряды. Слёзы госпожи Луми на станции. Дигну, упавшую в проход между столами во время одной из первых же тренировок усвоения. Кособокую походку Кьерки.

И сделала новый шаг вперёд.

У нас на пути встала небольшая возвышенность – я помедлила, дожидаясь приказа Строма, потом, повинуясь его голосу, двинулась налево, чтобы её обогнуть. Я шла медленно, пока не услышала его голос снова – он на слое Души уже видел то, чего мне пока что увидеть было не дано.

«Безопасно. Иди быстрее».

Снова завыли вурры – далеко, не опасно. Я прибавила шагу и улыбнулась – Стужа, должно быть, никогда не видела такой улыбки.

Я больше не боялась ни вурров, ни иных опасностей, что могли таиться во льдах. Я чувствовала: мы преуспеем. Не можем не преуспеть.

«Почти на месте».

Время в Стуже и так всегда бежало быстрее, но в этот раз я ещё и чувствовала себя сильнее, увереннее, решительнее обычного. Я поправила маску, слегка подтянула ремешок струда. Я могла бы шагать так ещё целый день, не устав.

Никогда прежде, ни на одну охоту я не шла вот так – почти счастливой.

«Налево. Внимание».

Он чувствовал, что мои мысли улетели куда-то далеко от Стужи – а это может стоить охотнику жизни.

«Эрик».

«Иде».

Имя, переброшенное, как мост, с одного слоя Стужи на другой. Его пальцы на моём запястье перед тем, как в центре мы шагнули в разные стороны.

Я вдруг подумала, не особо заботясь о том, чувствует ли он эту мысль: когда вернёмся, я прикоснусь к нему опять.

«Вперёд до ближайшего холма. За ним».

Что ждало нас там, за поворотом? Бьющие крыльями и хвостами ормы, бьераны, вставшие на задние лапы, готовые к атаке, стаи кровожадно щёлкающих клыками вурров? Что приготовила для нас Стужа? Ведь она не могла не чувствовать, не знать, за чем мы пришли. Не могла не попытаться помешать нам.

А может быть, там – уже дьяволы? Я нащупала пращу на поясе, ощутила тяжесть копья, пробежала торопливым мысленным взором по всему оружию, всем уловкам и ловушкам, что не раз спасали мне жизнь. А потом – вот это я скрыла от Строма так надёжно, как могла, – быстро прочитала молитву Миру и Душе, которой в раннем детстве научила меня мать.

Эрик в моей голове притих. Возможно, тоже молился или думал о чём-то ином в тех пределах рассудка, куда мне не было позволено попасть?

За поворотом не было дьяволов – только молочная белизна, бескрайняя холодная равнина.

Этот участок Стужи выглядел безопасно, спокойно, почти невинно. Приди мы сюда в обычных обстоятельствах, Стром, быть может, сказал бы: «Чисто». А я бы двинулась вперёд, радуясь, что можно хоть ненадолго расслабиться, почувствовать себя в относительной безопасности.

Но это… Я чувствовала, как помимо воли дрожит что-то в глубинах моего тела – такой глубинной дрожью подсказывает, должно быть, звериное естество приближение охотников.

Эта равнина не была безопасной – хотя я не видела в ней ничего угрожающего; Стром, судя по его молчанию, тоже.

«Вперёд».

Я услышала крохотную заминку, неровность в его голосе, но думать об этом было нельзя. Я пошла вперёд – медленно, осторожно.

«Вот так. Не спеши».

Я не спешила – совершенно точно не спешила, но почему-то ноги мои пошли быстрей, как будто помимо воли.

«Иде».

Сердце заколотилось как бешеное. Рот наполнился слюной. Мне стало холодней.

«Сорта!»

Это отрезвило меня. В Стуже Стром почти всегда называл меня по имени. Я заставила себя замедлиться – но мышцы продолжали напряжённо гудеть. Ноги подёргивались, как будто жаждали двинуться вперёд во что бы то ни стало быстрее.

«Что-то не так. Тело меня плохо слушается».

«Вижу».

«У тебя?»

Он не ответил. Я похолодела при мысли о том, что связь между нами могла здесь прерваться.

Сейчас каждый из нас был сам по себе. Нужно было двигаться, не поддаваться дьявольщине, которая здесь творилась.

Возможно, Строму было ещё трудней.

Ещё шаг. Ещё. Ноги сводило от боли, и приходилось прикладывать все усилия, чтобы замедлить сердцебиение и течение крови. Тратить энергию на страх было непозволительной роскошью.

Продолжая двигаться вперёд, я вспоминала дыхательные упражнения, которым нас учили в Гнезде.

Вдох. Выдох. Новый счёт. Медленно и плавно.

Я дышала и считала, и постепенно стало легче – а потом я вдруг столкнулась с обратной проблемой. Теперь я едва плелась. Ноги как будто врастали в лёд, мышцы казались дряблыми и мягкими, не способными нести тело вперёд. Веки отяжелели, ресницы затрепетали… Захотелось спать. Наплевать на смертельную опасность, Стужу вокруг, просто опуститься в снег и…

Рот наполнился солёным – я прикусила губу.

«Не спи».

Это был не Эрик – Гасси. Я потрясла головой, моргнула, огляделась. Вокруг всё ещё расстилалась белая гладкая Стужа – ровная, без единого возвышения или ямки. Я глубоко вдохнула, выдохнула.

Я не сплю.

«Эрик».

После долгой паузы, показавшейся мне вечностью, он ответил:

«Иде. Держись. Вперёд».

Его голос придал мне сил. Я продолжила идти, но со мной опять творилось что-то неладное. На этот раз будто тысячи крохотных иголочек впились в тело, царапая, щекоча.

«Ты это чувствуешь?»

«За нас двоих. Вперёд».

«Аномалия?»

«Да. Вперёд».

Я замолчала. Я и так становилась не в меру разговорчивой. Признак нервозности, который не был свойственен мне, даже когда я впервые выходила в Стужу.

Я сделала ещё один осторожный шаг… а потом вдруг сорвалась вниз, в холодные объятия Стужи.

«Иде! Иде!»

Я не сразу открыла глаза – судя по всему, несколько минут я провела без сознания. Вряд ли больше – я не успела начать по-настоящему замерзать, но и этого было достаточно. Голова гудела, во рту было солоно, и левая рука и бок болели.

«Я в порядке».

Но я не была в порядке. Ушибленный бок – полбеды. Я чувствовала, что не получила серьёзных повреждений – падение смягчил снег.

С рукой дело обстояло хуже – острый камень пропорол рукав струда и кожу, и из раны медлительными толчками вытекала кровь.

Гладкость наста неспроста выглядела обманчивой.

Лёд, покрытый снегом, по которому я ступала до сих пор, был одинаково прочным, и в конце концов я потеряла бдительность…

Я посмотрела наверх. Тёмное небо было высоко надо мной – четыре человеческих роста? Пять?

Я очутилась в яме, глубокой, как колодец. Толща над моей головой была огромной – мне и вправду сильно не повезло наступить на то самое единственное место, где ход под Стужу был едва прикрыт тонким слоем льда… Быть может, это не имело ничего общего с невезением.

Я оказалась в пещере. В три стороны от меня уходили длинные тёмные коридоры. Отвесный склон над ними был в паре человеческих ростов от меня. Для препаратора – ерунда. У меня были крючья и верёвка как раз на такой случай. Усиленная препаратами, я, должно быть, могла бы прыгнуть достаточно высоко, а затем…

Я закусила губу – эликсиры смягчали боль, и всё же она оставалась болью.

«Займись рукой. У тебя две минуты, Иде».

Две минуты – значит, без чувств я была не слишком долго. Колоссальное везение – ещё немного, и падение могло стоить мне руки. Стужа проникала в прорехи в струде быстро.

Здоровой рукой я дёрнула один из шнурков на рукаве, потянула на себя. Щёлкнул предохранитель, и рука выше раны оказалась надёжно перетянута. Я перестала терять кровь – но мера была временной. Шнурок придётся регулярно ослаблять, затем – затягивать вновь… Иначе, без притока крови, руке несдобровать.

Стаскивая сумку с плеча, доставая набор для починки струда, штопая прореху, я пыталась понять, сколько крови потеряла – и сколько ещё потеряю.

Была и ещё одна плохая новость. Частица хаарьей печени, усиливающая действия согревающего эликсира, была вшита на запястье, ниже раны. Именно кровь, нёсшая эликсиры по телу, разгоняла действие препаратов… Хаарья печень должна была теперь работать хуже.

А значит, я буду замерзать. Очень медленно… но куда быстрее, чем нам нужно.

Я убрала набор для починки и аптечку обратно в сумку, осторожно встала. Про бок я не ошиблась – да, он болел, но эта боль не мешала идти.

«Эрик… Я в порядке».

Он молчал, но левая глазница теплилась.

Опираясь на копьё, я осторожно повернулась лицом к зеву ближайшего подлёдного хода. Стром не остановил меня.

Пещера дышала леденящим холодом мне навстречу, и все волоски на теле приподнялись. Никогда прежде я не видела ничего подобного. Что, если вал только что проделал этот ход? Что, если он вернётся – прямо сейчас и перемелет меня в острую ледяную крошку?

Я глубоко вдохнула. Ходы валов осыпались сразу после того, как те их проходили. А эта пещера выглядела старой.

Я осторожно двинулась вперёд, закусив губу. Многое бы я дала за то, чтобы узнать, что сейчас видит Стром.

Зев вновь приглашающе дохнул холодом, и я вошла под его своды, стараясь не думать о руке – и о холоде.

Стены коридора неярко сияли. Подойдя ближе, в одной из стен я различила крохотные голубоватые огоньки. Они сновали в ледяной толще, будто в воде.

Слишком крохотные, чтобы иметь душу. Когда-то давным-давно Гасси читал нам с Ульмом об этих созданиях, служивших пищей гигантским неповоротливым валам.

Я ковыляла вперёд, ведомая их огоньками, а потом увидела, что выбранный наугад коридор расходится на два рукава, и замерла, ожидая приказа. Впереди, у самого начала левого рукава, что-то темнело – неподвижное, неопасное. Я сделала всего один маленький шаг вперёд и едва сдержала крик.

Мертвец. Он выглядел так, будто погиб недавно, хотя, судя по его снаряжению, лежал здесь уже много лет. Его глаза – синий и золотой – глядели прямо на меня, рот был изумлённо приоткрыт, как будто он и в смерти не мог поверить, что с ним приключилась такая нелепица.

Он, прошедший обучение охоте в Гнезде, погиб не от клыков или когтей снитира.

«Ты видишь?»

«Сорта».

Я похолодела. Этот голос, глухой, вкрадчивый, не был голосом Эрика. Я нащупала костяную рукоять ножа на поясе. В правом коридоре что-то мелькнуло – чёрная тень, быстрая, лёгкая. Я дёрнулась, поскользнулась и едва устояла на ногах.

– Дьяволы…

Пещера насмешливо смотрела на меня, подмигивая белым и голубым.

На миг мне показалось, что где-то далеко – может быть, много дальше, чем казалось отсюда, – сквозь лёд мерцает для меня и другое сияние, тёплое, рыжеватое. Этот новый для Стужи цвет мелькнул перед глазами и тут же исчез – но яркая вспышка осталась в памяти как маяк.

Как обещание.

«Сорта».

– Заткнись!

Этот голос – мне казалось, ещё чуть-чуть, и я узнаю, чей это голос – выводил меня из себя. Он пугал – и ничего больше. Значит, нужно идти вперёд. Направо или налево?

Туда, куда прикажет ястреб. Ещё мгновение, чтобы набраться сил, и я буду готова.

Стром молчал. Сияние в памяти разгоралось ярче, призывнее, и я снова, как на поверхности, почувствовала покалывание тысячи иголочек, прокатившееся по мне от макушки до самых пят.

«Иде».

Я с трудом удержалась от того, чтобы возблагодарить Мир и Душу.

«Эрик. Что-то со связью».

«Да. Иде, я хочу, чтобы ты вернулась».

Я оставила своё «но» при себе.

«Мне нужно убедиться, чтобы сможешь вылезти».

Я вспомнила – сорвавшаяся нога, падение, ледяной мешок… Глубоко вдохнула. Паниковать не стоило. Даже если я не смогу выбраться, Стром справится. Кто, как не он? Он заберёт Сердце, а потом поможет мне, найдёт способ помочь… Мне показалось, я чувствую на себе взгляд охотника-мертвеца.

Я не умру здесь.

Будто в насмешку из тьмы зева подул ледяной ветер, пробирая до костей. Никакого рыжего свечения вдалеке больше не было – да не почудилось ли оно мне?

«Развернись. Вперёд».

Я тупо развернулась, оставляя пещеры, мертвеца, свечение – и Сердце – позади.

Я доковыляла до места, где обрыв, образовавшийся после моего падения, выглядел чуть более покатым. Если у меня и получится выбраться из ямы – только здесь. Одно хорошо – рука будто онемела, и боли я почти не чувствовала. Скоро нужно будет ослабить шнур.

«Используй крючья».

Я послушно потянулась к крючьям на поясе, примерилась к краю склона. Я уже делала это – и во время обучения в Гнезде, и после в Стуже – десятки раз… Вонзить в лёд, подтянуться… Левая рука выдержит.

«Давай».

Стиснув зубы, посильнее сжав крючья – не думать, не думать о левой руке, о сведённых судорогой пальцах – я прыгнула вверх тем отточенным, пружинистым движением, которое поставили мне в Гнезде. Эликсиры питали препараты в моих ногах, спине – прыжок получился сильный, точный…

Но это мне только показалось. Руку вдруг прошила боль, и прыжок вышел жалким, кособоким. Крюк выпал из левой руки, упал в снег.

«Ещё раз».

По щекам струились слёзы, и я свирепо сморгнула их. Не стоило терять горячую влагу здесь, в Стуже.

Я попробовала ещё раз. И ещё. Левая рука болела так, что темнело в глазах.

Склон над головой оставался недостижим, как звёзды.

Я ослабила шнур. Подвигала пальцами, запястьем. Кровь пропитала рукав струда. Выждав нужное время, я затянула шнур опять. Подняла крючья. Если бы не эликсиры – сумела бы я даже просто удержать что-то левой рукой?

Я прыгнула. Правый крюк мазнул по склону, жалобно звякнул. «Передохни».

Некоторое время я сидела на месте, дрожа. Мне вдруг показалось, что из тёмных провалов подлёдных коридоров вот-вот явятся, чтобы сожрать меня, тени или мертвец, охранявший один из входов.

Никто не пришёл.

«Хватит».

«Я могу…»

«Хватит. Привяжи к крюку верёвку. Пробуй».

Я послушалась. Примерилась и метнула крюк отточенным, резким движением – как хорошо, что пострадала именно левая рука, левая… С неожиданно громким звоном крюк отскочил от ледяной тверди и упал вниз. Я подобрала его и встала чуть правее, примерилась вновь. Неудачное место на склоне – ничего, бывает. Новое будет лучше. Я опять метнула крюк.

Звяк.

Он упал к моим ногам.

Ещё несколько попыток закончились тем же.

«Он соскальзывает. Не выходит».

Слишком гладкий лёд. Слишком твёрдый. Слишком больно.

Я почувствовала, как в сердце вползает страх.

Может быть, по ту сторону тёмных тоннелей будет другой выход. Может, Сердце позволит вызволить меня?

«Иде. Слушай внимательно».

Усилием воли я заставила поток мыслей остановиться. Они не имели значения – в отличие от того, что скажет сейчас мой ястреб.

«Не ходи в коридоры. Мне нужно»…

А потом его голос в моей голове погас.

«Эрик. Эрик?»

Тёпло, согревавшее всё это время мою левую глазницу, едва ощущалось.

«Эрик!»

Ничего. Связь прервалась – снова.

– Перестать, – сказала я вслух как можно твёрже и почувствовала, какой влажной стала маска у моих губ. – Жди. А пока… не ходи в коридоры. Приказ ястреба.

Я бросила крюк ещё с десяток раз – без особой надежды, скорее, чтобы себя занять.

Некоторое время я ходила кругами как можно ближе к центру моего колодца – одинаково далеко от каждого из коридоров, куда Стром запретил мне идти.

«Эрик».

Тишина. Связи не было, и я не знала, когда она появится снова. Я не знала так же, что делал Стром прямо сейчас, чего хотел от меня.

У меня не было ничего – кроме его последнего приказа.

И, конечно, ничего мне не хотелось сильнее, чем нарушить запрет. Что, если он отправился за Сердцем один? Что, если попал в беду?

Но я хорошо понимала: ослабленная раной, я могла лишь помешать ему. В конце концов, без ястреба я была совершенно слепа в ответвлениях тёмных коридоров. Кто знает, как далеко они уходили? Поверну не туда – и однажды какой-то другой неудачливый охотник найдёт меня, слепо уставившуюся вбок и вверх, и подумает: «Судя по её снаряжению, лежит здесь уже много лет»…

Мне показалось, что становится холоднее.

У меня в сумке была ещё доза согревающего эликсира – но мне хотелось не прибегать к ней как можно дольше.

Я глубоко вдохнула и продолжила идти по кругу, а потом добавила дыхательные упражнения, которым научилась в Гнезде, заставила сердце биться размереннее, а кровь двигаться по жилам ровнее.

Стром жив. Он не может не быть жив. Моя глазница чуть тёплая – так бывает, когда ястреб далеко, но не когда с ним что-то случилось.

Ослабила шнур. Размяла руку. Затянула…

«Сорта».

Я покачала головой. Кто бы ни поджидал меня в тёмном зеве пещеры, мой ястреб запретил к нему идти.

– Я не слышу тебя, – прошептала я и прикрыла глаза.

Десять шагов. Поворот. Двенадцать. Ещё один.

Я дышала глубоко, ровно. Голова слегка кружилась, но всё по-прежнему было в пределах нормы. Мысли об Эрике мешали мне войти в тот правильный, трансовый ритм, который позволил бы по-настоящему расслабиться, дать эликсирам равномерно омыть, согревая, всё моё тело. Пот заливал глаза, и на миг мне показалось, что вместе с ним из кожи вытекает жизнь.

Десять шагов. Поворот. Двенадцать. Ещё один…

«Эрик. Пожалуйста…»

Мне показалось, что глазница холодеет.

Что мне делать, если она остынет совсем?

Сколько времени прошло? Час? Два? Больше? Я запрокинула голову. Звёзды Стужи никогда не были так далеки от меня. Они никогда не двигались – а значит, даже знай я о них больше, созвездия ничего не сказали бы мне о течении времени.

Я решила присесть – совсем ненадолго. Стром был быне против.

Развернула плащ-крыло, укутулась им, сохраняя тепло. Прикрыла глаза и начала делать упражнение, представив, что сижу в тренировочном зале Гнезда. Слева от меня – Миссе, как всегда, взволнованная и напуганная, но живая. Справа – Рорри, спокойный, весёлый. Впереди – госпожа Сэл. Серебристые волосы лежат ровно, словно замёрзший водопад застыл в полёте. Интересно, она и вправду носит парик?

«Тебя что-то рассмешило, Хальсон? Спину ровнее. Дыши животом, только животом. Вот так. Вдох через нос. Выдох – через стиснутые губы. Дыши».

В Гнезде было так тепло. За окном журчали садовые ручейки. Пахло цветением и хлебом – его пекли к ужину на кухне.

Вдох. Выдох.

«Как тебе, у меня получается?» – Миссе смотрела на меня встревоженно, с надеждой.

Когда-то я ответила ей: «Ты согнула спину», и её взгляд погас.

На этот раз я сказала: «Отлично. У тебя всё получается просто отлично», и её улыбка засияла в ответ.

«Да, всё получается просто отлично», – пропела госпожа Сэл так ласково, как никогда не пропела бы настоящая.

«Просто отлично, Сорта. Теперь расслабься. Отдохни. Ты это заслужила».

Что-то коснулось моей ноги. Миссе?

Я открыла глаза. Темнота и холод как будто подобрались ближе. У моей ноги сидел, поглядывая на меня хитрым тёмным глазом, элемер. Белоснежные крылышки подрагивали, клюв приоткрылся, как будто он собирался мне что-то сказать.

Кое-что он и вправду сказал мне. Крошечные птички Стужи были падальщиками. Этот, видимо, собирался поживиться мной, пока моё тело было ещё достаточно тёплым, чтобы не превратиться в ледяную статую.

Почуял кровь?

– Пошёл прочь, – буркнула я, дёргая ногой, и элемер с возмущённым клёкотом перепрыгнул подальше от меня.

Но улетать не стал.

Я сбросила плащ-крыло – а вместе с ним небольшой сугроб. Пока я сидела в трансе – даже самой себе я не призналась бы, что уснула, – прошёл, оказывается, снег.

Я снова позаботилась о руке. Она онемела сильнее, чем прежде. Сколько я проспала?

– Мой ястреб скоро вернётся за мной, – сообщила я элемеру, с трудом поднимаясь. – Он только дойдёт до места, которое всё здесь уничтожит к дьяволам. – Теперь я была почти уверена, что он отправился туда. Может, поэтому связь между нами перестала работать? – Сделает всё, что нужно… и вернётся ко мне.

Элемер презрительно заклекотал – как будто засмеялся.

– Иди к дьяволам, – пробормотала я, но осеклась. Тёмный пещерный зев снова задышал холодом, как будто там, в глубинах, заворочался огромный ледяной зверь, и поминать дьяволов мне расхотелось.

«Эрик».

– Ладно, – сказала я элемеру примирительно. – Оставайся. Так даже лучше. Я буду ходить кругами – а ты считай. Спорим, Эрик вернётся через двадцать кругов, не больше?

Элемер промолчал, и я ступила на лёд. Мне показалось, что теперь затекли и ноги. От холода? Если да – сколько ещё времени у меня было?

Я испугалась, пошла быстрей – элемер, взмахнув крыльями, с опаской перелетел от меня подальше.

Мне нужно было успокоиться, но страх расползался из глубин пещер, подбирался ближе. Не показалось – мне действительно становилось холодно. Я попыталась пошевелить пальцами ног и ничего не почувствовала.

– Это ничего, – сказала я элемеру, который с надеждой наблюдал за мной. – Я использую согревающий эликсир. Выпью горячего. И этого хватит ещё надолго. Так что лучше лети… Поищи кого другого.

Но снитир не улетел. Внимательно наблюдал за тем, как я достаю из мешка шприц и бутыль, как быстро открываю клапан над разъёмом, нажимаю на поршень.

Правую руку будто жидким огнём ожгло. Левая…

Я вспомнила протез Кьерки, то, как ловко он управлялся с ним.

Что, если я останусь без руки? Сколько времени мне понадобится, чтобы привыкнуть?

Я подумала о том, что, если Стром преуспеет, не станет ни Стужи, ни препаратов… а через какое-то время и протезов.

– Ничего, – пробормотала я. – Есть и другие протезы. Похуже. Это всего лишь рука.

Мысли мешались. Каждая жилка, казалось, стонала от наслаждения, когда эликсир проходился по ней, согревая. Лаская.

– Теперь меня ещё на целый день хватит. – Элемер не мог знать, что я лгу.

Связь молчала.

Я продолжила идти по кругу.

Десять. Двенадцать. Двенадцать…

Время от времени я меняла направление, чтобы меньше кружилась голова. Я снова ослабляла шнур, и теперь рука болела сильнее. Но я не плакала – слёз, кажется, не осталось, и это было к лучшему. Следовало экономить жидкость.

Через полчаса – во всяком случае, я предполагала, что прошло около получаса – я сделала ещё один привал под плащом, выпила половину отвара из бутылки, сохранившей его тёплым. Когда я разминала руку, крови из пореза вытекло совсем немного.

Оставалось меньше половины отвара – чуть тёплого после того, как я открыла бутылку. И это было всё, что отделяло меня от Стужи.

В обычных обстоятельствах всего этого хватило бы на много часов. Я двигалась бы быстрее, разгоняя эликсиры по крови. А если бы нет – кто-то уже давно пришёл бы мне на выручку, потому что ястреб вернулся бы в центр, чтобы вызвать помощь. Они бы отправили охотников прямиком ко мне.

Даже если бы мой ястреб погиб, а я сама оказалась в ловушке, вот как сейчас, что с того? В центре его гибель не осталась бы незамеченной. За мной бы пришли.

Но где-то за целый мир отсюда центр был пуст и безлюден.

– Заткнись! – рявкнула я, и элемер спорхнул с крупной сосульки, торчавшей из снега, и взвился вверх – к чёрному небу. – Он жив, ты!..

Некоторое время я тупо смотрела ему вслед.

– Ну и хорошо, – прошептала я. – Без тебя лучше. Ты меня отвлекал. А мне надо ждать Эрика.

Губы шевелились с трудом. Я опустилась на плащ-крыло, потому что больше не могла сделать ни шагу. Вдруг отчаянно захотелось стянуть с лица маску, всей грудью вдохнуть ледяной смертоносный воздух. Плевать на Стужу, холод, смерть. Я задыхалась. Я не хотела умирать здесь.

«Сорта».

Темнота подступила ближе.

Я закрыла глаза. Мне хотелось увидеть Гасси, маму, сестёр – но я видела только слепой взгляд мертвеца, лежавшего во льдах совсем рядом.

Мне хотелось увидеть Строма.

«Эрик. Эрик! Эрик!»

Я звала и звала, кричала, пока хватало сил – вслух, срывая горло, и в голове, надеясь, что оживёт левая глазница, что он ответит.

Меня трясло, но холод как будто перестал беспокоить. Наоборот, стало словно бы почти и тепло – но я ещё недостаточно смирилась со смертью, чтобы понять, что это дурной знак.

Бутыль с остатками отвара удалось открыть с третьего раза. Я допила его медленно, смакуя каждый глоток, но не почувствовала никакого эффекта.

Пещера смотрела на меня со всех сторон. Ждала.

Пещера была довольна.

– Стром с тобой покончит, – прошептала я, уже не понимая, что и кому говорю. – Ты умрёшь. Не я.

Лёд над моей головой зазвенел. Я с трудом подняла голову и увидела, что элемер вернулся. Не один – теперь птичек было несколько.

Стараясь не смотреть на них, я аккуратно убрала бутыль обратно в сумку. Перед тем я справилась с секундным побуждением зашвырнуть её прямо в тьму пещер. Но это бы значило, что я больше ни на что не надеюсь. Поэтому я позаботилась о снаряжении так, как если бы надеялась уже скоро отчитываться за него перед служащими центра.

Я поднялась, опираясь на копьё, как на посох, и продолжила ходить. Я пыталась сгибать и разгибать пальцы на ногах – но понятия не имела, преуспела ли.

Холодно. Холодно. Никогда в жизни мне не было так холодно, а я думала, что знаю о морозе всё.

Прежние зимы, прежние выходы в Стужу были, оказывается, только подготовкой к этим минутам.

Маска у губ стала совсем влажной. Плохо – но об этом я подумала как-то отстранённо.

Мной вдруг овладело равнодушие – потому что, в конце концов, даже бояться бесконечно невозможно. Я устала.

Продолжая своё обречённое движение – десять, двенадцать, десять – я думала теперь о Строме. Добрался ли он до Сердца? Жив ли?

Он обязан быть жив. Я снова опустилась на плащ-крыло.

– Ну что ж, – прошептала я элемерам, сидевшим на ледяном уступе в рядок. – Может, уже скоро. Довольны?

Мне хотелось лечь. Нестерпимо… я больше не видела смысла бороться с этим желанием.

И в тот самый миг, когда я решила, что могу полежать – совсем недолго, несколько минут, чтобы набраться сил, не больше – моя левая глазница начала теплеть.

Сперва я подумала, что грежу или что обладатель голоса из глубины тоннелей жестоко шутит надо мной… но она становилась теплей и теплей. Стром приближался. Он возвращался ко мне.

«Иде».

«Эрик».

А потом шапка снега и льда на краю ямы дрогнула и сорвалась вниз. Элемеры с криком вспорхнули и полетели прочь. Надо мной, на фоне чёрного звёздного неба, появилось лицо Строма.

Он вернулся в центр и пришёл на слой Мира.

За мной.

– Как ты там? – закричал он. – Держишься?

Голос его звучал ровно, как будто он не устал.

– Да, – прохрипела я. – Да. Сердце…

– Времени не было. Не трать силы, используй связь. Я спущу верёвку. Обвяжись хорошенько.

«Да».

Верёвка упала рядом со мной, и мне показалось, я чувствую: пещера разочарована.

«Ты вернёшься».

– Да, – пробормотала я, обвязываясь верёвкой – пальцы не слушались, и узлы, которые я вязала сотни раз на тренировках и в Стуже, выходили не сразу. – Вот это точно.

– Помогай мне, если можешь! – крикнул Стром. – Но если нет – я тебя втащу. Вперёд!

Я пыталась – но ноги и руки соскальзывали. Склон был гладким и сверкающим, как стекло, зацепиться не за что. Кроме того, лёд здесь был необыкновенно крепок, раз крючья отскакивали от него.

Медленно поднимаясь, я видела: у меня и вправду не было шансов выбраться самой.

«Ещё немного».

Рывок. Ещё один – а потом я увидела край склона прямо над головой, рванулась, пытаясь ухватиться за что-то – и почувствовала руку Строма, надёжно ухватившую мою.

«Давай, Иде».

Последним, чудовищным усилием я подтянулась – и со стоном упала в снег, тяжело дыша, чувствуя, как бешено колотится сердце, как отступают мрак, холод, неясные голоса, отчаяние… Просто от того, что он здесь, рядом.

Он вернулся за мной.

Стром обнял меня, прижал к себе.

– Вот так. Порядок. Мы будем в порядке. – И сразу отстранился. – Быстро, Иде. Идти обратно часа четыре. Может, дольше. Мне нужно, чтобы ты вколола это, – он достал из кармана шприц с эликсиром. – Руку.

Он сделал всё быстро, и всё же кожу под клапаном обожгло холодом. А сразу вслед за тем – тепло, тепло, тепло.

Я заплакала.

– Давай, девочка. Скоро станет легче. Идём.

И мы пошли.

Омилия. Нити

Двенадцатый месяц 724 г. от начала Стужи

Местечко за шкафом было лучшим в библиотеке – достаточно далеко от чужих глаз, достаточно близко к высокому окну, чтобы здесь было достаточно светло днём и свежо – вечером. Обычно его занимал Биркер. Обкладывался стопками книг, ворохом бумаг – и Омилия всегда знала, что он там, заранее, потому что этот угол становился как-то особенно, одушевлённо тих… Как будто Биркер не просто сидел тихо – а добавлял к уже имеющейся в библиотеке собственную, ни на что не похожую тишину.

Но в последнее время он бывал здесь редко, видимо, предпочитая проводить время в любимой беседке.

Полновластное обладание укромным уголком не радовало Омилию. Она вспоминала встречу с Биркером у дверей отцовских покоев, и от этих воспоминаний веяло смутной тревогой. Что-то назревало – ей пока не хотелось всерьёз думать об этом, но…

Она попыталась сосредоточиться на выписках из архива, сделанных Ульмом – и на том, что ещё стало ей известно. Он передал их по почте через Веделу – вместе с открыткой, купленной для неё, судя по виду, в одной из туристических лавок Парящего порта. На ней был изображён летящий над городом паритель.

Рисунок был наивен, плох – скорее всего, потому Ульм его и выбрал. На обратной стороне он написал всего несколько строк, но она перечитывала их снова и снова, как будто с каждым разом открывая в них что-то новое.

«М., коплю для тебя диковинки Химмельборга – это будет гастрономическое путешествие, какого ты не знала.

Преданный тебе

Фокусник».

Она знала, что открытку следует сжечь, но пока не могла себя заставить. Слишком давно они с Унельмом не виделись… Ей хотелось иметь что-то, протягивающее тонкую, но прочную нить от него – к ней. Высиживая бесконечные обеды, подчинённые, как и всё во дворце, строгому протоколу, выслушивая нравоучения служителя Харстеда или матери, Омилия касалась открытки в кармане и вспоминала, что снаружи всё ещё существует другой мир… Мир фокусов и сут-стука, нестройных песен в кабаке и пустых бутылок, весело катавшихся по мостовой наперегонки с листьями, которые никто не спешил немедленно замести, убрать, устранить, как устраняли всё, способное нарушить чинную строгость дворцового парка.

Открытка была для неё даже ценнее выписки из архива – хотя выписка только усилила её подозрения, взращённые книгами Биркера.

«Тень за троном»… Магнус действительно происходил из низов… Слухи не лгали.

Однако вся эта история про пожар в приюте показалась Омилии как минимум подозрительной… Особенно когда она прочитала, что приют носил имя Ассели – как и Адела. То, как таинственно она исчезла в дворцовом парке, давно, ещё до знакомства с Унельмом, так и не перестало терзать Омилию… И вот опять: Адела Ассели.

Конечно, это могло быть совпадением, и всё же Омилия приказала Веделе узнать всё, что только можно, о благотворительности дома Ассели в последние годы – а сама погрузилась в подшивки газет в дворцовой библиотеке.

Она опасалась, что не найдёт нужного ответа – в конце концов, род Ассели был знатен, его корни уходили в глубь веков. Кто угодно из прадедов Рамрика мог облагодетельстовать гьюрский приют… но крохотная заметка о нём обнаружилась очень быстро.

Прошло меньше двух лет с тех пор, как приюту присвоили это имя – потому что именно тогда с визитом туда явилась благородная динна Адела Ассели. Она пожертвовала приюту тысячу химмов – колоссальная, невозможная сумма.

Куда смотрел Рамрик, интересно знать? Знал ли, как красавица-жена собирается потратить фамильные деньги?

Ведела, всё это время усердно собиравшая дворцовые сплетни, вернулсь к ней с ещё одной интересной подробностью. Никто из слуг, имевших в настоящем или прошлом отношение к дому Ассели – кто-то служил там раньше, у кого-то служили у Рамрика родственники или друзья – не слышал о страсти молодой госпожи Аделы к благотворительности.

– В храмы она не особенно ходит, – сказала Ведела, которая уселась, с разрешения Омилии, напротив неё, и, после недолгих уговоров, налила себе чая. – И чтобы она хоть раз жертвовала приютам или лечебницам… Говорят, такого не бывало. Даже о том, что вы в газете прочитали, пресветлая, многие, у кого я спросила, ничего не слышали.

– Значит, это было всего раз, – пробормотала Омилия. – Я полистала подшивки… И тоже не нашла, чтобы она ещё раз делала что-то подобное. И, кажется, она не хотела, чтобы об этом кто-то знал. Обычно, когда кто-то из диннов что-то кому-то жертвует, об этом все газеты трубят. А тут…

– Может, не она не хотела, а её муж? – спросила Ведела, подливая чая им обеим.

– Почему ты так решила?

Ведела покраснела.

– Да нет, ни по чему, госпожа. Глупости…

– Скажи. А я уж решу, глупости или нет.

– Просто… детский приют? – Ведела пожала плечами. – Может, она нагуляла… ну, вы понимаете. И отдала дитя?

Настал черёд Омилии покраснеть.

– Идея интересная, – сказала она наконец, изо всех сил стараясь казаться опытной и невозмутимой. – Но не сходится. Адела – затворница, но если бы даже она так долго не показывалась, все бы заметили… И если бы она была беременна – тоже. Нет, думаю, дело в другом.

Она машинально нашла Гьюр на карте Кьертании, висевшей над креслом Веделы.

Небольшой город на окраине. Население занимается преимущественно выращиванием в теплицах фруктов и овощей, а также производством керамики. О небольшом заводе Омилия даже слышала что-то на уроках, посвящённых стране, которой ей предстояло править… Детей в гьюрский приют свозили, должно быть, из нескольких окрестных городков и деревень.

Что именно привлекло Аделу Ассели именно в этом приюте? Чем он отличался от десятков других, не меньше нуждавшихся в щедром меценате?

Если ею и вправду двигало одно лишь желание совершить доброе дело – неужели всего лишь случай привёл её ровно туда, куда годы назад был доставлен мальчик по имени Магнус?

– Таких совпадений не бывает, – пробормотала она, а потом кивнула служанке. – Ведела… спасибо тебе. Я попрошу тебя сделать кое-что ещё. Передай от меня письмо для Ассели? Я хочу пригласить динну Аделу на чай.

– Ваша матушка будет счастлива.

– О да. Наверняка.

Кажется, и сама Ведела была счастлива, что в кои-то веки будет выполнять такое простое и безопасное поручение.

«Пресветлой Омилии давно пора больше времени уделять людям своего круга».

Ведела права. Пригласить на чай благородную динну – хороший способ усыпить бдительность матери, даром что Адела пользуется не лучшей репутацией из-за своих постоянных попыток идти Химмельнам наперекор.

Магнус выступал против неё в совете… что, если Адела пыталась узнать о нём больше, приехав в тот приют? Что, если преуспела?

Возможно, Омилия могла обрести в ней союзницу.

А союзницы рассказывают друг другу, как именно им удаётся мгновенно растворяться в воздухе.

В худшем случае она хоть развлечётся – Адела не была любительницей светских бесед, и наблюдать за её хмурой напряжённостью бывало забавно.

Дождавшись, пока Ведела уйдёт, Омилия сунула выписку меж страниц пятнадцатого тома всемирной энциклопедии – надёжный тайник, в который никто и никогда не заглянет. Поколебалась, не спрятать ли туда же открытку – но всё же оставила в кармане.

Уже скоро они с Унельмом увидятся. Она расскажет ему о своём расследовании, а он ей – о своём. А потом…

Щёки Омилии вспыхнули, и она просидела несколько минут, переводя дыхание, прислонившись лбом к холодной дверце шкафа.

Ещё одно преимущество их с Биркером любимого закутка – тут никто не заметит, что ты позволила себе улыбаться так широко, как никогда не было принято в Химельгардте.

* * *

Адела приняла её приглашение – само собой. Кто бы отказал наследнице?

На следующий же день автомеханика Ассели доставила её в дворцовый парк. Омилия встретила её в одной из парковых беседок – подальше от посторонних глаз и ушей.

Адела, как и всегда, поразила её своей красотой – и, как всегда, Омилия почувствовала короткий, но острый укол зависти.

И, как назло, вид у Аделы был такой, будто ей плевать на собственное великолепие. Одета безукоризненно – в зелёный шёлк и кремовый бархат, но волосы в сложной причёске слегка взъерошены, как будто по пути сюда, забывшись, она совершенно неэлегантно чесала в затылке.

Скорее всего, так оно и было.

На пальцах – пятна чернил. Очки в изящной золотой оправе заляпаны – самую малость, но и эта малость казалась вызовом, брошенным безукоризненной чистоте дворца.

Вот только в самой Аделе Ассели не было ничего вызывающего. Поджав губы, она помешивала чай, рассеянно глядя куда-то Омилии за плечо.

Они сидели вот так, обмениваясь вялыми репликами, уже с полчаса, и Омилия чувствовала, что вот-вот закричит.

Видимо, Аделе тоже приходилось несладко, потому что она вдруг сказала – наверное, надеясь спасти положение:

– Спасибо, что пригласили меня, пресветлая госпожа. Это такая честь. – Говорила она тоном, каким обычно просят о пощаде.

– Вам спасибо, что пришли. Берите печенье, пожалуйста. Оно из Вуан-Фо – вы пробовали такое?

Адела покачала головой.

– Может быть, вы не любите сладкое? Я могу приказать подать что-то ещё.

Адела покорно взяла печенье.

Через отрешённость этой чудачки было не так-то просто пробиться, но Омилия не сдавалась.

– Что вы думаете о приёме у Усели? Вы с супругом собираетесь там быть?

– Рамрик да. А я, наверное, предпочту остаться дома.

– Я давно заметила, что вы предпочитаете домашний уют шумным сборищам. – Жалкий предлог, но у Омилии больше не было сил выносить это унылое сидение, не принёсшее до сих пор никаких плодов. – Но у вас ведь, наверное, есть какие-то интересы? Помимо выступлений на совете, само собой. – Омилия осеклась. Это прозвучало почти грубо, но Адела глазом не моргнула.

– Есть, госпожа. Я люблю читать.

– Да, об этом я тоже слышала. А вот вы, может быть, не знали, что я тоже обожаю чтение. Могу часами сидеть в нашей библиотеке… но ваша, я знаю, кое в чём даже превосходит дворцовую. Это ведь правда?

– Я не могу судить, пресветлая. Мне посчастливилось бывать в дворцовой библиотеке только однажды… Но в библиотеке Ассели действительно хранится много уникальных изданий.

Она сказала «библиотке Ассели», а не, например, «нашей семейной библиотеке». Ни для кого при дворе не было секретом, что семейная жизнь у них с Рамриком не ладится. Не мудрено. Сидя здесь лицом к лицу с этой строгой и задумчивой молодой женщиной, Омилия вспоминала шумного, весёлого Рамрика и не могла представить себе двух менее подходящих людей.

Неудивительно, что Рамрик постоянно менял любовниц, и даже Адела, с поджатыми губами храмовой служительницы, так не вязавшимися с её чувственным, ярким лицом, завела себе в конце концов кого-то…

Кто умел перенести её из дворца одним Миру и Душе известно куда.

Омилия вспомнила с детства терзавший её полусон-полувоспоминание – тени за троном, тени за её плечом… Магнус связан со всем этим. И очень может быть, что Адела со своим неведомым любовником – тоже.

И прямо сейчас Адела сидит перед ней. Она должна докопаться до истины.

Омилия вздохнула.

– Адела… позвольте говорить с вами откровенно. Я пригласила вас не просто так. У меня была веская причина… надеяться, что вы можете мне помочь.

Динна Ассели спокойно кивнула.

– Само собой, пресветлая. Я сделаю всё, что в моих силах.

– Я знаю, что господин Магнус вам не друг. – Губы Аделы дрогнули, и Омилия продолжила, ободрённая. – Мне он, по правде сказать, тоже не по душе… И, думаю, мы могли бы, скажем так… объединить усилия.

– Я не совсем поняла пресветлую, – осторожно сказала Адела. – «Объединить усилия»?

– Я знаю, что вы интересовались происхождением господина Магнуса. Меня этот вопрос тоже занимает, и я подумала… Быть может, вы поделитесь со мной тем, что узнали? Тогда, возможно, я сумею сделать так, что больше он не потревожит ни одну из нас.

Омилия жадно следила за выражением лица Аделы, но её ждало разочарование. Динна Ассели оставалась спокойна и бесстрастна – как будто наследницы Кьертании каждый день предлагали ей союз.

– Для меня честь, что вы готовы довериться мне, пресветлая госпожа… И, конечно, вы правы. Господина Магнуса не назовёшь одним из моих друзей…

«Весьма многочисленных, по тебе это сразу видно».

– …но я, к сожалению, ничем не могу помочь. Я ничего не знаю о происхождении господина Магнуса… и никогда им не интересовалась.

– Что ж, – сказала Омилия осторожно. – Возможно, я ошиблась. Просто, когда я узнала о приюте…

На этот раз Аделе не удалось сохранить лицо – брови дёрнулись, в синих глазах взмахнула хвостом тревога.

– О приюте?

– Да. Том самом, который называют сейчас приютом Ассели.

– Я поняла… – Омилии показалось, или её голос и в самом деле дрогнул?

– Простите, не люблю говорить об этом.

– Но почему?

– Благие дела творятся в тишине, иначе цена им невысока. Я хотела почтить память брата… который, увы, оставил нас слишком рано. Отдал жизнь за благо Кьертании. Мне хотелось совершить доброе дело в его честь.

– Очень разумно, но… почему для своего доброго дела вы выбрали именно Гьюр, Адела?

Динна пожала плечами, но быстро справилась с собой. Её лицо снова стало строгим и спокойным – как будто всколыхнулась и тут же успокоилась гладкая поверхность озера, потревоженная камнем.

– Право, не помню. Кажется, моя мать когда-то упоминала этот городок, и название запало мне в душу. Я сочла, что почему-то он мог быть дорог её сердцу.

Гладкая, как льдинка, и скользкая – не удержать.

Для кого-то другого, быть может, всё это прозвучало бы убедительно – погибший брат, сентиментальная матушка, маленький городок, богатое пожертвование…

Но Омилия родилась и выросла во дворце, и чувствовала фальшь так же хорошо, как крестьянин – приближение дождя в воздухе.

Адела Ассели была неплоха в искусстве невозмутимости, но лгунья из неё была не слишком хорошая. Дрогнувший голос, тень тревоги в глазах… Даже не будь их, Омилия бы ей не поверила.

– Я, верно, ошиблась, – сказала она голосом, сладостью соперничающим с Кораделиным. – Вы не можете мне помочь.

– Я хотела бы, но…

– Разумеется. Не стану вас задерживать. – Она не назвала Аделу ни по имени, ни «динной», ни «госпожой».

Ассели не приняла её протянутую руку, утаила от неё истину, отвергла союз. Омилия вовсе не была так уж уверена в том, что собирается мстить этой чудачке, но на всякий случай стоило заставить её побеспокоиться.

Впрочем, Адела, росшая далеко от дворцовых стен, может, и не уловила её намёка. Коротко поклонившись, она попрощалась и заспешила прочь – обратно к своим книжкам и секретам.

Что ж, если Адела полагает, что Омилия так это и оставит, она сильно ошибается.

Омилия расслабленно откинулась на подушки, с облегчением подвернула под себя ногу, пока никто не видел, задумчиво захрустела печеньем.

Она понятия не имела, с чего эта женщина, не любившая Магнуса, решилась солгать своей будущей владетельнице ради того, чтобы сохранить его секреты…

Но намеревалась это выяснить.

Газета «Голос Химмельборга»

«Читайте дальше на стр. 2. Пресветлый владетель Кьертании отправился в Вуан-Фо на встречу коалиции глав стран-партнёров, как сообщили нам официальные представители двора. Нет сомнений в том, что поездка ознаменуется новыми договорённостями, которые укрепят дружбу между странами и повысят показатели экспорта – а значит, и благополучие каждого кьертанца. Подробнее о торговых отношениях между ледяным континентом и его крупнейшими партнёрами…

Читайте дальше на стр. 4. Неуловимый убийца всё ещё на улицах города.

Мы побеседовали с Адоркером Бьерном, действующим главой охранителей Сердца Химмельборга. Он рассказал о методах обеспечения безопасности горожан после заката.

Читайте дальше на стр. 14. «Несвоевременно и даже неуместно». Заявка госпожи Аделы Ассели на участие в заседании совета с предложением о пересмотре сроков и условий службы препараторов отклонена».

Эрик Стром. После стужи

Двенадцатый месяц 724 г. от начала Стужи

Они вернулись домой, когда Химмельборг уже кипел жизнью, и остаток дня прошёл как в тумане.

Понимая, что они могут провести в Стуже сколь угодно много времени, Стром заранее договорился со знакомым кропарём, верившим, что серебро Стужи может превратиться в золото. Тот записал, что они с охотницей якобы выходили утром в Стужу на тренировку. Даже рука Хальсон была внесена в записи.

Несчастный случай на тренировке, положенные выходные. Его понижение в рейтинге – небольшое, нестрашно.

Кропарь позаботился о Сорте – быстро, деловито, то и дело обращаясь к Строму, который отказался уходить.

– С её усвоением через несколько дней будет в строю. Но перерыв необходим. Она была на волосок от передозировки. Как вообще так вышло?

Эрик устал, но сил бросить на кропаря взгляд одного из Десяти у него хватило, и тот смешался, потупился.

– Я дам вам кое-что с собой… и напишу, что делать, вот тут. Или, если господину Строму угодно, может, он хочет оставить охотницу нам?

– Охотница прекрасно слышит, – пробормотала Сорта. – И хочет домой.

– Ты её слышал.

Путь сквозь Стужу, который ястребом он проделал всего за час, они с обессиленной Сортой на слое Мира одолели за пять. Она столько раз повторила, что может идти быстрее, что, в конце концов, ему пришлось приказать ей молчать. Он делал всё, чтобы избежать любых встреч со снитирами – даже неопасными, вроде одиноких хааров или васок.

Не время для охоты – он должен был сделать всё, чтобы доставить её домой живой. Эрик не думал ни о Сердце, чьё присутствие успел ощутить, ни об упущенной возможности, ни о чём. Только о биении её сердца, движении её крови, воздухе, с усилием проходившем сквозь её лёгкие.

Он вовсе не был уверен в том, что лишняя доза эликсира не навредит ей – но иного выхода не было. Без неё Хальсон замёрзла бы, по его расчётам, через час, самое большее, два, не дойдя до центра и тепла совсем немного.

И, ведя её вперёд, он вслушивался в течения её тела, каждый миг опасаясь – и ожидая, – что что-то пойдёт не так, она захрипит и перестанет дышать, сердце споткнётся и пропустит удар… Но оно билось ровно, и Эрику казалось: только усилие его воли удерживало её от гибели.

Дома она вышла из душа в тёмном халате, кажется, одном из его собственных старых. Она в нём утопала; чёрные влажные волосы прилипли к шее, к бледным щекам прилила кровь.

Упоительно живая.

Эрик заставил её поесть, а потом выпить рюмку снисса.

– Но кропарь сказал…

– Плевать, что он там сказал.

После выпитого она сразу стала очень тихой и сонной, и ему пришлось помочь ей подняться по лестнице.

Сорта проспала весь день, и спустилась только под вечер. Она переоделась в домашнее тёмное платье, заплела волосы в косы. На шее у неё поблёскивала подвеска – его подарок.

– Голодная? Я принёс ужин. Из «Валового фонтана». В прошлый раз еда у них была отличная. Как ты?

Она молчала – только сделала ещё несколько шагов вперёд и остановилась напротив стола, за которым он сидел над газетами, пестревшими заголовками о неуловимом убийце, отъезде владетеля и новом выступлении Аделы Ассели.

Живая.

– Что такое, Иде?

– Сердце, – наконец сказала она, поднимая взгляд. Её глаза сверкали, и он залюбовался ею. – Ты не пошёл за ним. Вместо этого… решил сразу вернуться за мной.

– Мы успеем добыть Сердце. Теперь, когда знаем, где оно… В конце концов, оно валялось там веками, разве нет? – Отчего-то ему захотелось отвести взгляд от её, странно пытливого. – Полежит ещё.

– Ты вернулся за мной, – повторила она медленно, весомо. – Я… я уже думала, что умру там. Но ты пришёл. Спасибо.

– К чему эта драма, Хальсон? – спросил он неловко. – Я – твой ястреб. Моя главная ответственность – твоя жизнь, твоя безопасность. Я не мог поступить иначе.

– Конечно, мог, – тихо сказала она. – И, может быть, должен был. Эта пещера… теперь она знает нас. Знает, что мы идём. Что, если она придумает что-то ещё, чтобы помешать нам?

– Тебе нужно поспать, Хальсон. Мне кажется, эликсиров в тебе пока многовато. Пещера – это просто пещера.

– Ты сам знаешь, что это не так. Стужа… там она говорила со мной тоже. Называла меня по имени. Пугала меня, – Сорта осеклась, – и видения… Она показывала мне Гнездо, и Миссе, и…

– Галлюцинации – это нормально с учётом того, сколько крови ты потеряла. И сядь. Береги силы, они тебе скоро пригодятся.

Она осталась стоять – но сделала ещё пару шагов к нему. Теперь она стояла вплотную к столу, и Эрику стало неловко от того, что сам он продолжает сидеть, глядя на неё снизу вверх. Но не так уж сильно. Она казалась маленькой, такой маленькой рядом с ним. Он вспомнил её в той ледяной яме, крошечную чёрную фигурку, скорчившуюся во льдах, и у него сжалось сердце.

– Мы оба понимаем, что Стужа теперь действительно может знать, что…

– Пусть знает, – сказал он, поднимаясь, огибая стол и вставая перед охотницей. – Пусть знает, что мы идём, – твёрдо повторил он, глядя Сорте в глаза. – Ей нас не напугать. И тебе не за что благодарить меня, Хальсон. Я ищу Сердце ради людей, препараторов… ради тебя. Если это и вправду была изощрённая шутка, если Стужа хотела поставить меня перед выбором… Что ж, она знает меня не так хорошо, как я думал. Я никогда не оставлю тебя. В Стуже, не в Стуже – ты можешь положиться на меня, как на саму себя… – Эрик осёкся.

Когда-то он говорил это Рагне – и она улыбалась своей острой широкой улыбкой, смеялась, запрокинув голову, роняла на белые простыни алые капли вина, похожие на кровь, быстро засыхающие, темнеющие.

– …потому что я твой ястреб, – добавил он, но это прозвучало слабо, бессмысленным привеском жалко повисло в воздухе. Иде сощурилась, глаза засияли ярче.

– Да. Ты мой ястреб.

А потом она подалась вперёд.

Эрик почувствовал прикосновение её губ – сухих, мягких, нежных.

Он ответил на поцелуй – потому что она была такой близкой, тёплой, такой живой. Потому что хотел ответить.

Её руки взметнулись вверх, и она жадно прижалась к нему. Он обнял в ответ и почувствовал её грудь, живот, бёдра. И снова ощутил это – дурманящий, окрыляющий скорый ток собственной крови, не имеющий ничего общего с подгоняемым эликсирами течением. Жар волнами проходил по телу, и он плавал в нём, согреваясь так, словно нигде и никогда не существовало ни Стужи, ни смерти, ни одиночества.

Ниже, ниже. Его руки, будто действуя помимо воли, потянули подол платья вверх, и он почувствовал, как она вздрогнула всем телом.

От неё пахло травами и кофе, мылом и чистотой. Она дышала неровно, и когда он нажимал на её губы своими сильнее, открывала рот слишком широко. Возможно, прежде она никогда никого не целовала. Эта мысль отрезвила его, и он отпустил платье – и попытался высвободиться из кольца её рук… Но она обнимала крепко, нерасторжимо.

– Не отталкивай меня, – тихо сказала она вдруг, отстраняясь, глядя ему в глаза неожиданно прямо, спокойно. – Я ведь чувствую. Ты не хочешь меня отталкивать.

– Да, не хочу. Но…

В памяти снова улыбнулась Рагна.

«Кто эта девушка, Стром?»

Рагна была так близко к нему – а теперь стала складкой на белом покрове Стужи.

Иде уже стала Эрику ближе, чем он мог страшиться или надеяться.

Почему? Он и сам не знал. Этому не было никакого логического объяснения. Что-то особенное в её запахе, движениях рук, серьёзном взгляде, том, как она задумывалась над полями с тавлами – будто от победы зависела её жизнь – том, как ни один мускул на её лице не дрожал, когда она ему проигрывала.

Сегодня всё это могло навеки остаться в Стуже.

И сегодня – быть может, она была права – он не достал Сердце, хотя мог бы.

Потому что выбрал её.

То, что Эрик чувствовал к ней, сбивало с толку… И если сейчас он не остановится, всё станет ещё сложней.

Не понадобилось ни отстраняться, ни говорить ни слова.

Её глаза расширились, а потом разом стало пусто, холодно. Она отступила.

С минуту они стояли друг напротив друга, настороженно, тяжело дыша. Её щёки раскраснелись, пальцы потерянно комкали складки платья, губы дрожали.

Больше всего на свете ему хотелось вернуть её себе, снова обнять, сцеловать с лица обиду, объяснить всё – в том числе и то, что невозможно было объяснить никакими словами…

Но он остался стоять на месте, и сияние её глаз погасло.

– Ты прав, – тихо сказала Иде, опуская взгляд. – Мне действительно нужно поспать ещё. Доброй ночи.

С минуту после того, как она ушла, он продолжал стоять где стоял, бессильно сжимая кулаки.

Какой смысл во всех его возможностях, усвоении, особости, о которой ему, не уставая, твердили с детства, если он никогда не может делать то, что ему действительно хочется?

Что-то тёмное, дурное в нём приглашающе манило уйти из дома, подальше от Сорты, подальше от всего, что она в нём будила.

Может быть, найти себе женщину. Почему нет?

Но в глубине души Эрик знал: это не поможет, а если бы и могло помочь, он бы всё равно не стал.

Он расстелил диван, упал лицом в подушку – и сразу будто в тёмный колодец ухнул. Сон пришёл мгновенно, и поначалу он снова видел вокруг Стужу – сначала слой Души, мерцающий, полупозрачный… Сквозь эту полупрозрачность просвечивало сияющее вдали рыжее, огненное, совсем не похожее на Стужу… Он летел к нему – а потом свернул не туда и очутился на слое Мира, и опять Сорта опиралась на него, тяжело дыша и безуспешно пытаясь скрыть, как ей тяжело…

Путь им преградил одинокий вурр – молодой, приподнявший верхнюю губу над острыми, как бритва, клыками.

«Ты его убьёшь! Химмельны…»

Не дожидаясь, пока она закончит, он вонзил клинок в горло вурра прежде, чем тот успел прыгнуть, а потом смотрел, как умирающие лапы конвульсивно взрывают снег, как прозрачная слюна, мгновенно превращаясь в лёд, вытекает из пасти.

«Плевать на Химмельнов».

А потом они снова шли, и сквозь сон ему казалось, что он чувствует мертвенный холод, и тяжесть охотницы на плече, и боль – ладони после того, как он тащил её вверх, саднили… Но он знал, что это сон, и одновременно с ним чувствовал мягкость диванных подушек и тепло пледа, слышал треск углей в камине…

Потом ему показалось, что он слышит, как охотница спустилась к нему, как ходила рядом, и тихо позвякивали то ли льдинки в Стуже, то ли подвеска у неё на шее.

Серебряная птица расправила крылья и полетела – не над Стужей, над Химмельборгом, и он, раскинув руки, полетел за ней.

Миновал бурые крыши квартала торговцев, приземистые – Храмового квартала, расчерченный на зелёные квадраты Зверосад, и наконец полетел над Сердцем города… где дальше, впереди, парил лёгкой бирюзовой дымкой Дворцовый парк. Эрик хотел полететь туда, но что-то настойчиво звало его снижаться, и он покорился с ощущением неизбежности, какая бывает только во сне.

Ниже, ниже… Он узнал особняк, к которому приближался.

Веллеси. Старинная благородная семья… Их младший сын, Гуддре, спускал немало родительских денег на девок и балы.

Во всяком случае, так полагали в свете.

Стром был одним из немногих, кто знал истину.

Его ноги мягко коснулись мостовой. Во сне он летал во плоти, и это было прекрасно и тревожаще одновременно. Улица, обычно оживлённая даже поздним вечером, была сейчас пуста. Мягкий свет валовых фонарей плавал, дробясь, в лужах – недавно прошёл дождь.

Стром медленно шёл по улице в сторону особняка Веллеси, когда из ближайшего переулка вышел человек в сером. Не высокий, не низкий – такого не заметишь в толпе, но здесь, посреди безлюдной улицы, он бросался в глаза.

Всей кожей Эрик чувствовал исходящую от него угрозу. Гнев, боль – сильные, болезненные чувства – сплетались в этом человеке воедино. Эрик Стром почувствовал исходящий от него запах безумия – тяжёлый, как от земли после дождя.

Он хотел отступить, но ноги будто сами собой несли его вслед за незнакомцем.

Тот уже взошёл на порог дома Веллеси. Обычно там, у массивных колонн, украшенных у подножия статуями слуг Снежной девы, стояли охранители – днём и ночью… Но сейчас не было никого.

Серый человек легко отомкнул замок, и тяжёлые старинные двери бесшумно открылись перед ним.

Эрик Стром, уже очень давно ничего и никого не боявшийся, вошёл под тёмные своды коридора, дрожа. Он хотел догнать серого человека, сорвать с него капюшон. Ему казалось: если заставить того показать лицо, он мигом лишится своей зловещей силы.

Но что-то заставляло его всё время оставаться на шаг позади. Он мог только следовать – и наблюдать.

Уверенно и быстро серый человек прошёл главный коридор, свернул в боковой, ведущий к покоям Гуддре. Стром был там всего однажды, но хорошо помнил дорогу.

Он понял, почувствовал, что именно происходит – вот-вот произойдёт – но ничего не мог поделать. Сон растекался по полу особняка лёгкой сизой дымкой, цеплялся за его сапоги, карабкался вверх по полам плаща, забивал глаза, рот, ноздри.

Он стряхивал его с себя, ускорял шаг – всё тщетно. Эрик Стром переступил порог кабинета молодого Веллеси в тот самый миг, когда серый человек встал перед юношей.

Гуддре, сидевший за столом, рассеянно поднял взгляд от бумаг. Глаза у него были прекрасные, яркие и чистые, и в них светились искренность и ум, какие Стром нечасто встречал в людях, запросто вхожих в дворцовый парк.

Увидев человека в сером, он недоумённо наморщил лоб, а потом улыбнулся – растерянно, по-детски. Решил, что это розыгрыш? Не знал, чем ещё, кроме улыбки, встретить такую нелепую, напрасную, несправедливую смерть?

Человек в сером ударил.

Стром закричал… и проснулся.

В комнате было тихо. Ни человека в сером, ни Сорты. Камин потух, и от приоткрытого окна тянуло прохладой. Пахло сырой листвой. Недавно прошёл дождь… Эрик вспомнил лужи из сна, покрывшие ямки в брусчатке на улицах Сердца Химмельборга.

Там, во сне, тоже шёл дождь.

Он сел на диване и почувствовал, что всё ещё дрожит. Сердце колотилось, будто он только что и в самом деле летел над городом – а потом, превозмогая неведомое, преследовал зловещего убийцу.

Он вспомнил детский, растерянный взгляд Гуддре Веллеси. Из всех юных отпрысков диннских семей, поставивших на кон и свою репутацию, и судьбу рода ради призрачной мечты о новой, свободной Кьертании – и это при том, что им и в старой жилось лучше прочих – этот нравился Строму больше других.

«Я не романтик, господин Стром, – сказал тот как-то, улыбаясь смущённо и просто. – Я не жду ничего для себя. Более того, я совершенно не уверен, что моя судьба в новом мире, о котором вы говорите, будет хорошей. И всё же я хочу его, этого нового мира. Быть счастливым в старом я всё равно не умею. Слишком высока цена. Я не желаю больше платить её… Лучше буду несчастным – зато положу свой кирпичик в строительство нового, более справедливого мира».

Гуддре Веллеси был романтиком.

Эрик вспомнил его детскую улыбку и серую тень, нависшую над ним, – сбросил плед и стал одеваться.

Это был только сон – всего лишь сон… Но он должен был убедиться. Всё равно теперь ему вряд ли удалось бы уснуть.

Он бросил взгляд наверх, уже стоя на пороге. Почему-то ему захотелось вдруг подняться к Сорте – не будить её, только послушать тихое дыхание в темноте. Внутри шевельнулось дурное предчувствие.

Уже через несколько минут его автомеханика направилась к Сердцу города.

Унельм. Следопыт

Двенадцатый месяц 724 г. от начала Стужи

Унельм не мог спать.

Устройство Магнуса было не чета привычной хаарьей жёлчи.

Он чувствовал присутствие Строма, на котором закрепил «следопыта», пожав ему руку – не зря, не зря он так долго осваивал ремесло фокусника – в этом Ульм убедился в который раз… чувствовал его постоянно, как будто теперь Стром был от него неотделим. Словно крюк, вонзившийся в кожу… который властно тянул его за собой, не давая ни секунды отдыха.

Это сложно было бы описать словами, спроси его кто, но Ульм чётко чувствовал направление и расстояние, отделявшее его от Строма. И, так как он неплохо успел изучить Химмельборг и отлично чувствовал пространство, он почти всегда мог сказать, где именно – с точностью до района или даже улицы – находится Эрик в ту или иную секунду.

В какой-то момент, посреди ночи, крюк рванул особенно сильно – Ульм почувствовал, что Эрик Стром вышел в Стужу.

Ночью никто, даже ястреб из Десяти, не мог получить разрешение на охоту. Каким-то образом он сделал это вопреки общим запретам… а значит, мог делать это и раньше…

Например, чтобы убить кого-нибудь на слое Души.

Ульм постарался не думать об этом, хотя подозрений в адрес Строма становилось всё больше…

Ему не хотелось, чтобы Эрик оказался убийцей.

Он вспоминал их разговор. Стром не понравился ему. Он показался слишком высокомерным, слишком холодным.

И всё же – на свой манер – этот человек заботился о Сорте. Почему-то Унельм чувствовал: даже если это именно Стром безжалостно кромсает по ночам родовитых юношей, Сорте он не причинит вреда.

А потом наступила следующая ночь. Унельм сидел в кабаке недалеко от своего дома над чашкой паршивого кофе. Он всё равно не мог спать, когда невидимый крюк «следопыта» то и дело вонзался в кожу. Все эти сутки он дремал урывками, то и дело просыпаясь, и теперь едва соображал. Голова кружилась. Клонило в сон. Только дрянной кофе связывал его с миром живых и бодрствующих.

Что, если он ошибся? Как долго ему ждать?

Возможно, убийства вообще прекратились. Маньяк, утолив жажду крови, отступил во мрак, который его породил.

Они с Олке будут терзать подозреваемых, но так и не соберут достаточно доказательств.

Газеты пошумят, какое-то время владетель и безутешные родители продолжат сулить золотые горы за голову преступника, динны будут ходить поздно вечером только в сопровождении охраны… Но потом, рано или поздно, этот ужас забудется, как забывается всё на свете. Химмельборгцы снова захотят быть счастливыми и беззаботными…

А люди готовы платить высокую цену за право снова быть счастливыми и беззаботными после пережитого кошмара. Они готовы платить забвением, которое можно принять за равнодушие или даже жестокость… Унельм понимал это, как никто другой.

А не захочешь забывать – превратишься в Сорту. С вечно скорбно поджатыми губами. Строгую. Прямую. Серьёзную. Они со Стромом два сапога пара – что, интересно, не желал забывать ястреб?

Унельм встряхнулся. Поток мыслей уносил его, кружа, в сон, и, часто моргая, он сделал огромный глоток кофе.

Омерзительно. Но на какое-то время ему стало легче.

Он уткнулся в книгу, прихваченную с собой. Роман о приключениях воздушных пиратов, взявшихся перевозить таинственный груз из Вуан-Фо в Рамаш, в обычных обстоятельствах увлёк бы его на весь вечер.

Он перевернул страницу, не поняв ни слова.

Ночные гуляки поглядывали на него насмешливо, девчонки у стойки заинтересованно стреляли глазами.

Одинокий красавчик с книгой и кофе посреди шумного гудящего кабака. Не будь в его жизни Омилии, он сделал бы мысленную пометку: эта схема действует на девиц безотказно.

Унельм ухмыльнулся – и в этот самый миг крюк «следопыта» дёрнул его так сильно, что дыхание перехватило.

Стром двигался. Посреди ночи он покинул дом и направился… пока рано было делать выводы, но, похоже, он двигался к Сердцу города.

Ульм захлопнул книгу, залпом допил кофе, кинул на стол полхимма. И того много, но времени ждать сдачи не было.

На улице только что прошёл дождь – идеальная погода для погони за преступником. Лужи чавкали под ногами, было холодно и противно. Ульму показалось вдруг, что это сама Кьертания оплакивает своих лучших сыновей. Молодых, красивых, знатных.

Может, даже механикёры погодного контроля не могли противиться её скорби.

И никто не может – кроме него, Унельма. Пока он не найдёт убийцу, дожди так и будут продолжать омывать город в тщетной надежде стереть кровь с его улиц.

…Стром двигался быстро. Он явно не стеснялся использовать преимущества препаратора на улицах Химмельборга, во всяком случае, под покровом тьмы. Обычный человек не смог бы за ним угнаться…

Унельм ускорил шаг.

Может быть, ему только кажется, что Стром движется быстро. Может, это он сам идёт слишком медленно. Еле волочит ноги, которые увязают в грязи – да откуда грязь на аккуратных центральных химмельборгских улицах?

Нет, это не грязь, конечно, не грязь, это сон – он как будто засыпает на ходу. Никакой кофе не поможет не спать столько часов подряд.

Унельм запрокинул голову, почти надеясь, что опять пойдёт дождь, но на этот раз небо было глухо.

Быстрее, быстрее.

Что, если Стром идёт к женщине или в гости к кому-то из старых друзей? Они будут гудеть всю ночь, а Унельм, наверное, уснёт где-то во дворе под их окном.

По крайней мере, Эрик Стром и вправду шёл в Сердце Химмельборга. Унельм караулил неподалёку от центрального квартала, потому что до сих пор все убийства совершались именно там, – и не прогадал. Теперь можно ждать ястреба.

Унельм вышел на одну из главных улиц Сердца и прислонился к стене подальше от света валовых фонарей на случай, если Стром решит пройти именно этим путём.

Он уснул бы прямо так, стоя, прижавшись к стене, грязной и мокрой от брызг из-под копыт оленей и ног автомеханик, которые здесь, в квартале богачей, пробегали даже чаще, чем проезжали повозки…

Если бы не «следопыт». Каково было Магнусу следить за ним всё это время? Почему в Нижнем городе он был настолько бодр и силён, что без труда защитил его, убив человека?

«Он умер неправильно», – сказал Сверчок.

Унельм встряхнулся, сжал кулаки – а потом почувствовал, что Стром совсем близко. Он двигался по параллельной улице, и Унельм тоже пошёл вперёд, минуя до поры все переулки, чтобы Эрик его не увидел.

Охота на ястреба. Ульм ощутил неприличный азарт. Всё смешалось воедино – его желание поймать убийцу, страх за Сорту, сомнения…

А потом не осталось ничего – потому что он почувствовал, что Стром свернул с улицы в сторону одного из особняков и замер.

Пытался вскрыть замок на двери? Перебирался через изгородь?

Пальцы Унельма нашарили нож на поясе.

«Не будь дураком. Коснись кружка из хаарьей жёлчи, вызови подмогу. Тебе с ним не справиться».

Но вместо этого он двинулся к переулку, который должен был вывести его прямо на Строма, сейчас, видимо, пытавшегося пробраться в один из особняков, чтобы расчленить очередную жертву…

Он шёл, крепко сжимая нож, потому что снова подумал о Сорте – её вечно прямой спине, вечно плотно сжатых губам, серьёзном взгляде.

Пока оставался хоть один – призрачный, крохотный – шанс, что Стром не виновен, Унельм не хотел отдавать его в руки Олке.

Крюк «следопыта» подтащил его к нужному особняку. Строма не было ни у ворот, ни на пороге. Не было здесь и охраны…

Унельм прошёл сквозь ворота, оставленные открытыми – непонятная неосторожность для ловкого серийного убийцы… Впрочем, он, возможно, планировал управиться быстро.

Унельм сглотнул комок и почувствовал, что в горле пересохло. Нож под пальцами показался жалким, а собственные пальцы – неловкими, негнущимися.

Ульм быстро прошёл по въездной дорожке, ведущей через усыпанный разноцветными камушками двор к дому. Очевидно, живущие тут благородные динны не были поклонниками садового искусства.

По крайней мере, сон с него слетел.

Более того, давненько Унельм не чувствовал себя настолько бодрым.

Камушки хрустели у него под ногами, и несколько мгновений у порога особняка он помедлил, ожидая, что Стром, должно быть, давно почувствовавший его присутствие, бросится на него из темноты коридора.

Ничего не случилось.

Ульм закатал рукав, на котором был нарисован хаарьей жёлчью кружок. Убедился в том, что тот не размазался, не стёрся…

А потом, глубоко вдохнув, не давая себе времени передумать, быстро поднялся по лестнице и вошёл в дом.

Прямо перед ним чернел коридор – широкий, просторный. Должно быть, обычно здесь было светло – его пальцы нашарили валовый светильник на стене.

Что если вся семья диннов уехала в загородную резиденцию? Может, здесь никого не было, Стром знал об этом, и всё, что происходит сейчас, – не кошмарный сон, а просто ошибка…

И ястреб Сорты пришёл сюда всего-навсего что-то безобидно украсть.

Из глубины коридора донёсся неясный звук – то ли вздох, то ли стон – и Унельм похолодел.

Ноги будто помимо воли понесли его вперёд. Он должен был установить истину – остальное зависело не от него.

Он шёл, сжимая правой рукой нож, а левой – мелок из хаарьей жёлчи, пока не увидел неяркий свет, льющийся из-под одной из дверей в конце коридора.

Сделал шаг вперёд, ещё один, ещё, толкнул приоткрытую дверь…

В камине тлели угли, и валовая лампа над столом была приглушена. Но даже в полумраке Унельм увидел хозяина кабинета – комната, судя по массивному письменному столу и закрытыми шкафами с книгами стенам, была именно кабинетом.

Он лежал на ковре, неестественно изогнув шею, как будто силясь заглянуть куда-то сквозь пол, себе через плечо. На губах застыла странная улыбка – как будто его смешило, в какой нелепой позе он лежит посреди собственного дома, в окружении привычных вещей, которые столько раз видели его работающим, смеющимся, напряжённо-задумчивым…

Из левой глазницы уже торчал глаз орма. Чудовищно выпученный, он превратил лицо юноши в гротескную маску.

Раны по всему телу. Лужи крови на ковре. Скрюченные пальцы, видимо, перед смертью когтившие пол в бесплодной попытке вывернуться из-под нападавшего.

Домашняя одежда – убитый никого не ждал. Наверно, радовался, что побудет дома в одиночестве, наедине со своими мыслями…

Опрокинутый стул. Бумаги, сметённые со стола. Сброшенный на пол цветок в горшке – комья земли рассыпались по полу.

И тёмная фигура, стоявшая над убитым.

Руки в перчатках, обагрённые кровью. Глаза под капюшоном – только один из них сверкал золотом. Волосы, упавшие на лицо. Одет в простой плащ – без препараторских знаков отличия. Грудь тяжело вздымается, руки подрагивают. Он снова издал тот неопределённый звук, который Ульм услышал из коридора, – а потом сделал шаг назад, как будто сам ужасался тому, что сотворил в приступе звериной ярости.

Унельм тоже сделал шаг назад – и под его ногой громко скрипнула половица.

Убийца поднял голову.

Теперь Эрик Стром молча смотрел Унельму прямо в глаза. Не решаясь отвести взгляд, Ульм медленно опустил нож – а потом коснулся мелком кружка из хаарьей жёлчи на запястье.

Омилия. Будущее

Двенадцатый месяц 724 г. от начала Стужи

Омилия снова укрылась от посторонних глаз в библиотеке – ещё чуть-чуть, и превратится в отшельницу вроде Аделы. Снова и снова перечитывая то выписки из архива, то «Тень за троном», то книги о знатных родах Кьертании, она думала, думала, думала…

И Адела, и Биркер пытались что-то разузнать о Магнусе. Адела мечтала изменить положение препараторов, позволяла себе смелые высказывания на заседаниях совета… Магнус был её противником. Неудивительно, что она хотела знать о нём больше… что изменилось? Почему она не стала говорить с Омилией? Хотела защитить Магнуса… или саму наследницу?

Биркер же… чего на самом деле хотел Биркер? Впервые Омилия решилась признаться себе: она понятия не имеет. Их встреча у отцовских дверей…

Омилия обхватила себя руками. Ей нужно было поделиться с кем-то своими мыслями – и нестерпимо захотелось увидеть Унельма, немедленно, сейчас.

Отец уехал, мать тоже скоро уедет – чтобы молиться в компании служителя Харстеда в уединении загородной резиденции.

Сама Омилия не сомневалась: у матери есть любовник. Может быть, сам служитель Харстед? Она не удержалась, тихо фыркнула.

Ей безразлично было, зачем на самом деле уедет Корадела. Главное – уже скоро она увидится с Унельмом.

Как, интересно, продвигается его расследование? Помогла ли она ему своими рассказами о Рамсоне и Аллеми?

Омилия вдруг поняла, что сидит, глупо улыбаясь, и торопливо нахмурилась, придавая лицу напряжённое выражение человека, углублённого в книгу. Библиотека была пуста, но никогда нельзя знать наверняка…

Ульм менял её. Слишком много в общении с ним было искренности… а искренность – не то, что стоит демонстрировать, живя во дворце.

Омилия потянулась к карману – давно пора сжечь открытку, взять себя в руки, собраться. Если она и дальше будет неосторожной, одна из следующих встреч с ним может оказаться последней.

Пусто. Она вздрогнула, пошарила в кармане ещё. Ничего.

– Ведела!

– Пресветлая. – Ведела явилась из-за полок быстро и неслышно – одинаково готова принести чай или передать очередное письмо, грозившее ей самой куда более серьёзными неприятностями, чем Омилии.

Впервые, шаря по карманам – может, этим она и привлекла ненужное внимание, не так много одежды с карманами было в гардеробе наследницы, чтобы из разу в раз выбирать именно её – Омилия почувствовала себя по-настоящему виноватой перед Веделой. Если у них будут проблемы – это целиком и полностью вина наследницы.

Бледные щёки Веделы пошли нежными пятнами – кажется, она поняла, что случилось. Несколько мгновений девушки молча смотрели друг на друга.

– Может быть, вы забыли то, что потеряли, у себя в комнате? – спросила Ведела с надеждой, но Омилия не успела ответить.

Дверь отворилась – громко, резко. Обычно сюда входили тише.

– Все вон. Я хочу поговорить с дочерью.

Застучали по полу каблуки.

«Я не боюсь».

Но спина стала липкой от пота, похолодели руки.

Омилия боялась – ещё как боялась.

– Иди, Ведела, – шепнула она. – Через другой выход. Жди у меня.

Дважды просить не пришлось. Она осталась одна. Корадела шла прямо к ней, и Омилия с досадой стряхнула малодушное, детское желание бежать. Когда-то она так и сделала, и на всю жизнь запомнила ледяной голос матери, когда та её нашла.

«Ты – Химмельн. Будущая владетельница, которая сядет на верхний трон. Ты не можешь позволить себе малодушие!»

Омилия медленно закрыла книгу, подняла голову и посмотрела на мать спокойно, скучающе.

– Здравствуй, мама.

Она будто видела себя её глазами – слишком ссутуленную, слишком простенькую, с волосами слишком растрёпанными, веснушками слишком заметными, носом слишком большим… Она с трудом подавила в себе желание пригладить волосы, повернуть голову немного набок, чтобы черты лица казались изящней.

Сама Корадела выглядела, как всегда, безупречно. Голубой был ей к лицу – она напоминала идеальную ледяную статую.

– Омилия. Нам нужно поговорить.

И, судя по тому, что владетельница Кьертании оставила слуг за дверью, разговор будет серьёзным.

Омилия не выдержала, перевела взгляд на стол, ожидая, что в каждую следующую секунду на него может лечь знакомый яркий квадратик.

– Конечно… о чём ты желаешь говорить, матушка? Я была немного занята, но…

– Это может подождать, что бы там ни было. – Мать разглядывала её внимательно, цепко. Ждала, что она выдаст себя?

– Конечно. Как скажешь. Что-то случилось?

Мать опустилась в кресло напротив.

– Я хотела бы, чтобы ты смотрела прямо на меня, когда говоришь, дорогая дочь. Никогда не стоит забывать о хорошем воспитании, не так ли?

Кажется, вечность прошла с момента, как она услышала эти слова – и наконец решилась поднять взгляд на мать.

Корадела улыбнулась уголком губ – холодно, спокойно. Омилия улыбнулась в ответ – рот словно инеем подёрнулся.

Наконец мать кивнула, будто удовлетворённая увиденным.

– Так-то лучше. Речь пойдёт о…

«Твоём новом увлечении».

– …твоём будущем… дорогая дочь. – Корадела снова вонзила в Омилию булавку своего взгляда. – Полагаю, ты помнишь нашу недавнюю беседу, не так ли?

– Разумеется, матушка. Я помню все наши беседы.

С тех пор в разговорах с матерью наступило временное затишье, и Омилия начала всерьёз надеяться, что слова Кораделы о решимости и жертвенности, окажутся только словами. И вот теперь – открытка. Почему, почему она не сожгла её раньше? Если мать и вправду нашла её – уедет ли она теперь с Харстедом или не выпустит Омилию из виду?

А может быть, возьмёт с собой, махнув рукой на любовника – если у неё и вправду есть любовник, – ради того, чтобы наказать дочь?

Омилия представила долгие часы молитв в компании Харстеда и вздрогнула.

– Мне хотелось верить, что время ещё есть, Омилия. Ты так юна, так наивна и беззащитна перед миром, от которого я всё это время пыталась тебя оградить…

Трудно было заставить себя вслушиваться в ледяное журчание этого голоса даже сейчас, перед лицом угрозы, – Омилия слишком привыкла мгновенно отключаться, чуя, что мать планирует долгий монолог.

– …но увы. Порой мир вторгается в покой нашего дома, и мы ничего не можем с этим поделать. Я буду говорить с тобой откровенно, Омилия, потому что мне нужно, чтобы ты поняла, насколько серьёзно наше положение.

…По крайней мере, дело, очевидно, было не в открытке?

На миг Омилия пожалела об этом, потому что сердце дрогнуло, охваченное дурным предчувствием.

Корадела наклонилась ближе, будто опасалась, что их могут подслушать, хотя они обе знали, что в библиотеке не было снитирьих ушей и глаз. Библиотека была почти так же безопасна, как беседка Биркера – может, поэтому он так часто выбирал именно её, чтобы коротать долгие дневные часы, когда в парке бывало жарковато.

– Твой отец думает о том, чтобы лишить тебя верхнего трона.

– Что? – Это было слишком внезапно, ярко, как таинственная вспышка на небе, про которую гадаешь, что это было – зарница, аномалия, приближающаяся гроза?.. Омилия не успела понять, что именно чувствует. – Но почему? И… в чью пользу, если так?

– В чью, по-твоему, он мог бы это сделать? – ядовито процедила мать. – Биркер так лентой вьётся вокруг него в последние недели… С чего бы ему проявлять такую сыновнюю любовь, как ты думаешь? Ему всегда плевать было на всех и вся, кроме себя самого.

Омилия выдохнула с облегчением – и внезапной для себя самой долей разочарования.

– Ты зря тревожишься, матушка. Уверяю, Биркеру всё это не нужно… – и тут она почувствовала первое лёгкое, как перо, прикосновение сомнения. – И потом, почему ты решила, что отец планирует что-то такое?

– У меня есть свои источники, – отрезала Корадела. – Имя Биркера снова пошло гулять по городу – а ведь за последние годы я сделала всё, чтобы в Кьертании о нём и думать забыли. Думаешь, это случайность? Кто именно, хотела бы я знать, отвечает за это… Биркер? Или твой отец? Конечно, он разочарован в тебе – я давно вижу это, но что с того? Что я могла сделать?

«Дать нам с ним проводить время вдвоём – хотя бы иногда».

– Должно быть, я совершила ошибку, – Омилия было не поверила своим ушам, но быстро успокоилась, услышав продолжение материнской речи, – …не стоило идти на уступки, доверять ему даже в мелочах… Всё это время я и только я делала всё для Кьертании, нашего величия, процветания! Храмы Мира и Души давно не были так сильны, а чем сильнее храмы, тем сильнее и Химмельны! Члены Совета Десяти полностью под нашим контролем – всё это благодаря мне, моим стараниям! Всё, что твой отец делал в это время, – мешал мне, делал всё поперёк. Думаю, в глубине души он понимал: то, что он, а не я, воссел на верхний трон, – воля случая…

Дело было не в воле случая, а в выборе совета диннов, созываемого по таким случаям, но Омилия промолчала.

– Теперь уже неважно… Говорю тебе, дорогая дочь, информация, которую я получила, точна. Мы должны действовать быстро, если хотим укрепить твои позиции, сделать то, что вынудит его изменить решение. Он ничего не сможет поделать, если твоё влияние возрастёт… Биркер как был, так и останется только бесполезным злобным калекой, но ты…

– Мама!

– Что? – Корадела криво и холодно улыбнулась. – Опять хочешь заступиться за обожаемого братца? Если так – ты просто дурочка, моя дорогая дочь, а все мои усилия, вложенные в тебя, потрачены впустую. Думаешь, Биркер искренен в своей любви к тебе? Думаешь, он вот так просто смирился с тем, что ты его потеснила?

– Ты его совсем не знаешь. Ты его не любишь, и…

– О, Омилия, – Корадела уставилась на неё с искренним удивлением, – ты что же, и в самом деле думаешь, что любовь помогает видеть человека ясно? Всё совсем наоборот. Любовь – искривлённое стекло, которое всегда обманывает зрение. Поверь мне, я знаю о жизни побольше, чем ты. Каждый раз, когда я смотрела на кого-то через это стекло, мне приходилось расплачиваться…

«Через какое стекло ты смотришь на меня, мама?»

– Твой отец уехал. Я тоже уезжаю – но не в резиденцию. Это только для отвода глаз. Тебе одной я скажу правду – потому что ты должна быть готова, Омилия. Я еду к динну Раллеми, чтобы договориться о твоём браке с его сыном Дереком.

– Кем?

Она вспомнила Дерека мельком – его смущение после поцелуя, их разговор у Сердца Стужи, пустую болтовню на балу, липкие руки…

Самые страшные фантазии о браке – отец решает отослать её и она оказывается рядом с угрюмым чужаком без единого знакомого лица рядом, отец выписывает ей родовитого мужа из дальних земель, и тот бесконечно нудит на непонятном языке, а по ночам притягивает её к себе чужими, горячими руками – меркли по сравнению с этим.

– Дереком Раллеми. Не паясничай, Омилия, ты с ним хорошо знакома. Я дала вам немало времени, чтобы получше узнать друг друга, и теперь…

– «Получше узнать друг друга»? Вот, значит, что это было.

– А ты как думала? Омилия, его отец баснословно богат. Брак с Раллеми поправит дела, а из-за твоего отца они в плачевном состоянии. Сын Раллеми станет владетелем у твоих ног, пока ты будешь принимать решения на верхнем троне. Кьертания вернётся в наши руки, и впредь Химмельны будут умнее – потому что я всегда буду рядом, моя дорогая дочь, чтобы помочь тебе. Что до твоего отца – он ничего не сможет сделать, если на нашей стороне выступят Раллеми. Долг Химмельнов перед ними огромен. Что будет делать твой отец, если они потребуют от правящего дома уплаты? Складывать камушки с Усели на пару? Этого не хватит, чтобы удержаться на плаву. Его власть станет слишком шаткой, чтобы удержать её. Он ведь не хочет, чтобы вековое правление Химмельнов закончилось вот так, бесславно?.. Ему придётся смириться. Все будут в выигрыше – и он это поймёт.

– Есть и другие способы поправить наши дела, – голос Омилии дрожал, и это было плохо, – усиление экспорта, отец говорил об этом, и…

– Омилия, ты что, вообще меня не слушала? – голос Кораделы, и до того ледяной, похолодел ещё сильнее. Солнце за окнами библиотеки садилось, и по корешкам книг на полках поползли стройные длинные тени. Изгибаясь, они огибали Кораделу. Будто боялись её.

– Я слушала. Но…

– Или ты хочешь, чтобы на трон сел Биркер, калека, который неизбежно станет куклой в чужих руках…

«То ли дело я, не так ли, мама?»

– …а Кьертания перешла прямиком во власть чужеземцев? Ты должна меня слушаться. Я твоя мать, и я владетельница, хранительница души континента, владычица тепла и госпожа огня, или ты забыла об этом? Я знаю, что лучше для тебя. Я знаю, что лучше для страны. Мы долго готовились к этому шагу, и уже скоро, да помогут нам Мир и Душа, мы его сделаем. И ты должна быть готова сыграть свою роль. – Корадела помедлила, внимательно изучая лицо дочери, и продолжила мягче, нежнее: – Я люблю тебя, как никто другой, как никто и никогда не будет любить тебя, дорогая дочь… и однажды, поверь, ты это оценишь. И именно потому, что я люблю тебя, я сделаю всё, чтобы защитить тебя. Ты можешь противиться, злиться… это всё равно будет сделано. Нам не на кого положиться, милая моя. Только друг на друга.

Всё самообладание, взращённое в Омилии жизнью до дворце, матерью, отцом, всей её жизнью, потребовалось ей в тот момент, чтобы широко улыбнуться и кивнуть.

– Конечно, матушка. Я готова. Я… растерялась. Но я понимаю: ты права. В конце концов, это должно было случиться рано или поздно. Мы с Дереком поладим. Он показался мне… смирным.

Несколько мгновений Корадела подозрительно смотрела на неё, но потом кивнула, удовлетворённая.

– Ты мыслишь верно, Омилия. С юным Дереком проблем не будет. Он тебя обожает. Если тебе он не слишком по сердцу, что ж… Чтобы завести наследников, необязательно встречаться слишком часто. Но я предупреждаю тебя сейчас, Омилия: это необходимо, и чем быстрее, тем лучше. Наследники упрочат твоё положение. Твой братец, я уверена, детей иметь не способен. – Поколебавшись, мать коснулась щеки Омилии. – Всё будет хорошо, моя дорогая. Ты снова будешь жить, как пожелаешь, а я – продолжу заботиться о тебе, а потом и о твоих детях. Разве не чудесно?

Уже уходя, Корадела погрозила Омилии пальцем:

– И никому ни слова, моя милая. Это наш с тобой секрет. Я уверена, что Раллеми согласятся, и всё же последнее слово ещё не сказано. Служитель Харстед поедет со мной. Он будет нашим посредником – ведь динн Раллеми так набожен.

– Да, мама.

Омилия вцепилась в край стола так, что побелели пальцы.

– Дьяволы, – прошипела она, когда дверь за Кораделой закрылась.

Что ей делать? Писать отцу? Корадела неспроста дождалась его отъезда, чтобы огорошить Омилию этой новостью. Пока письмо достигнет его – если кто-то из шпионов матери его не перехватит, – дело уже будет сделано.

Даже к брату она не может теперь пойти. Или может? Что, если Корадела просто выдумала всё, чтобы заставить дочь поступить по-своему?

Омилия вспомнила долгие часы, проведённые у ног брата.

«Ты любишь меня, братик?»

«Конечно. Кого ещё мне здесь любить? Ты перемазалась шоколадом, Мил. И, кажется, твой учитель нас нашёл. Вон он идёт – так что придумывай оправдание поскорей».

Мир их летнего дня заслонила ледяная тень голоса Кораделы.

«Никто не будет любить тебя так, как я».

Омилия уронила лицо в ладони. Унельм – ей нужно было увидеть Унельма как можно скорее.

Он должен помочь ей, ведь и он виноват в том, что с ней сейчас творится.

Это он сделал её слабее.

– Госпожа…

Ведела не послушала её, вернулась в библиотеку.

Омилия отняла руки от лица.

– Что тебе нужно? Я же велела ждать меня.

– Я знаю. Но я узнала кое-что… только что. Это ещё не гласно, но вы должны знать. – Что-то в голосе Веделы заставило Омилию поверить: дело серьёзное.

– Что случилось?

– Эрик Стром арестован, пресветлая. За те самые убийства. Представляете?

– Что? – переспросила она, на миг всерьёз задумавшись, а не сон ли все события последнего часа – дурацкий, путанный, странный сон. – Стром – тот самый убийца? Что за чушь?

– Я узнала только что, от Марны, у неё брат служит охранителем. Он сказал, Строма уже в крепость Каделы везут. Госпожа… выходит, у моего знакомого, – так безопасности ради они с Веделой называли Унельма между собой, когда приходилось заговаривать о нём во дворце, – всё получилось, так? Об этом ещё не объявлено, но он, наверное…

– Я что-то ничего не понимаю, – Омилия вздохнула. – Ладно, скоро мы увидимся, и всё станет ясно. Стром… в голове не укладывается. Молчи, пожалуйста, Ведела. Я уже вижу, что ты собираешься сказать какую-то гадость. Я знаю, что Стром тебе не нравится. Но это не делает его убийцей.

– Я не о том, госпожа. Я про моего знакомого и наши планы. Не знаю, как это теперь выйдет. Пока я шла сюда, заметила слуг пресветлой владетельницы. И поглядывали они на меня…

– Мама.

– Да. Не знаю, о чём именно вы говорили, но…

– Увидеться с ним будет труднее. – Омилия тряхнула головой. – Плевать. Она скоро уедет.

– Я знаю, – Ведела зашептала еле слышно. – Об этом тоже говорили. Она уже знает про Строма. Взяла дело под личный контроль и будет на постоянной связи с советом.

– Почта в усадьбе Раллеми должна работать исправно, – пробормотала Омилия.

– Это значит ещё и что она сможет следить за каждым вашим шагом, и встреча с моим знакомым…

– Я знаю, как это устроить. Теперь иди. Мне надо подумать… и написать письма. Одно отправишь в резиденцию Ассели. А другое – своему знакомому. Придумай что-нибудь. Это нужно будет сделать как можно быстрее.

– А открытка, пресветлая? Вы потеряли её, и теперь…

– Забудь об открытке. Кажется, хуже быть всё равно уже не может. Так что будем решать проблемы поочерёдно. Сейчас не до того. И ещё кое-что… – Омилия поколебалась, прежде чем продолжить: – Ты не слышала чего-то нового о Биркере в последнее время?

– О вашем брате, пресветлая?

– Разве у нас здесь много других Биркеров? Ну да, о нём…

– Что именно вас интересует? – Показалось Омилии, или служанка и вправду отвела взгляд?

– Что слышно о нём в последнее время? В городе, во дворце? При мне таких вещей обсуждать не станут, но ты-то много где бываешь. Не случилось ли так, что… его имя стало чаще звучать… а люди, ну… вспоминают о нём?

Ведела и в самом деле не смотрела на неё, и Омилия нахмурилась.

– Говори правду.

– Пожалуй, что так, госпожа. Белый мотылёк…

– Биркер, – поправила наследница чуть резче, чем собиралась, и губы Веделы дрогнули.

– Я знаю, пресветлая. Но в городе его зовут «Белым мотыльком». В последнее время о нём и вправду стали говорить чаще.

– Как о возможном наследнике? – спросила Омилия тихо, и Ведела пожала плечами.

– Я в таких разговорах не участвую, – пробормотала она. – Но… может, и что-то вроде того, да.

– Почему же ты не сказала мне раньше? – Омилия услышала свой голос как будто со стороны – слабый, детский.

– Я не хотела огорчать вас, – пробормотала Ведела. – К тому же… какое это имеет значение? Болтают люди… Это просто пустой трёп, госпожа.

Всё это время…

Чем она сама занималась, выходя в город? Трепетала от счастья, ожидая встречи с Унельмом – вместо того чтобы смотреть и слушать. И кого ей теперь винить?

– Конечно. Ты права, Ведела. Это всё. Оставь меня.

Ведела ушла – поспешнее, чем обычно.

Омилия подвинула к себе бумагу и принялась писать.

Почерк торопливо валился вбок, и мать, должно быть, фыркнула бы, увидев… при мысли об этом Омилия принялась ожесточённо ронять буквы ещё ниже, почти укладывая их на разлинованные строки.

Она должна взять себя в руки, собраться. Вернуться в игру, в каждую из игр – думать, думать, чтобы не остаться проигравшей.

Сорта. Серебро Стужи. Барт

Двенадцатый месяц 724 г. от начала Стужи

Я проспала весь день – видимо, под воздействием эликсиров, прописанных кропарём.

А может быть, под воздействием стыда. Открыв глаза, я вспомнила о том, что случилось вчера, и тут же пожалела, что не могу проспать ещё несколько дней. Или, может, месяцев.

Зато рука почти не болела. Процессы исцеления шли во мне полным ходом. После завтрака нужно было не забыть ввести вместе с обычными эликсирами те, что мне дали с собою в центре.

Я думала обо всём этом машинально – так же машинально приготовила и выпила кофе, съела кусок хлеба с сыром – и не почувствовала вкуса.

По крайней мере, Строма здесь не было – судя по всему, ушёл из дома рано или даже вовсе ночевал где-то ещё… Мне не хотелось думать где.

Я не знала, откуда взялась та пьянящая, головокружительная смелость, которая подтолкнула меня сделать вчера то, что я сделала. Не знала, как смотреть в глаза своему ястребу теперь, после того, как он отверг меня.

Я не думала, что всё выйдет именно так – я вообще ни о чём не думала. И теперь, сидя над твердеющими остатками хлеба с сыром и остывающим кофе, я пыталась собраться с мыслями, решить, как жить теперь… Уж точно не под одной крышей со Стромом, по крайней мере это было ясно наверняка.

Я медленно вымыла посуду, загасила дравтовую горелку, убедилась, что притушены все валовые лампы. Потом поднялась наверх, сняла с кровати постельное бельё, закинула в корзину для стирки. Разберусь с этим позднее – пока стоило собрать вещи.

Всё это было ошибкой с самого начала. Давно нужно было уйти от него, жить самостоятельно. Завести друзей более близких, чем Кьерки или Маркус. Чаще общаться с сестрёнками. Может быть, начать встречаться с кем-нибудь – почему нет? Я могу понравиться кому-то. Кто-то может понравиться мне.

У меня может быть своя жизнь – жизнь, не связанная с Эриком Стромом. Многие ястребы и охотники отлично работают в паре, не проводя за пределами Стужи времени вместе больше необходимого.

Более того, многие принципиально избирают именно такой путь – и теперь я понимала почему.

Я складывала в сумку книги, блокноты, одежду – одежды у меня накопилась куда больше, чем я ожидала… Не сравнить с парой смен, с которой я приехала, кажется, вечность назад, из Ильмора в столицу.

Я погладила кончиком пальца серебряную птицу, подаренную Стромом. Он говорил, что хотел подарить мне что-то, не несущее символизма, но сейчас в этой маленькой сверкающей птичке я увидела добычу ястреба, представила, как бьётся она у него в когтях.

– Перестань, – сказала я сама себе. – Стром не заманивал тебя, не ловил. Он не виноват, что всё так вышло.

Я сунула птичку в чистый носок, а носок – в сумку. Мне не хотелось надевать её – наверное, не скоро я решусь снова надеть её, если решусь вообще. Я вспомнила, как Стром касался её, лежавшую у меня на шее, и задрожала.

Вспомнила его прикосновения, когда он смазывал мои раны, его улыбки, и то, как он слишком часто стоял близко ко мне – очень близко, куда ближе, чем требовалось.

Как я ни пыталась убедить своё сердце в том, что Стром не заманивал меня в свои сети нарочно, оно дрожало от обиды. Оно, в отличие от меня, знало, что с какого-то момента Стром хотел касаться меня не меньше, чем я – его.

Но ему не хватило смелости.

– Перестань, – снова сказала я. – Не пытайся делать из него труса, чтобы себя утешить.

Я складывала в сумку камзолы, штаны, бельё – а перед глазами было лицо Эрика Строма, каждый шрам – так близко, и его глаза, чёрный и золотой, как зеркальное отражение моих собственных, горящие, как угли… Я чувствовала его прикосновения, которые всё ещё были спрятаны в моём теле, его дыхание – оно смешалось с моим и парило теперь у губ…

Я отпихнула сумку, упала на кровать и спрятала в ладонях пылающее лицо. Я понимала, что никогда больше не смогу быть с ним рядом, не вспоминая о его руках, губах, его тепле и жадности… но деваться было некуда. Связь ястреба и охотницы, нерасторжимая, соединяла нас. И я хотела продолжать искать Сердце, хотела быть рядом, когда Стром преуспеет, увидеть, что случится, когда оно окажется в его руках… Может быть, он оттолкнул меня как раз потому, что я помешала ему достичь Сердца, оказалась обузой? Может быть, он разочаровался во мне?

Я умылась холодной водой, и мне стало чуть легче… А потом я услышала, что в дверь первого этажа стучат.

Не Стром – у него был ключ, и впервые при этой мысли я почувствовала облегчение.

Я пригладила волосы и заправила домашнюю рубашку в штаны перед тем, как открыть.

На пороге стоял Унельм.

Я сразу поняла: что-то случилось. Лицо у него было бледное, волосы всклокочены, куртка застёгнута не на ту пуговицу. Он тяжело дышал, как будто после бега, и смотрел куда-то в сторону, словно боялся глядеть мне в глаза.

– Привет. Что ты здесь делаешь?

Вместо ответа он протянул мне сложенный вдвое листок.

– Мне жаль, Сорта. Правда. И прости… Я приходил утром, стучал… Но никто не открыл.

Следующий выдох застрял в груди, сердце дрогнуло. Я взяла листок негнущимися пальцами, развернула.

«Иде, ничего не предпринимай. Я разберусь. Эрик».

– Что это? – тихо спросила я. – Что случилось?

– Строма арестовали… Вчера, – сказал Унельм быстро, проглатывая часть слогов, как он делал порой и в детстве, стремясь поскорее разделаться с самым неприятным, чтобы поскорее вернуться к играм и веселью как ни в чём ни бывало.

– Что?.. – Я осеклась, поняв, что в который раз повторяю одно и то же. – Этого не может быть. Ты же говорил, что всё в порядке. То дело с контрабандой… он не виновен, Олке сам это признал, разве нет?

И ошибался – но знать о том, что я в курсе, Ульму точно не следовало.

– Дело не в контрабанде, – пробормотал Унельм. – Это про убийства… ну, те самые убийства. Ночью было новое. И Строма застали рядом с жертвой. Он…

Голос Унельма зазвучал вдруг гулко, как будто уши залепило снегом. Слова доносились откуда-то издалека, и я ухватилась за дверной косяк, потому что мир поплыл вдруг куда-то – и я вместе с ним.

Его руки на моём теле.

Кровь под его Арками, кровь в его снах.

И его глаза – они были достаточно близко ко мне, чтобы я могла увидеть в них душу.

– Это ошибка, – сказала я твёрдо, и мир пришёл в равновесие.

– Если это ошибка, об этом скоро узнают, – сказал Ульм. Я попыталась поймать его взгляд. Тщетно.

– Это ты увидел его там, да? Ты сделал так, что его арестовали?

Ульм молчал, и я почувствовала, как сжимаются кулаки, как что-то внутри меня жаждет ударить его изо всех сил, не сдерживая ни себя, ни препараты. Я ещё не успела ввести утренний эликсир и вряд ли причинила бы ему серьёзный вред – но в тот момент жалела об этом.

– Значит, это правда.

– Слушай, Сорта… Я до последнего надеялся, что он тут ни при чём. Я знаю, что он для тебя…

– Ты ничего не знаешь. Слышишь? Ничего. – Я разжала кулаки, глубоко вдохнула. Что бы там ни писал Стром, я должна была сделать всё, что смогу, чтобы вытащить его из беды. А Унельм, как ни крути, был теперь представителем закона. – Эрик не виноват. Он был дома каждую ночь, когда совершались убийства. Я могу это подтвердить…

– Свидетельству охотницы никто не поверит, Сорта. Кроме того, он мог уходить, когда ты засыпала – как вчера…

– Значит, его подставили. Строму многие завидуют, его могли…

– Вынудить прийти на место преступления? Как?

На этот раз я не удержалась – подалась вперёд, вцепилась в рукав Ульма, подтащила его ближе к себе – ему наконец пришлось посмотреть мне в глаза.

– Это ведь твоя работа – расследовать, так? Ну так выясни, как это случилось.

Некоторое время мы смотрели друг на друга, а потом Унельм вдруг обнял меня – так внезапно, что я не успела ему помешать.

– Мне жаль, что я постоянно причиняю тебе боль, Сорта, – сказал он мне в волосы, и я почувствовала его запах – знакомый с детства. Не изменившийся. – Я не хочу этого. Я буду счастлив, если Стром не виноват… Но пока что очень многое показывает, что… Пожалуйста, ты должна понять…

Я вывернулась из его рук и его запаха – запаха детства, запаха вины.

– Наверное, награда за него будет огромной, не так ли? – Ресницы Ульма дрогнули, и я поняла, что угадала. – Ты ведь ради неё так усердствовал? Я знаю, что у этого твоего Олке на Строма зуб, и ты, значит, решил, что убедить его в том, что именно он виноват, будет проще простого? Знаешь, я многого могла бы от тебя ожидать, но это…

– Думай что хочешь, – сказал он неожиданно взрослым, усталым тоном – такого я от него прежде не слышала. – Я понимаю, он – твой ястреб. Нерасторжимые узы, всё такое… Но если он и вправду виновен? Подумай об этом, Сорта. Если он и вправду убил всех этих людей… Ты что, и тогда будешь его защищать? Не делай глупостей, ладно? Если он невиновен – я первым приду просить у него прощения.

– Сильно сомневаюсь. – Прежде чем Унельм успел ответить, я отступила в дом и захлопнула дверь, прижалась лбом к тёплому дереву.

Я дрожала.

Слишком много всего. В кои-то веки я чувствовала, что не могу оставаться хладнокровной, не могу думать…

Мне нужна была помощь. Нужно было посоветоваться с кем-то, кто был Строму близок – и кто мог знать, что делать.

Всего однажды я была в гостях у Барта – в компании Эрика – и не была уверена, что сумею найти его дом. Но попытаться стоило.

Я переоделась, шипя от боли каждый раз, когда одежда касалась левой руки. Нужно было как можно быстрее найти транспорт – любой. Уже собираясь отворить дверь, я вспомнила об эликсирах и, поминая дьяволов, принялась в который раз за день штурмовать проклятую лестницу.

«Ничего не предпринимай».

Я представила себе Строма, его выражение лица, когда он будет говорить: «Я ведь просил не лезть, Хальсон. Почему ты опять не послушала?»

Пусть злится. Пусть отвергает меня, пусть откажется от меня совсем… Но я собиралась сделать что угодно, чтобы помочь ему.

Идя по обочине, я думала: то, что Эрик попал в такую беду сразу после того, как мы почти достигли Сердца, не может быть совпадением. Пока что я не могла подумать об этом как следует… И всё же в этот миг я впервые почувствовала, как будто все мы – Стром, я, может быть, даже Химмельны – всего лишь фигуры на чьих-то полях.

Что ж, если это и вправду так и если игроки и вправду решили убрать Строма с полей, они не на тех напали.

Мне удалось сесть на поезд, шедший до квартала Торговцев, где жил Барт. Там я поплутала с полчаса, но, в конце концов, узнала его дом – небольшой, выкрашенный в белый, с синей покатой крышей.

Барт почти сразу открыл мне – и я тут же поняла: он знает. Выглядел наставник Строма старее обычного, и руки его дрожали.

– А, Иде Хальсон. Само собой… Правильно сделала, что пришла. Заходи, девочка.

Я последовала за ним в тёмную гостиную. Здесь пахло старой деревянной мебелью и лежалой тканью. В этом запахе было что-то успокаивающее.

– Садись. Я принесу нам выпить.

Я не могла с ним спорить – ноги дрожали, рука снова начала болеть под повязкой, и я без сил опустилась в глубокое кресло, обитое линялым бархатом.

Прямо передо мной на столе лежала газета – свежий «Голос Химмельборга», и я перевернула страницу.

Конечно, лицо Строма на первой же полосе. Газетчики уже взялись за него, хотя не было ни суда, ни следствия, после которых можно было бы признать его виновным.

– Не стоит читать это, – сказал Барт, вернувшийся с подносом, на котором стояли чайник, чашки и тёмная бутылочка – видимо, снисс.

– Хорошо. Вы что-нибудь знаете о нём? Вы его видели?

Барт покачал головой:

– Нет. Я получил записку от Эрика… но его сразу отправили в крепость Каделы – там он будет ждать суда. Говорят, отдел Олке привёл неоспоримые доказательства его вины, – Барт горько хмыкнул. – Сильно сомневаюсь. У Олке давно зуб за Эрика… Уверен, он просто счастлив, что всё так сложилось… – Барт разлил чай. – Но мы ещё посмотрим. Найдутся препараторы, которые нам помогут.

– Значит, вы знаете, что делать? – впервые с момента, как я увидела Унельма на пороге дома, мне стало легче.

– Конечно. Мы не станем сидеть сложа руки. Ты с нами, девочка?

Я снова услышала предостерегающий голос Эрика. Коснулась связи между нами, но она оставалась холодной, далёкой, как воспоминание.

– Что именно мы будем делать?

– То единственное, что может сработать. Забастовку. Химмельны позволили бросить одного из Десяти в крепость, не дожидаясь суда. Мы должны показать им, что препараторы стоят друг за друга, как никогда.

– Забастовку, – повторила я, и мне стало жарко, хотя окна в гостиной Барта были широко распахнуты. Немыслимо. Вряд ли эта мысль впервые приходила кому-то из препараторов в голову – но история, написанная Химмельнами, должно быть, надёжно вымарывала такие эпизоды со своих страниц. Я вспомнила слова Строма о том, что у него в запасе немало способов, которыми можно перевернуть поля. – Постойте… вы планировали её и раньше, так? Вы… и Эрик?

Барт кивнул.

– Эрик будет недоволен, что я выставлю эту фигуру на поле раньше времени… Недостаточно препараторов на нашей стороне. Кто-то, я уверен, присоединится по ходу дела. У многих есть свои причины встать Химмельнам поперёк горла. И всё равно… нас может оказаться слишком мало, чтобы по-настоящему переломить ситуацию в свою пользу. И всё же Химмельны увидят, что мы на это способны. Велика вероятность, что они захотят замять всё это. Что они испугаются нас. Неожиданность – то, что делает непобедимым даже слабое оружие.

– Но другого шанса не будет, так? Если они будут знать, что препараторы способны на такое, – в следующий раз никакой неожиданности не будет.

– Говоришь, как Эрик. – Барт вздохнул. – Да, он хотел сыграть в эту игру сам – и иначе. Но он больше не сыграет в игры, если мы его не вытащим. Химмельны хотят как можно скорее успокоить горожан. Что до Эрика… Его при дворце любили, особенно когда он был совсем мальчиком… Но с тех пор многое изменилось. Он не всегда был осторожен в делах и словах, – Барт запнулся, как будто поняв, что говорит мне слишком много. – Мало того… Он стал легендой, а ни один правитель не потерпит легенду у себя под носом. Герои опасны. Рано или поздно они убивают чудовищ.

– А если произойдёт ещё одно убийство? Все поймут, что Эрик не виновен. Его отпустят.

– Да простят меня и Мир, и Душа – это было бы отличным раскладом для нас. Но никто не гарантирует, что это случится скоро. Что это случится вовсе. Преступник может порадоваться тому, что всё сошло ему с рук, и уйти в тень надолго… Может, навсегда. Если же нет… Ты знаешь, что в Каделе очень холодно? Там можно заболеть и умереть. Можно ненароком напороться на безбашенного сокамерника. Многое может случиться… если мы не поспешим.

Он был прав – и всё-таки я колебалась, и дело было не в том, что мне предстояло снова нарушить приказ ястреба. В конце концов, я уже сделала это, придя сюда.

Но нарушить долг препаратора было больше, чем это. Это значило стать изменницей, предать всё то, чему меня учили с детства, то, на чём стояла Кьертания. Служба препаратора священна – это твердили повсюду и всегда, в газетах, храмах Мира и Души, городишках вроде моего Ильмора и богатейших домах столицы. Это не оспаривалось никем и никогда. Отказаться выполнять свой долг перед Химмельнами, Кьертанией, её людьми значило противопоставить себя – всем.

Какими могут быть последствия? Храм Мира и Души проклянёт нас, если велит главный служитель Харстед.

«Вы кажетесь разумной девушкой».

Что, если мы все окажемся в крепости Каделы? Если Химмельны окажутся готовы к забастовке и решат раз и навсегда показать препараторам цену ослушания?

Теперь я думала не о Строме. Я думала об Аде и Ласси. Что они делают сейчас в своём пансионе? Учатся танцевать? Рисуют? Читают по ролям диалоги из «Полёта над Химмельборгом» или «Владетельницы Аделы»?

Что бы они ни делали, они ждут выходных, ждут, когда мы пойдём в Зверосад или Шагающие сады, театр или музей. Но больше, чем театров, они ждут меня, свою сестру, которая заботится о них, которая никогда не подведёт их и не оставит.

Кто позаботится о них, если я окажусь в тюрьме вместе со Стромом? Как могла я рисковать их жизнями ради Эрика, который к тому же велел мне не вмешиваться?

Я поймала на себе взгляд Барта – внимательный, испытующий.

– Я знаю это молчание, – сказал он спокойно. – Ты сомневаешься.

– Да, – просто ответила я, и он кивнул.

– Ты не глупа. Было бы странно, если бы ты не сомневалась. Я знаю, о чём ты думаешь… У меня, старика – конечно, для тебя я старик, девочка… Так вот, у меня нет никого, кем я дорожил бы, кроме Эрика. Я не рискую никем, кроме себя, – а этот риск меня не сильно заботит. Ты в иной ситуации. Я знаю, что Эрику нелегко далось вывезти твоих сестёр из Химмельборга…

– Я перед ним в неоплатном долгу.

– Я не пытался напоминать тебе об этом. Я хорошо понимаю твой страх. Ты отвечаешь за сестёр. И боишься, что подведёшь их.

– У них нет никого, кроме меня, – сказала я тихо, и Барт улыбнулся.

– У любого есть кто-то, при мысли о ком трепещет душа. И это хорошо – только это даёт надежду на более справедливый мир в будущем. Посмотри на меня. Я готов поставить на карту всё ради Эрика, о котором давно привык думать как о родном сыне. И кто знает, может быть, то, что я готов ради этого сделать, изменит жизнь всей Кьертании…

– Вы говорите так, потому что хотите помочь Эрику. Я тоже, но…

– Это больше, чем Эрик, девочка. Он собирался сделать это, чтобы показать Химмельнам, когда придётся: препараторы – не их слуги. Препараторы – сила, с которой нельзя не считаться. Химмельны слишком привыкли к тому, что власть сосредоточена в их руках, давно и неоспоримо. Но всё это время их власть держится лишь на том, что делаем мы. Без нас они бы ничего не стоили. Что реально они давали людям, кроме красивых слов в газетах? Тепло в домах, еду и дравт – всё это даём им мы. Если мир услышит нас, это может даровать свободу не только Эрику. Иде Хальсон… Мир никогда не изменится, если каждый из нас будет думать о многих – но не обо всех. Я понимаю, рискнуть благополучием сестёр – непросто. И я рад был бы обещать тебе, что мы победим и у нас не будет проблем… увы, я не могу. Но если мы преуспеем – спасём Эрика. И, быть может, твои сёстры будут расти в мире более правильном, чем наш.

Я упорно молчала, сжимая чашку с чаем. Она обжигала мою ладонь, и на глазах выступили слёзы.

Я представила Строма в тюрьме, одного, без помощи. Представила дворцовый парк, праздных, лёгких людей, взбудораженно обсуждающих его арест.

«Вы слышали? А вы? Кто бы мог подумать!»

Даже если ничего не выйдет – разве не этого он хотел? Попыток изменить мир? Я не смогу найти Сердце Стужи без него. Но я могу попытаться сделать хоть что-то.

– Я с вами, – сказала я Барту. – Но мне нужно время – хотя бы до конца дня. – Приняв решение, я как-то сразу успокоилась, и теперь с холодной головой, которой мне так не хватало, думала о том, как именно подстраховать сестёр наилучшим образом. Накопленных денег хватит, чтобы оплатить пару лет пансиона, – но как убедиться, что деньги пойдут именно им в руки? Следовало позаботиться об этом.

– Хорошо, – сказал он так, будто и не ждал от меня другого ответа. – У тебя оно есть. Мы начинаем завтра. Тебе предложат присоединиться к групповой охоте, пока непонятно, что со Стромом. Сегодня вечером тебе наверняка придёт назначение. Игнорируй его. Не иди в центр. Ничего больше от тебя не требуется.

– Если ко мне придут?..

– Отвечай честно. Скажи, что не вернёшься на службу, пока твоего ястреба не выпустят из Каделы. Завтра по меньшей мере сотня препараторов поступят также…

– Сотня? – выдохнула я, но Барт горько улыбнулся:

– Увы, девочка, это лишь снежинка в Стуже. Но день не окончен. Я нанесу ещё несколько визитов, напишу ещё несколько писем… Я отправлюсь к Десяти. Если они поддержат нас – быть может, на площадь выйдут тысячи.

– Тысячи, – снова повторила я, пытаясь это осмыслить. – Может быть, мне тоже стоит…

– Нет, – прервал меня Барт, хмурясь. – Участие – одно, а организация – совсем другое. Когда мы вытащим Эрика, он не поблагодарит меня, если узнает, что я позволил тебе так рисковать. Теперь ступай. Двух дорог и горячего сердца.

– И пусть серебро Стужи станет золотом, – отозвалась я. Барт улыбнулся, но промолчал.

Газета «Голос Химмельборга»

«Знаменитый ястреб Эрик Стром, аномально рано начавший свою службу препаратора и с тех пор стабильно занимавший высокую позицию в рейтинге, арестован и отправлен в крепость Каделы. Официальных обвинений пока не предъявили, но «Голосу» удалось выяснить, что Стром подозревается в совершении бесчеловечных убийств, долгое время волновавших сердца и умы горожан…»

Газета «Светоч Кьертании»

«…Вина скандально известного ястреба доказана! Какая участь ждёт Эрика Строма – казнь или пожизненное заключение в крепости? Ясно одно: случившееся – результат колоссальной лояльности общества к препараторам, которые…»

Газета «Таинственное и необъяснимое»

«Невероятный поворот событий: тварь из Стужи приняла облик прославленного ястреба Эрика Строма!»

Эрик Стром. Крепость Каделы

Двенадцатый месяц 724 г. от начала Стужи

Его отвезли в крепость Химмельборга, самую знаменитую тюрьму Кьертании.

Кадела, названная так одним из древних владетелей в честь сестры, – странный подарочек, что ни говори – напоминала издалека лёгкий обрывок сажи, прилипший к безупречно белым снегам. Каделу построили на самой границе между обширными пригородами Химмельборга и Стужей. Рядом с ней всегда было холодно, и охранники ходили в чёрных и белых шубах до самых пят, напоминая недобрых нахохлившихся птиц.

Чудовищная работа – Эрик бы на такую ни за что не согласился.

Его и его сопровождающих подняли на вершину горы на лебёдке, которую вращали сотни проворных лап васок. С высоты Стром смотрел на город, уплывавший от него всё дальше и дальше.

Отсюда Химмельборг выглядел таким крошечным – будто поле для игры в тавлы, расчерченное на квадраты. Зелёный в середине – дворцовый парк. Эрик представил себе тонкие ароматы роз, рассыпчатого печенья на серебряной тарелочке, душистого чая, с мучительно высоким звоном льющегося из изящного фарфорового носика. Он вспомнил Омилию, то, как она смотрела на него – испуганно и возбуждённо одновременно.

Не стоило забрасывать её – быть может, сейчас он не оказался бы в таком дерьме.

Но сразу вслед за тем он вспомнил другую девушку, другие возбуждённые и испуганные блестящие глаза.

Подъёмник шёл выше, и воздух становился холоднее, и дышать было как будто трудней.

Один из сопровождающих, не глядя на него, накинул ему на плечи серую робу – не слишком чистую, драную на рукаве, но тёплую. Стром, как мог, поправил её скованными руками.

– Спасибо.

Охранник не ответил – отвернулся.

Итак, все здесь считали его виновным – безо всякого суда. И всё же, как один из Десяти, он, должно быть, пользовался ещё некоторым уважением – иначе бы робы ему не досталось.

Подъёмник скрипнул, и Эрик увидел Стужу.

Молочная, совершенная, переливающаяся далёкими отсветами, она, как белоснежное крыло, парила над высокой стеной, сложенной некогда из камня и льда для защиты города.

Конечно, без препаратов толку от неё было бы, как от соломенного плетня. Да и сейчас, не уследи препараторы за очередной аномалией, новым движением Стужи, стена бы разве что на несколько мгновений задержала катастрофу.

Разумеется, этому не бывать. Стужа способна раз в пятьдесят лет одним глотком пожрать маленький городок на окраине; препараторы могут не уследить за деревушкой, весь толк от которой, – овощи и ягоды… Но Химмельборга, великого города, Стуже не видать.

Ещё выше. Других узников, должно быть, пугала её близость. Бледный мерцающий свет, не угасавший ни днём, ни ночью, вечно пробивающийся в окошки из камер, призван был напомнить им: надежды нет, от расплаты за грехи нигде, даже в мыслях, не укрыться… Свет, должно быть, превосходно справлялся со своей задачей.

Но Эрика не пугал – напротив, встретить Стужу здесь было, как будто увидеть лицо друга в чужой неприветливой толпе.

Он мечтал уничтожить её – но сейчас почувствовал, как его душа распрямляется где-то в глубинах тела, тянется к Стуже, прося защиты и утешения.

– Добро пожаловать в Каделу, господин знаменитый ястреб, – сказал очередной охранник – такой же безликий, как десятки других до него, укутанный в чёрную лохматую шубу. – Мы поместим вас в одиночную камеру – для вашей же безопасности. В ожидании суда вам там будет удобно. Если что понадобится – у двери колотушка. Не стесняйтесь стучать подольше – парни не всегда на посту.

Этот человек говорил с ним почти дружелюбно, и Стром спросил:

– Вам известно, когда будет суд?

– Нет.

– А мой защитник…

– Вы его не пропустите.

Стром умолк. Здесь у него не было друзей – не стоило тратить силы.

Одиночная камера оказалась небольшой комнатушкой – пять на пять шагов. Узкая койка у стены, стол и стул, прикрученные к полу. Рукомойник и туалет, не отделённые от остальной комнаты ширмой – именно они, бесстыдно открытые взгляду, а не каменные стены, покрытые кое-где под высоким потолком тонкой паутинкой льда, или жёсткий, как дерево, матрас, тут же дали ему почувствовать, что он и вправду в тюрьме.

У двери висела колотушка. Он представил, как глухие, безнадёжные удары с утра до вечера разносятся по длинным тюремным коридорам, и решил: он к ней не притронется.

Забавно – всю свою жизнь, с детства, он стойко переносил боль и холод. Боль и холод были старыми друзьями, и он привык к ним… Но не к бытовому дискомфорту. Стены разом сдавили его, запах из угла показался нестерпимым, но лицо Эрика оставалось бесстрастным, пока охранник снимал оковы с его рук. Ноги оставил скованными.

– Вас будут кормить дважды в день, питьё приносить – трижды…

«Я здесь ненадолго», – хотел сказать он. Или, может: «Я не виновен».

Но эти книжные, пустые фразы были бесполезны – и уж точно до них не было никакого дела этому безликому человеку, отупевшему от монотонности распорядка тюремной жизни, от постоянной опасности – многие здесь, должно быть, годами не оставляли попыток сбежать – и от холода, холода.

От губ поднимался лёгкий пар, но на койке обнаружилась пара серых покрывал. Роскошь его положения – или они были бы положены ему в любом случае?

Он всё ещё один из Десяти – или уже нет?

Дверь за охранником закрылась, отрезая Строма от всего мира.

Когда его взяли, он успел написать записки Иде и Барту – их обещал передать тот ошеломлённый паренёк, что приходил к нему, беспокоясь о Сорте. Должно быть, тогда он и нашёл какой-то способ проследить за ним – хитро. Эрик его недооценил – сказалась дурацкая высокомерная привычка не брать в расчёт рекрутов с низким усвоением, а именно таким был для него с первых минут Унельм Гарт.

Да, Унельм Гарт – причина, по которой он здесь… Но почему-то Стром был уверен, что тот отдаст записки. В них он просил охотницу и наставника ничего не предпринимать, предоставить ему выкручиваться самому.

Он был уверен, что сможет… А вот если позволить другим начать действовать, хаоса не избежать. Ради кого другого Барт уж точно не стал бы раскрывать некоторые из их ходов раньше времени, но почти отцовские чувства, которые наставник питал к нему, могли сыграть злую шутку.

Звеня оковами, Стром подошёл к окну, коснулся решётки разгорячённым лбом, и холод обжёг его. Белое, вечное течение Стужи… Он смотрел на него и думал.

Ему не позволили взять с собой эликсиры. Что это сделает с его телом через неделю, две, три?

Он не знал наверняка.

Его подставили – да, безусловно. Но этот сон… как могло произойти что-то настолько невероятное? Разве что сама Стужа была способна на что-то подобное… И с учётом того, что совсем недавно он посягнул на её тайны, эта версия не казалась особенно безумной.

Каким будет суд над ним? Если его признают виновным – предстоит ли ему провести здесь, в Каделе, вечность? Вечность – перед окном с видом на нежные переливы Стужи, вечность, которую он будет мерить шагами от нужника до койки и обратно…

Вечность без эликсиров в любом случае не будет долгой – а станут ли их тратить на приговорённого пожизненно узника?

Или, быть может, его приговорят к смерти? Такие исходы для препараторов были редки – но ведь и преступление, которое, как они уверены, он совершил, беспрецедентно.

Приговорённых к смерти отдают Стуже.

Даже нагой, он, должно быть, продержится куда дольше, чем мог бы продержаться обыкновенный человек, который уже через мгновение обратился бы в лёд.

Но он, полный препаратов и воспоминаний об эликсирах, ещё долго живущих в теле, будет жить в Стуже долго – десять минут или даже пятнадцать… прежде чем то, что в глубине души и страшит, и манит любого ястреба, наконец свершится.

И к лучшему. Если его приговорят к Каделе, придётся покончить с этим самому.

Эрик встряхнулся. Скоро к нему отправят защитника – его друзья наверняка позаботятся о том, чтобы он был хорош. Он не виновен – а значит, выйдет отсюда… А байки о том, как он провёл несколько дней в тюремной камере, станут главным номером всех попоек в Гнезде на годы вперёд.

Засов на двери лязгнул, дверь открылась, и в камеру вошёл Магнус.

Стром ничуть не удивился, увидев его, свежего, весёлого, в драгоценной рыжей шубе из авденалийских лис. Охранник, шедший за ним, нёс перед собой поднос с едой и чаем. Посуда лёгкая, железная. Бесполезная.

Охранник поставил поднос на стол и почтительно кивнул Магнусу.

– Я буду недалеко от двери. Зовите, если он что-то выкинет.

– О, это не потребуется, – Магнус сладко улыбнулся. – Мы с господином Стромом хорошие друзья. Не правда ли? У нас всё будет отлично. Не беспокойтесь… и благодарю вас.

Они остались вдвоём. Магнус опустился на стул с тем же непринуждённым изяществом, с каким сел бы на резную скамью где-нибудь во дворце. Стром мог остаться стоять или сесть на свою каменную койку. Он выбрал второе.

Некоторое время оба молчали.

– Я хотел принести вам чего-то повкуснее, – наконец заговорил Магнус, – но это оказалось запрещено. Какая дикость, не правда ли? Разве убитых юношей воскресит то, что вы будете есть несолёную кашу вместо оленины или, например, белой рыбы? Я ел отменную давеча, в трактире. Взял и вам – но, видите, какая незадача… Пришлось отдать надзирателям.

– Я люблю кашу. Могу я узнать, зачем вы здесь?

– О, думаю, вы догадываетесь. – Магнус положил подбородок на скрещённые пальцы и теперь смотрел на Строма внимательно, почти грустно. – Ну, например, чтобы сказать: вот видите, господин Стром, я был прав, а вы ошибались. Я говорил вам: отступитесь, или быть беде. Но вы меня не послушали. Вы спрашиваете, зачем я здесь? Чтобы позлорадствовать.

– Ну, тогда вы пришли рановато. На вашем месте я бы подождал с неделю. Я бы хорошенько замёрз, проголодался, начал вонять… Сейчас – уж простите – во мне маловато отчаяния, и мне нечем вас порадовать.

– Вы умный человек, Эрик. Кроме того, у вас богатое воображение. Я уверен: и этих пары часов вполне хватило, чтобы вы поняли, в каком бедственном положении находитесь.

– Боюсь, вам придётся подождать ещё.

– Шутки в сторону, – Магнус вытянул ноги, разгладил складки лисьей шубы, вздохнул. – Вы очень разочаровали меня своим упрямством, Эрик. Меня и других, м-м-м… влиятельных людей, которые всегда принимали участие в вашей судьбе. Ваш потенциал колоссален. Полагаю, вы и так в курсе – с самого детства. Возможно, всеобщее внимание заставило вас думать, что угодно сойдёт вам с рук? Это не так. Да, начало вашего пути избаловало вас. Но теперь…

– «Избаловало»? – переспросил Стром, и голос его был холоднее Стужи за окном. – Моя мать…

– О, я хорошо знаю, что случилось с вашей матерью, – Магнус постучал ногтем по стакану чая. – Так жаль. Она была выдающейся женщиной. И уж по крайней мере она совершила воистину подвиг материнской любви, отказавшись давить вас в своей утробе. Вы могли родиться безголовым уродом, могли отравить её изнутри, могли никогда не увидеть белого света… Но посмотрите на себя сейчас, Эрик. Такой сильный. Такой уникальный. Она бы, бесспорно, гордилась вами.

Магнус говорил тихо, медленно – и вдруг от его обволакивающего, убаюкивающего голоса пахнуло чем-то резким, химическим… Запахом лаборатории.

Стены опасно сжались вокруг Строма, и на миг он снова почувствовал себя маленьким, потерянным мальчиком, только что лишившимся матери, ещё надеявшимся, но уже ощущавшим в глубине души колоссальное, отчаянное одиночество…

Он стиснул зубы, и морок отступил.

– А ваш отец, – продолжил Магнус вкрадчиво, – какое чудовищное, колоссальное невезение, не правда ли? Лишиться их обоих, одного за другим. Ваши родители заботились о вас, учили вас… И, смотрите-ка, напоследок они преподали вам ещё один важный урок, Эрик. Не стоит лезть в то, что недоступно пониманию. Или тебя сожрут быстрее, чем успеешь понять, что именно произошло. И хуже того: сожрут твоих близких, и ты, именно ты будешь за это в ответе.

– Мою историю можно прочесть в старых газетах, – небрежно заметил Стром. – Вам понадобится что-то поинтереснее, чтобы меня впечатлить.

– Значит, хотите, чтобы я вас впечатлил? Очень хорошо. Уверен, у меня это получится. – Магнус сделал глоток принесённого Эрику чая, поморщился. – Ужасный чай. Я бы на вашем месте, конечно, тут не задерживался. Впрочем, это зависит только от вас.

– Вот как?

– О да. Видите ли, Эрик, несмотря на все ваши выходки, вы всё ещё нужны мне… Очень нужны. Я верю, что вы способны на великие дела. Что вы нужны Кьертании…

– Так вы, значит, патриот.

– Можно и так сказать. Я даже больше, чем принято вкладывать в это слово. Кьертания – моя жизнь. Я сам – Кьертания, я неотделим от неё. Поэтому нет ничего важнее её судьбы… для меня, как и для вас, Эрик. Я понимаю вашу нелюбовь к Химмельнам, поверьте мне. Очень хорошо понимаю. Ни один из них – увы, приходится признать, ни один – не любит Кьертанию и вполовину так сильно, как я или вы. И то, что случилось с вашими родителями, само собой… не могло – и не может – остаться безнаказанным.

– Вы утверждаете, что Химмельны в этом замешаны? – он с трудом выговаривал каждое слово. Да, он всегда подозревал это, никогда по-настоящему не верил ни в самоубийство матери, ни в несчастный случай, унёсший жизнь отца, и всё же…

– Разве? – удивился Магнус. – О нет, я ничего подобного не говорил. Но могу сказать – рассказать – многое. Если вы наконец признаете меня своим другом, доверитесь мне… О, мы многое сможем сделать вместе. Я поделюсь с вами всем, что знаю… И, поверьте, вас ждёт много удивительных открытий.

– А взамен вы, вероятно, попросите, чтобы я плясал под вашу дудку?

– Все мы пляшем под чью-то дудку, – Магнус пожал плечами, – почему бы вам не сплясать под мою? Уверяю вас, это будет очень весело. Никто не предложит вам таких плясок, как я.

– Я смотрю, вам нравятся метафоры. Жаль портить вам удовольствие, но напомните – чего конкретно вы хотите?

– Наконец мы дошли до сути, – в глазах Магнуса вспыхнул огонёк – или просто отразилось сияние Стужи. – Если вкратце: я хочу, чтобы вы стали новым владетелем Кьертании. И супругом пресветлой Омилии Химмельн.

– Что? – Магнусу всё же удалось вывести его из равновесия. – Вы выбрали странное время и место для дурацких шуток.

– Я вовсе не шучу. Варианты, которые рассматриваются на эту роль сейчас Кораделой и её супругом, мне не интересны. Бояться нечего – я убеждён, что девочка сама пойдёт на всё, чтобы отделаться от любого брака, который ей постараются навязать… в ближайшее время. У нашей наследницы новое увлечение, и для нас с вами это неплохо. Куда лучше, чем если бы она была покорной куклой в руках родителей. Девичье сердце переменчиво – оно повернёт туда, куда нам потребуется, особенно с учётом того, что вы уже делали с ней успехи. Вас отвлекли эти ваши глупые поиски… не беда. Я уверен, всё можно исправить.

– Вы бредите, – пробормотал Эрик. – Препаратор на верхнем троне?

– «Верхнем»? – Магнус лукаво улыбнулся. – Я рад, что наши амбиции совпадают, Эрик. Не робейте. Я применю всё своё влияние, чтобы это стало возможным. Ну что, удалось мне впечатлить вас? Я знаю вас так давно, Эрик… От меня ничего не укроется. Подумайте сами: это лучшее решение. Кто будет справедливее к подданным-препараторам, чем владетель-препаратор? Разумеется, вам больше не придётся выходить в Стужу. У вас будут дела поважнее – строить новую, справедливую Кьертанию. Разве не об этом вы мечтали? Это сбудется. Без рисков. Без жертв. Рядом с вами будут мудрые советники…

– Полагаю, вы будете стоять среди них в самом первом ряду.

– Не угадали. Моему сердцу всегда милее были места подальше, в тени. Ну же, Эрик. О чём тут думать? Соглашайтесь.

– Зачем вам это?

– Секрет. – Магнус прикрыл глаза, гася сияние Стужи под веками. – Я поведаю его вам однажды… когда мы с вами станем близкими соратниками. Быть может – друзьями… и будем доверять друг другу безоговорочно.

– Вы хотите, чтобы я перестал искать Сердце. Почему просто не убьёте меня, вместо того чтобы предлагать такое? Это же абсурд.

– А вы что, ищете Сердце? Быть того не может! – Магнус всплеснул руками и рассмеялся. – Ну, простите. Не мог удержаться. Столько таинственности, Эрик… Но я знал, что вы станете искать его ещё до того, как вы сами это поняли. Да, это было предсказуемо. Рано или поздно вы должны были его пожелать… Но мечтаниям юности стоит оставаться там, где им место… Иначе разочарование будет нестерпимым. Что до того, чтобы – как вы сказали – убить вас? Я повторю ещё раз: вы нужны мне. Я не имею ни малейшего желания убивать ценного союзника… если, конечно, вы не вынудите меня это сделать. Но я уверен… Вы слишком умны, чтобы тягаться с тем, кому подвластны сны и грёзы. Ваше счастье, что у нас с вами общие интересы… Придите ко мне – и все ваши раны исцелятся. Все мечты сбудутся… Или не приходите – и умрите здесь.

– А вы легко угрожаете смертью. И так же легко убиваете?

– Вы что же, думаете, что это я?.. Как можно, Эрик. Так жестоко, так грязно… Нет. Я уверяю вас: эти чудовищные убийства совсем на меня не похожи. Но не переживайте: настоящий убийца будет наказан. Ваши соратники – отомщены. – Магнус помедлил, прежде чем добавить: – Ведь убитые юноши поддерживали ваши фантазии по поводу Кьертании без Стужи, не так ли? Какое печальное совпадение.

Эрик молчал.

Молчал.

– Так что же, Эрик? Мы с вами договорились? Трон, наследница, безопасность для вас и ваших близких, справедливость для препараторов… даже тайны вашего прошлого – и всё это в обмен на вашу дружбу. Сделка для вас более чем выгодная.

Железная посуда. Мебель, привинченная к полу. Ничего, что можно использовать как оружие.

– Я подумаю, – сказал Стром наконец.

– Подумайте, Эрик. Но не тяните слишком долго. Вы ценны, да, но, как вы хорошо знаете, у любого игрока есть несколько сильных фигур в запасе – а у любого терпения есть предел. Не испытывайте моё слишком долго. Никто, кроме меня, вам не поможет. Интересно, как вас будут называть? Кровавый ястреб? Безумец из Десяти?

– Никто не поверит, что это я убивал их.

– Разве?

Магнус подошёл к двери, ударил колотушкой – охранник открыл дверь немедленно, как вышколенный слуга.

Эрик Стром остался один.

Совет Десяти

Двенадцатый месяц 724 г. от начала Стужи

На этот раз Совет Десяти собрался в полном составе… если не считать Эрика Строма. Его отсутствие ощущалось особенно остро, и к пустому стулу – так или иначе – тянулись все взгляды.

Некоторое время, уже рассевшись и разобрав бокалы, все молчали. Ждали, пока заговорит Орт. Его ярость казалась плотной, заполняла пространство.

– Что ж, – сказал он наконец, когда от избытка этой ярости трудно стало дышать, – все мы понимаем, что именно должны обсудить. Давайте обсудим. – Его взгляд, шарящий по лицам Совета, остановился на Барте. – Что, Барт? Ты, наверно, очень хочешь высказаться?

– Да, хочу. – Барт встретил взгляд Орта прямо, спокойно, но пальцы его руки на колене подрагивали. – Всё это… ошибка. Чудовищная ошибка, и все мы это знаем.

– Вот как? Ошибка? Как удачно. – Голос Орта сочился ядом. – Значит, можем расходиться? Просто подождём пару дней, чтобы дать охранителям во всём разобраться, и дело с концом? Твой драгоценный Стром…

– Стром – один из нас, – сказала вдруг Анна, подаваясь вперёд. – Не забывайся, Орт. Ты – глава Совета. Но Стром – такая же часть Десяти, как любой из нас.

– Если это так, где же он? – Орт грохнул бокалом по столу, и стекло жалобно звякнуло. – Он подставил каждого в этой комнате. Тебя, Анна, своего наставника… Более того, опекуна! Меня… Не подставил – предал. В такую сложную для нас минуту он поставил репутацию Совета под вопрос. Уступки, да даже баловство с контрабандой… Всё это можно было бы извинить. Никто из нас не безгрешен. Но это…

– Эрик Стром – не убийца, – сказал Барт. – Мы все это знаем.

– Мы все убийцы, – рявкнул Орт. – И Стром тоже.

– Не передёргивай, Орт. Мы убиваем снитиров – не людей…

– А ты не строй из себя дурака, Барт. У тебя это плохо получается. Стром постоянно говорил о том, как немилосердны Десять к новым рекрутам. О том, сколько гибнет по нашей вине…

– А он неправ? – буркнула Ивгрид, сладкоголосая, но со взглядом холодным, как лёд, сидевшая рядом с Анной. – Дело Десяти – представлять интересы препараторов. Защищать их, насколько возможно, от системы… От них самих. Но в последние годы мы только и делаем, что пляшем под дудку Химмельнов. Делаем всё, чтобы, упаси Мир и Душа, не дать Магнусу и прочим прихвостням владетельницы повод…

– Мы собрались не за этим! – Орт заговорил громче – теперь он почти кричал. – Политика Десяти нацелена на то, чтобы защищать препараторов – всё так. Но каждый из вас знает, как шатко сейчас наше положение. Каждый знает, что партия владетельницы давно пытается перехватить контроль над препараторами, забрать власть у нас из рук. Да, мне приходилось идти на уступки… Ради того, чтобы не уступать в главном. Чего добился Эрик Стром? Убивая мальчишек, он что, думал, что мстит за этих дурёх? По его милости теперь эти дурёхи будут страдать иначе. Полгода обучения, семилетний срок покажутся цветочками, когда…

– Он никого не убивал. – Барт, в отличие от главы Десяти, продолжал говорить негромко, но все взгляды в комнате обратились к нему. – Я знал его родителей. Я заботился о нём с тех пор, как он был мальчишкой. И то, что я говорю, я говорю не потому, что люблю его. А потому что уверен: он не виновен. Я не знаю, как это возможно, но кто-то подставил его. Вы что, не видите, что со всем этим что-то неладно? Не было ни следствия, ни внятных обвинений – его сразу схватили и отправили в Каделу, как будто только этого и ждали. До суда! Одного из Десяти! Это неслыханно! Я уверен, это не может не разрешиться, но…

– Скоро мы увидим, так ли это. – Заговорила госпожа Сэл, как всегда, безукоризненно причёсанная и одетая, придирчиво изучающая ярко-алые ногти. – Но нам стоит продумать план действий на случай, если нет. Нам понадобится новый десятый…

– Как это мило, – Редрик, очень тощий и высокий охотник, при взгляде на которого всегда казалось, что ему тесно за любым столом, хихикнул. – У тебя, полагаю, уже и кандидатура есть на примете? Дай угадаю: кто-то из кропарей?

– Почему нет? – Сэл не отрывалась от ногтей. – Мой круг славится уравновешенностью… Без неё кропарём попросту не стать. А уравновешенности, как показала нам в очередной раз практика, вашим кругам не хватает. Иронично, не правда ли? Ведь у ястребов и охотников давным-давно численный перевес в совете.

Сидевший по левую руку от неё кропарь по имени Горран – самый старый из присутствующих – молча, степенно кивнул.

– Я согласен с Сэл, – сказал Варт, механикёр с бородой такой рыжей, что лицо его казалось всегда объятым пламенем. – Ястребы и охотники дискредитировали себя… Но кропари – не единственные, кто годами ущемляется Советом. Мы предложим свою кандидатуру – от круга механикёров. Решим, кто достоин, голосованием, и тогда…

– Да вы прямо как стая элемеров, – заметила Анна, улыбаясь. – Если бы у кого-то возникли вопросы, кому больше всех мешал юный Эрик, думаю, после одного такого заседания они бы отпали.

– Ты что, обвиняешь нас? – спросила Сэл. Теперь она смотрела Анне прямо в лицо, и в её голосе зазвенел лёд.

– Душа и Мир, с чего ты взяла? Конечно, нет. Я только рассуждаю – как и мы все.

– Шесть мест в Совете принадлежат ястребам и охотникам не просто так, – рявкнул Орт. – Их большая роль в…

– Так, может, пришла пора пересмотреть эту роль, – буркнул Варт. – Весь почёт – ястребам и охотникам, лучшие награды – ястребам и охотникам, шашни на балах – ястребам и охотникам… С чего бы?

– Наша служба опасна…

– Как и служба любого препаратора!

– Замолчите, все! – рявкнул Орт. – Я не намерен терпеть этот балаган. Вы, мать вашу, препараторы! Не просто препараторы – Совет Десяти. Услышу от кого-то хоть слово об этом – ваши полномочия окажутся под вопросом. На нас давят снаружи, если кто ещё не понял. Мы должны сплотиться, а не грызться между собой.

– Успокойся, Орт, – пропела Анна. – Все мы напряжены. Давайте выпьем вина… И все вместе подумаем, как именно нам выйти из этой неприятной ситуации.

– Мы должны вытащить Эрика, – сказал Барт. – Вот как нам нужно выйти из этой «неприятной ситуации». Атака на Строма – атака на всех нас.

– Это больше, чем Стром, – сказал Орт и выложил на стол газету. – Вот это оказалось на передовице сегодня утром. Полюбуйся.

Барт подвинул было к себе газету, но Орт выхватил листок и прочитал:

– «Мог ли один из Десяти так долго творить столь ужасные злодеяния, не пользуясь поддержкой своего сообщества? Как выяснилось позднее, убийства цвета кьертанского общества – далеко не единственное в списке многочисленных преступлений Эрика Строма. Не так давно он проходил как один из подозреваемых по делу о контрабанде препаратов за пределы Кьертании. Тогда прославленному ястребу удалось выйти сухим из воды – но теперь, как уверяют наши источники в Охране, это дело подвергнут пересмотру. Кроме того, несмотря на равные права препараторов, не зависящие от их круга и статуса, он не раз превышал свои полномочия – как в собственных интересах, так и в интересах своих охотников. Очень может быть, что и биографии остальных Десяти требуют тщательной и детальной проверки». Как вам такое, а?

– Это же не «Голос Химмельборга», – пожала плечами Ивгрид. – «Светоч Кьертании» – грязная газетёнка, и её репутация – ни для кого не секрет.

– Никто не покупает «Таинственное и необъяснимое»? – вставила Анна. – Там и не такое пишут.

– …Дайте всей этой истории несколько недель – и слухи улягутся…

– Надейся, – хмуро сказал Орт. – «Светоч» просто оказался побойчее и поглупее, потому что крупные издания побоялись в это лезть. Но скоро что-то подобное мы будем читать и в «Голосе», и в «Вестнике», везде. Спасибо Строму. Мальчишка… Я с самого начала знал, что ничего хорошего от его назначения в Десять не жди. Но всем казалось, что это хорошая идея… Как же, наш золотой мальчик, которого владетели показывали всем и вся, как свою любимую собачку, о чьих талантах трубили во всех газетах… Теперь пришла пора пожинать плоды.

– Что ты несёшь? – Совет Десяти давно не видел Барта таким разозлённым. – При чём здесь вообще эти жалкие статейки, репутация, за которую ты так дрожишь… Мир и Душа! Один из нас, Десяти, сейчас в Каделе. Без суда – в тюремной камере. Это должно тебя волновать! Это – а не статья в газетёнке!

– Да брось, Барт. – Орт налил себе вина из кувшина, выпил залпом. – Стром – твой любимчик, поэтому твоя попытка переложить на всех нас его проблему…

– Я не верю, что действительно это слышу. Его проблему? Это что, Десять или сборище рекрутов на попойке? Эрика наверняка подставили – и если мы не дадим бой, что ж, они – кто бы это ни был – поймут, что любого из нас можно брать голыми руками.

– Хотелось бы мне знать, как именно его подставили, – заметила Сэл с неприкрытой иронией в голосе, – что же, заставили встать над трупом только убитого юноши, измазали кровью руки? Как, по-твоему, было дело?

– Заткнись, Сэл, – неожиданно резко сказала Анна, щуря свои прекрасные кошачьи глаза. – Ты что же, тоже думаешь, что Эрик потрошил по ночам диннских отпрысков? Что за бред? Это даже звучит нелепо.

– Мы – слуги Химмельнов! – проревел Орт. – И мы не имеем права ставить под сомнение их правосудие!

– Слуги Химмельнов – или людей Кьертании?

– Теперь ты решил договориться до измены?

– Вина Эрика не доказана…

– И всё-таки он в тюрьме! Почему не я или ты? Почему, когда случается какая-то дьявольщина, это всегда оказывается связано со Стромом, м? Не думала?..

– Я ухожу, – сказал Барт, тяжело поднимаясь со стула. – Не хочу это больше слушать. Я голосовал за тебя, Орт, когда мы выбирали главу Совета, – но теперь об этом жалею. Все эти годы ты твердишь, что делаешь всё для защиты препараторов. Может, поначалу так оно и было, но теперь единственное, что ты защищаешь, – это свою собственную задницу на этом стуле. Осторожность – болезнь. Рано или поздно подцепивший её становится трусом.

– Я не разрешал тебе уходить, Барт. Ты слышал? Я, мать твою, тебя не отпускал!

Но наставник Эрика Строма покинул зал Десяти.

Через несколько минут за ним последовала Анна.

А ещё через полчаса, когда разошлись все, озираясь и вздрагивая, Ивгрид, выйдя из здания, пошла домой иным путём, путая следы – а затем, не доходя до места, взяла автомеханику и поехала в сторону квартала торговцев, на границе с которым жил Барт.

Сорта. Забастовка

Первый месяц 725 г. от начала Стужи

Чуть больше двух сотен препараторов уже почти неделю участвовали в забастовке, требуя отпустить Эрика Строма из тюрьмы до пересмотра его дела…

Но даже этого оказалось достаточно, чтобы погрузить Сердце города в хаос.

Во дворце Барту отказали в аудиенции, когда он пришёл, прося о ней от лица протестующих, и уже через несколько часов больше пятидесяти препараторов – в их числе и я – пришли к дворцовым стенам. Здесь было много знакомых лиц – я увидела нескольких друзей Строма, госпожу Анну и – вот кого я не ожидала здесь встретить – Маркуса.

– Что? – спросил он, поймав мой взгляд. – Мне нравится Стром, и я всё равно не хотел идти на службу. С утра голова раскалывается.

Я вспомнила о том, что Маркус – потомственный препаратор. Многие члены его семьи служили Химмельнам – и многие, должно быть, пали на этой службе. У него наверняка были и другие причины прийти сюда, но я не стала расспрашивать – только коснулась его плеча. Он поймал мои пальцы и крепко сжал, прежде чем отойти, чтобы поздороваться с другом.

Недалеко от них стоял высокий, стройный мужчина. Один глаз – ярко-синий, другой – тёмно-алый, с бурым пятном, как краска, растёкшимся по коже. Он смотрел куда-то сквозь толпу, сквозь площадь, будто видел что-то, недоступное никому из нас. Красивые, чувственные губы беззвучно шевелились, и он похлопывал себя по бедру, словно отбивая внутренний ритм.

Кто-то шепнул мне, что это – Горре, тот самый знаменитый художник и скульптор, от работ которых сходят с ума и дилетанты, и опытные коллекционеры. Это его работы я видела в дворцовом парке, на своём первом балу.

Не ожидала впервые повстречать знаменитость именно здесь – почему-то мне казалось, что художники к забастовкам должны быть равнодушны. И всё же он здесь – такой же отрешённый, каким был бы, наверно, и в своей мастерской… Ради Строма, с которым, наверно, и парой слов не обмолвился?

Горре заметил мой взгляд, кивнул, и я подошла ближе, представилась.

– Я видела ваши работы в парке… Они были так прекрасны и… печальны. – Я осеклась. Я говорила искренне, но вдруг мне показалось нелепым хвалить его работы – как будто ему, обласканному даже владетелями, было дело до мнения безродной девчонки из Ильмора.

Но Горре улыбнулся.

– Не всякий видит, что они печальны. Это хорошо говорит о вас.

– Спасибо… И спасибо, что пришли. Эрик Стром…

– Ну да, конечно, Стром! – воскликнул он, щёлкнув пальцами, как будто о чём-то вспомнив. – Да-да, разумеется…

Что ж, как-то так я и представляла себе художников.

Конечно, глупо думать, что все они здесь – ради него. Стром стал поводом, искрой – и, быть может, они давно ждали чего-то подобного.

Собравшись на площади перед дворцом, мы вели себя спокойно, стояли, выстроившись в ряд, похожие на стаю чёрных и белых птиц – пришедшие были в основном охотниками и ястребами – среди пёстрых, говорливых.

Барт, вставший чуть впереди, негромко и монотонно зачитывал наши требования с листа, а сразу вслед за тем – сделанные кем-то из механикёров расчёты, из которых явствовало, сколько препаратов – а значит, ресурсов и тепла – теряла Кьертания за каждый новый час нашей забастовки.

Люди оглядывались на нас, и очень скоро по толпе прошёл шёпот, который становился всё громче и громче, а потом перерос в возмущённый гул.

Вскоре недалеко от нас собралась небольшая толпа из горожан. Они тоже выстроились в ряд – куда более нестройный, чем наш – и пока не решались подойти ближе.

– Как же так, господа препараторы, а? – всё приговаривала полная женщина со слезящимися красными глазами, похожая на крупную крольчиху. – Ну ведь все всегда к вам с большим уважением, а вы-то что? Ну как же так можно, а? Недовольство у вас какое-то – а простым людям страдать? Нехорошо это, не по-людски…

Её причитания действовали на нервы, но, как и велел Барт, я сохраняла лицо бесстрастным, смотрела только вперёд – на дворцовую стену.

Постепенно плаксивую женщину оттеснили, а люди стали вести себя агрессивнее.

– Возвращайтесь на службу! – кричали они.

– Позор!

– Позор!

Кто-то привёл служителя храма Мира и Души, который, быстро сориентировавшись, начал грозить нам всевозможными карами.

– Вас ждёт вечный холод, – вещал он, – если вы не раскаетесь в этом грехе. Холод, какого вы никогда не знали!

Охотник, стоявший справа от меня, не выдержал – рассмеялся.

В тот день мы покинули площадь ни с чем.

– Они боятся, – уверенно сказал Барт. – Не знают, что делать, и поэтому не стали со мной говорить. Мы продолжаем.

И мы продолжили – однако довольно быстро ситуация начала выходить из-под контроля. К нам стало присоединяться больше и больше препараторов – но у многих из них оказалось своё видение нашего протеста. Кто-то хотел, чтобы Барт требовал заодно с освобождением Строма уменьшения срока службы, кто-то считал, что стоянием перед дворцом мы ничего не добьёмся, и нужно переходить к более решительным действиям.

Мне так остро не хватало Эрика в те дни… В глубине души я понимала: окажись он среди нас, всё, должно быть, пошло бы по-другому. Он умел говорить так, что его слышали, умел убедить каждого, внушал уважение даже тем, кто его недолюбливал. Да, если бы он, как выразился Барт, выставил эту фигуру в своё время, она, я уверена, сыграла бы иначе.

Но мне не хватало его не только поэтому. Все эти дни я чувствовала его отсутствие, как чувствовала бы, должно быть, утрату руки или ноги. То, как он отверг меня после поцелуев, казалось теперь неважным и далёким. Он был моим наставником, моим другом – и, отгоняя мысли о сёстрах, на чьих счетах лежали теперь мои деньги, о разговоре с директрисой пансиона, я твёрдо знала, что поступаю правильно.

Уже на второй день одного из друзей Барта избили, когда он возвращался с площади домой, и после этого все участники забастовки стали передвигаться по городу только группами. Газетчики так и вились вокруг нас, но Барт запретил давать комментарии – зато в первый же день высказался глава Десяти, господин Орт, который заявил, что все участники забастовки, если они не остановятся, могут попрощаться со своим положением среди препараторов.

После этого несколько человек вернулись на службу – но, неожиданно для всех, присоединился почти десяток, причём были среди них и те, кто откровенно недолюбливал Строма.

Охранители владетеля с первого дня стояли неподалёку, взяв нас в кольцо, но не вмешивались – видимо, не получив чётких указаний.

– Они боятся, – снова сказал тогда Барт, и госпожа Анна кивнула.

– Они не станут позволять охранителям стрелять по нам. А если велеть им попытаться нас прогнать – кто знает, чем дело кончится? – она неспешно расправляла свои длинные чёрные перчатки, без которых я её никогда не видела. – Они не готовы на открытый конфликт. Но и отпускать Эрика сейчас – слабость.

– Зная двор, не удивлюсь, если прямо сейчас они спорят о том, как с нами быть, и никак не могут прийти к решению. – Госпожа Ивгрид, третья и последняя из Десяти, вставшая на нашу сторону, закатила глаза. – Хозяина нет дома, и они боятся получить трёпку, когда он вернётся.

– По крайней мере, теперь мы и вправду знаем, что они беспомощны перед нами, – заметила Анна, не глядя на толпу, скандирующую «Позор! Позор!» за кольцом охранителей. Я поняла, что уже не знаю точно, кого и от кого именно они защищают.

С каждым днём становилось только хуже. Больше препараторов выходило на площадь, поняв, что ситуация накалилась слишком сильно, чтобы останавливаться. На первой полосе «Голоса Химмельборга» вышло ещё одно интервью с господином Ортом – он открыто грозился лишить Барта, Анну и Ивгрид членства в Совете Десяти, если забастовка не прекратится.

– Брехня, – сказал на это Барт. – У Орта нет власти, чтобы принять такое решение.

– Мы самую малость вышли за пределы правового поля, Барт, дорогой, ты не находишь? – Госпожа Анна не переставала улыбаться, как будто её всё происходящее ужасно забавляло.

– Вы не боитесь? – спросила я её, когда Барт отошёл поговорить с кем-то ещё. Она удивлённо приподняла брови:

– Чего я должна бояться?

– Ну, вы ведь в Совете Десяти, и если… – Она осеклась, и потому Анна рассмеялась.

– Милая моя, я годами выходила в Стужу, месяцы проводила с кропарями, которые собирали меня по кусочкам, выслушивала от них, что никогда больше не смогу ходить, есть, спать, что там ещё… И ни одного дня не боялась. С чего бы мне бояться теперь?

– И в чём же ваш секрет?

– О, всё очень просто. Меня не пугают ни смерть, ни боль, ни потеря – потому что всего этого было в моей жизни предостаточно и до того, как я узнала, что мне суждено стать препаратором. Так что Стуже нечем было меня впечатлить. Впрочем, ты ведь и сама кое-что знаешь об этом, м, Хальсон? – госпожа Анна улыбнулась неожиданно мягко, почти нежно. – Не жалей, что много теряла. Потери делают из тебя бойца, каким тем, кто не терял, не стать никогда.

Я подумала, что отдала бы право быть бойцом в обмен на жизни сестёр, матери, Гасси, ни секунды не сомневаясь, – но промолчала.

Я хотела бы расспросить госпожу Анну подробнее – но чувствовала, что больше о себе она не скажет ни слова.

Ещё через день случилась первая крупная стычка препараторов с горожанами – на одной из улиц, ведущих от площади, где не было охранителей. Нескольких человек по итогам этой драки взяли под стражу – в том числе и пару забастовщиков. Измены им пока не вменяли – только драку.

Серьёзно пострадали двое горожан и один препаратор. Им оказался друг Маркуса – ему сломали руку и сильно приложили по голове.

– Это моя вина, – бормотал Маркус, морщась, как отболи. – Он из-за меня пошёл, можно сказать, за компанию. Если бы не я, он был бы в порядке.

Я была уверена, что после этого Маркус уйдёт, но он остался.

Со второго дня все препараторы начали ночевать в Гнезде. Это казалось более безопасным, чем возвращаться по домам в одиночестве. В Гнездо возмущённые горожане не решились бы сунуться – во всяком случае, пока, – и место это было достаточно свято и для Химмельнов, чтобы они не решились прислать туда охранителей ночью.

Обитатели Гнезда, не принявшие участия в забастовке, пока ничего не говорили нам о том, в какое положение мы себя загнали – но было ясно, что этот нейтралитет соблюдается ими до поры до времени.

Я чувствовала: всё идёт не так, не становится лучше. Может быть, Барт был прав, и Химмельны и вправду боялись нас и не знали, что с нами делать. Мне начало казаться, что и сам Барт не слишком хорошо представляет себе, что делать теперь, когда забастовку не давят – скорее игнорируют.

Это игнорирование стало вдруг ощущаться продуманным ходом – пока что от повисшей в воздухе неопределённости препараторы страдали больше, чем Химмельны. Всё больше горожан приходило на площадь, чтобы выразить нам своё презрение. Всё больше охранителей стягивалось в Сердце города. Газетчики сходили с ума – нас называли предателями, безбожниками, отступниками…

А Стром оставался в Каделе.

Ещё дважды Барт просил аудиенции у Химмельнов. В ответ – ничего.

Нас становилось меньше – то один, то другой без объяснений не возвращался на площадь, и охранителям для этого не приходилось шевелить и пальцем. Забастовка затихала сама собой, потому что препараторы начинали задумываться о рейтинге, пугались угроз Орта, видели, что не приближают освобождение Строма…

Многие присоединились к протесту под влиянием порыва, яркой вспышки возмущения – но на площади у них были часы, наполненные криками возмущённых горожан, ледяными взглядами охранителей, чтобы подумать.

И выводы, к которым они приходили, были не в нашу пользу.

Нужно было что-то делать – но что? Препараторы не доверяли мне так, как Строму, не знали меня лучше, чем Барта. Даже если бы у меня и вышло придумать, как изменить стратегию наших действий, моей репутации охотницы Эрика Строма – и только – явно не хватило бы, чтобы претворить новый план в жизнь.

Я чувствовала: наше время на исходе. Терпение владетельницы не безгранично. Возможно, прямо сейчас, в эту самую минуту, она прогоняет прочь советника, который убеждал её продолжать выжидать, замалчивать происходящее, позволяя препараторам и дальше закапывать себя самим… и отдаёт охранителям приказ действовать.

Мне страшно было подумать, во что может вылиться такой приказ. Да, охранители были вооружены куда лучше нашего, но абсолютно все препараторы, я знала, не погнушаются пустить в ход все преимущества, дарованные им Стужей, если их жизням будут угрожать.

Тут-то у Химмельнов и появится повод вспомнить о законе, запрещающем препараторам использовать препараты вне Стужи. Все мы окажемся преступниками вдвойне, а люди, кричащие сейчас «Позор!»… Что закричат они после того, как на их глазах мостовые обагрятся кровью?

Казалось, воздух плавился от общего напряжения. В глубине души мне очень хотелось, чтобы на следующий день никто не пришёл на площадь, чтобы всё разрешилось как-то само собой…

Но что-то должно было случиться; что-то назревало, как тепличный плод на ветке, готовое упасть и взорваться у нас под ногами.

Поползли слухи о том, что Стром уже приговорён к смерти личным приказом владетельницы. Говорили, что это уже решено, но скрывается, чтобы наша забастовка не переросла в настоящий бунт.

Каждый раз, когда я слышала что-то об этом, моё сердце леденело.

Однажды я услышала, как кто-то в толпе горожан бормочет: «Белый мотылёк не допустил бы такого».

А кто-то другой отвечает: «Я тоже про него слыхал, что онне промах».

«Что с ним, кстати, не так-то?»

«Я слышала, что одна нога у него короче другой, а глаза, как у хаара. Сама не видала, но вот моя сестра – она во дворце работает, так та говорит, что…»

Белый мотылёк.

Биркер Химмельн.

В последнее время в городе о нём заговаривали чаще – а ведь ещё недавно большинство даже не помнили о его существовании. Но чем больше промахов допускали Химмельны в последнее время – неурожай на окраинах, погодные сбои в Дравтсбоде, зловещий маньяк на улицах столицы – тем чаще заговаривали о Биркере, первом наследнике от первого же брака владетеля, по неведомым причинам давным-давно не показывавшемся людям.

И, само собой, в байках, передававшихся из уст в уста, этот другой наследник оказывался совсем не похож на ту, которую им предлагали.

Смешно – с учётом того, что пресветлая Омилия Химмельн вряд ли имела хоть малейшее отношение к любой из их бед. Людей это не смущало. Им нужно было в кого-то верить – Белый мотылёк годился не хуже кого-то другого.

Как бы отнёсся к этому он сам? По нашему единственному разговору мне показалось, что сын владетеля только выглядел смирившимся со своей судьбой.

Быть может, все эти разговоры – не совпадение?

Тогда, в нашу единственную встречу, он приглашал меня прийти к нему, когда пожелаю… И, кажется, больше всего его интересовали секреты Строма. Мне по-прежнему нечего было ему предложить – но, если у него оставалась хоть крупица интереса ко мне, следовало использовать этот шанс.

В конце концов, он был Химмельном.

Я не стала рассказывать о своих мыслях Барту – но уже к вечеру, после того, как горожане впервые прорвали ограждение, решилась действовать.

Газета «Голос Химмельборга»

«Читайте на стр. 1. Забастовка препараторов продолжает будоражить общество!

Действия отступников имеют всё более серьёзные последствия.

Сегодняшнее утро ознаменовалось стычкой на Химмельгартдской площади. Горожане, движимые патриотическим чувством и справедливым возмущением, прорвали цепь охранителей, поставленную для защиты препараторов от взбудораженной толпы великодушным распоряжением Химмельнов.

Порядок удалось быстро восстановить в результате слаженных действий доблестной Охраны, однако среди участников событий есть пострадавшие. Чего ожидать дальше?

«Голос Химмельборга» продолжит следить за развитием ситуации. Нет сомнений, что если бунтовщики не образумятся, мы имеем все шансы увидеть, что даже у терпения владетелей Химмельнов есть предел.

Читайте дальше на стр. 2. Беседа с Нолтом Галем.

Глава охранителей Сердца города в отставке делится прогнозами по поводу забастовки препараторов.

Читайте дальше на стр. 3. Беседа с очевидцем, пожелавшим остаться анонимным.

Захватывающие подробности событий на Химмельгардтской площади.

Читайте дальше на стр. 11. Новый комментарий господина Орта, главы Совета Десяти».

Газета «Светоч Кьертании»

«Последствия, о которых молчат!

Новые результаты печально известной забастовки, о которых не напишут в других газетах!

Часть Рурмора сметена Стужей, пришедшей в движение! Причина – бездействие механикёра! Десятки семей лишились крова! Механикёр в условиях строгой секретности взят под стражу, но нам удалось побеседовать с очевидцами. Такого вы не прочитаете больше нигде. Шокирующие подробности – на стр. 2.».

Унельм. Южный предел

Первый месяц 725 г. от начала Стужи

Прежде чем снова – на этот раз по делу, не связанному с расследованием – отправиться на границу с Нижним городом, Унельм несколько раз перечитал последнее письмо от Омилии.

Она назначила встречу в крайне неожиданном месте. Омилия писала, что возникли проблемы – какие именно, не говорила, но по тону её письма Ульм почувствовал её встревоженность, понял, что она в беде, и теперь не находил себе места.

И она писала о Строме – много, два абзаца мелким, валящимся набок, переполненным чувствами почерком, и Ульм вдруг почувствовал укол ревности. Он слышал, что одно время Эрик Стром был частым гостем в дворцовом парке, Мил и сама упоминала, что они беседовали иногда…

Унельму стало стыдно. Не об этом сейчас ему стоило думать.

Омилия не могла поверить в вину Строма – как и Сорта. И если охотница не могла не быть пристрастной, то Омилия, которая просила его проверить всё и перепроверить…

С момента ареста Строма ему и без того было грустно и тоскливо, а теперь стало ещё тяжелее.

Всё дело в той встрече с Сортой, в строках Омилии, в том, как посмотрел на него Стром, стоявший над изуродованным трупом? Он не пытался убежать или сопротивляться, когда Олке и охранители прибыли на место. В конце концов, он мог просто убить Унельма и покинуть особняк, не дожидаясь их.

Но он этого не сделал.

Передавая Ульму письма для Сорты и Барта, Эрик Стром держался с прохладным дружелюбием, как будто это не он только что поймал его на месте преступления, как будто не он оказался беспощадным убийцей – и как будто был заведомо уверен, что в услуге ему не откажут.

Унельм действительно не смог ему отказать – и принял письма смущённо, как будто был в чём-то виноват перед ястребом Сорты.

– Молодец, парень, – сказал ему Олке, хлопая его по плечу. – Готовься: получишь по первое число за то, что нарушил приказ… И расскажешь мне всё, что делал. В подробностях, без обычного вранья. Но пока… молодец.

Но похвала, которую Ульм так мечтал иногда услышать, его не порадовала. Лицо Строма продолжало стоять у него перед глазами, когда его увели, – а после к нему прибавилось лицо Сорты, поражённое разом и печалью, и гневом.

Олке, несмотря на ворчание, явно гордился его успехом, и не собирался приписывать себе Ульмову победу. Церемония награждения откладывалась до возвращения владетеля в Кьертанию, но Гарту уже выделили немалые наградные – а будет ещё больше. Но и деньги не слишком его радовали – и как раз чтобы обрадоваться, встряхнуться перед встречей с Омилией, Ульм шёл теперь к границе Нижнего города, надеясь разыскать мальчика по прозвищу Сверчок.

Кому-то, кто плохо знал Ульма, могло бы показаться странным, что он как ни в чём не бывало возвращался в место, где едва не погиб… Но он не планировал заходить далеко, да и при свете дня всё казалось уже не таким страшным.

Первый же попавшийся ему на пути беспризорник знал, где обретается Сверчок, и за четверть химма согласился привести его к Ульму в кабак на самой границе между Южным пределом и Нижним городом – в «Хлад» идти в этот раз он всё же не решился.

Сверчок появился через полчаса, сияя от радости, со своим растрёпанным блокнотом под мышкой.

– Фокусник! Ты пришёл! И ты здоров. Хорошо тебя у вас там подлечили.

– У меня есть подруга, которая знает в этом толк.

– Шутишь? А я ведь серьёзно. Это только препараторов лечат так хорошо, а? – Сверчок вскарабкался на крутящийся табурет рядом со стойкой, уселся поудобнее, болтая ногами. – Купишь мне пива?

– Мал ты ещё его пить.

– А ничего другого тут пить невозможно. Я бывал тут раз или два.

И всё же Унельм заказал чайник чая и еды себе и мальчику. Сделав первый же глоток, он пожалел, что не послушал Сверчка, но отступать было поздно. Пришлось сделать вид, что чай далеко не так ужасен, как на самом деле.

– Покажешь мне новых фокусов? Те я уже хорошо разучил. Хочешь поглядеть?

– Для этого я и пришёл. Валяй.

Сверчок показал ему их все поочерёдно – у него и вправду получалось неплохо.

– Покажу тебе ещё один, новый – если дашь почитать свой блокнот. Идёт?

Сверчок насупился, но протянул Ульму записи, и тот принялся листать их, пока мальчик подъедал содержимое сперва своей, а потом и его тарелки.

– Всё это очень интересно, – сказал Унельм, невольно думая, что Сорта, должно быть, поняла бы в этих запутанных чертежах больше него самого. Сверчок и вправду был умным парнем – наверное, не таким, как Гасси, но, вероятно, в прекрасном будущем – которое ему не светило, – много более умным, чем сам Ульм.

– Тебя кто-то учит?

– Папа учил, пока был жив. А теперь то тут, то там… я придумываю их просто так. Вот этот и тот, с разворота, я даже построил – из всякого старья… Повозка у меня и вправду поехала! Сама! Хотя у меня не было препаратов. А уж если бы были…

– Так тебе надо быть инженером, а не разучивать фокусы. – Ульм осёкся. Это прозвучало не шутливо, а жестоко.

Сверчок вспыхнул, а потом покачал головой.

– Может, и так. Но пока я не инженер – покажешь? Ты обещал.

Унельм показал ему три новых трюка, а потом полез в карман за кошельком.

– Слушай, Сверчок… Я ведь не за этим пришёл. Я хотел сказать спасибо за то, что ты мне тогда помог.

Сверчок изо всех сил замотал головой – Унельм испугался, что она вот-вот отвалится.

– Да брось. Если бы не ты, я бы этих денег не заработал. Так давай их разделим. Это будет честно.

Но мальчик всё мотал и мотал головой, а потом произнёс что-то так тихо, что Унельм поначалу не расслышал – и переспросил.

– Я говорю: если возьму, ты ведь больше не придёшь сюда, так?

– Что за глупости, – сказал Унельм сердито, хотя что-то внутри дрожало и болезненно сжималось, как в детстве, – как одно с другим связано? Бери, и всё тут.

Но Сверчок согласился принять лишь часть того, что предлагал ему Унельм.

– Всё равно если будет так много, заберёт.

– Кто заберёт? – Но Сверчок только рукой махнул.

– Слушай, – спросил Унельм, подливая им обоим ещё чая – к странному вкусу, который объяснялся, наверное, давно немытым чайником, он уже притерпелся, – помнишь, ты говорил, что тот человек… умер «неправильно». Что ты имел в виду?

Сверчок наклонился над тарелкой ниже, как будто надеясь спрятаться среди объедков.

– Ну… Ты ведь и сам заметил, а? Он ведь обмяк-то, этот мужик, ещё до того, как тот дядька выстрелил.

– Как… до того? – и тут же Унельм понял, что это правда. Ощущение неправильности, преследовавшее и его самого, получило объяснение. Тогда он и вправду почувствовал, как ослабели руки напавшего, а потом – только потом – услышал выстрел.

– Я и говорю, неправильно, – пробормотал Сверчок. – Только не будем об этом больше. Ладно? Мне это не нравится. Меня это напугало. А тебя нет? Да и ведь ты того мужика не знал, к тому же он ещё и бить и душить тебя кинулся…

– А ты его знал?

– Ну не то чтобы. Но видел несколько раз. В праздник единства Кьертании, когда он те глаза продал, он в «Хладе» на радостях всех угощал. И меня тоже угостил. Купил мне вот такенную кружку…

– Погоди-ка, – медленно сказал Унельм, – ты сказал «в праздник единства Кьертании»? Ты уверен?

– Ну да. Я точно запомнил, потому что в ту ночь были салюты над Сердцем города, а их и от нас видно. Большие ребята взяли меня с собой на крышу большой Эллы… Ну, мы так старую водокачку зовём… И оттуда мы на них и глядели. А что?

– И до того он не продавал никакой другой большой партии глаз? – спросил Унельм растерянно, ощущая всё нарастающее беспокойство, как отдалённую дрожь земли.

– Такую разве продашь два раза? Я даже не знаю, кто такое купить-то рискнул. Уж больно приметно, вот так вот сразу… А если бы этот, который купил, ещё и знал, что тот мужик будет потом трепать по всему городу…

Унельм лихорадочно думал.

Второе убийство произошло вскоре после праздника единства.

Но первое – до него. До. Глаз, обезобразивший лицо Лери Селли, Стром должен был взять где-то ещё. Если только… Если…

Конечно, он мог добыть первый глаз на охоте. Спрятать, вынести тайком… А уже потом, не сумев остановиться, купить целую партию – и кто знает, сколько ещё жестоких убийств он бы совершил, если бы не Унельм…

Или всё это было ошибкой – чудовищной ошибкой.

– Мне пора идти, – сказал Ульм, бросая на стол химм и подвигая к себе блокнот. – Нужно кое-что проверить… срочно. Я запишу здесь свой адрес, ладно? Если тебе что-то будет нужно, пиши мне, ладно? Или просто так пиши.

Он и сам не знал, зачем это делает – но Сверчок просиял так, что этот вопрос отпал сам собой.

* * *

Он вернулся в отдел ближе к вечеру.

Весь город бурлил, на каждом углу только и говорили, что о забастовке препараторов.

«Неслыханно!»

«Возмутительно!»

«Позор!»

Унельм пониже натягивал рукав на запястье, проходя мимо возмущённых горожан, и радовался, что благодаря службе в отделе не был обязан носить форму механикёра.

Когда станет известно, кто именно посадил Строма, когда церемония награждения окажется на первых полосах газет, в Гнезде его просто возненавидят.

Но если Стром и в самом деле виновен, это стоило того.

Если.

Олке, должно быть, утрясал вопросы, связанные с его награждением и арестом Строма, Вэла отпустили домой – только Мем, как обычно, попыхивала своей трубочкой. В неровном свете лампы она казалась лишённой возраста, одновременно старой и, согбенной, и молодой, любопытной, живой. Её длинный нос так и ходил из стороны в сторону над бумагами.

– А, герой дня! – она широко улыбнулась и поприветствовала Унельма облаком вонючего дыма. – Разве ты не должен сейчас праздновать где-нибудь в компании друзей и красавиц?

– Зачем мне другие красавицы, когда я могу провести вечер тут, с тобой? Я зашёл проверить кое-что в архивах. Это быстро… просто кое-что не сходится, и это не даёт мне покоя.

– Если это не даёт тебе покоя до такой степени, что ты явился сюда после окончания рабочего дня, дело, конечно, серьёзное. Иди, Гарт. Только осторожнее: того и гляди, в Олке превратишься. Когда он был помоложе, у него, знаешь ли, тоже была жизнь. А потом вот так же начал приходить сюда ближе к ночи… результат знаешь.

Он быстро нашёл папки, выданные ему наставником в наказание. Тогда все эти охотничьи отчёты показались ему бессмысленной скучищей. Несколько глаз за такой период в отчётах засветиться всё равно не могли – это бы заметили безо всяких убийств… Но вот теперь, когда нужно было найти только один глаз и на одном, конкретном отрезке времени, задача стала и осмысленной, и решаемой.

Если первое убийство действительно было спонтанным, начинать следовало со дня убийства Лери Селли, двигаясь к более ранним охотам.

Унельм подкрутил валовую лампу и вернулся к таблицам, не пропуская ни одного столбца. От этого зависела жизнь человека – и он вчитывался в мелкие бисерные строчки так, что заслезились глаза.

Уже вскоре ему казалось, что он сидит над отчётами давным-давно. Глаза болели так, будто в них швырнули песком – а ведь времени прошло всего-ничего. Пара часов, а он уже малодушно задумался о том, чтобы сделать перерыв совсем ненадолго, только дойти куда-нибудь, где можно выпить кофе с крудлем-другим, а потом…

Он заставил себя продолжать.

В конце концов записи по нужному ему периоду химмельборгских охот закончились, и он вздохнул одновременно с облегчением – и отчаянием при одной только мысли о том, что всё это, как учил его Олке, придётся теперь перепроверять.

За период, предшествующий первому убийству – чтобы не ошибиться, он заложил неделю запаса, – два орма, добытых в Стуже, лишились одного из глаз ещё до разделки. В составе охоты на одного из них числился злосчастный Галт – а вот Эрика Строма ни на одной из охот не было. Что ж, по крайней мере, про этот глаз совершенно ясно, что он стал частью той самой большой партии… Откуда, интересно, Галт брал остальные? Не мог же он каждый раз так рисковать собственной репутацией. Возможно, был связан с препараторами из других городов?

Вторая охота… Унельм вздрогнул. Имена ястребов, которые участвовали в убийстве души орма, ему ни о чём не говорили. А вот один из охотников…

Рорри Курт.

Ульм похолодел.

Он вспомнил мрачного юношу с лицом, будто бы наполовину обожжённым. Вспомнил выражение его глаз, когда он говорил о Миссе. Да, он сказал, что ничего не знал о её романе с Лери – но ведь мог и солгать. Убийство произошло так скоро после её гибели… И именно смерть Миссе запустила цепочку последующих зловещих событий.

Неужели Рорри имел к этому отношение? Рорри, действовавший спонтанно, ослеплённый болью и яростью, похитил глаз орма с охоты – прежде он никогда бы не сделал ничего подобного, но новичкам везёт – а уже потом, одурманенный первым убийством…

Что-то не сходилось – зачем ему было убивать остальных? И как вообще он мог совершить все эти преступления? Он казался таким болезненным, потерянным… Но всё это время выживавшим в Стуже.

Беспомощным он не был.

Мог ли он совершить только первое убийство – а потом его дело продолжил кто-то другой? Стром?

Унельм захлопнул папку, встал из-за стола. Не будет покоя, пока он не выяснит всё до конца. Дело клонилось к ночи, но он должен был поговорить с Рорри во что бы то ни стало. Добыть его адрес оказалось несложно – вся информация о допрошенных хранилась здесь, в архиве.

Рорри Курт покинул Гнездо вскоре после гибели Миссе Луми и поселился в Южном пределе – не самое приятное место. Обычно препараторы селились в Сердце и Золотом квартале, кто побогаче или побеззаботнее, или в в квартале Торговцев или Верхнем городе, кто победнее или поблагоразумнее. Южный предел, слишком грязный и тесный, слишком близко расположившийся к Нижнему городу… странный выбор.

Если только близость к Нижнему городу не оказывалась почему-то преимуществом.

– Ну что, дошёл черёд и до друзей и красавиц? – каркнула Мем ему вслед и расхохоталась.

Унельм взял городскую автомеханику – теперь, когда карманы были набиты наградными деньгами, он мог себе это позволить. Ни возницы, ни попутчиков – он выбрал пункт назначения на боковой приборной доске с круглыми костяными кнопками и забрался внутрь. Автомеханика услужливо подогнула тонкие паучьи лапы, собранные из снитирьих костей и жил, и выплюнула лесенку, мягко опустившуюся на мостовую.

У Унельма было время подумать в мерно покачивающемся, мягком и тёплом нутре, заваленном подушками, но думать не выходило… Почему-то его трясло, колотило от бьющегося внутри, как случайно запертая в комнате птица, дурного предчувствия. Ему казалось, что он опаздывает, безнадёжно опаздывает. Он пошёл простым путём, был недостаточно внимателен, возможно, отправил за решётку невиновного – и теперь расплата грядёт.

У дома Рорри он почти выпал из автомеханики и, поскальзываясь на неровной брусчатке, поспешил к подъезду высокого трёхэтажного дома, как будто слегка осевшего на один бок.

В подъезде пахло кошками и мочой, и Ульм невольно задержал дыхание. Валовые светильники на стенах блёкло мерцали, но он всё равно увидел застарелые потёки на стенах, плесень по углам. У него сжалось сердце – видимо, гибель бедняжки Миссе и в самом деле сильно ударила по Рорри, раз он стал настолько безразличен ко всему вокруг, что решил тут поселиться.

Рорри жил на третьем этаже, и Ульм быстро взлетел по винтовым лестницам, по дороге едва не споткнувшись о тощую, ободранную кошку, белую, как Стужа.

Обычно не суеверный, Унельм вздрогнул.

Вот и нужная дверь. Он постучал раз, другой, третий – а потом, не выдержав, заколотил изо всех сил, хотя Рорри просто могло не быть дома. Ему послышалось, что из-за двери донёсся какой-то шум, и он удвоил усилия.

Он не собирался ломать дверь – это вышло само собой, потому что доски прогнили.

Ульм ввалился внутрь, рассадив кулак до крови, и вскрикнул.

Всё в комнате оказалось под стать дому – крысиное попискивание из тяжёлого буфета, колченогие стулья у стен, серые пятна на стенах… И запах, повсюду этот запах, сладкий, гнилостный. Унельм почувствовал, что наступил на что-то мягкое, и инстинктивно дёрнулся – но это было только яблоко, покрытое нежным пушком светлой плесени. Неподалёку лежали куриные кости – частично на грязной тарелке с застывшим жиром на ободке, частично прямо на полу. Унельма передёрнуло от отвращения. Недоеденное было повсюду – мумифицированная безголовая рыбёшка на краю стола, окаменевшее печенье, порыжевшие яблочные огрызки.

В углу виднелась дверь, ведущая в ещё одно помещение – и откуда Унельму снова послышался неясный звук. А сразу вслед за ним его коснулось, будто ветром, явившимся из темноты, дуновением первобытного, животного ужаса.

– Рорри! – крикнул он. – Рорри Курт! Это я, Унельм. Унельм Гарт из отдела Олке. Я пришёл поговорить!

Никто не отвечал. Унельм пошёл вперёд, почему-то стараясь двигаться как можно тише – довольно глупо с учётом того, что ещё недавно он кричал.

Свет в следующей комнате горел ярче – и в кольце этого яркого, беспощадного света Ульм увидел Рорри Курта, висевшего посреди комнаты в верёвочной петле, прилаженной к крюку в потолке.

Рорри был ещё жив – его глаза двигались в глазницах, но как-то странно, плавно, невозмутимо, как будто задумчиво. Он медленно покачивался, тихонько шевеля пальцами на руках, как будто нимало не заботясь о том, что лицо его стало уже почти бордовым от прилива крови.

Не так в представлении Унельма должны были вести себя повешенные. Но главное – Рорри был жив, всё ещё жив.

Унельм бросился к нему, на ходу доставая нож. Бережно придерживая голову Рорри за волосы – иначе было никак, – перепилил верёвку подальше от узла.

Не трогать узел его учил Олке на одном из их многочисленных уроков. Узел многое мог сказать сыщику после – например, было ли самоубийство и в самом деле самоубийством, или только должно было казаться таковым?

Рорри был тяжёлым, куда более тяжёлым, чем Унельм ожидал – с трудом он медленно положил его на пол; голову – последней, мягко, осторожно.

– Давай. Давай…

Рорри смотрел мимо него – пустым, далёким взглядом человека, видевшего уже что-то такое, что недоступно было живым.

– Курт! Курт! Эй, посмотри на меня!

Кровь медленно отливала с лица Рорри, но он оставался тихим, безучастным – не хрипел, не дышал.

А потом он умер – тихо, спокойно закрыл глаза, будто уснул.

Унельм некоторое время сидел над ним, неосознанно вздрагивая всем телом. Вдруг он почувствовал, что слёзы текут у него по щекам – впервые кто-то вот так умер у него на руках, с тех пор как…

Он вспомнил другой день, и красные капли во мхе, похожие на кровь, и перемазанные соком пальцы, и белое, белое лицо с глазами, запрокинутыми в небо.

«Улли! Мы должны что-то сделать! Мы должны! Улли!..»

Он сморгнул слёзы, вытер лицо рукавом. Попробовал сделать Рорри массаж сердца, повдувал в его лёгкие воздух – он знал, чувствовал, что это не поможет, и всё равно честно пытался, уже зная, что пытается воскресить мертвеца.

Знал он и другое – Рорри Курт был мертвецом ещё до того, как сердце его остановилось, а последнее дыхание навсегда растворилось в воздухе у самым губ.

Его смерть была такой же неправильной, как смерть препаратора, напавшего на Унельма в тёмном переулке Нижнего города.

Следовало вызвать подмогу, сразу же, сейчас, но Унельм медлил. Он поднялся, машинально отряхнул колени от каких-то ошмётков с пола.

Унельм знал, что не найдёт предсмертной записки, и не нашёл. Он обшарил каждый угол – пусто, а ведь такие вещи всегда оставляют на виду.

Он искал чего угодно – обрывка записей, дневника, зловещей коллекции трофеев… Кругом были только запустение, мусор и мрак.

– Магнус, – прошептал Унельм тихо. – Магнус.

Это Магнус, любезно улыбаясь, протянул ему все нити, которые должны были вывести его на Строма. Магнус якобы в знак жеста доброй воли дал ему в руки «следопыта», уже точно зная, что он решит использовать его, чтобы проследить за ястребом.

Кем был этот человек, возникший из ниоткуда в приюте, преданном вскоре после этого огню, пожравшему все следы? Как он мог привести Строма на место преступления, заставить стоять над телом убитого юноши, словно дожидаясь прибытия Унельма? Как мог использовать Рорри?

Должно быть, об этом Унельм мог бы узнать подробнее – если бы, конечно, застал Курта живым.

Подозрение, нелепое, дикое, перерастало в уверенность и снежным комом катилось, подпрыгивая, под откос с горы – теперь не остановить.

Если Магнус использовал Рорри, каким-то образом убивал всех этих людей его руками, то теперь, посадив в крепость Строма, он мог и даже намеревался его устранить. Рорри не должен был поведать его секреты – никому и никогда, не должен был поведать, как именно с помощью Магнуса совершал все эти убийства так неуловимо и безжалостно.

Уже машинально Ульм продолжал искать – отодвигать столы и стулья, заглядывать под полуистлевшие салфетки, как будто приросшие к столешнице или полу… И под одной из них нашёл листок, исписанный инициалами. Теми самыми инициалами, которые видел пару раз нацарапанными на стволах деревьев в подлеске у самого Ильмора. Туда вместо школы частенько прибегали мальчишки постарше и, хвастаясь друг перед другом своей пьянящей смелостью, вырезали на коре имена бесчисленных Хельн, Малий, Велен…

«М. Л.».

Миссе Луми.

И чуть ниже – «М. Курт».

Под листком обнаружился набросок – неловкий, но старательный портрет. Унельм узнал робкий взгляд Миссе, нежность её лица. К рисунку была приколота ленточка, расшитая перьями и бисером – одна из десятков ленточек, которыми Луми украшала волосы и запястья.

Он был влюблён в неё всерьёз, бедняга. Он примерял свою фамилию к её имени, может, действительно мечтал о том, как однажды, когда служба будет позади, сделает её своей женой.

Ульм вспомнил робкую, нежную улыбку Миссе Луми, и внутри что-то сжалось от боли. На миг ему так отчаянно захотелось, чтобы всё было именно так. Домик где-то на окраине, Рорри и Миссе, оба улыбчивые, спокойные. Реабилитация у обоих прошла успешно. Быть может, у них даже есть дети – самые обычные дети, светловолосые, с робкими и нежными улыбками…

Ульму не хотелось снова смотреть на мёртвого Рорри, распростёртого на полу. Он вдруг подумал: если всё так, как кажется, то он сам, пришедший сюда, определённо не входил в планы Магнуса… человека достаточно могущественного, чтобы каким-то образом помогать Рорри совершать все эти преступления, а потом сунувшего его в петлю.

В глубине души Унельм не сомневался: теперь он знает истину… пусть это нужно было ещё доказать.

Но для начала – убраться отсюда, и поскорей. И вызвать всё же подмогу – потому что, убийца ли, убитый, или и то и другое сразу, Рорри Курт всё равно не должен лежать здесь вот так, будто сломанная кукла посреди темноты и запустения.

Унельм вышел из комнаты, и только тогда заметил, что всё ещё плачет.

* * *

Ночь прошла как в тумане. Приехали охранители, вслед за Унельмом обыскали, а после запечатали квартиру Рорри. Самого Курта увезли – за ним с командой кропарей приехала Вирна, заспанная, растрёпанная и всё равно красивая.

Завидев Ульма, она заулыбалась:

– Приятно увидеть знакомое лицо, когда вызывают по такому дерьмовому поводу.

Он слабо улыбнулся в ответ.

– Ты здесь, чтобы увести его на обследование, вскрытие, что-то вроде того?

– Что?.. Нет, ничего такого. Обычный протокол – препаратора должны готовить к погребению кропари, это вопрос безопасности. Мир и Душа знают, как поведут себя препараты в его теле теперь, когда оно их не питает. А что? Почему ты спросил?

Он покачал головой:

– Сейчас нет времени, но, в общем, мне нужно кое-что проверить. Его ведь не сразу похоронят, так? У меня есть время поговорить с Олке?

– Три дня по протоколу, да. Не волнуйся, его будут хранить на холоде. Мои ребята своё дело знают – сейчас допишу протокол, и поедут.

Она говорила просто, буднично – конечно, всё это было её работой, и всё равно ему стало не по себе.

– Судя по всему, перед смертью у бедняги основательно поехала крыша, – заметила она, оглядывая жилище Рорри. – К сожалению, это случается. Олке, наверное, рассказывал тебе немало таких историй…

– О да. Немало. Слушай, Вирна… Если он и вправду сошёл с ума, то, может… В общем, я застал его ещё живым, но… как будто не совсем. Можно спросить у тебя – может, ты знаешь, что это могло быть?

Она кивнула, и он подробно рассказал ей обо всём – плавных движениях рук, медленном, спокойном взгляде… Она слушала его, хмурясь, а потом покачала головой.

– Не в обиду, Гарт, но, может, тебе стоит пойти и хорошенько выспаться. То, о чём ты говоришь, ни на что не похоже. Ты уверен, что парень не был уже мёртв, когда ты пришёл?

Он медленно кивнул:

– Спасибо. Думаю, ты права. Я так и сделаю.

* * *

Следующим утром он сидел напротив Олке, сам себе казавшийся непривычно тихим, жалким.

Олке нахмурился, выслушав его сбивчивый рассказ:

– Дополнительное вскрытие?.. Гарт, я не понимаю. Мытщательно изучили место смерти. Я и Вирна, мы оба осмотрели узел, петлю. Нет причин сомневаться – Рорри Курт сам надел петлю на шею, сам затянул узел. Даже табурет подтащил сам – на нём следы его пальцев. Это самоубийство… Самоубийство препаратора – не первое, не последнее. В газетах о таком не пишут.

– Я, наверное, плохо объяснил, – пробормотал Ульм. – Я думаю, всё это касается нашего дела. Строма… Я думаю… Господин Олке, я думаю, что ошибся.

Сказать это вслух оказалось проще, чем он ожидал, и Унельм вздохнул с облегчением – а потом наконец решился посмотреть Олке в глаза.

Тот мягко улыбнулся.

– Видимо, пришло время для ещё одного урока, Гарт. Наступает момент, когда дело нужно отпустить – принять, что всё сделано. Прямо сейчас мы с охранителем занимаемся Стромом, и я тебе скажу, масштабы того, что он скрывал, огромны. Контрабанда никогда меня особо занимала, но это, – глаза Олке блеснули, – это начало занимать даже меня. Мы пока не нашли, где он прячет всё то, что годами расхищал у Кьертании – если, конечно, верить косвенным уликам, но когда найдём… – Олке осёкся. – Твои сомнения понятны, Гарт. Ты знал его, и теперь тебе не по себе.

Ульма передёрнуло – Олке просто и буднично говорил о Строме в прошедшем времени.

– …Но ты не виноват. Виноват убийца – мы с тобой только служим истине. Ты отлично поработал, парень – перестань себя грызть. Впереди ещё много работы – пока люди впускают в свои сердца зло, нашей службе нет конца. А сейчас – отдыхай. Но не забудь: я жду подробного отчёта…

– Я готов дать его сейчас, – тихо сказал Ульм. – И тогда… думаю, вы со мной согласитесь.

Он рассказал обо всём: о Магнусе, его помощи, таинственном устройстве, неправильной смерти препаратора в Нижнем городе.

Унельм не смог заставить себя заговорить только о том, как рылся в сумке наставника, читал его записи.

Да и зачем? Наставник и без того в нём разочаруется.

Лицо Олке казалось непроницаемым, а потом он моргнул, будто приняв решение.

– Гарт, – голос его звучал неожиданно мягко, – то, что ты прибег к помощи человека со стороны, посвятил его в наши дела… неприемлемо. Думаю, ты и сам это понимаешь… И я рад, что ты решил рассказать мне о своих делах с этим… господином Магнусом. Твои награды не отменят того, что за это положены штрафы и взыскания внутри отдела. Мы вернёмся к этому позже. Но всё это не отменит того, что дело закрыто…

– Но, господин Олке, то, что он умер прямо перед тем, как я пришёл… Разве это…

– Парень, ты не поверишь, сколько совпадений я повидал за время своей службы. Сколько смертей препараторов… Неправильность, о которой ты сказал… Ты сам говоришь, что задумался о об этой «неправильности» только после чужих слов – слов ребёнка. Когда погиб этот Галт, ты был в шоке, кроме того, избит. Что до Рорри Курта… Ты не привык видеть смерть. Вирна – профессионал. Она бы заметила, если бы хоть что-то с Куртом было неладно. Поверь, парень, всё проверено и перепроверено. У нас нет оснований запрашивать дополнительное исследование тела. Стром пойман на месте преступления. Судя по масштабам контрабанды, он мог годами вынашивать планы, направленные против Химмельнов… А молодые динны – будущие главы домов, одна из опора их власти. Если я прав, мы найдём ещё много интересного, потянув за эту нить. Но с тебя хватит, Гарт. Твой вклад неоценим. Я не ошибся в тебе. Ты действительно талантливый сыщик и, я уверен, в будущем раскроешь ещё немало дел. Но чтобы так и случилось… не позволяй первому же сложному, запутанному, тяжёлому делу выбивать тебя из колеи. Отдохни. Ты это заслужил.

Унельм кивнул механически, деревянно.

Время утекало сквозь пальцы. Он думал о Рорри, лежавшем сейчас в темноте и холоде.

Три дня.

После этого тело Рорри упокоится на кладбище препараторов. Ничего не останется. Стром проведёт остаток дней в Каделе – а может, и того хуже.

– …кроме того, всё сходится. У Эрика Строма нет алиби. Показания охотницы не в счёт. Более того, в одну из ночей убийств его видели на улице неподалёку от места преступления. Единственное, что выбивается из общей картины, – анализ кропарей. Говорят, его кровь не выглядит так, будто он много взаимодействовал с ненейтрализованными препаратами. Но способности Строма всегда выходили за пределы понимания. Видимо, его организм оказался более выносливым, чем можно было ожидать.

– Видимо, да, – сказал Унельм.

Теперь он знал, что делать – только бы успеть.

* * *

Тем же вечером он встретился с Луделой – она явилась к нему сразу же, получив письмо.

– Я захватила лекарства на случай, если тебя опять отделали, но выглядишь неплохо.

– Как и ты, красавица из Химмельборга – но это куда менее удивительно.

– Что ты хотел? Мел, знаешь ли, начал бубнить из-за того, что я частенько к тебе захаживаю, – она кокетливо взмахнула ресницами. – Но я ему сказала, что тебе просто наверняка, как всегда, нужна моя неоценимая помощь.

– Ты как в воду глядела, Лу. – Он изложил ей суть своей просьбы. Она слушала внимательно, а потом кивнула:

– Думаю, я могла бы взять этот анализ, могла бы даже его расшифровать… Допуска у меня нет, но…

– …ты, разумеется, выкрутишься, – закончил он, и она хитро улыбнулась.

– Разумеется. Я перед тобой в долгу, красавчик из Ильмора, – она игриво толкнула его коленом. – Как-нибудь нам нужно будет придумать, как бы мне вернуть тебе весь этот долг сполна, что скажешь?

– Как-нибудь – непременно, – он похлопал её по руке жестом доброго дядюшки и, конечно, не мог не заметить, как погасла её улыбка… Но ничего не мог с этим поделать. – Сколько времени тебе нужно?

– Не меньше недели.

– Недели?!

– А что ты хотел? У меня в распоряжении нет личной лаборатории. Мне придётся делать всё в составе общей очереди. Хорошо ещё, что у меня есть полезные знакомства, а то пришлось бы господину Строму ждать две или три.

Пришлось согласиться – что ещё ему оставалось?

Ястребу Сорты придётся побыть в крепости ещё немного. Но если он невиновен, если они и вправду угодили в неведомо как раскинутые сети Магнуса, Унельм искупит свою вину.

* * *

Только на следующий день, прямо накануне встречи с Омилией, которую он так долго ждал, ради которой столько старался, он узнал от Вэла – «по большому секрету», – что Эрик Стром приговорён к смерти, и через неделю приговор будет приведён в исполнение.

Эрик Стром. Да или нет

Первый месяц 725 г. от начала Стужи

Стром дышал.

Белое сияние Стужи лилось через окно камеры, омывая его целиком.

Он чувствовал, как лёгкие качают его вместе с воздухом, как Стужа проникает в него – он и сам становился на вдохе Стужей.

Стужа его простила.

Он лежал на койке – с утра попытался встать, чтобы сделать разминку, и не смог. До сегодняшнего дня он чувствовал себя сильным зверем, запертым в клетке – а теперь лежал, будто придавленный невидимой глыбой льда.

Ему не давали эликсиров.

Глупо будет умереть из-за этого раньше срока – ему уже сообщили, что он приговорён, и он успел свыкнуться с этой мыслью.

Магнус к нему больше не приходил – как не приходил и положенный по закону защитник.

Избавляться от препараторов – расточительность, не свойственная Кьертании, и на такое решались только в особых случаях.

Что ж, он всегда был особым случаем.

Умирать на этой койке уж точно не входило в его планы, и он снова вдохнул, долго, медленно, – а потом выдохнул через стиснутые губы.

Эрик не надеялся, что Барт и Сорта его послушались. Но если он всё ещё здесь, значит, даже все те связи, которыми обладал Барт, не могли помочь. Он не сомневался, что Совет Десяти не стал за него заступаться. Орт, может, даже обрадовался втайне – молодой и непредсказуемый Эрик слишком часто говорил и делал что-то ему наперекор.

Жаль было Иде. Лёжа на койке, он вспоминал её нежные пальцы, горящие глаза. В её воспоминаниях он теперь приобретёт, наверно, неодолимую власть. Ему хотелось надеяться, что рано или поздно она сумеет побороть её и станет счастливой.

Если бы он очутился на свободе, он бы не повторил ошибки. Сделал бы всё, чтобы не сближаться с ней – чтобы не привязывать её к себе…

Барт и остальные справятся и без него, и без Сердца. Нужно было верить в это, чтобы не сойти с ума, ожидая неизбежного. Но Сердце? Они были так близко. Сумеет ли Иде Хальсон придумать, как добыть Сердце без него? Сумеет ли распорядиться им?

Он вспомнил чёрную ревку, тихо и внимательно глядевшую на него среди снегов.

Мысли путались, и их волны мягко толкнули его в пространство бреда и видений. Он вдруг очутился в центре, в его стерильно пахнущих комнатах, в которых проходило его детство. Лорна и остальные снова почтительно кланялись полному человеку, перед которым отчего-то должны были держать отчёт.

Этот человек снова угощал его сластями из кулька и улыбался хитро, будто они были тайными сообщниками. Этот весёлый взгляд напомнил ему кого-то…

Дворцовый парк. Омилия смотрит на него нежно и лукаво.

«Владетелем Кьертании – и супругом пресветлой Омилии Химмельн».

Он моргнул – Омилия исчезла.

Сумрак спальни. Рагна, уронив голову ему на плечо, хихикает и болтает без умолку, а потом превращается вдруг в Хальсон – обнажённую, он никогда не видел её обнажённой, с полурасплетёнными чёрными блестящими косами. Косы разметались, как чёрные змеи, как чёрные реки, как реки эликсиров под кожей, как дравтовые жилы под Стужей, как его судьба, разлившаяся теперь почему-то, по чьей-то недоброй воле, тёмными струями на снегу…

Тёмная звезда вокруг её глаза. Чёрная река…

Его чёрная, чёрная судьба.

Он рывком приподнялся на руках, когда дверь его камеры открылась. Ему не хотелось встречать их лёжа. Он думал, ещё не теперь, – но, может, потерял счёт времени.

– А, снова вы? – Руки дрожали, и оставалось надеяться, что Магнус этого не заметит.

– Не трудитесь, Эрик. Я вижу, вам плохо. Ложитесь – и поговорим.

Что-то новое было в этом человеке… Он, всегда спокойный, насмешливый, на этот раз не был уверен в себе. Почему?

Казнь Строма не входила в его планы – вот почему. Он был взволнован, почти напуган. Сквозь морок дурноты Эрик почувствовал, что рад этому – хотя, конечно, он бы обрадовался сильнее, выведи Магнуса из равновесия что-то другое.

Голова горела, и Стром почувствовал, что его вот-вот стошнит.

– Времени мало, Эрик. Вы ведь не хотите, чтобы вас казнили, так? Этого не будет – но вы должны делать в точности то, что я говорю. Итак…

– Не трудитесь. – Стром всё же сумел сесть на своей койке – на миг каменные пол и потолок поменялись местами, а желудок стал лёгким, пустым, хотя всё это время он ел всё, что ему приносили, чтобы сохранить остатки сил. Думать было тяжело. – Вы убили Гуддре и остальных. Из-за вас я здесь. Не знаю, как, чьими руками, но… «Я – это Кьертания», так вы сказали? Вы готовы на всё, чтобы сохранить Стужу, и для этого вам нужен я… Прекрасно. Я не знаю, кто вы такой, что… вы такое. Но если это последнее, что я смогу сделать для того, чтобы помешать Стуже, помешать вам… – Он улыбнулся, и губы его не дрогнули. – Что ж, я, пожалуй, лучше умру.

Некоторое время Магнус молчал, а потом кивнул.

– Жаль. Кем бы вы меня ни считали, Эрик, я никого и ни к чему не принуждаю. Никогда. Ваша воля ценнее, чем вы думаете. В основе любого изменения мира – воля.

– Избавьте меня от вашего бреда. Кем бы вы ни были… Я убил бы вас прямо сейчас, если б мог.

Магнус грустно улыбнулся:

– Жаль, что так вышло, Эрик… Человек, чья гордость на пороге гибели оказалась сильнее здравого смысла. Я хотел бы видеть вас на своей стороне. Но как вам будет угодно.

Когда дверь за Магнусом закрылась, Эрик без сил опустился на койку. Она качалась под ним, как лодка – в детстве он часто плавал на лодке, когда они с родителями жили под Тюром, и в его жизни не было химического запаха лаборатории, зато было озеро с тёмной водой, и мох, и холодное, но прекрасное лето…

«Тот, кто властен над снами и грёзами».

Может быть, следовало согласиться. Следовало притвориться…

Мысли путались. Он чувствовал каждую жилу в теле – пустую, гудящую, изнывающую. Мышцы вокруг каждого изпрепаратов сводило, резало, кололо. Он знал, что ещё владеет своим телом достаточно, чтобы закончить всё это, – но хотел дождаться встречи со Стужей.

Эрик подумал о матери – она бы, наверное, хотела, чтобы он боролся до последнего, – и задышал размеренно и ровно.

Унельм. Маскарад

Первый месяц 725 г. от начала Стужи

В усадьбе Рамрика Ассели шумел маскарад. Деревья в саду были украшены зелёными и синими лентами – в честь хозяев и пресветлой гостьи.

Унельм позаботился о костюме заранее, в день, когда Омилия прислала ему письмо.

Стром и Рорри занимали все его мысли, поэтому он купил первую же попавшуюся маску – клыкастый орм скалит зубы над крыльями из золотистых чешуйчатых лент. Наряд довершил пёстрый плащ, зелёно-жёлтый, тоже чешуйчатый.

Всё это в одном из магазинов Сердца города обошлось Ульму в небольшое состояние, на которое, наверное, можно было бы месяцами кутить в Нижнем городе… Но сейчас и это его не особенно трогало.

Он решил окончательно. Раз Олке ему не поможет, придётся идти к Совету Десяти, сделать всё, что от него зависит, чтобы помочь Строму. Завтра же – время ещё есть, – но сперва он расскажет Омилии обо всём… Стоило сделать это давным-давно.

Вместе с письмом Ведела передала ему приглашение на маскарад. Всё честь по чести, и тонкая душистая бумага, и герб владетелей, оттиснутый на воске… И всё равно, вручая его стражу на въезде в усадьбу, Унельм не мог отделаться от ощущения, что этот человек в бархатной ливрее вот-вот брезгливо сморщится, фыркнет, и не помогут ни костюм, ни взятая внаём повозка, запряжённая оленями.

Интересно, когда его лишат наградных, потребуют ли от него возместить всё, что он уже потратил?

Если да – плохо дело.

«Это ещё кто? Гоните прочь этого самозванца!»

Ничего такого не случилось. Страж с поклоном попросил позволения убедиться в том, что у господина нет оружия… И Ульм ступил под сень деревьев усадьбы Ассели. Этот диковатый парк понравился ему даже больше дворцового. Он напоминал о лесе, о доме – и хотя Унельм почти никогда не скучал по Ильмору, это напоминание было приятно.

Фонарики мерцали в лесном полумраке, как слуги Снежной девы с потемневших от времени картинок на стенах ильморской школы. Лёгкие колокольчики звенели в ветвях. Тут и там смеялись, пели, целовались, хихикали. Где-то вдалеке играла музыка, лились рекой пунш и снисс, шумела вода в фонтанах, чьи высокие струны были подсвечены синим и зелёным.

Унельм шёл в глубь сада наугад – к видневшейся вдалеке крыше усадьбы. Омилия назначила ему встречу у фонтана за ней, и он старался идти уверенно, как свой человек в усадьбе.

То и дело он натыкался на гуляющих.

Группа молодых диннов в масках шумно спорила, пока слуги расторопно подливали им пунш.

– Всех препараторов давно пора было взять под более жёсткий контроль! Мы все увидели наконец, к чему ведёт их особое положение, их безнаказанность…

– Хотите, чтобы потом таких, как Стром, стало больше?! Казнить? Да казнить его мало…

– Господа, вы стоите здесь благодаря Строму и таким, как он. Вся наша государственность построена на эксплуатации препараторов. Суда всё ещё не было, и…

– Рэлли, послушать тебя, так препараторы непогрешимы. «Эксплуатация, эксплуатация»… Модное чужеземное словечко. У Кьертании – свой, особый путь…

Унельм двинулся дальше.

Хмельная полная женщина в костюме эвеньевой феи дёрнула его за крыло и предложила прогуляться; толпа подростков в масках снитиров обступила, требуя, чтобы он немедленно выпил с ними пунша, невысокий старик без маски, но в шляпе с полосатой тульей, заявил, что Унельм, судя по сапогам, – его старый знакомый, Энри, и он не успокоится, пока не рассчитается с ним за ту самую партию в тавлы…

Унельм уворачивался, раскланивался, улыбался, прятался в толпе – и наконец достиг фонтана, надёжно укрытого деревьями от посторонних глаз.

Сердце колотилось как бешеное – в тот миг ему плевать было на Магнуса, Олке, даже Строма. Он давно не видел Мил, а теперь увидит. Он не задавался вопросом о том, как и почему это вышло, – просто плавал в блаженстве, как в бадье с горячей водой – чудо из чудес – посреди холода злейшей зимы.

Фонтан из белого мрамора – какие-то обнажённые женщины, олени, хаары, парящие над сплетением колючего кустарника…

Он сразу различил тонкую фигурку у дальней стены, и у него сжалось сердце. Она была одета Снежной девой – смелый наряд, которого остереглась бы, наверное, любая обыкновенная девушка, из опасений разозлить храмовых служителей… Но Омилия не была обыкновенной девушкой.

Белый подол струился по полу, как вода, и уже немного запачкался землёй. К нему прилипли сухие листья и розовый лепесток – Унельм почувствовал непреодолимое желание упасть к её ногам, прижать к губам этот испачканный подол и умереть от счастья. Он встряхнулся, часто заморгал. То, что случилось с ним, было сродни болезни – и сейчас, глядя на тонкую белую фигурку, слабый узел светлых волос, глаза цвета озёрной воды, поблёскивающие из-под маски, он вдруг ощутил необъяснимый страх.

– Мил! – Её глаза вспыхнули, завидев его, она как будто пробудилась от сна.

– Унельм! – она быстро огляделась, прежде чем броситься к нему навстречу, быстро, торопливо обнять за шею, счастливо хихикнуть на ухо. – Здравствуй!

Он ощутил её тепло, мягкость небольшой девичьей груди, свежесть дыхания, и сдавленно рассмеялся, отстранился.

– Что, если бы это был кто-то другой?

Омилия только рукой махнула:

– Кто ещё нарядился бы ормом после случая на прошлом Золотом балу? Нет-нет, нет времени! Пойдём со мной, скорее. Мне нужно, чтобы ты мне помог, – а потом мы поговорим.

– Помог? Конечно… Но куда мы идём? Как ты? – Её глаза блестели теперь как-то лихорадочно, пальцы в белых танцевальных перчатках подрагивали.

– Я в порядке… Ну, может, не совсем, но об этом после. Сперва нам нужно попасть в покои Аделы Ассели.

– Аделы… что? Но зачем? – Омилия почти бежала куда-то в глубь сада, и Унельм едва поспевал за ней.

– Я знаю, что не с этого нам следовало бы начать… Но, Унельм, другой такой возможности может и не представиться. Я объясню по дороге. Ладно?

– Конечно, – пробормотал Ульм. Он думал про Магнуса. Ему следовало бы остановить её, усадить на скамью. Рассказать обо всём… но он не мог бороться с искушением ещёнемного отсрочить неизбежное. Просто побыть рядом с ней – пускай на бегу, плутая по тёмным дорожкам вокруг диннской усадьбы.

– В общем, я назначила встречу тут именно поэтому. Из-за Аделы… Приют – ну, ты понимаешь, тот приют носит фамилию Ассели всего-ничего. Адела пожертвовала кучу денег… я уверена, она хотела разузнать что-то о Магнусе, как и мы. Она отказалась рассказывать…

– А ты её спросила? Вот так просто?

– А почему нет?

И вправду, почему нет. Омилия была пресветлой наследницей Кьертании. Она, должно быть, не привыкла к отказам.

– Я уверена, тут что-то нечисто. Она защищает препараторов, а он, само собой, играет на стороне моей матушки. С чего ей защищать Магнуса?

– Может, она защищала не Магнуса, а тебя?

Омилия фыркнула, прибавляя шагу.

– Об этом я тоже думала… Что ж, вот и узнаем.

– Так весь этот маскарад… устроила ты?

– Да. Ну… я попросила Рамрика. Любой почтёт такую мою просьбу за честь… А он ещё и любит повеселиться. Корадела одобрила. Она любит, когда я проявляю себя как пресветлая душа компании… Адела весь день торчит у себя в библиотеке… как всегда. Её служанка подтвердила. В её покоях сейчас никого…

– Постой… ты хочешь вломиться в покои благородной динны прямо посреди маскарада?

Омилия усмехнулась.

– Думаете, господин фокусник, вы один любите приключения?

Они зашли в усадьбу через чёрный ход. Омилия знала дорогу – Унельму оставалось следовать за ней.

– Ты ведь знаешь, что именно надеешься там найти? – прошептал Унельм.

Коридоры и лестницы были пустынны – все гости веселились сейчас в саду – и всё же стоило проявить осторожность.

– Это было бы слишком просто, разве нет?..

Они остановились у высокой двери из тёмного дерева, украшенной причудливой резьбой. Завитушки складывались в лик Снежной девы. Омилия закатила глаза.

– Ей подходит… Мы пришли. Это здесь. Можешь открыть этот замок? У меня есть шпилька. Она ведь поможет?

– Я – не профессиональный взломщик, – предупредил Унельм, но под её нетерпеливым взглядом взялся за дело.

Вскрыть замок оказалось делом пустяковым – очевидно, в усадьбе Ассели никто не ожидал, что вор, если таковой и найдётся, проберётся так далеко. Унельм вспомнил изящные завитушки на своём приглашении и толкнул дверь.

Они вошли в покои – действительно, слово «покои» подходило этой комнате как нельзя лучше. Унельм присвистнул.

– Уютно.

– Пожалуй…

Омилия не уловила его иронии. Может, ей все эти вазы в простенках, позолота, кость и мрамор, чёрное дерево, зелёные драгоценные камни и бархат действительно казались уютными – и не более того.

– Давай я постою на стрёме, пока ты ищешь? – предложил он. Омилия нахмурилась:

– На… стрёме?

Он улыбнулся:

– Буду следить, не идёт ли кто.

Она покраснела.

– Не думаю, что сюда кто-то придёт. Но… да, наверно, это хорошая идея.

И снова. Она привыкла, что ей всё сходит с рук – да, наследнице нравились приключения, но Ульм впервые подумал о том, что на самом деле в глубине души Омилия вовсе не боялась быть пойманной. Здесь, посреди богатых комнат, среди богатых людей, она была в своей стихии.

Он – нет.

Унельм стоял у дверей, пока она торопливо рылась в бумагах на изящном письменном столике, одни только костяные ножки которого стоили, должно быть, дороже, чем годовая аренда его крохотной квартирки.

– Не то… не то… Хотя… это уже что-то.

– Что там? – Её беспечность была заразительна, и Унельм с трудом поборол искушение оставить свой пост.

– Письма… она переписывалась с молодыми диннами. Наследниками… Что бы об этом сказал её муж, а? – Прядь выбилась из причёски и упала Омилии на лоб; она сердито сдула её с лица.

– Ты говорила, она занимаетеся политикой. Может, в этом и дело?

– Да, точно. Ты прав. – Омилия торопливо пробегала взглядом одно письмо за другим.

С их уходом на столе останется полный кавардак – заметит ли Адела? Судя по тому, что успел увидеть Ульм, заходя, хозяйка комнаты и сама не придерживалась особого порядка в бумагах.

– Она писала Уллеми, Рэлли, Дамсону… Кажется, хотела их поддержки на советах… Неудивительно. Их взгляды… Мать говорит, над этими домами хорошо бы «поработать». Обычно это значит, что динны в них для её целей не годятся.

– Её целей?

Плечи Омилии дёрнулись, как от холода.

– Единая и несокрушимая Кьертания во льдах, как это было веками. Прочный союз Химмельнов и храмов… Препараторы под жёстким контролем… И чем меньше контактов с чужеземцами – не считая зарабатывания на них денег, разумеется, – тем лучше.

– Звучит весело.

– А то. Моя мать знает толк в веселье. – Омилия всё ещё перебирала письма и тубусы, вперемешку лежавшие на столе. – Смотри-ка… Аллеми, Веллеси и Рамсону она тоже писала.

Запах крови. Вырванные глаза. Эрик Стром, молча ожидающий, пока охранители закуют его в цепи…

Ульм вздрогнул.

– Что именно?

– Я не знаю. Её письма им вернулись запечатанными. Одно, два, три… Она писала им несколько раз. Дьяволы… – Омилия с досадой стукнула кулачком по столу. – Если мы распечатаем тубусы, она точно заметит, что кто-то рылся в её вещах.

– По мне, так об этом можно уже не особенно беспокоиться.

Омилия улыбнулась, но вид у неё был немного уязвлённый.

– Я всё разложу как было.

– Мне кажется, кто-то идёт, так что, может, сейчас подходящее время этим заняться? – В конце коридора и вправду мелькнули тени, и до Ульма донёсся женский смех. Далеко, дальше – кто бы это ни был, они уже ушли, и всё же за ними могли явиться другие.

Им с Омилией везло слишком долго – что будет, если их застанут в пустой комнате вдвоём?

Это могло быть опасно и для самой Омилии – но она об этом будто вовсе не думала.

Её глаза возбуждённо блестели, пока она, стоя к двери вполоборота, приводила бумаги динны в порядок, и Унельм залюбовался ею.

Смелая, безрассудная – ему нравилось думать, что и он тоже делал её такой.

– Тут ещё кое-что!.. Секунду… – Омилия ахнула. – Что-то вроде… программы? Кажется, она собиралась опять выступать на совете, но потом начались убийства, и на советах обсуждали только их… Любопытно… Всё, всё, иду!

Унельм снова взялся за замок – запереть его с помощью многострадальной шпильки оказалось куда труднее, чем взломать, но в конце концов что-то в недрах механизма с щелчком встало на место.

– Есть! – Омилия только что не приплясывала рядом с ним. Унельм едва не наступил на её подол, растерявший всякие остатки белоснежности.

– Вернёмся в сад? Там было тихо.

– Да, давай.

На ходу он не удержался, поймал её руку, стянул с неё перчатку. Их пальцы переплелись.

Здорово было идти рядом с ней, держать её за руку – и на миг ему ужасно захотелось промолчать и о Магнусе, и о Строме.

Широкая мраморная скамья у фонтана всё ещё была пуста. Омилия села рядом с Унельмом, прильнула, уронила голову ему на плечо. До сих пор она не вела себя рядом с ним так смело… нет, не смело. Так, будто рядом с ним она чувствовала себя дома. Будто он и был её домом.

– Я скучала, фокусник, – шепнула она. – И знаешь… здорово, когда есть кому поучаствовать в твоих идиотских затеях.

– Надеюсь, всё было не напрасно.

– Точно нет. – Она задумчиво теребила зацепку на юбке, расшитую прозрачными кристаллами. – Я пока не до конца понимаю… Ладно, честно говоря, я ничего не понимаю. Адела скрывает от меня что-то, что ей удалось узнать про Магнуса. При этом все эти письма подтверждают: они точно не друзья. Она искала союзников, чтобы снова выступить против него…

– Какое совпадение, так?

– Да… – Омилия потянула за нитку, и безупречный рисунок вышивки распался, а один из кристаллов скатился по юбке и запрыгал по земле. – Это так. Я об этом ещё подумаю… Может ли это быть связано с убийствами?

– Олке говорит, что искушение привязать к делу каждую мелочь всегда велико, но… благородная динна, которая не вылезает из библиотеки? Думаешь, она могла быть соучастницей в убийствах?

– Нет, конечно… – Омилия оставила наконец юбку в покое и снова взяла его за руку. – И всё-таки это стоит запомнить. Кстати, об убийствах… Я хотела поговорить с тобой об Эрике Строме. Я слышала, он под подозрением…

Он знал, что они должны поговорить о нём, – и всё же сердце Унельма упало.

– …Ульм, я ведь знаю его, – она запнулась, и кончик носа у неё покраснел. – Он – сложный человек, но он не убийца. Я в этом уверена.

– Ну, мне тоже есть что сказать об этом, – пробормотал он. – Но, боюсь, всё это тебе не понравится.

И он рассказал ей – глядя куда-то в тёмную глубину розового куста, как будто там, среди его колючих ветвей, было что-то, что занимало его куда сильнее Омилии или того, как она воспримет его слова.

– В общем, теперь я не знаю, что думать о Магнусе, – сказал он, всё ещё не глядя на неё, но теперь переводя взгляд на перепачканный подол, – но знаю, что ты была права. Магнус многое может, и я боюсь, что он и в самом деле подставил Эрика Строма… Каким-то образом он манипулировал Рорри, а потом и мной самим. Всё это время я шёл именно туда, куда он хотел. Даже «следопыта» он оставил мне неслучайно. Он хотел, чтобы я проследил за Стромом. И если он нашёл способ контролировать Рорри – мог ли он и Строма контролировать? Я хочу понять, был ли Рорри Курт убийцей, но мне нужно время, а его совсем нет. Я узнал, что Эрика Строма приговорили к смерти… говорят, по личному приказу твоей матери. – Даже не глядя на Омилию, он почувствовал, как она похолодела. – Олке мне не поверил. Мне нужно время, чтобы изучить тело Рорри, поэтому завтра я пойду в Совет Десяти и расскажу им всё. Я хотел поговорить с тобой, а потом… – Унельм осёкся, потому что грязный подол пришёл в движение.

Омилия стояла перед ним, и глаза её сверкали. Такой Унельм её раньше никогда не видел.

– Вот, значит, как, господин фокусник, – сказала она холодно, но щёки её алели. – Что ж… думаю, тебе лучше уйти.

– Я понимаю, что ты злишься, – пробормотал Унельм. – И ты вправе злиться, мне нужно было сразу рассказать тебе о Магнусе, но мы никак не могли увидеться, и я не хотел…

– Ой, да брось, – сказала она каким-то новым голосом, взрослым и неприятным, совсем на неё не похожим. – Мы оба знаем: ты не говорил мне, потому что надеялся, что всё устроится как-то само собой, потому что думал, что Магнус тебе поможет… А ведь я говорила, говорила тебе, что от него надо держаться подальше, что его нельзя слушать… И вот теперь Эрику грозит смерть, и это и твоя вина. – Она поморщилась, как будто готовая заплакать, но глаза её остались сухими. – Знаешь, Унельм Гарт, мне ведь и вправду нравилось видеться с тобой. Если бы не нравилось, думаешь, я бы стала так рисковать? Наша… дружба, или что там это было, уже неважно, была мне дорога. И знаешь почему? Доверие. То, чего так не хватает во дворце… – Он всё ещё сидел перед ней, как дурак, может быть, впервые в жизни не зная, что сказать.

– Мне жаль, – наконец сказал он тихо. – Послушай, Мил, мне правда, правда жаль. Всё это вышло как-то само собой. Я не хочу, чтобы мы ссорились. Я хочу помогать тебе, защищать…

– Защищать? – она рассмеялась, ещё сильнее уходя от негокуда-то далеко – под защиту маски язвительной, злой незнакомки. – О, я поняла, каким хорошим защитником ты можешь мне быть. Ты знал, что я думаю о Магнусе, и общался с ним за моей спиной! А может, ты с самого начала делал это? Может, он тебя и подослал? Может… всё, всё здесь у него под контролем?

– Мил! Ты сама знаешь, что это бред…

– Может быть. – Ярость её как будто погасла так же внезапно, как разгорелась, – в один миг. – Всё это уже неважно, Унельм. Я больше не могу на тебя положиться. И ты… делаешь мне больно, а от этого у меня становится меньше сил. А силы мне понадобятся. Мать собирается выдать меня замуж.

Унельм поперхнулся:

– Чего?

– Почему тебя это удивляет? – спросила она, приподняв бровь. – Я – наследница Кьертании. Мой долг…

– Бежим со мной, – вдруг сказал он неожиданно даже для себя самого, как с ним не раз бывало, и Омилия осеклась, захлопала ресницами, разом став опять самой собой.

– Бежим со мной, – повторил он, на этот раз уверенно. – Сейчас мне нечего тебе предложить… Но это неважно. У нас вся жизнь впереди. Фокусник везде заработает. Хоть в Рамаше, хоть в Авденалии, всё равно. К тому же я столькому научился в отделе. Я крепкий, могу пойти в охрану или ещё куда, а может, снова сыщиком стану… Чужой язык выучить – пара пустяков. Я не пробовал, но знаю, что справлюсь. Ты со мной не пропадёшь, правда, я что угодно сделаю, чтобы ты жила, как тебе хочется. У меня есть друзья, – Унельм понизил голос и заговорил быстрее, ободрённый её молчанием, – друзья среди паритеров. Они нам помогут. Мы улетим вместе, куда захочешь, будем жить, как захочешь, где захочешь. Да мы весь мир сможем повидать! И никто не заставит тебя выходить замуж, или вообще делать что-то, чего ты не хочешь. Никто и никогда. Мил… – он наконец встал со скамьи, взял её за руку. Омилия её не отняла. – Правда. Я не шучу. Я никогда не был так серьёзен, у меня вообще с этим проблемы… Вечно маюсь ерундой, плыву по течению, сегодня одно, завтра другое… Но с тех пор как мы познакомились, кое-что не меняется. Я хочу видеть тебя… всё время.

Теперь он смотрел прямо ей в лицо, и видел веснушки у озёрных глаз, алеющие щёки, светлую прядь, взволнованно упавшую на лоб, так близко…

А потом Омилия вдруг поднялась на цыпочки и нежно коснулась губами его губ.

Он едва почувствовал поцелуй – и не поцелуй, лёгкое прикосновение.

– Спасибо, – шепнула она. – За то… что ты сказал. Но яне меняю решений, Унельм. Я не даю вторых шансов тем, кто обманул моё доверие. Не могу себе этого позволить. Если бы ты жил моей жизнью, ты бы понял… Кроме того… Кто-то должен помочь Строму. Не ходи в Совет Десяти. Это не поможет. Раз за дело взялась моя мать, ничего они не поделают. Но Строма не казнят – я знаю, что делать, чтобы выиграть тебе время. Теперь – иди.

– Мил…

– Иди! – сказала она твёрже, и он вдруг с ужасом понял, что она плачет. – Это приказ наследницы, Унельм Гарт. Больше мы не увидимся.

Её слова сковали льдом беседку, сад, его самого – настоящей Снежной деве и не снились такой холод, такая пустота… И Ульм ничего не мог поделать, оставаясь с этим холодом один на один, пока Омилию поглощал карнавал.

Он подобрал прозрачный кристалл, упавший с её платья, – и долго смотрел на него, прежде чем положить в карман.

Омилия. Ход

Первый месяц 725 г. от начала Стужи

Всю дорогу до дома она смотрела в окно сухими, покрасневшими глазами, и Ведела, сидевшая напротив в карете, не решалась с ней заговорить.

Как быстро её мать ухватилась за возможность раз и навсегда избавиться от Строма – и это при том, что дочь её послушалась и не виделась с ним один на один, как владетельница и велела.

К лучшему, что она порвала с Унельмом – даже не обмани он её доверия, это следовало сделать.

Потому что рано или поздно Корадела добралась бы и до него.

Конечно, теперь ей плевать – должно быть плевать – на Унельма Гарта… И всё же она не допустит, чтобы ему причинили вред.

Проклятый Магнус! Теперь Омилия ещё больше утвердилась в том, что они с матерью действуют заодно. И так изощрённо – вместо того чтобы найти кого-то, кто убил бы его из-за угла… Они решили осквернить его репутацию, имя, память – и всё из-за неё?

Должно быть, у них были и другие причины. Как бы то ни было, она не позволит их планам воплотиться в жизнь.

Омилия вспоминала, как снова и снова соглашалась с матерью, притворялась покорной, и её лицо пылало. Вот к чему привели её покорность, её соглашательство. Она делала всё, чтобы увернуться от прямого противостояния… что ж, это не могло длиться бесконечно.

– Я знаю, что делать, – пробормотала она, и Ведела встрепенулась.

– Госпожа?..

– Когда мы приедем, я сразу отправлюсь к брату. Позаботься о том, чтобы нас не беспокоили… и о том, чтобы вокруг не было лишних ушей.

Ей казалось, карета будет ехать бесконечно.

Какой-то её части – прежней, детской, испуганной – хотелось, чтобы так оно и было.

Но этой части больше не было места. Она должна, наконец, вырасти – или её мать раз за разом продолжит отбирать всё, что ей дорого.

Она снова и снова думала о том, что ей предстоит сделать, о матери, брате…

Только не об Унельме Гарте.

Карета миновала главные ворота. Глубокий вечер – но Биркер любит полуночничать. И даже если сегодня он решил лечь пораньше, придётся явиться к нему в покои посреди ночи… потому что для Эрика Строма счёт идёт на часы.

Впервые Омилия позволила себе мимолётные воспоминания о нём – о его лице и руках, о том, как долго они волновали её, снились в таких снах, которые после бывает неловко вспомнить при свете дня.

Он был её первым серьёзным увлечением – и, в отличие от Унельма Гарта, её не обманывал. Она должна защитить его – и раз и навсегда показать Кораделе, что дочь – больше не мелкая фигура на её полях.

Всю дорогу до дома Омилия думала об этом – и теперь, торопливо идя в сторону беседки Биркера, окончательно махнув рукой на подол, волочившийся за ней по земле, чувствовала, как что-то внутри слабеет и дрожит от усталости.

И, как будто почувствовав слабину, мысли об Унельме наконец настигли её – и стало трудно дышать от боли. В чём-то мать оказалась права – искривлённое стекло затуманило её взгляд, и вот к чему это привело. Впредь она будет осторожнее – больше не будет ни смеха, ни трепета, ни радости – но зато не будет и боли.

В беседке горел огонь. Биркер не спал.

Он даже не поднял головы от стола, когда она, пригнувшись, вошла в беседку, как делала сотню раз до этого, чтобы поболтать с ним, посмеяться или поплакать.

– Мил. Ты поздно. Что-то случилось?

– Пожалуй. – Не дожидаясь приглашения, она устроилась на скамье, и Биркер наконец поднял на неё взгляд, улыбнулся.

– Приказать принести чего-нибудь? Вид у тебя усталый.

– Моя мать считает, что ты надеешься взойти на трон. Это правда?

Его лицо дрогнуло – он овладел собой почти мгновенно, но Омилия знала брата слишком хорошо, чтобы не заметить.

– И ты ей поверила? – мягко спросил он. Серые глаза смотрят прямо на неё, голос ровен, дыхание спокойно. Если прямо сейчас он лжёт – значит, на самом деле она совершенно не знает своего брата.

Может быть, так оно и есть.

Возможно, пришло время признать, что доверие бывает опасным.

Она всегда полагалась на Биркера, она поверила в Унельма, в то, что у неё, пресветлой наследницы Кьертании, могут быть друзья и возлюбленные… Будь она умнее, ей не было бы сейчас так больно.

– Прямо сейчас у меня нет времени думать об этом, – Омилия вздрогнула, услышав в собственном голосе ледяные Кораделины нотки. – Моя мать хочет выдать меня замуж за Дерека Раллеми, пока отца нет в стране.

Глаза Биркера сверкнули, пальцы правой руки судорожно впились в подлокотник кресла.

– Вот как, – тихо сказал он без тени обычной насмешливости. – Умно.

– Значит, это правда. Ты в самом деле думал, о том, чтобы… – Омилия осеклась, и некоторое время оба они настороженно молчали, будто вдруг наткнувшиеся друг на друга в лесу звери, не знающие, чего ожидать.

– Не пойму, с чего ты взяла это, сестричка, – сказал он наконец своим мягким, обычным голосом. Блеск в его глазах потух, и он снова был Биркером, её братом, смотрящим на неё со смесью сочувствия и насмешки. – Да, твоя мать сумела меня удивить. И мне жаль, что сумела… Поправь, если ошибаюсь, но ты, кажется, не горела желанием выходить замуж? И уж тем более за мальчишку Раллеми?

– Не горела. Но если это единственный способ обезопасить мои притязания…

Биркер улыбнулся:

– Ты говоришь с чужого голоса, Мил. С каких это пор тебя так уж сильно волнуют твои «притязания»?

– А ты, видно, решил, что раз они, как тебе кажется, меня не волнуют, можно начать играть против меня, обманывать меня, интриговать у меня за спиной? – Сердце колотилось, и кровь гулко стучала в висках – Омилия не планировала выходить из себя, но слишком многое навалилось на неё за последний день.

– Интриговать у кого-то не за спиной – довольно нелепое занятие, – протянул Биркер, сощурившись. – Но я всё ещё не понимаю, с чего ты всё это взяла.

– Мы стали реже видеться, и…

– Разве это не твоё решение? – Биркер пожал плечами; как всегда, это вышло у него немного криво, на один бок. – Я, пресветлая сестрица, никуда отсюда не убегу. Сижу здесь каждый день, целыми днями… это ты стала редкой гостью в парке. Я не спрашиваю – с чего.

– …и то, что я встретила тебя тогда у отца, это…

– Ах, вот оно что. – Впервые с начала разговора серые глаза Биркера потемнели. – Давай-ка кое-что проясним, Мил. Ты и твоя мать и вправду лишили меня трона, причитающегося мне по праву рождения. Это не секрет ни для кого из нас – но разве когда-то я позволял этому маленькому незаметному факту вставать между нами?

Омилия молчала.

– Никогда, Мил. С тех самых пор, как я увидел тебя, такую крошечную и надоедливую, я понял, что не научусь тебя ненавидеть… или даже недолюбливать. Я и не пытался. Я согласился на роль, которая выпала мне после того, как твоя мать уломала отца сделать выбор в твою пользу – потому что, пусть ты младше, а за твоей матерью поддержки тогда было куда меньше, чем было некогда за моей… Ты здорова, Мил, а я – калека. И я никогда ни словом, ни взглядом не упрекнул тебя за то, в чём ты не виновата… О чём ты не просила. И что теперь? Ты, ты сама упрекаешь меня…. за то? За то, что в кои-то веки отец снова говорит со мной? Что ж, прости за то, что я – всё ещё его сын…

Омилия сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, но промолчала.

– Во дворце всё всегда сложно, – он снова пожал плечами. – Но мне хотелось верить, что по крайней мере между тобой и мной всё может быть просто. Возможно, я ошибался. Кстати… ты, должно быть, обронила.

Омилия вздрогнула. Перед ней, между энциклопедией знатных родов Кьертании и блюдцем с заветренным печеньем, лежала открытка Унельма.

– Это не моё, – быстро сказала она, и Биркер рассмеялся.

– Конечно. Как думаешь, Мил, если бы я действительно хотел навредить тебе, отдал бы я это тебе, или придержал, чтобы показать отцу или мачехе?

«Понятия не имею. Если бы Корадела или отец стали следить за мной пуще прежнего – выиграл бы ты от этого или проиграл?»

Омилия обхватила себя руками – в парке как будто стало вдруг холоднее, и кожа под нарядом Снежной девы пошла мурашками.

– Могу я это забрать?

– Я думал, это не твоё.

Омилия закатила глаза и взяла открытку, а потом – пальцы дрогнули – поднесла к свече и держала, пока не стало горячо ногтям, и только потом бросила догорающую карточку на железный поддон подсвечника. Буквы Унельма корчились в огне. Омилия отвернулась.

– Где ты её взял?

– Птичка в клювике принесла. Тебе стоит лучше следить за своими вещами, Мил. Для той, кто подозревает собственного брата, ты очень уж беспечна.

– Я не говорила, что подозреваю тебя. Я только сказала, что моя мать считает, что… неважно. У меня есть план, Бирк. Но мне нужна твоя помощь. И если мать говорит правду… ты тоже будешь в выигрыше, если поможешь.

– Вот как?

Ей хотелось бы рассказать ему о том, что случилось между ней и Унельмом, может быть, поплакать, но она больше не могла себе этого позволить. Не теперь.

– Ты слышал об Эрике Строме? – Снова манера Кораделы. Меняй тему, не давай собеседнику опомниться, кружись на расстоянии вытянутой руки, сбивая с толку, пока не заметишь брешь, и тогда…

– Слышал. – Биркер хмыкнул. – Тебя это и выбило из колеи? То, что твой приятель-препаратор оказался кровавым маньяком? Могу понять.

– Ты ведь не веришь, что он и вправду виноват?

Биркер пожал плечами:

– Откуда мне знать? Полагаю, у убийц на лбу не написано, что они убийцы. Иначе у охранителей было бы куда меньше работы. Так или иначе, стоит ли грустить? Судя по открытке, ты ведь нашла ему замену?

– Какой открытке? – спросила Омилия невинно. – Я не видела никакой открытки. А ты?

Биркер тихо рассмеялся, и на миг всё между ними стало по-прежнему.

– Он не убивал их, Бирк. Я знаю наверняка. Его не должны казнить.

– Но его казнят, раз за дело взялась твоя матушка. Для неё всё складывается как нельзя более удачно. Казнь маньяка, который держал в страхе всех диннов – ладно бы убивал мелких торговцев, так нет – популярная мера. Она хочет, чтобы все знали: это именно она стала той, кто избавил город от напасти. Но, конечно, можешь поплакаться ей, если хочется. Может, она решит сделать тебе свадебный подарок?

Омилия покачала головой.

– Свадьбы не будет. А Эрика Строма выпустят из тюрьмы. И я знаю, как добиться и того, и другого… Но, как я уже сказала… Мне нужна твоя помощь.

– Вот как.

– Не злись, – сказала Омилия тихо и коснулась его ледяной руки. – Я вот больше не злюсь. Мы действительно можем помочь друг другу.

Некоторое время пальцы брата оставались неподвижны, а потом он слабо ответил на её пожатие – как будто в тёмных глубинах заглотнула наживку холодная рыба.

Глядя на них обоих со стороны новым, холодным взглядом, она понимала: если Биркер нечестен с ней, скорее всего, сейчас он убеждён, что именно она – рыба.

– Что ж, сестричка, – сказал Биркер, Белый мотылёк, отпуская её руку. – Я весь внимание. Что именно ты придумала?

Пламя свечи дрогнуло и погасло, когда Омилия придвинулась ближе к нему и заговорила.

Сорта. Игра

Первый месяц 725 г. от начала Стужи

Я низко надвинула на глаза капюшон – сейчас, когда Химмельборг дрожал от напряжения, не стоило привлекать внимание к тому, что я – препаратор.

Небольшой двухэтажный дом под покатой крышей на окраине Храмового квартала выглядел самым обыкновенным, но именно сюда я должна была прийти, судя по карточке, которую Биркер дал мне в нашу первую встречу.

Дверь мне открыла невысокая полноватая женщина в круглых очках и потрёпанном халате, и я начала подозревать, что, должно быть, ошиблась – или что сын владетеля подшутил надо мной. Но женщина спросила, что мне угодно, и отступать стало поздно.

– Он сказал, я могу прийти, если я захочу с ним связаться.

– Вот как, – маленькие, цепкие глаза под очками блеснули, – как ваше имя?

– Иде Хальсон. Сорта.

Женщина нахмурилась, как будто что-то припоминая, а потом кивнула.

– Подождите здесь. Я вернусь через несколько минут.

Но её не было почти час, и я уже собралась уходить ни с чем, напоследок ещё раз – для очистки совести – позвонив в дверной колокольчик, когда дверь наконец открылась.

– Возьмите. – Она сунула мне в руку запечатанный тубус. – Он ждёт вас сегодня, так что поспешите. Вам нужен южный вход в дворцовый парк. Вас встретят – отдайте тубус стражу со шрамом на лице.

Я не успела поблагодарить её – дверь передо мной захлопнулась.

Вот так просто.

Я не ожидала, что Биркер пригласит меня прийти в тот же день – уже совсем стемнело, а я сказала Барту, что пойду сразу в Гнездо – но деваться было некуда.

Идя по ночным улицам, стараясь держаться в тени, подальше от фонарей и праздношатающихся горожан, я думала об Эрике Строме, который был прямо сейчас совсем один и понятия не имел, что я, вопреки приказу, пытаюсь помочь ему.

«Я не испугалась голоса Стужи, и не испугаюсь сейчас. Я смогу убедить его помочь. Ты будешь свободен. Эрик?»

Конечно, в ответ – тишина.

Мне нужно было взять себя в руки. Стром не мог мне ответить. Не мог сказать, что делать. В этот раз я должна была решать сама.

Я снова и снова прокручивала в голове прошлую встречу с Биркером, пытаясь найти что-то полезное, поэтому не сразу услышала крики за углом одного из извилистых переулков Храмового квартала.

В обычное время здесь, на этих белых чинных улицах, редко звучали крики.

Но забастовка всё ещё продолжалась – это не было обычное время.

Я хотела обойти этих людей, кем бы они ни были – но поздно, меня заметили.

– Ещё одна!

– Она препаратор!

– Я же говорил, ребята! Бей их, бей!

Толпа высыпавших из переулка поглотила меня, и мне пришлось стать её частью.

Людей было по меньшей мере два десятка. Здесь были и препараторы, и горожане – последние, вооружённые кто палкой, кто булыжником… У препараторов в руках я пока что не заметила оружия – вот только они и сами по себе могли быть опаснее любого револьвера или ножа.

Кажется, моё появление невольно запустило что-то, что уже невозможно было остановить. Горожане, подбадривая друг друга криками, атаковали. Препараторы ударили в ответ.

Среди множества искажённых криками лиц я различила лицо Солли – нашего со Стромом кропаря. Я выкрикнула его имя, но он меня не услышал. Непохожий на себя, он дрался сразу с несколькими горожанами, и в этот момент и Стром бы, наверное, не узнал его.

Шутливый, немного рассеянный, рассудительный, спокойный – куда всё это исчезло? Солли всегда казался мне неторопливым, мягким – может, отчасти потому, что долгие сроки службы давно начали сказываться на его здоровье, – но сейчас, безоружный, он раскидывал нападающих легко, почти играючи. Некоторые из них, постанывая, пытались отползти в сторону – у одного было разбито лицо, другой баюкал окровавленную руку.

Даже в пылу сражения – какой-то мужчина бросался на меня, как раздразнённый орм, но и уворачиваться от него оказалось не сложнее, чем от орма – я поняла: удары Солли были усилены препаратами. Как кропарь, официально он не имел права ни на что подобное – что ж, очевидно, его личная позиция не совпадала с позицией Химмельнов.

Сколько секретов хранил каждый из нас?

Я в очередной раз увернулась от удара, зашипела от боли в руке, и тут Солли меня заметил.

– Сорта! – рявкнул он. – Тебе здесь не место. Уходи! Живо, живо. – Все нападавшие на него лежали на земле. Некоторые – без движения.

Меня не пришлось просить дважды – я бросилась в сторону ближайшего переулка.

– И ни слова Барту! – крикнул он мне вслед со своей обычной шутливостью.

У меня за спиной драка затихала. Препараторам, усиленным эликсирами, понадобилось всего несколько минут, чтобы справиться с нападавшими. Оставалось надеяться, что никто из горожан не пострадал всерьёз.

Я прибавила шагу – и едва не упала плашмя, споткнувшись обо что-то мягкое, тёплое…

В самом начале переулка лежал человек. От пробитой головы расплывалась по брусчатке лужа крови, одна рука была неестественно вывернута, другая, с разъёмом – выброшена вперёд, как будто он пытался дотянуться до чего-то впереди… Чего-то пока не видимого – существующего только в будущем.

Я упала на колени рядом с ним – недостаточно далеко от драки, но я должна была помочь. Я надеялась привлечь внимание Солли – сможет ли он помочь с такой серьёзной раной здесь, посреди грязного переулка?

Мне показалось, что я слышу отдалённый топот убегавшего прочь человека, нанёсшего удар… Обагрённый кровью булыжник валялся неподалёку.

Я коснулась руки упавшего – пальцы скользнули по плотным бугоркам разъёма, видимо, повреждённого ещё одним ударом. Из разъёма вытекала, пачкая мне пальцы, кровь, светлая и маслянистая от эликсиров. Кожа над ним холодела.

Препаратор был мёртв.

Я бережно перевернула его и узнала причудливое пятно, слепо глядевшие в небо глаза.

Передо мной лежал Горре – и вместе с ним здесь, в тёмном узком переулке Химмельборга, умерли все картины и скульптуры, которые он мог бы ещё создать.

На миг я как будто снова увидела бесконечную белизну Стужи на его картинах, выставленных в дворцовом парке на моём первом балу. Молочное сияние, сверкание далёких звёзд, первозданная тьма, прокусившая самую диковинную в мире дыру в пространстве…

Все мы, препараторы, видели это. Но один только Горре умел показать это другим так, чтобы захватило дух.

Я закрыла ему глаза, бережно отвела со лба пропитавшуюся кровью прядь и поняла, что плачу.

Не было смысла оставаться здесь. Горре найдут в любом случае – а у меня ещё был шанс остановить это безумие.

* * *

У южных ворот путь мне преградили двое стражей. Оба вооружены и совсем мне не рады.

– Меня пригласили прийти.

– Вот как? – один из них заглянул мне под капюшон и хмыкнул. – Препаратор. Эй, Волли, она не из тех горлопанов на площади? Мало неприятностей, м? Хочешь ещё?

У него на лице я заметила шрам – и молча протянула ему тубус, стараясь смотреть взглядом Эрика Строма – скучающим, спокойным.

Мой рукав был выпачкан кровью Горре, волосы растрёпаны, по щекам, наверное, прочертили грязные следы слёзы, но, пробежав небрежным взглядом по строкам на листке, страж изменился в лице и встал передо мной прямо.

– Прошу простить, госпожа, – сказал он мне резко, илицо второго изменилось тоже – он даже заулыбался едва ли не заискивающе. Роли переменились – теперь они боялись меня. – Прошу, проходите. Я провожу вас. Но сперва… вы уж простите… я должен проверить, нет ли у вас при себе оружия.

– Проверяйте. – Кажется, он вздохнул с облегчением.

Вслед за стражем я прошла через ворота, за которыми оказался целый небольшой взвод. Я не помнила, чтобы прежде дворцовый парк так охранялся.

Забастовка произвела на Химмельнов куда большее впечатление, чем они стремились показать.

Страж вёл меня через переплетение парковых дорожек, едва подсвеченное валовыми светильниками, своим таинственным мерцанием делавшими это место похожим на лес из старинных сказок.

Белые статуи, попадавшиеся тут и там по пути, смотрели на меня слепо и равнодушно – под их взглядами я снова вспомнила Горре, оставшегося там, во мраке переулка. Я надеялась, что его уже нашли.

Что я скажу Биркеру Химмельну? Я не знала. Я хотела, чтобы Строма отпустили, чтобы гибель Горре не привела к ещё большей крови.

…Если бы даже Стром выставил эту фигуру позднее, это бы также привело к крови, стычкам, хаосу.

Он наверняка это понимал.

«Жертв не избежать».

– Сюда, госпожа.

Он мог и не говорить – эту беседку я помнила по своему первому визиту в дворцовый парк.

– Дальше я сама.

Страж поклонился, развернулся и встал неподалёку от беседки, под дерево; прямой, бледный в валовом свете, как мраморная статуя.

Я вошла в полумрак беседки.

На миг это вдруг напомнило мне тёмный зев пещеры, неясный шёпот Стужи из глубины, и я поёжилась.

Но здесь на столе горела тёплым светом лампа, и над ней уютно вились, летя к своей уютной смерти, мошки, и плыл лёгкий пар над чашкой с чаем.

– Сорта. Какой приятный сюрприз. Видишь? Я же говорил, что мы снова встретимся.

Кресло Биркера отделилось от стены, увитой плющом, и он мягко выехал в неровный круг света. Несмотря на поздний час, он выглядел собранным и бодрым – в серых прозрачных глазах ни тени сонливости, длинные пальцы правой руки без устали перебирают, перебирают и перебирают складки тёмного пледа на коленях. Серый бархатный халат плотно запахнут под горлом, не обнажая ни единого лишнего участка кожи. Волосы его, светлые, почти серебристые, немного отросли с нашей прошлой встречи, и короткими прядями падали на лицо.

– Прошу, присаживайся. Иначе мне, как благородному человеку, придётся приложить все усилия к тому, чтобы встать, а от этого пострадает моя гордость. И, возможно, кости.

Я села к столу, покрутила в руках фигуру владетеля, лежавшую у разложенных для игры полей.

– Я отвлекла вас от игры?

– Пожалуйста, говори мне ты, – он подъехал ближе, взял фигуру из моих рук – пальцы у него были холодные, как лёд, и я вздрогнула. – Я и так постоянно чувствую себя стариком, а ведь я немногим старше тебя. Я бы предложил сыграть – в прошлый раз мне понравилось… Но ты, наверное, спешишь? Что-то подсказывает мне, что дело неотложное. Я прав?

– В Химмельборге хаос, – сказала я. – Но ты, наверное, знаешь…

Биркер кивнул на свой костяной телескоп и улыбнулся.

– Это не единственный мой способ наблюдать за внешним миром, как ты могла заметить.

– Тогда знаешь. – Он молча улыбался, и я заговорила быстрей. – Твоя семья отказывается говорить с нами. Я понимаю почему, но…

– Разумеется, понимаешь. – Биркер дотянулся до чашки, отпил глоток, отставил. – По правде говоря, я просто поражён, что ты позволила втравить себя в эту идиотскую затею. Ты ведь не дура – а повела себя, как дура. И чего ради?.. – он вдруг осёкся, как будто озарённый какой-то новой мыслью, а потом улыбнулся. – Эти глаза. Ну конечно. Стром коллекционирует сердца, м? – спросил он, и я понадеялась, что ни один мускул на моём лице не дрогнул.

– Он мой ястреб. Я сделаю всё, чтобы…

– Само собой. Не продолжай. Я вырос во дворце, знаешь ли. Мне быстро наскучивает враньё. Поговорим о другом. С чего мне помогать тебе, Сорта? В прошлый раз ты так быстро меня покинула. Мне показалось, что ты не горела желанием дружить со мной. Что-то изменилось?

– Я слышала, что говорят люди, – сказала я, от всей души надеясь, что угадала, – они называют твоё имя. Надеются на тебя… Любят тебя, хотя, видят Мир и Душа, у них нет для этого никаких оснований. Выглядит так, как будто кто-то специально распускает о тебе слухи.

– Умница охотница, – промурлыкал Биркер, – даже если так – что с того?

– Возможно, ты порадуешься, если один из этих слухов будет иметь под собой реальную основу? Помоги людям по-настоящему. И о тебе начнут рассказывать новую историю. Останови хаос, и…

– Умница, да не совсем, – покачал головой он. – Зачем мне останавливать хаос? Разумным людям любой хаос всегда только на пользу. Что до твоей просьбы – даже если бы я захотел исполнить её, поверь, никто бы никогда не узнал о моём участии в этом деле. Разумные люди – всегда в тени, пока не настанет время из неё выйти. А оно не настало, Сорта… может, и не настанет. – Его глаза погрустнели, но мне показалось, что в их глубине пляшут, не останавливаясь, отблески холодного пламени.

– «Если бы захотел», – повторила я. – Значит, ты можешь помочь? Освободить Строма?

– Освободить убийцу, – поправил он. – Неужели твоя преданность настолько велика, что ты вот так просто опускаешь эту маленькую деталь?

– Стром не убийца, – сказала я. Биркер улыбнулся, и некоторое время мы оба молчали.

– Мне нравится, как ты владеешь собой, – сказал он наконец. – Расставь фигуры. Я сыграю с тобой ещё раз. Если победишь – я вытащу Строма.

– Вот так просто?

– Уже забыла, как я играю, Сорта? Это будет совсем не просто.

– Я выиграю, и ты мне поможешь? – Я всё ещё не могла поверить. – Но что взамен?

– Ничего… если выиграешь. В этом суть игры. Я даю тебе слово. И поверь – как бы ни сложилась партия, я получу достаточно.

– Я всё ещё не понимаю. Если ты рассчитываешь, что я…

– Сперва выиграй, а потом беспокойся о цене. Но я уже сказал и больше повторять не стану. Мы сыграем в тавлы – и всё. Считай, что я готов помочь из симпатии… и уважения к твоим игровым талантам. Ну что?

Вместо ответа я принялась расставлять фигуры на полях. Драгоценные – они не шли ни в какое сравнение с деревянными, старыми, всегда пахнувшими как-то особенно, лаком и старьём, теми, которыми я училась играть когда-то дома. И всё же сейчас я была бы рада тем, домашним. Мошки гудели, колотились об лампу. Мной овладела внезапная неуверенность, и я глубоко вдохнула, опустив голову, чтобы Биркер не заметил. Я играла сотни сотен раз – но именно сейчас права на ошибку не было.

Я сделала первый ход – отправила вперёд одного из своих диннов, и Биркер улыбнулся.

– Осторожничаешь. Славно. – Он подвинул охотника, и сразу вслед за ним – ястреба на поле Души.

Игра началась, и будто по приказу ястреба тревога улеглась, отступила. Не было ничего, кроме полей и фигур, странных, тревожащих серых глаз Биркера Химмельна, его длинных паучьих пальцев, белой молнией падавших то на одну, то на другую фигуру.

Мы играли по полным правилам, без ограничения времени хода, и чем дальше, тем больше времени занимал каждый следующий ход. Пока силы казались равными – но я видела бреши в защите противника и верила, что могу победить.

Но тянулись минуты, часы, и армия Биркера начала медленно, но неотвратимо теснить мою. Всё ещё могло перемениться, но баланс сил сдвинулся – и мы оба это понимали.

Биркер позвонил в колокольчик, и из полумрака парка явился безмолвный высокий слуга. Биркер махнул ему, и тот также молча скрылся. Я вспомнила о страже, привёдшем меня сюда, – интересно, он так и стоит под деревом, прямо и безмолвно, как ледяная статуя?

– Им запрещено разговаривать? – спросила я. По спине стекала струйка пота; динн, владетельница и охотник на доске собрались в неправильное, ломанное созвездие, и я никак не могла расправить его, сделать верным. Мне хотелось отвлечься, чтобы передохнуть – и отвлечь Биркера, который ни на миг не отрывал от полей цепкого взгляда.

– Я не любитель пустой болтовни. Мой образ жизни к ней не располагает.

– Разве мы не сами выбираем свой образ жизни? – спросила я и осеклась. Биркер улыбнулся:

– Понимаю. Я мог бы, конечно, быть в гуще событий, несмотря на мой недуг. Украшать каталку цветами к очередному балу – было бы очаровательно, не так ли? Нет, Сорта. Моё уединение – это и в самом деле мой выбор. И неспроста. Уединение – единственный способ сохранить рассудок по-настоящему ясным.

– «Люди – единственный мост, пройдя по которому, можно узнать себя самого», – процитировала я вычитанное в одной из книг из Стромова шкафа, и Биркер одобрительно кивнул.

– Лаколли говорил дело. Но день жизни во дворце стоит месяца за его стенами. Чтобы ходить по этому твоему мосту, проводить много времени с людьми необязательно. Достаточно наблюдать.

– Откуда ты знаешь, каково жить за стенами дворца?

– Я ведь сказал: наблюдаю. Вот сейчас, например, за тобой. Я вижу, что ты устала и растеряна. Что ты пытаешься отвлечь меня разговором, чтобы выиграть время на отдых. Это ни к чему: у нас впереди вся ночь, весь день… Столько времени, сколько понадобится. Если захочешь отдохнуть – только скажи.

– Я уже отдохнула.

Вернулся в беседку слуга с подносам в руках, поставил между нами новый чайник и чашки, блюдо с нарезанными фруктами и печеньем и удалился. Мы подкрепились, и игра продолжилась.

Теперь я играла осторожнее. Проницательность Биркера задела меня, но я заставила себя выбросить из головы и это, и Строма, и Горре, и наше с Биркером пари, значимость партии – всё, кроме желания победить, кроме общего молчания, напряжённого и гипнотического, как кружение мошек вокруг лампы.

За пределами беседки становилось как будто светлее; сероватые отблески зарождающегося дня опускались на парк, а наша партия всё продолжалась. Слуга принёс очередной чайник и забрал опустевший. Сна у меня не было ни в одном глазу, и всё же я начинала с тревогой думать об эликсирах, ждущих меня в Гнезде. От одного пропуска ничего не случится, и всё же в этом вопросе я стремилась соблюдать точность. Кроме того, я начинала чувствовать, что как будто увядаю, слабею без них – обычно в это время я должна была крепко спать.

Я представила, как эликсиры бурлят в жилах, пробуждая кровь, и моргнула – на миг фигуры на доске расплылись, но почти сразу вновь обрели чёткость.

Биркер тоже устал – под серыми глазами пролегли глубокие тени, черты лица как будто заострились, и правая рука над пледом дрожала мелкой дрожью.

– Ты устал, – заметила я, заставляя своё сердце биться ровнее, возвращая щекам румянец – пусть увидит, что я могу играть ещё долго.

– Добрая девушка из Ильмора, – отозвался тот. – За меня не переживай.

А потом он вдруг допустил ошибку.

Вначале я не поверила глазам. Думала, он вот-вот сошлётся на усталость, заберёт фигуру назад, но он молчал, ожидая моего хода.

Его собственный, поставивший под удар разом и его владетельницу, и последнего остававшегося на полях ястреба – а значит, и охотника вместе с ним – никак не вязался с игрой, которую он демонстрировал до сих пор. Добрых десять минут я высчитывала всевозможные комбинации, пытаясь найти ловушку, которую он для меня наверняка расставил… ловушки не было.

Биркер Химмельн допустил ошибку – он, должно быть, устал сильнее, чем казалось. Его человеческие возможности не шли в сравнение со способностями препаратора – кроме того, он был нездоров.

Не будь эта партия тем, чем она была для меня, я бы, должно быть, указала ему на ошибку. Предложила бы продолжить после перерыва или, по крайней мере, переиграть ход – потому что игрок его уровня явно не допустил бы такой оплошности, если бы не усталость. Честь игрока велела мне это.

Но на кону была жизнь Строма, и я промолчала. Вместо этого я взялась за свою владетельницу и направила её по пути, который уже через несколько ходов должен был привести Биркера Химмельна к поражению – а моего ястреба к свободе.

Мы склонились над столом, и воздух, казалось, зазвенел между нами, приобретя ту особенную прозрачную ясность, которая опускается на мир только после тяжёлой бессонной ночи.

– Я беру твоего владетеля. Я победила.

Биркер улыбнулся. Он вовсе не выглядел опечаленным моей победой.

– Что ж, Сорта. Ты меня не разочаровала. И, как я и говорил, я многое получил от нашей игры. Благодарю – она хорошо развлекла меня. Не будь неё, эта ночь была бы длинной.

Впервые я заметила крупные капли пота, выступившие на его лбу, конвульсивные движения левой руки, похожей на умирающую рыбу, время от времени сводимой долгой судорогой.

– Тебе больно.

– Со мной такое случается, – отозвался он непринуждённо. – Нечасто, по счастью. Обычные снадобья этой боли нипочём, а лекарства из даров Стужи мне, увы, недоступны. Помогает только отвлечься на что-то – или кого-то. Сегодня мне это удалось.

Он протянул мне правую, здоровую руку, и я её пожала, снова поразившись тому, до чего она холодна.

– Мои поздравления, Сорта. Как я и обещал, твой ястреб будет свободен. Постарайся угомонить своих друзей на площади. Придумай что-нибудь. Сейчас всё ещё можно замять, но это не будет длиться вечно.

– Когда? – спросила я тихо.

Биркер Химмельн поморщился:

– Завтра вечером. Это я тебе обещаю, так что не тревожься. Его жизнь будет спасена.

– Жизнь спасена, – повторила я. – То есть слухи правдивы? Его и вправду хотят казнить? Вот так, без суда?

– Моя прелестная мачеха бывает ужасно нетерпеливой.

Я молчала, и Биркер одобрительно кивнул.

– Я боялся эмоций – но, видимо, мне пора прекращать тебя недооценивать. Иди домой, Сорта, – нам обоим нужно поспать. И до встречи. Мудрые люди говорят, что то, что случилось во второй раз, непременно случится в третий. Так что до встречи, девушка из Ильмора.

В сопровождении охранителя – он, видно, действительно провёл под деревьями всю ночь – я покинула дворцовый парк.

Всё внутри дрожало от пережитого напряжения, но я не позволяла себе расслабиться… Пока Стром не окажется на свободе.

В конце концов, Биркер мог пообещать мне помощь ради того, чтобы я убедила препараторов уйти с площади.

Было и ещё кое-что, что не давало мне покоя, в чём я убедилась окончательно, почти добравшись до Гнезда, снова и снова, бесчисленные разы проигрывая нашу партию ход за ходом, будто раскручивая ленту…

Ошибка Биркера Химмельна не была случайностью. Слишком в лоб она была допущена, в слишком удобный момент – когда я была уже слишком усталой, чтобы заметить, слишком отчаявшейся, чтобы спорить.

Он поддался мне. И – в этом я отчего-то тоже была уверена – хотел, чтобы вскоре, обдумывая эту ночь, я поняла, что он мне поддался.

Если он и вправду планирует помочь мне, Биркер Химмельн хочет получить кое-что взамен.

Он хочет, чтобы я чувствовала себя его должницей.

И любит играть с людьми.

Омилия. Помолвка

Первый месяц 725 г. от начала Стужи

– Вы выглядите прекрасно. Это что, сапфиры? Такие яркие, чистые камни. Под стать вашим глазам. Они у вас, как небо – я, кажется, уже говорил об этом?.. Омилия, вы позволите взять вас под руку? Знаете, я рад, так ужасно рад, что… Простите, даже говорить трудно. У меня сердце колотится так, будто… Вы не против, если я буду говорить вам «ты»?.. Наверное, для этого рановато, да? Прошу простить… Знаете, с тех пор как вы поцеловали меня тогда, в дворцовом парке… О, я вижу, вы хмуритесь. Конечно, с моей стороны было бестактно напоминать об этом. Я больше не буду, клянусь… В общем, с тех пор я думал о вас днями и ночами. И я знал… я думал, надеялся, что это возможно, но и думать не мог… Когда ваша матушка прибыла к моим родителям, если честно, думал, с ума сойду. Омилия, я знаю: это политический союз, в нашем положении иначе и быть не могло бы, не так ли? Но я хочу, нет, я жажду, чтобы вы поняли, до чего глубоко я буду вам предан. Для меня это с самого начала было чем-то большим. С того нашего разговора у Сердца Стужи в парке. Мне кажется, я увидел, какая вы… И, я надеюсь, однажды вы увидите, какой я. Я хотел бы помогать вам, хотел бы, чтобы вы были рады этому браку так же, как я, хотел бы…

Омилия покачнулась, но устояла, опершись на руку Дерека Раллеми. Её ощутимо мутило то ли от голода – она не позавтракала, аппетита не было, – то ли от волнения… То ли от бесконечных монологов Дерека. Омилии страшно было представить, что она имеет все шансы провести под них всю жизнь.

Они наворачивали бессчётные круги по дворцовому парку, пока на одной из площадок заканчивались последние приготовления перед церемонией помолвки.

Отправляя Омилию на прогулку с Дереком, Корадела провела по её щекам пуховкой с костной мукой и сощурилась.

– Ты неважно выглядишь, милая дочь.

– Я плохо спала.

– Я тоже волновалась перед своей помолвкой. – Корадела уставилась куда-то вдаль взглядом сытого зверя. – Однако посмотри на меня: всё оказалось не напрасно. Моя дочь будет счастливее меня – разве не это главная радость для любой матери?

Корадела и вправду сияла – интересно, из-за близящейся помолвки или Биркера?

Да, она наверняка считала, что это поистине счастливый день. Всё складывалось как нельзя лучше.

– Что с вами, пресветлая? Вам нехорошо?

– Есть немного. Вы ведь, должно быть, слышали о моём брате? Это немного омрачает радость.

Раллеми споткнулся и густо покраснел.

– Да, разумеется, я слышал… Столь прискорбно, что ему стало хуже. Он ведь болен давно, не так ли?

– О да. И весьма серьёзно. Но так плохо, как сейчас, ему не было давно. Приступ начался рано утром… Служители съезжаются, чтобы принять его признания перед ликами Мира и Души на случай, если… Вы ведь видели их кареты там, у главного входа?

– Д-да… По правде сказать, я думал, все они явились сюда, чтобы засвидетельствовать нашу помолвку, но, конечно…

– Даже ради нашего союза столько служителей не покинули бы свои храмы. А вот один из Химмельнов при смерти – другое дело. Служители Мира и Души – будто стая воронов, не правда ли? Нет бы так слетаться по радостным поводам.

Щёки Дерека заалели ярче прежнего.

– Омилия, вы… не должны говорить так. Вы знаете: это нехорошо.

– Вы рановато пытаетесь указывать мне, что делать.

– Я не посмел бы, но…

– Тише. Это Харстед. – Омилия широко улыбнулась, чаще захлопала ресницами и от всего сердца понадеялась, что главный служитель на это купится. – Я рада видеть вас, служитель Харстед. Большая честь, как и всегда, – принимать вас в Химмельгардте.

Харстед протянул руку, чтобы благословить её, и Омилия опустила голову – Раллеми её благонравие не обманет, но онопределённо не был тем, кого ей нужно было в нём убедить.

– Я рад быть здесь, наследница. Но мне жаль, что день вашей радости омрачён такой бедой…

Омилия моргнула – и подумала об Унельме, отчего на глазах выступили самые настоящие, не притворные слёзы.

Очень удачно.

– Как он, служитель? Я пока не была у него, но моя мать – у его постели.

– Ваша мать – истинно милосердная женщина, свет Кьертании… Вам, вашему брату – всем нам повезло с ней. Кажется, у нас есть ещё несколько минут – вы не хотите пойти к нему со мною?

– Я боюсь, что Омилию это расстроит, служитель, – сказал Дерек Раллеми. В меру почтительно – и всё же Омилия расслышала в его голосе лёгкое недовольство. Кажется, его уязвило, что его с самого начала вынесли за рамки беседы.

«А стоило бы быть к этому готовым – если ты и вправду понадеялся жениться на одной из Химмельнов».

Ей и в самом деле не стоило бы идти к Биркеру – Омилия боялась, что её присутствие помешает ему играть свою роль. С другой стороны, нельзя было дать Харстеду, преданному матери, хоть малейший повод заподозрить неладное.

– Конечно, служитель. Благодарю за заботу, Дерек… Я справлюсь, если ты будешь рядом со мной.

Раллеми тут же сжал её локоть до боли и жарко задышал у самого уха – мог бы и постыдиться, при главном-то служителе.

– Конечно, Омилия. Как пожелаете. Я всегда буду рядом с вами…

Следуя за Харстедом, Омилия думала: интересно, сколько в высокопарном бреде Дерека искренности, а сколько – рисовки? Как скоро после предполагаемой свадьбы он собирается стряхнуть с себя маску, чтобы делать всё в интересах своей семьи? Дать им как можно больше мест при дворе, выгодных контрактов, связей, химмов из казны… Быть может, он даже метит на верхний трон, надеется обратить симпатии диннов в свою пользу к тому моменту, как отцу Омилии придёт пора удалиться на покой?

Лишь на мгновение она допустила мысль, что Дерек и вправду влюблён.

Если так – тем хуже для него.

Они свернули в сторону западного крыла Химмельгардта. В своё время Корадела настояла на том, чтобы пасынок разместился именно здесь, подальше от посторонних глаз. Даже парк здесь как будто становился более густым и диким. Какой радостью в детстве было прятаться в зарослях шиповника с душистыми цветками и холодника с жёсткими серебристыми листьями… Биркер – рядом, в кресле, которое она, пыхтя, затаскивала в самое сердце зарослей, между ними – книга с яркими картинками, а где-то вдали – встревоженные голоса воспитателей, которые непременно найдут её позже… но ещё не теперь.

У входа в покои Биркера столпились десятки служителей – больше первых лиц храма Мира и Души разом Омилия видела только на важнейших религиозных праздниках. Почтительно приветствуя её, расступаясь перед ней, Харстедом и Дереком, они выглядели немного смущённо.

По протоколу их присутствие на помолвке не требовалось – помолвка была скорее заключением договора, чем обрядом. Вероятно, приличия требовали поздравить её – но повод, по которому служителей созвали во дворец, не располагал к празднествам. Выбирая нечто среднее, они тихо и неопределённо гудели, как стая раскормленных голубей.

Валовые лампы в покоях Биркера были притушены, пахло лекарствами и затхлостью – хоть бы кто-то додумался открыть окна, чтобы её брату было чем дышать.

Корадела и вправду сидела у его постели. Плечи опущены, руки сложены на коленях, голова скорбно наклонена – но глаза так и лучились радостью, когда она обернулась на шум.

Неожиданно простое для владетельницы платье, храмовый знак на шее, волосы убраны в косу… Конечно, она узнала о служителях, явившихся на зов Биркера. А при них Корадела всегда играла особую роль – даже день помолвки не стал исключением.

– Служитель Харстед! Омилия. Дерек. Как мило с вашей стороны – явиться сюда. Он метался в бреду целый час, но сейчас ему лучше… Подготовка к помолвке требует моего присутствия, но я не могу оставить его ни на минуту… Я боюсь, что… – Корадела зашептала, склонившись к уху служителя Харстеда.

И здравый смысл, и дворцовые приличия требовали переноса церемонии помолвки, когда брат счастливой невесты несвоевременно решил полежать при смерти – но расчёт Омилии оправдался. Корадела слишком спешила, чтобы рисковать.

Омилия подошла к постели Биркера, и на миг сердце её сжалось. Биркер и в самом деле выглядел плохо. Лоб блестит от пота, грудь тяжело вздымается, кожа посерела…

Омилия понятия не имела, что именно он сделал с собой – в любом случае, результат впечатлял. Неудивительно, что даже лекари поверили ему безоговорочно – да и попробовали бы они поставить под сомнение жалобы Химмельна.

Омилия осторожно опустилась на освобождённое матерью место и коснулась пальцев Биркера.

– Милый брат… ты меня слышишь?

Голова Биркера перекатилась по подушке – влево, вправо – а потом ресницы затрепетали.

– А… сестра. Прости… я испортил тебе праздник. Но…

– Не надо, не говори, – поспешно сказала Омилия. – Береги силы.

Биркер слабо улыбнулся.

– Благодарю за заботу… ты добра ко мне почти так же, как твоя матушка… Я того не стою.

– Даже последний из наших подданных стоит заботы владетельницы, – назидательно сообщила Корадела, подходя к постели с другой стороны. – Ты же, Биркер, – дитя Химмельнов. Я буду рядом с тобою столько, сколько потребуется, пока…

«…помолвка не потребует твоего немедленного присутствия».

– Не стоит. – Биркер тихо застонал, попытавшись присесть на постели. Очень правдоподобно – может, ему и вправду стало плохо? – У моей сестры сегодня праздник. Ничто не должно помешать, но… я могу быть там, рядом с вами? Отец далеко. Быть может… это мой последний шанс почувствовать себя частью этой семьи. – Он задышал тяжелее, и лицо, как по команде, побледнело на пару тонов – а сразу вслед за тем его шумно вырвало в стоявший у постели таз.

Вперемешку с отвратительным запахом рвоты Омилия ощутила слабый аромат темерицы – помнится, Радена, её первая и последняя подружка, рассказывала, что это – незаменимое средство для желающих отделаться от учителей и воспитателей на сутки вперёд.

Биркер подошёл к делу со всей серьёзностью.

Корадела поморщилась, с явным трудом скрывая отвращение. Омилии казалось: она слышит движение мыслей в материнской голове.

Корадела не могла не бояться, что Биркер по обыкновению выкинет что-то. Она несомненно думала, что цель жизни пасынка даже на пороге смерти – делать всё ей наперекор.

Однако надежда на то, что он и вправду тихо и удобно исчезнет, кажется, немного смягчила владетельницу… кроме того, отказать юному Химмельну перед Харстедом и всё ещё маячившим позади Дереком Раллеми было бы странно.

Корадела сдалась.

– Если твоё состояние это позволит, Биркер, то, конечно…

– Я попрошу привезти лежачее кресло и побуду в тени, – сказал Биркер кротко. – Вот только… могу я попросить служителей сопровождать меня? По правде сказать… не знаю, в какой момент… только Мир и Душа знают, сколько мне осталось.

На миг Омилия испугалась, что он переиграл – но служитель Харстед почтительно опустил голову, а мать поджала губы.

– Отрадно видеть, что хотя бы сейчас ты обратился к вере.

– Свет истины часто сияет нам ярче всего в самый страшный миг, – добавил служитель.

– Я и вправду чувствую себя так, словно прозрел, – тихо, проникновенно произнёс Биркер. – Если моей душе и вправду суждено покинуть тело в день великой радости для моей сестры… пожалуйста, напишите отцу о том, что я…

– Конечно, – поспешно сказала Корадела. – Об этом ты можешь не волноваться. Но… все служители? Протокол…

– Воля умирающего священна, – произнёс сурово Харстед, и Корадела осеклась. – Мы все сопроводим тебя, Биркер Химмельн. Будь частью радости своей сестры… и если страшный час настигнет тебя, все мы будет рядом, чтобы проводить тебя в последний путь. Ты не один. Душа и Мир Кьертании – с тобой. Они всегда были и будут с тобой.

Омилия спрятала взгляд, боясь, что мать заметит новый блеск в её глазах.

Сработало.

Длинная процессия – она сама, опирающаяся на руку Дерека, Биркер в кресле, которое катил слуга, Корадела, служитель Харстед – а вслед за ним и остальные служители.

– Столь печальный повод, – сказал один из служителей, помоложе, учтиво кивая Омилии, – но не тревожьтесь, юная наследница Химмельн. Все главные служители Мира и Души на вашей помолвке… уверен, это добрый знак.

– О да, – с чувством отозвалась Омилия, крепче цепляясь за локоть Дерека. – Не сомневаюсь.

Когда-то, давным-давно, – тогда она ещё была вхожа в кабинет владетеля – отец сказал ей, что человек творит добрые знаки своими руками.

Тогда она не поняла, что он имел в виду.

Омилия поймала себя на том, что нервно улыбается, и нахмурилась – мрачное лицо больше подходило случаю, а изображать невозмутимость у неё не осталось сил.

Кажется, вечность прошла, пока они тащились через парк к площадке, где уже были закончены последние приготовления. Высокие арки из дерева и кости, увитые синими лентами, розами, остролистом, столики, уставленные винами, сниссом, закуской, слуги, снующие туда-сюда, мерцание свечей и валового света…

Красиво, но скромно – куда скромнее, чем обычно на дворцовых празднествах, скромнее, чем прилично случаю.

Корадела спешила. Договор состоится сегодня же, и уже вскоре – может быть, завтра сыграют свадьбу. Мать должна будет действовать быстро, чтобы отец не успел помешать её плану. Строжайшая секретность – миф, особенно когда речь идёт о дворце. Надеяться на то, что никто не доложит владетелю о готовящемся браке, глупо. А Корадела не глупа – именно поэтому появление непредусмотренных протоколом служителей её не слишком напугало.

Мать наверняка понимала, что кто-то из шпионов владетеля уже на пути в Парящий порт с вестью о готовящейся свадьбе. Служители – даже если кто-то из них и отнесётся к помолвке неодобрительно – ничего здесь особенно не меняли.

И без их вмешательства ничто не помешает отцовским шпионам доставить ему весть так скоро, как возможно… Разве что мать уже отправила кого-то из своих людей вслед. Омилия поёжилась. Очень может быть, что именно так Корадела и поступила.

Не об этом сейчас ей стоило думать.

– Вы волнуетесь? – шепнул Дерек, и волна его жаркого дыхания обдала её ухо. От него пахло свежестью. Он, должно быть, долго полоскал рот мятой, прежде чем прийти к ней, и почему-то это показалось Омилии отвратительным.

Она вспомнила запах Унельма – запах кожи и пыли, ветра и новенькой колоды карт.

– Просто умираю от волнения.

– Я тоже, – радостно затараторил он, и, не вслушиваясь в продолжение, Омилия тихо вздохнула – и поймала взгляд Биркера, который усмехался со своего кресла, глядя на неё. Она грозно нахмурилась – кто-то мог увидеть, – и брат тут же уронил подбородок на грудь с видом величайшего изнеможения.

Вслед за матерью и Биркером, подобрав синие юбки, Омилия поднялась на небольшой помост, где ждали своего часа символическая земля в золочёном горшке, острый нож с рукоятью, инкрустированной сапфирами. Ещё одно грубейшее нарушение традиций – мать отдавала дочь будущему супругу, умастив её лоб собственной кровью, только если отца не было в живых или очень веские причины мешали ему присутствовать на обряде.

Впрочем, возможно, служитель Харстед согласился с тем, что причины достаточно веские.

Ещё бы. Если Корадела лишится влияния при дворе – кто знает, что будет с ним самим? Отцу, в отличие от матери, идея возвращения прежнего влияния храмовым служителям была не слишком близка… а должность главного служителя – не пожизненная.

Перед помостом собрались динны из доверенных лиц матери, законники, готовые засвидетельствовать свершившуюся сделку, члены семьи Раллеми – и служители, сгрудившиеся у кресла Биркера.

Никаких газетчиков – в обычных обстоятельствах Корадела приказала бы явиться им всем, но это явно откладывалось до свадьбы.

Служитель Харстед привёл на помост отца Дерека – плотного, даже тучного мужчину с крохотными кабаньими глазками. Видимо, Дерек пошёл в мать – невысокую улыбчивую женщину с открытым, приятным лицом. А может, в возрасте отца вот так же раздастся в ширь.

Служитель Харстед откашлялся.

– Приветствую всех от лица Мира и Души… Мы собрались здесь, чтобы…

Омилия крепко сжала в кулак левую руку, чувствуя, как немеет правая, прижатая к боку неугомонным Раллеми.

Жаль, что открытка Ульма сгорела – сейчас хорошо было бы коснуться её на удачу, почувствовать слегка выпуклые строки под пальцами. Гладя их в первый раз, Омилия закрыла глаза и представила себе, что обречена жить в вечном мраке. Она несколько минут обходила букву пальцами, представляя себе, что обречена узнавать их вот так, на ощупь, затверживая очертания каждой наизусть…

Над головой – белая лента на ярко-синем фоне. Летит паритель – не к месту она вспомнила предложение Унельма, его сбивчивые, безумные слова. Если бы он не предал её доверие – могла бы она согласиться?

– …высокая честь – и высочайшая ответственность.

Дело в том, что он и вправду так сильно обидел её? Почему-то, стоя сейчас под руку с Раллеми, гадая, удастся ли ей – всего через пару минут – воплотить в жизнь собственный, от начала до конца, план спасения – Омилия больше не чувствовала ни малейшей обиды.

– …союз двух знатных домов – и двух любящих сердец.

Может быть, сердце её оказалось недостаточно любящим? Она ни разу, даже в мыслях, не решилась поразмыслить над тем, любит ли его.

Омилия вздрогнула, и Дерек наклонился к ней.

– Вам нехорошо?

– Ах, Мир и Душа, – с досадой буркнула она. – Вы не могли бы помолчать, пожалуйста, хотя бы минуту?..

Он густо покраснел, и Омилия поймала ледяной взгляд матери, продолжавшей широко улыбаться и, казалось, ловить каждое слово Харстеда.

Служитель кивнул отцу Раллеми, и тот выступил вперёд, лучась самодовольством. Он неторопливо откашлялся, прежде чем начать перечислять многочисленные достоинства сына.

Бесконечная речь – впрочем, ответное расхваливание дочери в исполнении Кораделы будет ещё длиннее.

Слушая вполуха, Омилия снова поймала взгляд Биркера. Пусть доверие между ними истончилось, на миг она снова почувствовала себя, как в старые времена. Она и брат – против всего мира. Заговорщическая улыбка, лукавый взгляд, маленький язык незаметных жестов и выражений, понятный только им двоим – всё то, что не раз помогало пережить бесчисленные часы приёмов, обрядов или раутов, на которых приходилось присутствовать им обоим.

«Готова? Тебе нужно будет сделать всё быстро, Мил. И помни: если поймают, не пищи. И не вздумай рассказывать, что это я придумал – или больше ни о чём меня не проси».

«Конечно, братик! Так где, говоришь, взять этот мёд?»

Чем ближе было окончание торжественных речей, тем сильнее тряслись её коленки – а ведь поначалу Омилии и вправду казалось, что она готова ко всему. Оставаться в стороне, ускользать, притворяться – всё это было её стратегией так долго, что, возможно, успело стать второй, если не первой натурой.

И именно поэтому сделать шаг вперёд, воспользовавшись моментом заминки – после речей обоих родителей, до момента появления на помосте законников сторон – было так трудно.

– Я хочу кое-что сказать.

Лицо Кораделы – она сразу, сразу всё поняла – превратилось в застывшую маску. Корадела и рада была бы броситься ей наперерез, заткнуть глупой дочери рот, закрыть её собою от перекрещенных взглядов толпы – но было слишком поздно.

Остальные, кажется, ещё не понимали, что грядёт неслыханное. Смотрели вежливо, скучающе, с вялым интересом.

Юная наследница забылась, отступила от протокола. Досадная неприятность, но что с того? Маленькая девочка, переволновавшаяся во время помолвки, наговорит своих маленьких глупостей – и взрослые вернутся к своим делам по её купле-продаже, а потом наконец можно будет перейти к закускам…

Омилия улыбнулась.

– Я хочу поприветствовать вас всех, – сказала она чистым, звонким голосом. – Я так рада, что все вы здесь… и особенно я рада вам, – она слегка поклонилась в сторону многочисленных служителей. – И скоро вы поймёте почему. Дело в том…

– Омилия, – прошипела Корадела, всё ещё каменно улыбаясь сведённым судорогой уголком губ. – Это неуместно. Немедленно прекрати, и дай служителю Харстеду…

Служитель Харстед, между тем, тоже понял, что происходит неладное – и уже шёл к Омилии… Действовать нужно было быстро. Омилия упала на колени.

Брови Харстеда взметнулись вверх. Корадела скрипнула зубами так громко, что Омилии показалось: все у помоста услышали.

Дерек ахнул и кинулся к ней.

– Омилия… вы споткнулись? Вы в порядке?

Омилия не без удовольствия с силой оттолкнула его руки и воскликнула:

– Не трогайте меня, Дерек! Пожалуйста, не надо! Я взываю к людям Мира и Души.

Даже издалека ей было видно, каким весельем сверкают глаза Биркера, и это придало ей сил.

– Этот день должен был стать днём моей радости… но станет днём моего позора! – сказала она громко – и отметила, как одно за другим замирают лица людей у помоста, открываются рты, широко распахиваются глаза. Все смотрели только на неё. Может, она переборщила? В конце концов, о чём-то подобном она читала только в любовных романах. Люди в реальной жизни не падали на колени перед двором, не заламывали руки, заливаясь слезами… Впрочем, ни одной слезинки ей пока что выдавить не удалось. – Мне жаль огорчать вас, матушка, и вас, господин Раллеми, но я, право же, никак не могу стать вашей женой! Это было бы… противно Миру и Душе! – Служители послушно ахнули, будто хор в театре.

– Омилия! Немедленно прекрати, – громко, отчаянно прошептала Корадела. Наследнице больше не нужно было смотреть на неё, чтобы вообразить выражение лица. К лучшему – оно бы, должно быть, лишило её решимости.

– Я бы рада, но… не могу, мама. Прости меня. Я не могу начинать супружество с обмана – и, кроме того, не могу позволить, чтобы из-за моего молчания погиб невинный человек!

С момента начала её выступления в парке и без того было тихо – но теперь молчание стало таким плотным, что его, наверное, можно было разрезать ножом.

Кажется, единственным звуком, нарушающим его, было шумное дыхание отца Дерека Раллеми. Омилия понадеялась, что его не хватит удар – или на её совести и вправду окажется чья-то гибель.

– О чём вы говорите, Омилия? – сказал мягко служитель Харстед. Его глаза перебегали с неё на Кораделу – он явно просчитывал возможные варианты, думал, как поступить.

– Об Эрике Строме, – выдохнула Омилия, и кто-то в толпе ахнул. – Его приговорили к смерти по обвинению в ужасных преступлениях, но он не виновен. Я знаю это, как никто другой, ведь я… я… я знаю, где он был ночью, когда были убиты Лери и Рамсон! – Возможно, в иной жизни она могла бы стать недурной актрисой. Стоявший ближе к ней законник Химмельнов, бывший седобородым старцем столько, сколько она себя помнила, неприлично разинул рот. Биркер беззвучно поаплодировал – оставалось надеяться, что мать не заметила.

– Теперь ты видишь, Дерек? – сказала она, поворачиваясь к нему – раздался треск ткани; кажется, платье зацепилось за недостаточно пригнанную доску. Определённо, матери не стоило так спешить. – Я не могу быть твоей женой. Счастлива была бы, но не могу… я должна покаяться, должна очиститься перед Миром и Душой, и тогда, может быть, позже, если твоя семья ещё пожелает принять меня…

– Неслыханно! – вскричал отец Раллеми, густо краснея. – Корадела… пресветлая госпожа, что это такое? – он смотрел на Омилию так, будто вместо неё на помосте очутилось вдруг перед ним гадкое, скользкое насекомое.

Она посмотрела на Дерека – он, в отличие от отца, был бледен и тих. Его губы дрожали, и впервые Омилия вдруг ощутила укол настоящего раскаяния. Если этот парень не круглый дурак, он успел узнать её достаточно, чтобы понять: она ломает комедию. И уже зная, что собирается делать, она выслушивала его бесконечные признания в преданности…

Справедливости ради, его было не остановить.

– Извини, – прошептала она одними губами, но Дерек будто не слышал.

– Наследнице, видимо, нехорошо, – произнёс служитель Харстед, хмурясь. – Мы перенесём обряд. Невестам часто бывает страшно перед…

Но служители, стоявшие перед помостом, зашумели, забурлили – именно на это Омилия и рассчитывала, именно за этим они были ей нужны. Далеко не все из них были преданны Кораделе и Харстеду больше, чем Миру и Душе.

Даже среди верховных служителей встречались поистине верующие.

– Наследница обратилась к людям Мира и Души, – сказал один из них, делая шаг вперёд. – Наш долг – её выслушать.

– Пусть она говорит.

– Служитель Харстед…

Они заговорили разом, совершенно позабыв об «умирающем» Биркере, которого должны были сопровождать.

– Благодарю вас! – сказала Омилия, на всякий случай не поднимаясь с колен и повышая голос. – Будучи верной слугой Мира и Души, я не могу молчать о грехе, когда речь идёт о спасении… то есть молчать, конечно, и без того не стоило… – она сбилась, откашлялась – сухим от страха ртом. – Словом…

Первый споривший с Харстедом служитель пришёл ей навыручку.

– Смелее, дитя. Верно ли мы все понимаем, что вы состояли в… близкой связи с ястребом Эриком Стромом?

– Именно так, – выдохнула Омилия с облегчением. – Верно. В очень близкой.

– И в ночи совершения убийств Эрик Стром… был с вами рядом?

– Да.

– И вы готовы поклясться в этом на незримых святынях Мира и Души, перед всеми нами?

Омилия закусила губу, а потом с трудом выдохнула через стиснутые зубы.

– Да. Да, я готова.

Пальцы Омилии дрогнули, пока она чертила в воздухе знак незримых святынь, и губы, шепчущие слова клятвы, как будто похолодели… Уже в детстве она пришла к выводу, что все россказни о Мире и Душе – сказочки, нужные для того, чтобы держать людей в повиновении. Верить в них – примерно такая же глупость, как верить в то, что незримые святыни действительно находятся под рукой у любого верующего ровно тогда, когда надо на чём-то поклясться…

И всё же отчего-то Омилии стало не по себе.

Клятвопреступница.

Но разве поклясться в любви и верности тому, кого не сможешь полюбить, кому не станешь хранить верность, – не худшее преступление?

Если Мир и Душа всё же реальны – как бы, интересно, они рассудили?

– Нет! – это был Дерек, но смотрел он не на неё – на своего отца. – Отец, это… не слушайте её. Это не имеет значения. Ведь так?

– Это скандал, позор, – буркнул динн Раллеми, не глядя больше ни на наследницу, ни на сына. – Эта помолвка не может состояться. Уж точно не теперь.

Важное уточнение. Несмотря на всю религиозность динна Раллеми, несмотря на публичный скандал, желание породниться с Химмельнами всё ещё может оказаться сильнее прочих соображений… Но отсрочка – лучше, чем ничего.

Скоро отец вернётся – и тогда этой свадьбе точно не бывать.

Корадела что-то говорила, сбивчиво, зло, торопливо… Но Омилия уже знала: мать проиграла. При всех служителях, при законниках и знатных диннах даже она не решится подвергнуть сомнению священную клятву наследницы Химмельнов. Можно было бы, наверное, попытаться убедить всех, что Омилия тронулась умом… Но как тогда разыгрывать карту безумной дочери в дальнейшем?

Кто-то вдруг коснулся её руки, помог встать – и Омилия увидела холодные, как лёд, глаза того самого, первого служителя, морщины в уголках губ, жёсткую складку улыбки.

– Вы не должны сомневаться в себе, пресветлая. Это был правильный поступок… Милость же Мира и Души безграничны. Вы будете прощены.

«Вот и отлично».

– Не страшитесь будущего. Меня зовут служитель Маттерсон. Позвольте предложить вам своё руководство… на долгом пути покаяния, что предстоит вам прежде, чем ваше имя вновь станет чистым, как капель.

Не было печали – но этого следовало ожидать. По крайней мере, кто угодно лучше, чем служитель Харстед. Этот уж точно не будет докладывать матери о каждом её шаге… более того, может стать её союзником.

– Спасибо вам, служитель Маттерсон. – Омилия склонила голову, стараясь выглядеть благонравнее некуда. – Под руководством Мира и Души мне нечего страшиться.

Бесконечные поучения матери не прошли даром. Кажется, Омилия научилась отменно лицемерить.

Омилия повернулась к законнику Химмельнов – тому самому, с седой бородой, – который всё ещё стоял у помоста с разинутым ртом.

– Прошу вас, отправьте людей в крепость Каделы, – сказала Омилия тоном, который должен был напомнить всем здесь, что – прегрешения прегрешениями – она всё ещё остаётся наследницей Кьертании, одной из Химмельнов. Законник моргнул и закивал:

– Да… госпожа? – Но смотрел он не на Омилию.

В чём Кораделе было не отказать, так это в умении владеть собой – незаменимом для жизни во дворце качестве. Её лицо снова было почти спокойно – немного тщательно выверенного расстройства, немного тревоги, немного печали.

Разочарованная мать, переживающая владетельница…

Омилии страшно было представить, какой она станет, когда они останутся один на один.

– Это дело охранителей, господин Родт. Если алиби, данных моей дочерью, будет достаточно… полагаю, господину Строму запретят покидать город до окончания расследования… Но, разумеется, он будет освобождён из крепости.

Законник кивнул и поклонился.

Несостоявшаяся помолвка завершилась полнейшей сумятицей. Корадела что-то вполголоса говорила динну Раллеми, и тот становился всё краснее и краснее с каждым новым словом. Его жена что-то шептала Дереку, гладила сына по руке. Утешала – но и смотрела с опаской, будто боялась – отпусти, и он тут же бросится к осрамившей себя Омилии Химмельн под ноги.

У неё на груди лежал начищенный до блеска храмовый знак.

– …если бы всё прошло тихо… но…

Омилия перевела дух, всё ещё не веря в успех. Если бы не служители – десятки неподкупных свидетелей, оказавшихся здесь благодаря Биркеру, – скандал бы наверняка замяли. Корадела права была, говоря, что любой из диннов возьмёт с её руки сколь угодно гнилое яблоко… Но то, что случилось, выходило за рамки мелких грешков, дозволенных любому высокородному отпрыску.

Они с Биркером не могли переговорить с глазу на глаз – но он улыбнулся ей, когда его коляску покатили прочь. Кожа его снова пришла в норму – видимо, действие темерицы постепенно сходило на нет.

Корадела пыталась сохранить лицо и не прогоняла гостей, но все и без того прекрасно понимали, чего ей хочется на самом деле.

Омилии показалось: не прошло и пяти минут, как площадка перед помостом обезлюдела, и они с матерью остались вдвоём – слуги не в счёт.

Корадела так, само собой, не считала.

– Если я узнаю, – сказала она, повернувшись к ним со сладчайшей из своих улыбок, – что кто-то проболтался о том, что случилось здесь сегодня… Последствия коснутся не только вас. Но и ваших близких. Я ясно выразилась? Все вон.

Повторять дважды не пришлось.

Конечно, Корадела должна была понимать, что слухов о случившемся не сдержать никакими угрозами. То, что сделала Омилия, было необратимо. Возможно, будь у её матери больше времени, она бы справилась даже с этим… Но времени не было. Через два – самое большее три – дня владетель узнает о случившемся. И это должно было страшить Кораделу куда больше, чем любые сплетни.

Омилия решилась поднять на мать взгляд – и вот тогда ей стало наконец по-настоящему страшно.

– Вот как, – прошептала Корадела, ослепительно красивая, бледная от ярости. – Смотрю, твоему братцу полегчало сразу, как ты разрушила всё, над чем я трудилась.

– Какое счастливое совпадение, ма… – она не успела договорить, потому что в следующий миг что-то словно ожгло щёку, и голова загудела.

Никогда прежде – до сих пор – никто не поднимал на Омилию руку… и она даже представить себе не могла, что подобное может случиться.

– Дрянь, – сказала владетельница просто, и медовая сладость, обволакивающая Омилию столько, сколько она себя помнила, наконец ушла из её голоса.

– Благодарю, – пробормотала Омилия. В висках стучала кровь, и она сама не понимала, что говорит. – Я могу идти, матушка?

– Возомнила себя самой умной? – Корадела как будто её не слышала. – Решила поиграть со мной в игры, девчонка? Я отдала тебе всё… вложила в тебя всю себя без остатка – до последней капли крови, до последнего… Решила всё делать по-своему? Прекрасно. Ты пожалеешь об этом, Омилия. Очень скоро.

Корадела отвернулась от неё и загрохотала каблуками по лестнице вниз с помоста – в кои-то веки она не думала о грации или изяществе, и Омилия вдруг ясно представила себе мать девчонкой, не старше неё самой… обиженной на весь мир, тщеславной…

Опасной.

– Всё кончилось, – прошептала Омилия вслух, чтобы поверить в это. – Я свободна.

«До поры».

Она запрокинула голову, и на разгорячённое лицо упали первые капли дождя. Высоко в небесной синеве пролетал прямо над ней, расправив крылья, далёкий паритель.

Унельм. Истина

Первый месяц 725 г. от начала Стужи

Унельм понятия не имел, как именно Омилия это провернула, но факт оставался фактом. Без лишней шумихи Эрика Строма, кажется, заболевшего в Каделе от отсутствия эликсиров, переместили под опеку кропарей. Препараторам, собравшимся на площади, и вездесущим газетчикам объявили, что по его делу назначены дополнительные разбирательства – но отдел пребывал в недоумении, потому что никаких указаний за этим не последовало.

Зато Лудела, как и обещала, не теряла времени даром. Через шесть дней после их предыдущего разговора они с Ульмом встретились в кабаке под Парящим портом.

Унельм ждал её за чашкой омерзительного кофе и, увидев его, Лудела ахнула.

– Ого! Что это с тобой случилось? Кто-то снова отделал?

– Можно и так сказать. – Все эти дни он почти не спал, и сил шутить у него не было.

Он написал два десятка писем Омилии – писем на все лады, хоть собирай в сборник и издавай, как пособие для несчастных влюблённых, – но ни одно из них не достигло наследницы. Ведела больше не забирала их из назначенного места, и, поболтавшись немного по лабиринтам почтовых труб, все они вернулись назад.

Унельм снова и снова прокручивал в голове их с Мил последнюю встречу, пытаясь понять, где именно сплоховал, в какой момент нужно было действовать по-другому.

Ему не верилось, что больше они не увидятся.

На третий день он отправился в ближайший кабак, где стайками собирались весёлые девчонки, готовые, судя по лёгким платьицам и блестящим глазам, на многое… Там он просидел несколько часов, вяло придумывая бесконечные объяснения, почему он не может потанцевать с одной, не хочет перекинуться словечком с другой… В конце концов его разочарованно оставили в покое.

Ни одна из девушек – пышных, стройных, весёлых, задумчивых – не была Омилией.

Голос разума твердил, что нужно время, чтобы смириться с разрывом… голос сердца – что он никогда не сможет забыть её.

До сих пор он не бывал влюблён по-настоящему и теперь не знал, что делать, куда деваться от этой боли, навязчивой и непроходящей, как зубная.

В своих мечтах он врывался в дворцовый парк, преодолевая сотни препонов и опасностей и вырывал Омилию из рук Химмельнов. Она падала в его объятья, лепетала, что передумала – и садилась вместе с ним на паритель, летевший в Рамаш, Авденалию, Рагадку…

В этих смелых фантазиях, которым раньше, ещё не потеряв её, он даже наедине с собой стыдился отдаться полностью, было возможно всё – поэтому Омилия Химмельн становилась его женой, спутницей, соратницей, любовницей… После этих горячечных выдумок, похожих на сны, ему было только хуже.

– Что, поссорился со своей девчонкой? – спросила Лудела с неприятной проницательностью, и он застонал, уронив лоб на руки.

– Просто расскажи, как дела, Лу. Мне и так тошно.

– Значит, поссорился, – заключила Лу беспощадно, а потом он почувствовал, как её пальцы ласково перебирают его волосы. – Не вешай нос, красавчик из Ильмора. Она к тебе вернётся.

– Не вернётся.

– Да ладно тебе. Ты себя в зеркале видел? Ну, не сейчас… сейчас, по правде сказать, выглядишь неважно.

– Это не поможет. Я всё испортил. Я дурак.

– Повтори это, пожалуйста, ещё разок. Тебе не трудно – а мне приятно слышать.

Ульм не выдержал – улыбнулся.

– Ты ведь позвала меня, не чтобы ободрять шуточками, так, красавица из Химмельборга?

– Увы, нет. Но новости хорошие. – Она достала из сумки и подтолкнула к Унельму пухлый конверт. – Вот. Здесь результаты моей… независимой экспертизы. Разумеется, она должна остаться анонимной – и я не шучу. Мне кажется, твой наставник и сам не захочет шума поднимать… всё подтвердилось, Улли. В организме Рорри Курта столько дряни из Стужи, сколько быть никак не могло. Он должен был взаимодействовать с ненейтрализованными препаратами, причём не раз.

– Значит, я был прав, – выдохнул Ульм. – И, значит, Рорри…

«Не только Рорри. Магнус. Каким-то неведомым, невообразимым образом… Магнус».

Но об этом с Луделой говорить не следовало.

– Спасибо, Лу. Я этого не забуду.

– Не сомневаюсь, – фыркнула Лудела. – Но не переживай. Если всё же забудешь – я сразу напомню.

* * *

Олке долго молчал, изучив содержимое конверта, а потом молча закрыл двери в свой кабинет – и это при том, что, кроме Вэла и Мем, их некому было подслушивать.

– Что ж, Гарт… рассказывай. С самого начала. И не стесняйся повторить то, что я уже слышал.

Они сидели бок о бок, пока не замигали валовые лампы, и только тогда Олке потёр переносицу и сказал:

– Подытожим. Убийца – Рорри Курт, но сейчас у нас нет доказательств, кроме повышенного воздействия ненейтрализованных препаратов на состав его крови… и загадочной смерти сразу после того, как Эрик Стром был арестован… Замечу, «неправильной» смерти. Здесь нам приходится верить тебе на слово, потому что Вирна не нашла в ней ничего подозрительного. Всё это по-прежнему не объясняет Эрика Строма над телом последней жертвы и того, как, Мир и Душа, этот твой Магнус мог провернуть что-то подобное?!

– Я не знаю, – пробормотал Унельм. – Звучит безумно, но всё выглядит так, как будто он… каким-то образом воздействовал на Рорри. Может быть, шантажировал?

Олке приподнял брови, но промолчал, и Унельм продолжил.

– Рорри и без того имел мотив, не так ли? Магнус мог убедить его пойти на убийство… А потом, например, вынуждал его продолжать убивать…

– Грозя разоблачением?

– Вроде того. А потом, когда он подставил Эрика Строма, Рорри стал ему не нужен, и вот тут… – Унельм запнулся.

– Не сходится, Гарт. Ты и сам это видишь. Судя по тому, что ты говоришь… судя по всему, что мы знаем, объяснение лежит в плоскости, где одним только разумом не обойтись.

Ближайший к ним валовый светильник дрогнул и погас – Унельм поёжился. В комнате будто стало ощутимо холоднее.

– Что вы имеете в виду?

– Ты и сам знаешь, не так ли? – Олке вздохнул. – «Неправильные» смерти. Технологии этого твоего Магнуса… То, что убийства совершались с таким искусством, какого явно не приходится ждать от несчастного мальчика. Я ещё мог поверить в то, что Эрик Стром, с его способностями и опытом, совершал убийства, не оставляя следов, водя нас за нос, ускользая… Но парень-первогодок, судя по отзывам наставников, ничем не примечательный? Невозможно. Кроме того… ты ведь помнишь, что сказала Вирна. Он сам завязал тот узел, сам спрыгнул… в крайне удобное для Магнуса время. Если Магнус и вправду руководил его действиями… а пока выглядит очень похоже на то… он должен был использовать что-то посильнее простого шантажа. Каким-то образом он влез парню в голову… Хозяйничал там, пока ему было нужно… А потом избавился от бедолаги за ненадобностью.

– Вы и в самом деле в это ве…

– Более того. – Когда наставник увлекался, остановить его было невозможно. – Это объясняет, как Стром мог оказаться там, над телом Аллеми.

– Магнус и ему влез в голову? – Унельм нахмурился. – Почему тогда он не заставил Строма совершать все эти убийства? Зачем нужен был Рорри?

– Кто знает. Возможно, Эрик Стром не поддаётся воздействию так просто, как неопытный мальчик. Возможно, дело в том, что у Курта, как ты сказал, и в самом деле был мотив… и его проще было вынудить встать на путь преступления.

– Я не думал, что вы верите в такие… штуки.

– «Штуки»? – Олке приподнял бровь. – Гарт, в юности мне посчастливилось побывать в Вуан-Фо, Авденалии. Я видел людей, которые могли призвать ветер, создать хлеб из ничего, разговорить мёртвого… Впрочем, этим последним, тебя точно не удивишь. В мире куда больше невероятного, чем принято считать. И это приходится учитывать – если хочешь быть хорошим сыщиком.

– Это мне, кажется, больше не светит, – пробормотал Унельм. – Я не знаю, как О… в смысле, я не знаю, почему они решили, что Стром может быть невиновен, но теперь, когда они точно убедятся, что я ошибся… – он осёкся. – И Магнус узнает, что…

– Не говори глупостей, Гарт, – небрежно бросил Олке. – Магнус ничего не узнает. Если мы посмертно обвиним Курта, не предоставив в качестве доказательств ничего, кроме повышенного воздействия препаратов, Магнус поймёт, что мы в курсе его роли во всём этом… что ты курсе. Пока мы не понимаем, с чем имеем дело, допускать ничего подобного нельзя.

– Но что тогда делать?

– Предоставь это мне. Я позабочусь о том, чтобы у нас на руках оказались… другие доказательства вины Рорри Курта.

– Другие?.. – Ульм осёкся, поняв, что именно предлагает наставник. – Но ведь это будет обман, так?

– Именно. Но во имя истины – и твоей безопасности, Гарт – я готов на это пойти. Почитав наши отчёты, Магнус решит, что что-то упустил – скажем, внезапно найдётся что-то из личных вещей Курта на одном из мест преступлений. Если после этого он опять захочет навредить Строму… что ж, по крайней мере, наша совесть будет чиста.

– Меня, наверное, отстранят от…

– Не отстранят, – сказал Олке резко. – Я возьму вину на себя.

– Что?..

– Ты прекрасно меня слышал, Гарт, так что закрой рот, а то холоду надует. Я не могу лишиться отличного помощника – а ошибок, которые простят мне, тебе наверняка не простят. В отчёте я расскажу, что именно ты засомневался в ходе расследования, а я тебя не послушал. В общем… ни слова лжи, не так ли?

– Дело не только в этом, да? – спросил Унельм тихо. Он был уверен, что Олке пошлёт его куда подальше, но тот вздохнул.

– Не только в этом, Гарт. Я… и вправду виноват. Я позволил личной… неприязни влиять на ход расследования. Позволил самоуверенности и предвзятости встать выше истины… Это не делает мне чести. Я должен был прислушаться к тебе, какими бы идиотскими и сбивчивыми ни были твои аргументы.

– Но за что вы так не любите Эрика Строма? – спросил Ульм, решив пропустить последнее предложение мимо ушей. – Простите… это, наверное, личное?

– Можно и так сказать, – неохотно отозвался Олке. – Я близко дружил с одним… знатным семейством. Случилось так, что мы с его главой были в детстве как братья… даром, что моё происхождение с его и рядом не стояло. Когда мы были детьми, я случайно спас его в лесу – дурачина сбежал из дома и свалился в старую ловчую яму. Если бы я не услышал его вопли, он бы, наверное, так там и остался. Словом… мы стали друзьями. И остались ими, даже когда я стал препаратором, а он – главой знатного рода. Он женился, а я остался одинок. Его жена, славная женщина, всегда была ко мне добра – а может, просто делала вид, кто его знает… эти благородные динны такие вежливые, дьяволы знают, что у них на самом деле на уме. Она ни слова мне не говорила, даже когда я рассказывал их дочке то, что она называла «страшными сказками». – Он горько усмехнулся. – Я приходил к ним в гости каждый месяц, а то и чаще. Их дочь бросалась мне на шею и вопила: «Олке! Расскажи ещё страшную сказку!» Слушала истории о похищениях и убийствах, затаив дыхание… Смешная девчоночка. Конечно, я опускал многие детали. – Наставник будто забыл об Унельме, внимательно слушавшем его, и тихо вздохнул. – У них я чувствовал себя как дома, как будто в кругу семьи, которой у меня не было… с собственной у меня никогда не ладилось. Я не женился – всё время было как-то не до того. Детей у меня нет – да и, наверное, не могло быть. Никогда не узнавал нарочно, но со всеми этими эликсирами и прочей дрянью… Зато она, их дочка, была мне как своя. Смешно, конечно… Когда она подросла, рассорилась со своими родителями – а за компанию и со мной. Сказала, не хочет, чтобы я доносил им, что и с кем она делает… конечно, я всё равно за ней послеживал. Но за всем не уследишь…

– С ней что-то случилось?

Олке принуждённо усмехнулся.

– Вроде того. Она стала охотницей Эрика Строма. Рагна Соэлли… может, ты читал о ней в газетах. Совсем маленькая была заметка. Мог и пропустить.

– Мне очень жаль, – неловко пробормотал Унельм, но Олке отмахнулся.

– Само собой. Полагаю, что и Строму жаль… но всё равно не могу перестать ненавидеть его.

– Он и вправду не слишком приятный тип, – заметил Ульм, жалея, что не может оказаться прямо сейчас где-то далеко-далеко – хоть бы и в Стуже. – Но я думаю, вы правы… думаю, ему жаль. В смысле… сейчас моя подруга детства – его охотница. И хотя его методы, может, странноваты… со стороны кажется, что он о ней заботится.

Олке посмотрел на него сочувственно.

– Я не слишком хорошо знаю Эрика Строма, Гарт. И всё же достаточно, чтобы сказать тебе: береги свою подругу, если она тебя ещё слушает. Такие люди, как Стром, не меняются. Они могут привязываться – или, точнее, искренне верить, что привязаны… Но в решающий миг цель для них всегда почему-то оказывается важнее живых людей рядом… Я знаю это хорошо. Я ведь и сам такой. Иди, Гарт. Когда разберусь с уликами против Курта – сообщу. В конце концов, тебе ещё награду принимать – неплохо бы представлять, за что.

– Награду? То есть… деньги отдавать не нужно?

– Ну, если хочешь, отдай мне. Или вон Мем тоже будет очень рада.

– Спасибо! – сказал Унельм с чувством. – Могу я сегодня проставить всем снисса? Да и вообще… я знаю, что отделу нужны деньги. Мне кажется, справедливо будет, если отдам половину.

– Надеюсь, ты не рассчитывал, что я вежливо откажусь. Ладно, Гарт. Зови Вэла и Мем – через пару часов встретимся у выхода. Мне ещё надо разгрести наши проблемы.

* * *

Они бы побыли в кабаке и дольше, но через пару часов Мем засобиралсь.

– Посидели бы ещё немного, госпожа, – предложил Вэл, допивая который по счёту стакан. – Здесь ведь и курить не запрещается. Чего вам не хватает?

– Доживи до моих лет, юноша, – посоветовала она. – И тогда узнаешь цену тёплой постели и крепкому здоровому сну.

– Как же… – пробормотал Вэл, когда Мем оказалась достаточно далеко, чтобы услышать, – …пойдёт опять на работу и будет дымить там всю ночь напролёт.

Сразу вслед за Мем ушёл и Олке. Собранный, сосредоточенно нахмуренный – будто и не было в нём добрых полкувшина – буркнул, что ему нужно ещё кое-что доделать, и поспешил к выходу.

– Остались только мы, – вздохнул Вэл. – Как думаешь, может, нам теперь отдел расширят, а, Гарт? Вот бы к нам ещё кого в отдел взяли, помоложе, а, Унельм? Если бы ещё и девчонку какую…

– Пока этого не случилось, ты бы сам с девчонками знакомился, что ли, раз они тебе так нужны, – посоветовал Ульм. – Или думаешь, они сами к тебе липнуть должны?

– Нет, я, конечно, так не думаю, я… – Вэл густо покраснел, и Унельм над ним сжалился.

– Понятно. Так, гляди и запоминай.

Унельм высмотрел пару симпатичных девушек, сидевших у стойки, – платья короткие, но не слишком – и потащил упирающегося Вэла за собой.

– Добрый вечер, красавицы. Простите за беспокойство… Мой друг потерял здесь, у стойки, удостоверение… Что? Да, удостоверение охранителя. Ну да, мы оба… Само собой… А что, нашлось? Да ты и не терял его вовсе? Как неловко вышло… Не хотели вас беспокоить. Может, мы можем вас угостить, чтобы загладить вину? Мэв и Лиде? Какие красивые имена. А мы…

Унельм болтал напропалую, втягивал в разговор Вэла, который становился всё живее под заинтересованными взглядами, и с ужасом чувствовал, как тоска, на время отступившая, снова вползает в его сердце, как тяжёлый чёрный дым, стелющийся по земле в разгар лесного пожара.

Зачем вообще он повстречал Омилию? Если бы не она, как беззаботен и весел мог бы он быть сейчас. С карманами, набитыми наградными деньгами, восторженным Вэлом, глядящим на него так, будто Мир и Душа решили во плоти явиться в Кьертанию, с бессчётными парами восхищённых девичьих глаз…

И всё таки явись прямо сейчас в кабак могучий маг вроде тех, о которых писали сказки, и предложи ему навеки вычеркнуть наследницу Кьертании из памяти, он бы не засомневался ни на миг. Унельм не отдал бы даже ту малость, что осталась ему от неё – всего лишь жалкую горстку воспоминаний.

Он даже не поцеловал её ни разу как следует, безмозглый дурак!

– Вечер только начинается, – панически зашептал Вэл, увидев, что Ульм собирался. – Ты куда? Не бросай меня! Пожалуйста!

– Ты отлично справишься, – шепнул Ульм в ответ, не переставая улыбаться девчонкам. – Проводи их до дома и будь паинькой.

– Обеих сразу? А если они не вместе живут?

– Проводи по очереди, балда. – Унельм заговорил громче. – Оставляю вас в надёжных руках. Мэв, Лиде, было приятно познакомиться! – Вид у них был разочарованный, но одна из них, Лиде, пухленькая и очень симпатичная, поглядывала на Вэла благосклонно, так что, если тот не совсем безнадёжен, может, скоро ему будет за что поблагодарить Унельма.

* * *

На улице было тепло, и Ульм решил прогуляться. Он как раз сворачивал на дорогу, ведущую к дому, когда вдруг заметил в свете фонаря маленькую фигурку.

– Сверчок! Что ты тут делаешь?

Мальчик вздрогнул, но, узнав Унельма, расслабился, заулыбался.

– Фокусник! – Свет фонаря упал на бледное личико, высветив здоровенный фингал под глазом, и Сверчок, вспыхнув, отвернулся.

– Подрался с кем-то? Я думал, ты здесь не бываешь.

– Я… обычно не бываю, да. Но…

– Что-то случилось?

Сверчок кивнул.

– Я тебя искал. Ты разрешил тебе писать, и я подумал… Больше никого тут не знаю, а в Нижний город теперь нельзя. Мне кажется, хозяин меня убьёт.

– Хозяин?.. – Унельм осёкся. – Так, ладно. Пойдём-ка со мной. Только тихо, ладно? Соседи спят, наверно.

Впустив мальчика в свою крохотную квартирку, Унельм зажёг светильник, заварил чай и вытащил из шкафа лежалый кусок окорока и несколько сухарей – больше в доме ничего не было, но Сверчок набросился на еду так, будто перед ним были редчайшие яства.

Только теперь Унельм заметил, что и руки мальчика покрыты ссадинами и синяками.

– Кто тебя так? Тот самый… хозяин?

Сверчок, помедлив, кивнул.

– Мой папа ему должен был… много. Хотел маму вылечить. Всё равно не вышло. А когда папа умер, я перешёл… ну, вроде как в уплату долга. Он сказал: поработаю на него десять лет, и мы в расчёте. Только сегодня я подумал, что столько мне не продержаться…

– Никто не имеет права так с тобой поступать, – резко сказал Унельм. – Надо пойти к охранителям, и они…

Сверчок побелел так, что на фоне этой мертвенной белизны фингал стал казаться почти чёрным.

– Ой, нет, Фокусник, пожалуйста, не надо. Только хуже будет… Я точно знаю.

Он вдруг снова вспомнил Гасси.

«Ой, Улли, да плюнь ты на них. Не лезь. Они только больше доставать начнут, когда тебя рядом не будет»…

– Как скажешь. Но… что тогда думаешь делать?

Мальчик понурился:

– Я не знаю. Подумал, может, на какой-нибудь поезд смогу пробраться? На окраине, наверное, меня никто не найдёт.

Унельм в этом сильно сомневался, но промолчал.

– Послушай, Сверчок… а этот твой хозяин – он кто?

– А ты его видел. Он человек Веррана. Который провожал тебя, помнишь?

Унельм вспомнил худощавого, и его кулаки сжались.

– Припоминаю. И что, много ты ему должен?

– Очень. – И Сверчок назвал сумму, составлявшую большую часть денег, оставшихся после того, как Унельм поделился с отделом. – Теперь видишь? Мне только бежать. Может, он Веррану не скажет, и я тогда…

Унельм вздохнул.

В конце концов, теперь, без Омилии, к чему вообще ему деньги? Здорово было бы, конечно, переехать в квартиру побольше, ближе к работе. Каждый вечер ужинать в ресторане. Обновить гардероб… Может, хватило бы даже на личную автомеханику?

Чем больше Унельм думал обо всём этом, тем меньше воодушевления чувствовал. Деньги не могли купить ни прощения Омилии, ни настоящей радости.

Но…

– Знаешь что, – сказал Ульм, – мал ты по всей Кьертании бегать. Да и не набегаешься – рано или поздно найдут. Этот твой… «хозяин» – та ещё сволочь. Из вредности в покое не оставит, и если пойдёт к Веррану… – Они оба помолчали. – Ты умный парень… тебе учиться надо, а не по улицам болтаться. Завтра пойдём в Нижний город вместе. Встретимся с твоим «хозяином». Думаю, от денег он не откажется. А потом – найдём тебе пансион поближе к Сердцу города. Там и жить можно, и учиться. На первое время у меня денег точно хватит… я скоро ещё получу. А закончатся – придумаем что-нибудь. – Ульм понятия не имел, сколько может стоить содержание в пансионе.

Сверчок глядел на него молча, и глаза его казались огромными.

– Закрой рот, – посоветовал Унельм, вспомнив Олке, – холоду надует. Как тебя зовут? На самом деле?

– Торстон… Тосси.

– А меня – Унельм. Будем знакомы.

Тосси механически пожал протянутую руку и вдруг всхлипнул – раз, другой.

Деньги не могли купить прощения Омилии – но про радость, быть может, Ульм всё же погорячился.

Газета «Голос Химмельборга»

«В связи с новой информацией, полученной охранителями, ястреб Эрик Стром освобождён из крепости Каделы. Мы будем следить за развитием ситуации – и первыми поставим читателей в известность, когда…»

Газета «Светоч Кьертании»

«Препаратор выйдет сухим из воды?»

Газета «Таинственное и необъяснимое»

«Эрик Стром на свободе – справедливость восстановлена!

Теперь знаменитый ястреб лично окажет содействие в поимке настоящего убийцы».

Сорта. Мой ястреб

– Всё это так просто не кончится, – бормотал Барт, подливая всем чая. – Гибель Горре, схватка в Южном… они не смогут просто замести это под ковёр.

– Ты что, не знаешь Химмельнов? – фыркнула госпожа Анна, делая глоток и морщась. – Ну и дрянь, Барт! Где – и главное, зачем – ты берёшь этот чай?.. Газеты кричали об аресте Строма на каждой полосе, а вот о том, что он вышел – так, заметочка на треть страницы. О нашей забастовке – ничего. Как будто и не было.

– Но мы ведь победили, так? – спросил мужчина, сидевший рядом с ней, чьего имени я не знала. – Ведь так?

Ему ответили молчанием – все хорошо знали ответ.

Я слушала общий разговор вполуха, плавая в жаре, идущем от камина, как в горячей воде. Я уже очень давно не спала нормально, и теперь – Стром освобождён и отправлен под присмотр кропарей, препараторы ушли с площади, забрав тело Горре, чьи родные, говорят, получили щедрую компенсацию – чтобы не поднимали шума или из уважения к его таланту?.. Говорят, работы Горре в десятки раз подскочили в стоимости после его гибели.

Я чувствовала, что могу уснуть прямо тут, скорчившись в огромном продавленном кресле в гостиной Барта.

Никто не знал о моём визите к Биркеру Химмельну. Я сама понятия не имела, как именно он добился освобождения Строма – но прямо сейчас мне было плевать.

Всё закончилось. Стром был жив и свободен. Ни я, ни мои сёстры не пострадали… И, кажется, Химмельны и планировали не поднимать шума из-за случившегося. Если вдуматься – и вправду самая разумная политика. Очень скоро – может быть, даже завтра – жизнь пойдёт своим чередом. Никому не хочется думать о смертях и забастовках, несправедливости и хрупкости всего того, что кажется незыблемым.

Людей легко убедить ни о чём не думать. Химмельны об этом знали.

Гибель Горре была снегом, готовым в любой момент сойти с горы лавиной. Будь среди нас лидер, желавший разжечь недовольство препараторов сильнее прежнего, Горре стал бы мучеником.

Но большинство препараторов поверили, что добились своего, а остальные не были готовы делать решительных шагов прямо сейчас… И Горре стал случайной жертвой.

С тех пор я всегда обходила тот переулок, будто тело художника всё ещё было там.

Я слышала, что многие стали приносить остролисты – любимые цветы Горре – на место его гибели, и что охранители время от времени убирали их… но сама не пришла ни разу.

Не участием в забастовке – игрой с Белым мотыльком я добилась своего… и больше не хотела лезть на рожон.

Не теперь, когда Стром свободен, а Сердце Стужи – так близко.

– Позаботься о нём, – сказал Барт, провожая меня до двери. – Его членство в Совете Десяти приостановлено – мальчик будет в ярости, когда узнает… Но с этим, боюсь, ничего не поделаешь. Слишком много грешков Эрика всплыло, пока Олке под него копал. К счастью, мелких грешков… О больших Олке только догадывается.

Мне хотелось спросить об увиденном в ангаре, но я промолчала.

– У отдела ничего не выйдет, – твёрдо добавил Барт. – Он ничего больше не найдёт. Мы об этом позаботимся. Но Эрик доставил им слишком много хлопот… это не могло остаться совсем без последствий. Думаю, мы легко отделались.

«Ничего не изменилось, – хотела сказать я. – Вы не добились ничего. Даже Строма освободили только благодаря мне. Забастовка ничего не изменила… Мир остался таким же несправедливым, каким был всегда».

Но, само собой, я ничего не сказала.

Я сама не была бы готова идти до конца – так как могла требовать этого от других?

И всё же с того самого дня, как я увидела Горре лежавшим там, в переулке, с его удивительной головой, проломленной самым обычным камнем, что-то новое поселилось во мне.

Желание Эрика Строма, ставшее и моим желанием, было теперь куда более личным, чем прежде…

И, думая о встрече с Эриком, о предстоящем нам новом походе за Сердцем Стужи, я трепетала от нетерпения и страха.

Впрочем, не только они заставляли меня трепетать.

* * *

Спустя несколько дней Эрик Стром всё ещё не вернулся домой, и вечерами я тихо сходила с ума от беспокойства, сидя у камина с одной из его книг и по нескольку раз перечитывая одну и ту же страницу.

Тогда же я обнаружила новые чёрные следы от эликсиров под собственной кожей. Особенно заметными они оказались на груди, руках и ногах. Я долго разглядывала себя в зеркале, привыкая к очередной новой черте в облике. Я не знала, удастся ли убрать их в процессе реабилитации – о таких вещах препараторы быстро привыкают не думать.

Я перемыла всю посуду, дважды протёрла полы, вычистила камин – всё это не уменьшило тревогу. Я не послушалась ястреба – и вряд ли для Строма послужит оправданием то, что я спасла ему жизнь.

Забастовка завершилась. Я вернулась в центр. Кропари и охотники, не покидавшие рабочих мест, посматривали на меня косо – а может, мне это только казалось.

В отсутствие Эрика мне приходилось участвовать в коллективных охотах в составе групп на слое Мира, и, кажется, наставник мог бы мной гордиться. Я была точной, собранной, быстрой. Здесь я не думала о косых взглядах или Строме. Здесь, как и всегда, не было места ничему, кроме Стужи.

Как ни странно, здоровье Строма меня не тревожило. Я так привыкла видеть его сильным, несгибаемым – казалось, всё ему нипочём – что даже такое долгое пребывание под опекой кропарей меня не смутило.

И в самом деле, когда очередным вечером – на город опускался необычайно яркий, оранжевый закат – входная дверь наконец открылась, и я безошибочно узнала звук его шагов, Стром выглядел точно так же, как всегда. Разве что заметная темнота под глазами выдавала, что ещё недавно он был нездоров.

Он был одет просто – на чёрном плаще больше не было знака Десяти, заключённого в круг. Я заметила, что кожа вокруг разъёма у него воспалилась, а следы от эликсиров на руках казались чернее обычного.

Не поздоровавшись со мной, он подбросил дров в камин и сел за стол. Я подошла, чтобы налить ему чай, и он поморщился, когда я случайно задела его руку своей.

Раньше меня бы это задело, но теперь я разозлилась.

– Я думала, ты будешь рад меня видеть.

– Я рад тебя видеть. И именно поэтому молчу. Ведь то, что я скажу, может тебе не понравиться, Хальсон.

Как я и думала – будто и не было Каделы, забастовки, смертного приговора, пещеры, поцелуев… с Эриком Стромом было не угадать, в какой момент придётся начинать всё заново.

– Я вся внимание.

– Уверена? Очень хорошо. – Он отставил чашку, и я заметила, что его пальцы подрагивают. Возможно, в Каделе ему досталось больше, чем я думала. – Ты нарушила приказ. Опять. А ведь я выражался предельно точно, Иде.

– Ты мог умереть…

– Это моё дело. Я знал риски, я принял решение…

– Это не только твоё дело! – Глупо было кричать, выходить из себя – с ним это всё равно никогда бы не сработало, – но слишком долго сдерживаемое напряжение вырвалось на волю, и я ничего не могла с ним поделать. – Это и моё дело. Мне не всё равно, что с тобой будет… В конце концов, как бы я нашла Сердце без тебя? Разве ты об этом не думал?

– Если бы ты попала в беду из-за вашей с Бартом идиотской затеи, ты бы определённо никогда его не нашла. Я, конечно, подозревал, что вы попытаетесь сделать что-то, сколько ни проси… Но уж, конечно, не ожидал, что это будет такая глупость.

– Это был твой собственный план.

– Я прекрасно знаю свой собственный план! – Стром редко повышал голос, и я вздрогнула. Заметив это, он заговорил тише. – Любой ход – бессмыслица, если сделать его не вовремя. То, что могло пойти во благо, не дало ничего.

– Ты жив. Ты на свободе. – Конечно, мне стоило рассказать ему о Биркере. Но я не рассказала – может быть, отчасти из желания убедить его в том, что наша забастовка, гибель Горре были не напрасны. Убедить его – или себя?

– Я и так был бы жив и на свободе.

Эрик Стром не мог бы сделать мне больнее – от этих его слов перехватило дыхание, похолодели руки. Но я не могла позволить ему заметить – и высоко подняла голову.

– Я хотела помочь тебе. Я не могла просто ждать, пока ты был там, в Каделе. Пока они… я должна была что-то сделать. Кроме того, разве всё это – не то, чего ты хотел? Препараторы сделали что-то наперекор Химмельнам, выступили вместе, и…

– Жалкая горстка. Балаган, который показал, что мы беспомощны – и не готовы на действительно серьёзные шаги. – Видимо, он не мог усидеть на месте – поднялся и встал напротив камина, как будто там, на раскалённых углях, плавился и чадил его драгоценный план.

Я встала рядом с ним, глядя в его упрямую щёку – на меня он не смотрел. Щека была гладко выбрита – он сделал это перед тем, как прийти сюда.

Ко мне.

– И что мы способны объединиться, – тихо сказала я. – Сплотиться вокруг тебя, ради тебя… а ведь не все там даже тебя знали. Весь Химмельборг увидел, что не все довольны тем, как всё устроено… разве этого так уж мало?

– Не заговаривай мне зубы, Иде. – Он устало вздохнул, прикрыл глаза. – Я больше не один из Десяти, я лишился контроля над препараторами, теперь за мной будут гораздо пристальнее следить. Кроме того, если нам снова понадобится забастовка, Химмельны будут готовы. Всё это – результат необдуманных действий. Твоих в том числе.

– Если у тебя была идея получше, чего же ты ждал? Чтобы тебя отправили в Стужу?

Он вздохнул, и его лицо снова стало непроницаемым, почти скучающим. В этот момент я почти ненавидела его.

– Я с самого начала предупреждал тебя, Хальсон. Я говорил: если хочешь участвовать, придётся быть терпеливой. Теперь я понял, что ошибся. Во всём этом и моя вина. Я должен был подумать о том, что тебе будет слишком сложно…

– Само собой. – Мне очень хотелось быть такой же невозмутимой, ранящей спокойствием, но я дрожала от злости и понимала: Эрик Стром, мой ястреб, чувствует это. – Я недостаточно хороша для твоих… замыслов. Но я делала всё, чтобы найти Сердце. Всё, чтобы помочь тебе…

– Пожалуйста, успокойся, или…

– Или что? Ты даже посмотреть на меня не можешь. Если тебе так противно на меня смотреть, если я такая плохая охотница, может, лучше просто написать заявление, чтобы они…

Тогда он наконец посмотрел на меня.

И я замолчала.

* * *

Мир вокруг плавился в последних лучах, падавших на нас сквозь стекло. В алом закатном воздухе плавали пылинки. Мне пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться до его губ. Я закрыла глаза и почувствовала, как Эрик Стром целует меня в ответ. Он прижал меня к себе так, будто уже делал это сотни раз.

Под его ладонями пылало пламя, но я прижалась к нему сильнее.

Мне хотелось сгореть.

Больше я не чувствовала ни злости, ни обиды, ни страха. Ничего – кроме слепящего, чистого, как снега Стужи, желания.

– Иде, – прошептал он, когда наши губы разомкнулись, и я увидела его глаза – затуманенные, насторожённые. – Нам лучше остановиться.

– Но ты не говоришь «остановись», – сказала я. – Значит, это не приказ ястреба. Верно?

– Верно, – ответил он. Его руки держали меня так же крепко.

– Тогда я не хочу останавливаться.

– Я тоже не хочу, – сказал он. – Но это может плохо кончиться для нас обоих. Ты это понимаешь?

– Да.

– Я тебе в отцы гожусь.

– Это неправда.

– Верно. Но я часто чувствую, будто так оно и есть.

– Я знаю.

– Со мной не будет легко.

Я сдавленно рассмеялась:

– Пожалуй, поздновато говорить об этом.

– Твоя правда.

Я провела кончиками пальцев по его шрамам – мне давно хотелось почувствовать, каков на ощупь каждый из них. Эрик осторожно очертил мои в ответ – начиная с первого, спустившегося от левого уголка губ на подбородок, заканчивая крошечным рубчиком на шее, который, должно быть, не заметил бы кто-то другой.

Но он помнил все мои шрамы.

– Я…

Он покачал головой.

– Не говори того, о чём будешь жалеть, Иде. Это необязательно.

Закат за окном погас, и мы поднялись в спальню, разомкнув руки – лестница была слишком узкой.

Я следовала за ним, и мне казалось, что я хотела этого с самого начала – с момента, как увидела его в магистрате, с разговора в поезде, с нашей первой игры в тавлы.

Всё, через что нам приходилось проходить вместе, просто не позволяло всерьёз задуматься об этом… Но теперь не осталось ничего, что бы нас разделяло. Забастовка, заговоры, недомолвки… Их как будто снесло, смело высокой волной, омывшей нас обоих.

В спальне пахло чистотой. Эрик Стром приглушил валовые светильники, и комната затаилась в полумраке, дожидаясь нас.

Мы сели на постель, и он снова обнял меня – крепко, ласково, и теперь в его прикосновениях не было того испепеляющего жара, который всё ещё сидел у меня под сердцем тлеющим угольком, готовым вновь разгореться в любой момент.

– Иде, – тихо сказал он, касаясь губами моих волос, не давая мне взглянуть себе в глаза. – Если ты передумаешь…

– Я не…

– И всё-таки. Послушай меня. Ведь я твой ястреб. – Я почувствовала, что он улыбается. – В любой момент – если ты захочешь, чтобы я остановился – я остановлюсь.

Вместо ответа я вывернулась из его объятий и обняла его сама – крепко, нерасторжимо. Тлеющий уголёк вспыхнул – и пламя ликующе взревело, рискуя поглотить нас обоих.

Мне не было ни страшно, ни стыдно, когда, лаская, Стром освободил меня от одежды, а затем разделся сам и пустился в долгое, томительное путешествие по карте тёмных следов эликсиров на моей коже. Я хотела ответить тем же, но он не позволил.

– Потом. Тебе не нужно делать мне лучше, чем уже есть. Хорошо?

Наша общая нагота оказалась неожиданно естественной – как будто с самого начала этого не могло не случиться.

Меня трясло то ли от холода, то ли от волнения, и откуда-то явилось одеяло, укрывшее нас обоих. Валовые светильники на стенах неярко замерцали, встречая наползающую темноту.

В этой темноте мы снова и снова находили друг друга – пока не соединились совсем.

Эрик Стром. Его охотница

Первый месяц 725 г. от начала Стужи

В комнате было тепло – так тепло ему, кажется, не было давным-давно, со времён раннего детства, когда он был ещё обычным маленьким мальчиком, не знавшим ни утрат, ни Стужи, ходившим дни напролёт по лесам в компании своей собаки и не желавшем ничего иного.

Когда-нибудь он расскажет ей об этом. Ей одной он расскажет обо всём – резком химическом запахе лабораторий, первом видении Стужи, первой смерти и первой любви, одиночестве, поражениях и победах, всех тех бессчётных дорогах, которые вели его сквозь сомнения, ненависть и тоску… к ней.

Иде Хальсон дремала у него на плече; волосы перепутались, на лбу не просохли капельки пота. Она дышала тихо, как ребёнок, и хмурилась во сне. Эрик крепче прижал её к себе, укутал одеялом – морщинки на лбу разгладись.

– Спи, – прошептал он, как шептала ему в далёком детстве мать. – Спи, моя милая, спи. – Никого прежде он не называл так просто и ласково, и это новое слово так верно легло на язык… будто всегда было там, готовое сорваться с губ – чтобы назвать её.

Она вздохнула и крепче прильнула к нему щекой, как будто и во сне утверждая, что победила.

Вернувшись, он вовсе не ждал, что поддастся искушению, что окажется слишком слабым, чтобы бороться и с ней, и с собой.

И вот теперь свершилось то, чего он хотел и боялся. Он – её, а она – его, и связь, туго натянутая между ними искусством кропарей, стала ещё ценней, ещё нарасторжимей.

Ему следовало бы думать о Магнусе, крепости Каделы, о своём чудесном и странном спасении – но в кои-то веки не хотелось думать ни о чём, и явись прямо сейчас за ним охранители, он бы, наверное, не поднялся им навстречу.

– Эрик? – тёплое дыхание коснулось его шеи. Она открыла глаза, неуверенно улыбнулась – а потом вдруг покраснела, и это так не вязалось с её недавней смелостью. – Здравствуй.

– Здравствуй. – Он поцеловал её глаза – золотистый, потом чёрный, – щёки, кончик носа и только после – губы.

– Я подумала… может, ты хочешь спуститься? Я знаю, ты не любишь… эту постель.

– От тебя ничего не укроется.

– Значит, я права?

– Права. Но это больше не важно.

Он не лгал. Призрака Рагны здесь больше не было. Простыни пахли Иде и им самим – никем больше. Запах Рагны ушёл, растворился в памяти, как растворилась она сама в бесконечных ледяных узорах Стужи.

Впервые со дня её гибели Эрик подумал о ней с печалью и теплотой – но без вины и боли.

Впервые почувствовал себя свободным.

– Хорошо, – прошептала Сорта, устраиваясь у него под боком. – Эрик?

– М?

– Я должна тебе рассказать…

– …и, видимо, это долгая история. Тогда подожди; я принесу чего-нибудь поесть и выпить.

– Прямо сюда, в постель?

– Мы взрослые люди. Кто нам запретит?

Поднявшись с постели, он поймал на себе её взгляд, медленно натянул и запахнул халат.

– Нравлюсь?

– Нравишься, – отозвалась она спокойно. – Может быть, мне пойти с тобой? Ты, должно быть, слаб после тюрьмы, и я…

– Я-то надеялся заставить тебя в этом усомниться. Я справлюсь, Иде. Пощади моё самолюбие.

Ему нравилось говорить с ней больше прежнего – всё, разделявшее их раньше, треснуло и рассыпалось десятками ледяных осколков – а потом растаяло без следа. Охотница и ястреб, наставник и ученица… Просто слова, чьё содержание всё ещё имело к ним отношение, но больше их не определяло.

Он достал с каминной полки запылённый поднос, ополоснул его и нагрузил хлебом, сыром, вяленой олениной. Сунул бутылку снисса и пару стаканчиков в карман халата. Жаль, что у него не было для неё ничего повкуснее – но, подъезжая к дому, он и представить себе не мог, что вечер закончится именно так.

Она успела натянуть рубаху и заплести косу – Эрик ощутил секундный укол сожаления. Ничего, он ещё успеет освободить её волосы, разгладить каждую блестящую тёмную прядь.

– Я боюсь, ты разозлишься, – сказала она, забирая поднос.

– Ничего не поделаешь, Иде. Придётся тебе рискнуть.

Она вздохнула и рассказала ему о том, как, проследив за Бартом, добралась до ангара в Парящем порту, как пробралась внутрь.

Он подозревал о чём-то подобном – но даже если бы нет, вряд ли сейчас у него вышло бы на неё разозлиться.

– Видимо, я должен быть доволен. Моя ученица выследила моего наставника.

– Я… всё случилось как-то само собой. – Она жадно вгрызлась в кусок хлеба с олениной, и крошки упали на постель. – Я хотела спросить… что это такое. Я видела препараты и остальное тоже.

Он вздохнул:

– Я не просто так просил тебя держаться подальше от того, что тебя не касается, Иде. Так безопаснее – и для тебя, и для меня.

– Я понимаю, – отозвалась она виновато. – Я действовала… необдуманно. Но больше это не повторится. Больше я не хочу обманывать тебя… и сейчас хочу быть честной. Я уже увидела всё это, Эрик. И разве… не всё, что касается тебя, касается и меня тоже? Поверь… я никогда не выдам твоих секретов. Никогда. Что бы со мной ни делали.

По его коже пробрал озноб от мрачной решимости, прозвучавшей в её голосе.

Он мельком вспомнил – Рагна, напряжённая, обиженная.

«Что бы ты ни делал, чего бы ни искал, ты не можешь бесконечно справляться со всем один, Стром. Однажды ты это поймёшь».

Я понял, Рагна. Я понял.

Он ласково провёл по тёмным волосам, смахнул крошки с её губ.

– Полезно быть готовой ко всему, но никто ничего не будет делать с тобой, Иде… Я не позволю. И я верю тебе.

– Скажи ещё раз? – тихо попросила она, прижимаясь крепче, и он повторил ещё и ещё, а потом стаканчик с недопитым сниссом опрокинулся на постель, но они не заметили.

Ему нравилось просто целовать её – она отвечала нежнее, легче, чем поначалу. Эрик почувствовал, что в ней опять разгорается знакомый жар, и мягко отстранился.

– Не стоит пока, Иде. Тебе лучше передохнуть. К тому же… тебе ведь всё ещё интересны мои зловещие секреты?

Она смущённо кивнула:

– Думаю, о чём-то я уже догадалась. Те провода, летательные аппараты – всё это понадобится после Стужи, так?

– Да. Химмельны не будут готовы к тому, что случится… А мы – будем. Именно мы позаботимся о том, чтобы связать города друг с другом, рассказать людям о том, что случилось, помочь им выстоять в период нестабильности. В других тайниках – запасы семян, инструментов, оружия, лекарств. Многое – из-за границы. Нам пригодится опыт людей, никогда не знавших Стужи. Пусть мы пока не знаем, что именно случится, я уверен: всё это будет нелишним.

– «Мы»? Препараторы?

– Не только… Есть люди, которые поддерживают нас, Иде. Но в основном – да, препараторы. Веками эта страна жила их жертвами. Справедливо, чтобы в будущем именно они решали её судьбу. – Он усмехнулся. – Последние препараторы… перед тем, как навеки стать легендой.

– Я не уверена, что они… мы будем в силах решать чью-то судьбу, – осторожно сказала она. – Без эликсиров и препараторов… – она осеклась, понимая. – Те запасы в ангаре – для этого, так?

Он кивнул.

– Да. Ты видела малую часть. Запасы достаточны, чтобы ныне живущим препараторам хватило на десятки лет вперёд. Новых – не будет.

– Но ведь мы – не единственные, кому нужны препараты. Люди с протезами, те, кто принимает лекарства, те, кто…

– Людям придётся привыкать жить без Стужи и того, что она даёт. Чем быстрее, тем лучше. Да, кто-то может пострадать, Иде… К сожалению, это так. Мой долг – позаботиться о препараторах. Прежде всего о них. Если получится… часть препаратов и эликсиров достанется и другим.

– «Если получится», – медленно повторила она. – «Если получится» что?

– Хранилища, Иде, – сказал он просто. – Мы не можем позволить всему, добытому в Стуже за последние годы, оказаться в руках Химмельнов, иначе после Стужи начнётся война. Но никакой войны не будет, если у них ничего не останется… Поэтому хранилища должны перейти в наши руки с самого начала, или…

– Ты хочешь уничтожить их? – прошептала она.

– Не хочу. Но это будет сделано, если придётся.

Некоторое время она молчала, думая.

– Если после Стужи Химмельны не смогут ограничивать нас, в руках препараторов окажется большая власть, – сказала она наконец. – Пусть и на десятки лет… они будут почти во всём превосходить обычных людей. Ты не боишься, что эта власть ударит кому-то в голову?

– Всякое может случиться, – честно ответил он. – Любое неравенство – это риск. Но это неизбежно, как движение маятника в обратную сторону. Слишком долго все остальные жили за счёт препараторов. На какое-то время мы окажемся в выигрыше. Это честно. Кроме того, мы употребим эту власть ради того, чтобы Кьертания выстояла в первые десятилетия без Стужи… После этого постепенно всё закончится само собой. В неравенстве больше не будет нужды. Не останется ни препараторов, ни препаратов. И Кьертания пойдёт своим путём. Непростым, непредсказуемым, удивительным… и честным. Я верю в неё, Иде. Верю, что ей есть что дать миру, кроме плодов её собственного проклятия. Что мы можем стать чем-то большим, чем придатком к Стуже.

Она тихо вздохнула и прижалась к нему, натянула одеяло на них обоих.

– Когда ты так говоришь, я тоже в это верю. Но тогда… Когда тебя арестовали, я вспомнила про ангар. Боялась, что всё это найдут.

– Ты боялась напрасно. Есть определённые договорённости на такой случай. Когда меня задержали, тайники, которые могли обнаружить, перенесли в другие места. Всё не держится на одном мне, Иде.

– И всё же без тебя все мы оказались бесполезны, – задумчиво сказала она. – Там, на площади…

– Вы действовали спонтанно, – сказал он мягко. – Кроме того… я всё ещё злюсь, но нельзя сказать, чтобы от этой вашей забастовки не было совсем никакой пользы. В каком-то смысле ты права, Иде. Да, Химмельборг увидел не то, что я надеялся однажды ему показать… но он увидел немало.

– Газеты всё замолчали. Я боюсь, что всё это было напрасно, что Горре… – она поёжилась под тонкой рубашкой, – погиб напрасно. Ты ведь знаешь?

– Слышал. Жаль Горре… Я никогда не понимал его творчества, но, говорят, он был гением… А гении редко проживают долгую и счастливую жизнь, Иде. Тем более, гении-препараторы. Он знал, на что шёл, понимал риски.

– Он погиб напрасно, – повторила она упрямо. – Ничего не изменилось…

– Позволь напомнить, что я здесь, с тобой, а не в Каделе – или того хуже.

Она вздрогнула, и что-то такое почудилось Эрику в её глазах… Сомнение? Смущение? Он подумал бы, что она что-то скрывает, но в следующий миг ресницы Сорты дрогнули.

– Прости… я просто снова и снова вспоминаю. Я много раз видела смерть, но одно дело – в Стуже, на охоте… А другое – вот так, посреди города. Не от снитира или холода… а от рук другого человека. Его убили даже не оружием, камнем… ударили по голове. Так дико.

– Мне жаль, что тебе пришлось это увидеть. Кажется, они пока не нашли того, кто это сделал?

– И вряд ли найдут. Там такое творилось… А теперь… Я слышала, что в переулок, где он погиб, приносят цветы.

– Вот видишь. Газеты могут молчать или писать, что им вздумается. Химмельны могут кроить и сшивать то, что случилось, по-своему… Но есть то, что не забывается, Иде. Никогда. Горре не забудут. Люди знают, что он погиб ради того, во что верил.

– Люди знают, что он погиб, потому что мы протестовали против твоего ареста. И только…

– Да. Именно поэтому я так зол. Забастовка имела бы куда больший смысл, если бы требования сформулировали чётче… Если бы речь шла не обо мне… Обо всех.

Эрик помолчал, прежде чем продолжить:

– По правде сказать, Иде… Именно гибель Горре – не рядового препаратора, а блестящего художника, который вот так нелепо погиб во цвете лет… Дала забастовке реальный шанс запомниться надолго. Я понимаю, тебе нелегко это слышать. Но протест без жертв никогда не будет иметь высокой цены. И чем весомее жертвы – тем больше шанс на успех. Однажды, когда это будет нужно, когда представится случай… мы напомним людям о Горре. Так что нужно позаботиться о том, чтобы люди знали, как и почему он погиб.

– Но наши требования…

Эрик пожал плечами:

– Я ведь упоминал, что Химмельны будут рассказывать эту историю по-своему? Это печально, да. На их стороне – газеты, вся система вообще… Но мы тоже будем рассказывать. Порой само событие бывает не таким значимым, как история о нём. Так что, быть может, мы ещё повернём всё это в свою пользу.

Она медленно кивнула, и глаза её потемнели.

Какие зёрна он бросал сейчас в душу охотницы, вот так прямо и просто говоря с ней обо всём этом?

Эрик Стром предпочёл об этом не думать. В кои-то веки больше всего на свете ему хотелось быть с ней честным, и он не мог противиться этому желанию.

– Может быть, нам и не понадобится возвращаться к этому, если мы найдём Сердце, так? – спросила она, разливая снисс по стаканчикам, ненадёжно балансирующим на матрасе. – Ведь мы вернёмся туда, в пещеру? Сразу как ты окрепнешь?

– Быстрее, чем окрепну. Мы пойдём завтра вечером.

– Завтра… вечером? Но ведь расследование не окончено. За тобой наверняка следят.

– Слежка охранителей? Об этом точно не беспокойся. Нопоявились новые обстоятельства. Надо действовать сейчас, пока он этого не ждёт.

– «Он»?

Эрик помедлил, тщательно подбирая слова.

– Я знаю, ты хочешь, чтобы между нами не было больше секретов. Но сейчас… позволь мне быть кратким. Я уверен, что у тебя будут вопросы… и отвечу на них. Но позже, когда сам больше пойму про то, с чем имею дело.

Она кивнула.

– Помнишь некого господина Магнуса? Ты должна была видеть его во дворце… Держись от него подальше, Иде. Это по его милости я оказался в Каделе. Более того… помнишь, я говорил, что есть люди, которые поддерживают меня? Так вот, убитые юноши, не считая Лери Селли, были как раз из них. Магнус не говорил этого напрямую, только намекнул… но я уверен, что это он в ответе за их смерти, кто бы их ни убил.

Сорта обхватила себя руками, нахмурилась.

– Он подставил тебя… но как?

– Это один из вопросов, на которые сейчас я предпочёл бы не отвечать.

Помедлив, она кивнула.

– Значит, это из-за него тебя хотели казнить? И теперь… ты всё ещё в опасности?

– Не думаю. Мне показалось, что решение о моей казни и ему смешало фигуры. Показалось… что я ему зачем-то нужен. Что он надеялся убедить меня стать ему союзником.

– А он умеет убеждать, да? – она поёжилась. – Чего именно он от тебя хотел?

– Я не успел понять. – Ложь сорвалась с губ так легко и привычно, что Стром слишком запоздало осознал её. – Он говорил загадками, ждал, пока я ослабею и стану сговорчивей. Думаю, ещё немного, и он стал бы выражаться яснее… но потом меня освободили. Сомневаюсь, что он отступит. Уверен, Магнус продолжит следить за мной… вопрос времени, когда он сделает следующий ход. Вот почему идти нужно сейчас, Хальсон. Никто, кроме тебя и нескольких кропарей, не знает, что я уже здесь.

– Но если за домом следили?..

– Мои друзья утверждают, что нет.

«Нужны ли Магнусу, кем бы он ни был, шпионы из плоти и крови, чтобы следить за кем-то? Так или иначе, выбора нет. Придётся рискнуть».

– Получается, все эти убийства связаны с нами?

Эрик мысленно поблагодарил её за это милосердное «с нами». Он рад был бы с чистым сердцем сказать себе, что Рамсон, Аллеми и Веллеси знали, на что шли, связываясь с ним… но вовсе не был в этом уверен.

– Получается. Селли выпадает из этого ряда, но… в любом случае, сейчас нужно думать о другом. Времени мало. Если преуспеем, у нас будет достаточно времени, чтобы во всём разобраться.

– Значит, завтра, – прошептала она, переплетая свои пальцы с его.

Эрик знал: она волнуется за него. Чувствовал кожей её желание спорить, сомневаться… Но охотница кивнула.

– Ты – мой ястреб. Я с тобой.

Он привлёк её к себе, поцеловал в лоб, а потом – в губы.

– Кажется, что завтра ещё так нескоро, правда, Иде? Но сейчас пора спать. Нужно набраться сил.

Он вылез из постели, чтобы приглушить светильники и убрать поднос.

– Я не хочу спать, – шепнула она, обхватывая Эрика руками и ногами, возвращая его себе. – Мне жалко спать.

– Не жалей времени, Иде. У тебя впереди его ещё так много. Тебя ждёт столько интересного… Засыпай. Я здесь, с тобой. Я рядом.

Сорта промолчала, и вскоре Эрик услышал её ровное, тихое дыхание.

Сам он не скоро сумел уснуть.

Омилия. Сияние

Второй месяц 725 г. от начала Стужи

Отец вернулся во дворец без лишнего шума – почти сразу отправился к себе в покои, не поприветствовав Кораделу, которая – как велела традиция – тщетно дожидалась его в тронном зале.

Зато уже через пару часов к Омилии явился его слуга – и пригласил в отцовский кабинет.

– Со снегу на лёд, – пробормотала Ведела, помогая ей одеться. – Думаете, теперь от ещё одного жениха отбиваться придётся, пресветлая?

– Лучше помалкивай, – устало бросила Омилия. – Что бы это ни было, скоро узнаем.

Она явилась к нему, не зная, чего ожидать – и, едва переступив порог кабинета, сразу заметила новые отцовские приобретения. Огромная модель причудливого летательного аппарата, похожего на пухлый огурец, механический змей вроде бескрылого орма, мелкие зубастые твари отвратительного вида, заспиртованные в высоком голубом сосуде…

– Нравятся? – Отец сидел у себя за столом, рассеянно крутя в длинных пальцах иноземную золотую монету.

– Милые зверьки, – отозвалась она, и отец улыбнулся.

– Присядь.

Она, придерживая юбки, опустилась в глубокое кресло напротив него – в детстве в этом же кресле она утопала, а теперь оно показалось тесным.

– Наслышан о твоём представлении. – Отец нахмурил густые брови. – Впечатляет. Могу я спросить тебя, почему ты так поступила?

Омилия глубоко вздохнула:

– Моя любовь к Миру и Душе не позволила бы мне… – Отец с досадой отмахнулся.

– Не то. Мне нужна настоящая причина.

Омилия попробовала ещё раз.

– Я не хотела действовать за твоей спиной, отец…

– Не то… настоящая причина, Омилия.

Вдруг она почувствовала, что зла – на владетеля Кьертании, на собственного отца. Да, мать сделала всё, чтобы отдалить их друг от друга – но ведь и он не слишком боролся за неё, свою дочь. А теперь требует от неё ответа, как от одного из своих слуг…

– Я не хотела выходить замуж за Раллеми, – буркнула Омилия. – Да и кто бы захотел? Не припомню, отец, ты с ним знаком?

Некоторое время отец глядел на неё молча, буравя взглядом, а потом вдруг расхохотался. Он смеялся громко и долго, и Омилия нервно улыбнулась в ответ.

Она давно не слышала его смеха.

Он оборвался так же внезапно, как начался.

– Понимаешь, дочь, я ведь совсем тебя не знаю, – вдруг сказал владетель, подбрасывая монету на ладони, не поднимая на Омилию взгляд. – И теперь я думаю, что – к несчастью для нас обоих. Но, может, это ещё можно исправить. Как думаешь?

– Я была бы рада, – растерянно отозвалась Омилия, – но…

– Буду говорить с тобой открыто, Омилия. Я был уверен, что ты во всём послушна своей матери. У нас с ней, как ты знаешь… не самые простые отношения.

Омилия приложила немыслимые усилия, чтобы сохранить лицо неподвижным.

– Скажи, Омилия… как ты видишь будущее Кьертании? Ведь это страна, которой ты, возможно, в один прекрасный день станешь править.

«Возможно».

– …какой бы ты хотела видеть её? Закрытой от всего мира, замкнутой самой на себе? Или – одной из многих, открытых для обмена и сотрудничества? – Отец снова подбросил монету, упустил – она со звоном покатилась по столу. – Многие считают, что есть только два пути. Что мы должны выбрать что-то одно…

– Но ты считаешь иначе, отец?

– Возможно. Твоя мать полагает, что, если будет найден иной способ развивать Кьертанию, кроме нескончаемой зависимости от дравта и препаратов, мы неизбежно утратим контроль… Над её богатствами, над препараторами, над ней самой. А что думаешь ты?

– Я не знаю, – честно ответила Омилия. – Я слишком мало знаю… об иных способах её развивать, отец. Вся наша история рассказывает о дравте, Стуже, препаратах, но…

– Но? – подбодрил её отец.

– …но за последнее время я поняла, что очень часто самое лучшее – это проявить смелость и делать то, чего никогда бы от себя не ожидал.

– Хороший ответ. – Отец и в самом деле выглядел довольным. – Омилия… моя недавняя поездка принесла некоторые плоды, но до настоящего результата, увы, далеко. Мне снова нужно отправляться в путь. Прежде я, конечно, должен заняться делами, которые требуют моего внимания…

Глаза отца тут же стали какими-то отрешёнными, и Омилия тут же вспомнила слова Кораделы. Судя по всему, отцу и в самом деле куда интереснее было пребывать в мире собственных идей и фантазий, чем твёрдо стоять на земле.

Но стоило ли вот так отвергать этот мир? В конце концов, она знала о его идеях не так много.

Возможно, он и вправду мог изменить Кьертанию к лучшему.

– Хотела бы ты отправиться со мной?

Омилия подумала, что не так расслышала.

– Прости, отец?

– Со мной. Я хочу снова отправиться в путь с посольством – возможно, в Рамаш или опять в Вуан-Фо. Зависит от ближайших нескольких недель… ведётся активная переписка. Я думаю, тебе полезно будет взглянуть на мир, ведь в прошлый раз, когда мы брали тебя с собой, ты была так мала. Кроме того… у тебя будет возможность больше узнать о том, над чем я работаю. Тогда, быть может, тебе проще будет выработать собственную позицию… по вопросу, который я тебе задал. Ну? Что ты думаешь?

– Да, – сказала Омилия быстро, как в детстве – «Дай! Сейчас!» – боясь, что он передумает. – Да, конечно. Спасибо, отец.

– Вот и отлично. Об этом договорились… Твоя мать, разумеется, будет в ярости. – Он удовлетворённо улыбнулся, и Омилия улыбнулась в ответ, хотя ощутила прикосновение знакомой усталости. Для родителей она оставалась фигурой, в лучшем случае – полем боя.

Однако и из этого можно было извлечь преимущества.

– А этот… Эрик Стром. – Отец откашлялся и в первый раз за разговор, кажется, смутился. – Ты… сказала правду, Омилия?

Она молчала, напряжённо думая. Солгать и отцу – или сказать правду, укрепив новый союз?

– Я и вправду высоко ценю Эрика Строма, – сказала она наконец уклончиво. – Я не могла допустить, чтобы он пострадал. Я уверена, что он ни в чём не виноват.

– В этом ты не ошиблась. – Отец громыхнул ящиком стола, положил перед Омилией папку. – Это принесли мне сегодня. И в самом деле… случилась ошибка. Настоящий убийца найден. К несчастью, подонок покончил с собой… Полагаю, чтобы избежать нашего правосудия. Но теперь имя Эрика Строма очищено от обвинений в убийстве. Если бы не твоё маленькое представление, Корадела казнила бы невиновного.

Оказалось, до сих пор Омилия не понимала, как сильно боялась за Эрика Строма.

– Спасибо, что рассказал, отец.

Тот кашлянул, снова как будто смутившись.

– Если хочешь, Омилия… можешь пригласить его составить нам компанию. Он больше не в Десяти, так что…

– Отец!

– Что? – он усмехнулся. – Я надеялся, что тебя это порадует. Ты – моя дочь, и, раз ты отправляешься со мной, имеешь полное право принять участие в выборе наших спутников. Ты уже взрослая, и у тебя, как и у меня, будет собственная свита. Конечно, я бы попросил тебя соблюдать осторожность и приличия… Но, думаю, ты и сама всё понимаешь. Ты ведь родилась в этих стенах. – Владетель помолчал, а потом вдруг заговорил мягко – такого голоса у него она уже давно не слышала. – Знаешь… не стоит пренебрегать искренними чувствами. В жизни они встречаются не так уж часто… особенно в жизни владетелей. Однажды ты застрянешь на всю жизнь рядом с незнакомцем, который – в лучшем случае – станет тебе союзником. Этого не миновать, но до тех пор… – Глаза отца затуманились – он вспоминал о чём-то или и о ком-то, и Омилия решилась спросить:

– Ты был влюблён по-настоящему? – Она тут же осеклась, ругая себя за вырвавшиеся слова. Мать права на её счёт: неосторожная, импульсивная. Отец впервые за долгое время бросил ей кость, и вот она радостно бежит ему навстречу, виляя хвостом, будто долгие разговоры из её детства можно вернуть так просто.

Но отец, помедлив, ответил:

– Да. Очень давно и всего однажды… но я всё ещё помню, каково это.

– Это было ещё до вашей свадьбы с мамой?

Владетель усмехнулся:

– Это было ещё до нашей свадьбы с матерью Биркера. Очень давно.

Омилия поколебалась, боясь спугнуть удачу, прежде чем задать следующий вопрос:

– Вы с мамой… вас никогда не связывало ничего, кроме долга, так?

– О нет, Омилия. Когда-нибудь у тебя будет муж, а у вас с ним появятся дети… и ты поймёшь, что есть вещи, которые связывают крепче долга – или даже любви. Но до тех пор, – повторил он, – веселись. Рискуй… Но с осторожностью.

– Спасибо, папа. – Детское, прежнее слово сорвалось с языка как будто само собой, и Омилия осеклась – но отец выглядел довольным. – На самом деле… может быть, я воспользуюсь твоим предложением. Например… – она действовала по вдохновению, и решение явилось мгновенно. – Я была бы рада пригласить составить нам компанию мою подругу, динну Аделу Ассели. Но Стром… я не думаю, что это хорошая идея.

– Как скажешь. – Отец убрал папку в стол и подвинул к себе бумаги, намекая, что разговор окончен. – Когда решишь, сообщи мне. Все спутники должны быть тщательно проверены, прежде чем войти в состав делегации… Даже слуги, в которых, как ты думаешь, ты уверена. Глаза и уши повсюду.

«Кого именно ты боишься? Неведомых врагов? Иноземных шпионов? Кораделы?»

– Да, отец.

«Не стоит пренебрегать искренними чувствами».

Напряжение последних дней отпустило её – и тогда она наконец ощутила нечто тёплое, бьющееся, живое среди тающего льда.

Это живое тепло невозможно было игнорировать.

«В жизни они встречаются не так уж часто».

Может быть, её отец хотел как можно быстрее добиться её дружбы, изображая искренность. Может быть, нет…

«Рискуй».

– Думаю, я уже знаю, кого ещё хочу позвать.

* * *

В этот раз она покинула дворец, заручившись личным разрешением владетеля. Они не виделись с матерью с самого дня помолвки… Так что, если владетельница и злилась из-за того, что Омилия выехала из дворца – не в экипаже, запряжённом оленями, как велела традиция, а в автомеханике с дверцей, украшенной гербом со снежинкой и щитом, об этом никто не узнал.

Её сопровождали Ведела, десяток охранителей и дворцовые стражи. По меркам Химмельнов, скромно. Автомеханика тащилась по улицам, как улитка, пока охранители, идущие впереди, держали на расстоянии любопытных.

Ведела хотела было поднять шторку, но Омилия покачала головой. Ей хотелось ещё немного побыть в тишине и полумраке – перед тем как выйти на свет и впервые оказаться в непривычной для себя роли.

Автомеханика остановилась, кажется, вечность спустя, и Омилия вдруг ощутила, что ноги стали как будто ватными. Ей захотелось заявить, что она передумала, приказать всем развернуться… Вместо этого она кивнула Веделе, и та постучала по дверце.

Страж открыл её, выдвинул лесенку, по которой спустилась сперва служанка, а вслед за ней – госпожа.

У ворот отдела её уже встречал господин Олке. Она сразу узнала его – будто уже не раз видела своими глазами.

– Большая честь для нас, пресветлая госпожа, – сказал он, кланяясь так неуклюже, что сразу стало очевидно: этот человек давно этого не делал… Да и в целом вид у него был такой, как будто он не мог дождаться, когда его перестанут наконец отвлекать от работы.

– Спасибо. Я хотела лично вручить награду детективу, раскрывшему дело. Химмельборг снова может спать спокойно благодаря его стараниям… Кроме того, я желаю поблагодарить весь ваш отдел от лица моих пресветлых родителей. Вы в очередной раз проявили себя как преданные слуги Кьертании.

Олке наверняка думал о том, что странно со стороны Химмельнов было переносить церемонию награждения в отдел из дворцового парка, да ещё присылать не кого-нибудь, а саму наследницу.

– Прошу за мной, пресветлая госпожа Химмельн. Боюсь, что у нас нет зала, который вместит всех ваших людей…

– Ничего. Я пойду в сопровождении служанки. Остальные подождут снаружи… Уверена, что среди столь преданных слуг Химмельнов мне ничего не грозит.

Олке снова поклонился.

…Само собой, здание окружили так, что не пролетит и снежинка – и служащие отдела не могли об этом не знать.

В который раз она задумалась над тем, что ей твердили с детства: все кьертанцы боготворят Химмельнов. В собственной стране у них нет врагов…

Если так, почему ей всегда приходилось чего-то опасаться?

Вслед за Олке Омилия вошла в приёмную отдела, показавшуюся ей крохотной и пыльной. Значит, здесь работает Унельм? Омилия жадно смотрела по сторонам, и ей казались одинаково интересными и важными забытые кем-то на столе папки из архива и чашки с кофейным ободком.

За ней шла Ведела с синей шкатулкой, в которой в гнезде из бархата лежала сверкающая награда Химмельнов третьей степени. Массивная золотая медаль в ложе из кости, с выгравированными на ней снежинкой и щитом.

Их поприветствовали трое – старуха, пропахшая табачным духом так, что у Омилии заслезились глаза, красный, как ягоды кислицы, юноша, разглядывающий собственные ботинки, и Унельм, в глаза которому она боялась взглянуть.

Её взгляд упёрся ровно ему в грудь. Грудь вздымалась часто – что он почувствовал, увидев её?

Дрогнувшими пальцами она приняла шкатулку, переданную Веделой.

Она помнила речь, которую положено было произнести, наизусть. Наверное, Корадела отметила бы, что голосу Омилии не хватало торжественности, приличной в подобных случаях. Может быть, ей следовало говорить громче – или, в конце концов, перестать стоять, наклонив голову, и взглянуть в лицо тому, кого она чествовала от лица своей пресветлой семьи.

По крайней мере, все эти недостатки её речи компенсировались чувством, с которым никто и никогда не произносил прежде слов этой формулы, вытертые от долгого употребления, как дорожки дворцового парка.

– …ваш вклад в будущее Кьертании неоспорим. Ваши смелость и ум избавили город от страшной угрозы, ваши преданность делу и верность цели послужат примером для каждого кьертанца. И от лица своей семьи я хотела бы выразить признательность дома Химмельнов – и, поверьте, эта признательность – не пустой звук. Мы отвечаем преданностью на преданность. А любовью – на любовь.

Последних слов в тексте речи не было.

Омилия закрепила награду на отвороте куртки Унельма – и только тогда решилась наконец поднять взгляд и посмотреть ему прямо в глаза.

– Есть и ещё кое-что, господин Гарт, – сказала Омилия, и на миг ей показалось, что все, кроме неё и Унельма, пропали, удобно и покорно растворились в воздухе.

Что они остались вдвоём.

– Дело, которое вы раскрыли, было особенно важным для безопасности Кьертании… А потому было принято решение вознаградить вас особо. – Омилия набрала побольше воздуха в лёгкие, будто перед тем как нырнуть в воду. – От лица своего отца, владетеля Кьертании, я рада пригласить вас сопровождать его и меня в посольской миссии за границей. Вам предложено место в составе свиты Химмельнов.

Унельм улыбнулся – широко, во весь рот, и радость в его глазах, казалось, могла заполнить комнату, отдел, город, Кьертанию целиком.

Само собой, этикет строго предписывал ей не улыбаться ему в ответ – и всё же улыбка Омилии засияла ему навстречу.

Даже когда их краткому и официальному свиданию пришёл конец, она продолжала сиять.

Это сияние между ними протянулось, как сверкающая нить, презирающая любые условности и ограничения.

Омилии казалось, что она действительно видит её, парящую над крышами Химмельборга и сливающуюся с золотой границей зарождающегося между небом и землёй заката.

Сорта. Сердце Стужи

Первый месяц 725 г. от начала Стужи

«Ты знала, что я вернусь».

Пещера не отвечала. Ждала.

На этот раз я была готова и спустилась сама, не торопясь, обдумывая каждое движение, тщательно проверив закреплённые на крючьях верёвки.

Здесь я говорила с элемерами, держалась из последних сил, боялась и ждала смерти. Я поёжилась, но тут же выпрямила спину.

Нельзя было бояться. После пережитого в Каделе Эрик был слабее обычного – значит, мне следовало быть сильнее за двоих. Мы договорились о том, что будем делать, даже если связь опять пропадёт.

Мы были готовы ко всему.

«Вперёд, Иде».

Я машинально кивнула и зашагала по знакомому коридору. Крохотные создания – пища валов – мерцали в толще льда белым и голубым, разгоняя мрак. Я вышла к месту, где коридор разветвлялся на два рукава… и остановилась как вкопанная.

В прошлый раз именно здесь меня встречал погибший препаратор. Я помнила его точно, как увиденное в страшном сне… слепо распахнутые глаза, синий и золотой, приоткрытый в вечном изумлении рот, раскинутые руки и ноги…

Теперь его здесь не было.

«Эрик… Он куда-то исчез. Ты видишь?»

«Да.»

«Он ведь был здесь, так?»

«Не думай об этом, Иде. Это сейчас неважно».

Конечно, он был прав.

Стужа пугала нас. Как и в прошлый раз, когда пространство будто противилось моим шагам, а чёрный зев пещеры источал тонкий шёпот кошмаров, она пыталась сделать всё, чтобы мы отступили.

«Вперёд. Второй коридор».

Я повиновалась. Лёд, твёрдый, как гранитная плита, был покрыт тонким слоем снега, похожего на крупу. Позёмка – ледяное дыхание пещеры – мгновенно заметала самую память о моих следах.

На миг в сознании ярко вспыхнула картина – я, Иде Хальсон из Ильмора, по прозвищу Сорта, занимаю здесь место пропавшего ледяного стража. Разномастные глаза распахнуты, чёрные волосы покрыла сетка льда, руки…

«Иде. Говори со мной».

«Я в порядке».

«А я нет. Говори».

Наш мысленный разговор перетёк в нечто тягучее, бессловесное – тёплое, и от него как будто легче становилось дышать и отступали на миг насылаемые пещерой видения…

«Вот так. Молодец».

Я поняла: Эрик Стром обманул меня. Опять. Это мне, а не ему нужна была помощь.

Я снова оказалась слабее, и никакая Кадела не могла этого изменить.

«Вперёд».

Я ступила под своды небольшой пещеры, чьи прозрачные стены тихо мерцали белым и голубым. Тысячи драгоценных камней – то был просто лёд или осколки далёких звёзд, сиявших только над Стужей и упавших однажды вниз?

Что бы это ни было, никогда прежде даже в Стуже я не видела подобной красоты… и сомневалась, что снова увижу.

Коридор сужался.

«Вперёд».

Становилось темнее, и, сделав очередной шаг, я ощутила прикосновение стен пещеры к плечам. Горло сжалось, и я почувствовала приближение паники – пока что далеко, не страшно. Глубоко вдохнула, выдохнула и задышала ровно, неглубоко, как на утренних тренировках в Гнезде. Расслабила мышцы шеи, плеч, спины – вслед за тем руки до самых кончиков пальцев стали будто невесомыми.

Я продолжила путь.

Долго ли ещё предстояло идти? Возможно, дьяволы будут поджидать меня там, где коридор сузится настолько, что будет не развернуться? Я бы на их месте поступила именно так.

«Что ты видишь?»

«Примерно то же, что и ты. Не отвлекайся, Иде. Вперёд».

Я вздрогнула. Как и в прошлый раз, занервничав, я начала задавать вопросы.

Мне хотелось, чтобы мой ястреб знал: случившееся между нами в городе ничего не меняло в Стуже. Я должна была оставаться такой же спокойной и точной, как всегда…

Коридор круто повернул вправо, и мне пришлось стянуть с плеч и прижать к груди сумку, чтобы протиснуться.

Новый поворот – голубое сияние здесь померкло, и всё же впереди, казалось, было светлей. Я сделала ещё шаг… и вдруг увидела тёмную фигуру, идущую мне навстречу. Я забросила сумку на спину и потянулась к ножу – быстрее, чем успела подумать.

«Эрик!»

Тишина.

«Эрик! Эрик!»

Моя глазница оставалась тёплой. Он был жив – но связь, как и в прошлый раз, пропала.

Фигура приближалась.

– Не подходи. – Голос был приглушён маской, но усиливался акустикой коридора. – Стой где стоишь.

И тут стены замерцали – как будто заструились в невидимых каменных полостях голубые струи кипящего света. Мне показалось, что плечо слева обожгло даже сквозь струд; я вскрикнула и отшатнулась.

Человек передо мной рассмеялся, и ему на лицо упал свет.

Это был препаратор – тот самый препаратор. Его обледеневшие глаза потрескались, на щеке застыла мутная слеза. Левая рука вывернута под неестественным углом – и в прорехе разорванного струда виднеется обескровленное мясо, вывороченный сустав. Пальцы, скрюченные смертным холодом, потянулись ко мне.

– Добро пожаловать, – проговорил он, с явным трудом шевеля языком. – Иде…

У меня сдали нервы.

– Прочь! – Я взмахнула ножом по широкой дуге, сделав выпад в его сторону.

Он легко ушёл от моего удара – перетёк с места на место, словно дым. Сложил руки на груди, покачал головой – будто один из наставников Гнезда, недовольный тренировкой.

– И с этим ты посмела прийти сюда?

«Эрик! Эрик!»

– Не подходи.

Мёртвый препаратор и вправду замер, словно задумавшись… а потом рассмеялся.

И сразу вслед за тем – далёкий звон, словно рассыпались на лёд огромные стеклянные бусы. Я отвлеклась всего на миг – а когда обернулась, препаратора передо мной больше не было.

Из чёрных недр пещеры мне навстречу ринулись элемеры – десятки, сотни, тысячи. Их крылья двигались, разрезая воздух, так быстро, как никогда не двигались бы крылья настоящих снитиров.

– Это просто иллюзия, – прошептала я. – Ты пугаешь меня, опять… – И в этот самый миг первый элемер бросился мне в лицо – крошечные острые когти метили в глаза. Я взвизгнула – не препаратор, девчонка, – но тело, наученное бесчисленными тренировками, реагировало быстрее меня.

Я размахивала ножом, защищая глаза левой рукой, согнутой в локте. Я чувствовала удары, нож встречал сопротивление их тел… Элемеры падали на снег один за другим, их тела хрустели у меня под ногами.

«Ты останешься здесь».

«Останешься».

– Идите к дьяволам! – Я продолжала идти вперёд в облаке острых перьев и отвратительных воплей.

«И тогда мы тебя съедим».

«Падаль».

«Падаль!»

Воспользовавшись краткой заминкой – ещё две птички упали к моим ногам – я выхватила из-за спины сеть, взмахнула ею над головой… А потом всё закончилось так же быстро, как началось. Как будто недра пещеры иссякли.

Тяжело дыша, я посмотрела себе под ноги. Лёд под ногами был красным и скользким, к моим сапогам прилипли перья и пух.

«Эрик…»

Я знала: там, на слое Души, он продолжает идти.

И ждёт от меня того же.

Помедлив, я опустилась на колени, взяла одного из элемеров в руки, сжала.

Плотное, мягкое тельце. Головка на безвольно повисшей шее скатилась по моей руке. Из приоткрытого клювика вытекло на снег немного крови.

Я коснулась пятна перчаткой, поднесла ближе к глазам. Кровь как кровь – пахла железом, как и положено.

Иллюзией были только их крики в моей голове… Или нет?

Я потратила несколько минут на то, чтобы залатать пару мелких прорех, оставленных на струде их когтями.

Стены разгорелись голубым ярче прежнего. Я почувствовала, что от них идут волны жара. Запах крови, чавкающей под ногами, усилился, и я задышала тяжело, как никогда не дышала в Стуже.

Вперёд.

Коридор изогнулся, сузившись ещё, и я ахнула, снова вынужденно коснувшись стен. Теперь я была уверена: не защити струд, меня наверняка ждали бы ожоги.

И при этом ледяные стены не таяли.

Голодный, дрожащий жар… Жар Сердца?

Теперь мне приходилось идти боком. Я дышала с трудом – лёгкие как будто забило горячим песком. Под струдом я обливалась потом – и отстранённо подумала над тем, как буду возвращаться по холоду Стужи… если, конечно, доведётся возвращаться.

Ещё шаг – и я вновь различила тёмную фигуру впереди.

– У тебя закончились трюки, так? – крикнула я, надеясь придать себе храбрости. – Быстро, а?

– Сорта? – Моё сердце дрогнуло, и я остановилась – не веря и веря разом…

– Сорта… Это ты? – Тёмная фигура сделала ещё один неуверенный шаг вперёд, а потом я увидела его – взъерошенные волосы, робкая улыбка.

– Гасси.

– Здравствуй, – он протянул руки, как будто для объятия, а потом, поймав мой взгляд, погрустнел, уронил их вдоль тела.

Это был он, мой Гасси – бледный, худой, с пальцами, как всегда перемазанными чернилами, в рубахе, аккуратно застёгнутой на все пуговки. Я узнала даже вышивку-оберег на его плече – такая украшала почти все его вещи. Их вышивала его мать, Мария, а госпожа Торре, презирающая суеверия, фыркала…

Гасси бросил быстрый, опасливый взгляд себе через плечо.

– Сорта, нужно тихо… или они услышат.

– Они? – Голова у меня шла кругом. Воздух вокруг плавился, и я услышала, как с громким звяканьем выпал из руки нож.

– Сорта… – Он подошёл ближе. – Это и вправду ты? Как ты сюда добралась?

– Это всё морок, – прошептала я. – Этого нет. Тебя нет… Ты мёртв.

– Да, – кивнул Гасси, вздыхая. – Это так, но… Ты ведь знаешь, что души умерших попадают сюда? В Стужу.

– Это всё бред, – выдавила я. – Это… бредни служителей, это…

– Я, как и ты, сомневался. – Теперь он улыбался – спокойно и печально. – Ты ведь знаешь, я никогда не верил в такие вещи, но… пришлось поверить. Сорта. Я рад, что снова вижу тебя. Но ведь ты жива?

«Эрик, помоги мне, прошу. Кого видишь ты?»

– Он не ответит, – произнёс Гасси, внимательно наблюдавший за мной. – Здесь каждый сам по себе.

– Откуда ты…

– Здесь всё работает по-другому. Стужа… здесь она имеет большую власть. Большую, чем где бы то ни было… Сорта. Прошу, послушай меня. Если пойдёшь дальше – погибнешь.

Голова кружилась. Во рту появился противный железный привкус, и воздух вокруг продолжал гореть. Меня трясло, и выносить это становилось всё труднее.

– Дай пройти, – прохрипела я, с усилием делая ещё один крохотный шаг. – Дай мне…

– Поверни назад, Сорта, – сказал мёртвый Гасси с твёрдостью, какой никогда не было у него живого. – Ты должна вернуться невредимой. Обещай мне. Обещай мне.

– Тебя нет, – прошептала я, но голова кружилась, и я вовсе не была в этом так уж уверена. – Ты, как тот мертвец… просто…

– Это не так. Дай руку… пожалуйста. Не бойся.

Словно помимо воли, я вытянула вперёд дрожащие пальцы и ощутила крепкое пожатие.

Тёплое.

– Видишь? Я здесь.

Но я ещё боролась.

– Ты сам сказал, что твоя душа… что души…

– Здесь всё работает иначе, – сказал он терпеливо, будто я вернулась во времена детства и он снова объяснял мне сложный чертёж в одной из книг госпожи Торре. – Если останешься здесь, поймёшь… но нельзя, чтобы ты здесь осталась, Сорта. Ты должна жить. Уходи. Но сначала… – Я взглянула ему в глаза. В них было столько тоски, что у меня перехватило дыхание. – Как бабушка? Мама? Улли? Они здоровы?

Я всхлипнула, пошатнулась – и тут же зашипела от боли, вскрикнула. Левая рука коснулась стены – и теперь кожу жгло, жгло так сильно, будто я задела горящие угли.

– Прости, – прошептал Гасси. – Зря я начал… тебе лучше идти. Скорее. Я скажу куда…

Он сделал ещё шаг – и теперь стоял ко мне вплотную. Я могла разглядеть каждую веснушку на его лице. Теперь он едва доставал мне до груди – а в моих воспоминаниях это он был выше меня.

Гасси улыбнулся – робко, как будто извиняясь за что-то.

– Сорта… не мучай себя. Я знаю, ты думаешь, то виновата передо мной…

– Замолчи! Хватит!

– …но ты ни в чём не виновата. Я сам принял решение. Я был уверен, что…

– Замолчи… Замолчи… – Меня била крупная дрожь, маска на лице промокла от пота, и я с великим трудом поборола искушение сорвать её с лица. – Скажи… Скажи мне, и я уйду…

– Конечно, – сказал он. – Что хочешь.

– Скажи… Как зовут твоего отца?

Он дрогнул – всего на мгновение, но этого было достаточно.

– С дороги! – Подбирать нож не было времени, и я с силой толкнула его в грудь, рванувшись вперёд.

– Сорта! Сорта… Пожалуйста, вернись… вернись…

На бегу я зажала уши, чтобы не слышать.

Господин Торре умер, когда мы оба были совсем маленькими – и Гасси никогда не говорил о нём.

Я не знала его имени – и морок тоже не знал.

И всё же моя душа билась и рвалась под согнутой от боли левой рукой.

Ещё один поворот – на сей раз дорогу мне заступили сразу две тёмные тени.

На их лица упал голубой свет.

Бледные… мертвенно-бледные лица.

Иле. Вильна.

После Гасси я думала, что готова ко всему… Но к этому нельзя было подготовиться.

– Сорта! – закричала Иле. – Сорта! Не уходи! Не бросай нас!

– Тут темно, – сказала Вильна тихо. – Так темно и страшно…

– Нет! – Я закричала, потому что Эрик Стром не слышал меня, потому что никто, даже Мир и Душа, не слышал меня здесь, в этом чудовищном, гиблом месте.

Я бежала, скользя и падая, изгибаясь, чтобы избежать нового прикосновения к раскалённым стенам. Мне снова следовало бы поблагодарить за это своё тело, помнившее прежнюю боль, – рассудок уже не был ему помощником.

И я плакала – мембрана промокла от слёз, но я больше не думала о том, как буду возвращаться, и сорвала её с лица.

Дороги назад не было – мир вокруг горел, и голоса мёртвых – к ним присоединился тонкий, нежный голосок Миссе – заполняли меня целиком.

– Я была тебе в тягость, – сказала Миссе, преграждая мне путь. Она была одета в лёгкое – слишком, слишком лёгкое для Стужи – платье, и под ним хорошо был заметён округлившийся живот. Поймав мой взгляд, она грустно улыбнулась:

– Ему придётся родиться здесь, среди вечного холода и темноты… Думаю, после этого я буду свободна. Но ребёнок… Мой малыш… Как думаешь, Сорта, будет ли у него тело – или только одна душа? Кто покажет ему путь к выходу? Я не смогу его найти… – По её лицу заструились слёзы. – Я недостаточно хороший препаратор… но ты!

– Уйди из дороги! – закричала я и, не помня себя, замахнулась. – Это не ты! Ты тень!

Миссе покачала головой.

– Ты меня не ударишь. Ты передо мной в долгу. Сорта… ты должна остаться здесь. Должна показать ему путь…

– Я ничего тебе не должна. Я пыталась помочь… Я…

«Эрик».

– Ты и мне пыталась помочь, – прошелестела тень моей матери, отделившись от стены. – Ты хорошая девочка, Иде… Но всегда – недостаточно…

Дрожа, я смотрела ей прямо в лицо, глубоко вдыхая разреженный воздух. Я говорила себе, что это не она. Повторяла, что не должна её слушать, что должна сделать ещё один шаг…

Но не могла отказаться от искушения. Увидеть её, свою мать. Услышать её голос.

Я остановилась.

Стены казались раскалёнными добела, и воздух будто горел. Я закашлялась, прижала к лицу рукав. В мембране было жарче, но она защитила бы меня от тяжёлого запаха гари, заполнявшего коридор. Я уронила её – и ни за что не сделала бы и шагу назад, чтобы попытаться отыскать. Запасная лежала в сумке, но коридор был слишком узок, чтобы стаскивать её с плеча.

– Пожалуйста, вернись, – мягко сказала мне мама. – Смотри, там, в коридоре, всё уже горит… Я видела это уже не раз… Ещё немного, и ты не сможешь вернуться. Кто тогда позаботиться о Ласси и Аде? Ты готова пожертвовать собой… забыть о них. Я не думала, что ты можешь быть такой безрассудной, Иде. Такой эгоистичной.

Мой рассудок мерк, угасал в дробящемся жаре. Где-то совсем рядом со мной плыло, вёртко ускользая из рук, понимание, что всё это – неправда, призрак, порождённый пещерой – и мною самой…

Но теперь оно стало только мыслью, плоской, как печатная страница.

Я в него больше не верила. Пещера побеждала.

Я всхлипнула:

– Я ведь делаю это ради них, мама. Ради всех…

– Ради всех? – она горько вздохнула. – Тот, кто говорит о всеобщем благе, никого не любит по-настоящему. Моя дочь… ты говоришь чужими словами. Это он, твой наставник. Он изменил тебя. Моя Иде никогда бы так не поступила. Она не бросила бы своих сестёр. Моих девочек… Она бы пожертвовала всем, чтобы дать им лучшую жизнь…

– Я жертвовала, мама. – Слёзы срывались с подбородка и падали на струд. – Я делала всё… но ведь мир так плох как раз потому, что каждый жертвует, жертвует и жертвует только ради своих! Кто-то должен…

– Кто-то – но почему ты? Ох, Иде… Мне так жаль, моя черноглазая. Я должна была предостеречь тебя. Когда-то я тоже была влюблена, тоже слушала другого больше, чем саму себя, – и к чему это привело? Я пошла за мужчиной, которой годами заставлял страдать всех нас. И ты готова повторить мою ошибку…

– Эрик не такой, как отец, мама! Он хочет помочь…

– Ценой неизбежных жертв, не так ли? Как думаешь, Иде… Могут ли и твои сёстры оказаться в их числе? – Мать покачала головой, вздохнула. – И… что насчёт тебя самой?

И я подумала об Эрике. Но это придало мне сил.

– Пропусти меня, мама, – выдавила я. – Прости… Пусти…

Она меня не останавливала – но, как и остальные, осталась за плечом… я чувствовала её призрачное присутствие.

Я боялась обернуться. Мне казалось, если сделаю это – увижу уже не знакомые до последней чёрточки лица, а оскаленные черепа, горящие огнём глаза, скрюченные костлявые пальцы.

Мои мёртвые говорили, плакали, кричали – и всё же, спотыкаясь, закрывая уши – не слышать, не слышать их… я продолжала идти вперёд, потому что знала: остановлюсь – умру.

– Ты идёшь не в ту сторону, – сказала вдруг новая фигура, закрывшая от меня далёкое рыжее свечение…

Я увидела Эрика Строма.

Мёртвые за моим плечом притихли, как будто почуяв угрозу.

Мой ястреб. Здесь, во плоти, на слое Мира… Он стоял, преграждая мне путь, точно такой, каким был до того, как расстаться со мной перед лётным залом. Тот же камзол. Тёмные волосы растрёпаны. Под глазами – глубокие тени.

Как мог он попасть сюда? Как вернётся назад без струда? Здесь, в коридоре, достаточно тепло, чтобы выживать без него, но мы не сможем оставаться тут вечно. Получится ли у Эрика вернуться на слой Души?

Я задавала себе все эти вопросы, чтобы не думать о другом.

Главном.

– Эрик… – прошептала я. Он на меня не смотрел.

– Я ошибся, Иде.

– Что?..

Я заметила, что его пальцы дрожат.

– Я дошёл до Сердца, Иде. Я думал, что знаю, что делаю, думал, что справлюсь, но… – Он запнулся и поморщился, как от боли. – Прости меня. Я ошибся.

– Ты не мог ошибиться, – прошептала я немеющими губами. – Не мог, нет…

– Я не справился, Иде. – Он наконец поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза. По коже – несмотря на то, что жар вокруг лишь немного ослабел – пробежали мурашки. – Ты доверила мне себя… Я не оправдал доверия.

– Нет, – повторила я. – Нет, нет…

– Ведь ты уже поняла, что случилось? – спросил он мягко, будто после окончания партии в тавлы собираясь указать на ошибку, приведшую меня к краху.

Я помотала головой, не в силах произнести ни слова.

Где-то за моим плечом рушился и горел мир – но это больше не имело значения.

– Тебе придётся выбираться самой. Послушай меня. Если пойдёшь дальше – погибнешь.

– Нет. Я знаю, что-то можно сделать. Я помогу тебе. Скажи мне, что нужно…

– Ты уже ничего не сделаешь, Иде. – Он мягко коснулся моей щеки – живое, тёплое прикосновение.

Я почувствовала, что схожу с ума.

Эрик убрал руку.

– Ты ведь понимаешь, почему я здесь? Понимаешь, как это возможно?

– Нет. Это всё неправда, пещера просто пугает меня, она…

Но эти слова – жалкие, слабые – были ненадёжной защитой от чёрного, зияющего ужаса, готового поглотить меня. Идя сюда, я не могла не думать о том, что, возможно, погибну. Но ни на миг, ни на долю мига…

Кто угодно мог умереть в Стуже – но не Эрик Стром. Не Эрик…

Из лёгких, казалось, разом выбило весь воздух, и я хватала его ртом, как выброшенная из воды рыба – и не могла ухватить.

Из мира ушли все звуки и краски. Я отстранённо отметила, что сияние впереди как будто разгоралось сильнее. Должно быть, Сердце Стужи было совсем близко. Я думала об этом – и ничего не чувствовала.

Никогда – даже узнав о смерти матери и сестёр – я не ощущала себя такой одинокой.

– Хальсон! – резко сказал он. – Возьми себя в руки. Я не смогу вернуться… Но ты сможешь. Ты должна вернуться в центр. Иначе всё это было зря. Только мёртвый ничего не исправит. Давай же… Соберись и слушай меня. Я – твой ястреб.

Я зажмурилась, обхватила себя руками. Я должна была сопротивляться, должна была стряхнуть с себя морок сумасшествия – или погибнуть.

«Я – твой ястреб», – сказал он.

Да, он был моим ястребом, и я должна была повиноваться, даже если он погиб. Но последнее, о чём он просил меня, – продолжать идти вперёд, пока могу.

Если мой ястреб, человек, в чьих объятиях я провела прошлую ночь, и в самом деле не выжил, отступить сейчас значило бы для меня предать его память.

– Нет, – прошептала я, и его губы дрогнули.

– Что?

– Раз ты мёртв, ты больше не мой ястреб, – сказала я громче. – И я не обязана слушаться…

«Того, кто не имел никакого права умирать».

– …Теперь я буду решать сама. Отойди, Эрик.

Он молча смотрел на меня – а потом послушался, сделал шаг в сторону, и я прошла вперёд.

Мне хотелось бы сказать, что мною двигала неукротимая смелость – но на самом деле я едва сознавала, что делаю, куда и зачем иду.

– Не смотри, не смотри, – шептала я.

Мне казалось: я слышу за спиной тихие шаги Эрика Строма. Если обернусь, придётся принять окончательно…

Он действительно здесь. Среди мёртвых.

Я вскрикнула от внезапно короткой, острой боли.

– Эрик… Эрик, ну, пожалуйста…

Я пыталась почувствовать левую глазницу и не могла уловить ничего – ни тепла, ни холода.

Мне нужно, нужно было подумать о чём-то другом.

Сад вокруг Гнезда. Утренний холодок. Дрожащая роса на листьях. Я – в полусне после очередной тренировки допоздна, зажатая между Дигной и Рорри, всё ещё живыми, взволнованными.

Размеренный голос госпожи Сэл.

– Один… И глубокий вдох. Задержите дыхание. Два, три, четыре… Ничего нет. Вас тоже нет. Есть только дыхание – и ваша задача. Выдох…

– Есть только дыхание, – повторила я. – И задача.

Вдох.

В моих воспоминаниях дрогнул свет валовых ламп. Я лежала на груди Эрика – и он нашёптывал мне что-то неразличимое в полусне, и я так хотела стряхнуть с себя дрёму, чтобы расслышать, запомнить навсегда…

Навсегда.

Дыхание сбилось, и я споткнулась. Шаги за спиной приблизились – и я не выдержала, побежала.

Новый коридор, поворот… рыжее сияние ослепило меня, и я вылетела на узкий карниз над бездной. Сердце кувыркнулось в груди, и я вцепилась в каменный уступ так, что стало больно пальцам.

Если бы кто-то из идущих за мной мёртвых налетел на меня…

Но за спиной было тихо.

Я медленно повернула голову – и посмотрела вниз.

Глаза постепенно привыкали к яркому свету, и я увидела его.

Гигантское, пульсирующее, оно напоминало массивный храмовый купол, вырвавшийся из-под земли, подобно чудовищному цветку.

В его глубинах, как в самой Стуже, метались смутные тени. Вот только плыли они не в молочной белизне, а в огненном сиянии цвета кипящего мёда.

Пещера, в которой я оказалась, была огромна – должно быть, здесь мог бы разместиться дворец владетеля…

Сердце Стужи заполняло её целиком.

Оно билось ровно, размеренно, как настоящее. Не сразу я различила прозрачные сосуды, пронизывающие его и расходящиеся во все стороны, словно корни вековых деревьев. Эти сосуды ветвились в толще пещеры и терялись в её глубинах.

По ним струился дравт – тёмный в сосудах, тянущихся к чудовищному куполу со всех сторон, попадая в Сердце, он становился мерцающим, будто звёзды над Стужей.

Сердце словно качало дравт упругими, резкими толчками… И, проходя через жилы, пронизывающие его, дравт менялся. Это от него, странно сияющего, толща Сердца казалась огненно-рыжей? Или всё было наоборот?

Карниз, на котором я оказалась, был всего в пару ладоней шириной, и стена под ним была отвесной. Если использовать крючья и верёвки, я бы, наверное, могла спуститься… и, если очень повезёт, не сорвавшись, оказаться на поверхности Сердца.

Она подрагивала, как сырой яичный желток, и вдруг напомнила мне что-то… Лаву. Жидкий подземный огонь, о котором я читала в одной из книжек госпожи Торре.

Эрик сказал, что погиб, добравшись сюда.

Что если, коснувшись Сердца, я растворюсь в нём, навеки стану его частью, одной из мечущихся в его глубинах теней?

Может быть, Эрик сейчас прямо подо мной, под этой дрожащей алеющей плёнкой, сомкнувшейся за ним безмолвно и бесследно, как вода…

Я почувствовала, как по спине под струдом скользит струйка пота.

Всё зря.

«Эрик».

Я сморгнула слёзы.

Мёртвый не может ничего исправить. Но, может быть, я смогу. Если пойму, в чём он ошибся…

– Не смей плакать. Думай. – Мой голос неожиданно гулко разнёсся под сводами пещеры, и я вздрогнула.

Когда в прошлый раз эта пещера слышала человеческую речь? Случалось ли такое вообще?

Сердце Стужи.

Вот оно – яркое, мерно содрогающееся, раскалённое, – и я стою совсем рядом с ним и понятия не имею, что делать.

Всегда, когда мы говорили о Сердце, я представляла себе что-то маленькое, что легко будет раздавить в ладони или унести с собой… Я много что представляла себе, но никогда – ничего подобного.

«Думай».

Камни между сосудами, ответвляющимися от купола, казались с моего карниза крошечными – но были моим единственным шансом подобраться ближе, не касаясь поверхности Сердца.

Я потянулась к верёвке.

«Иде».

Я замерла. Пещера издевательски молчала.

Но я слышала, я и вправду слышала…

«Иде?»

Внутренний голос шепнул: отвечать нельзя. Меня бил озноб, и я чувствовала себя на грани помешательства. Если это новый способ пещеры помучить меня, если…

«Иде… Я ведь чувствую, ты здесь. Я вижу твоими глазами. Почему ты молчишь?»

Моя левая глазница теплела.

«Тебя не было слышно. Я боялся, что… Но ты цела?»

Я с силой сжала кулаки, прижалась виском к камню. Камень был тёплым – я не знала, шло ли это тепло от Сердца или было отголоском жара из коридоров, преследовавшего меня.

«Прошу, ответь. Ты в порядке?»

Я молчала.

Пугая меня, пытаясь заставить повернуть назад, пещера показывала дорогих мне людей. Среди них не было живых – значило ли это, что она не могла использовать их образы? Не могла – или не хотела, чтобы ввести меня в заблуждение, сломить, убедить, что Стром погиб?

«Не говори, если не можешь… Но мне нужно, чтобы ты побыла смелой для меня… ещё немного. Иде… Смотри левее. Так. Ещё. Над большой изогнутой жилой. Мне нужно, чтобы ты пошла туда. Чтобы там ты вошла в Сердце».

В кипящую лаву, которая поглотит меня.

Пещера не сумела развернуть меня – и теперь пытается погубить?

Я медлила на карнизе. Мне предстояло решить, что делать – спуститься на камни у Сердца, повернуть назад и попытаться вернуться в центр или…

«Иде. Я не знаю, что ты видела. Но я жив. Я здесь. Я с тобой».

Я сморгнула снова выступившие слёзы. Если выживу – долго ещё не смогу плакать.

Мне хотелось в это верить.

Я могла бы спросить его о чём-то, неизвестном мне. Но что бы это дало? Если тьма, таящаяся в этих пещерах, достаточно хитра, чтобы учиться на своих ошибках, она сочинит складную сказку, использовав обрывки наших разговоров, что живут в моей памяти.

«Я с тобой, моя милая. Я рядом».

Сердце моё дрогнуло в груди – я стиснула зубы, чтобы не закричать.

«Иде. Я понимаю, тебе страшно. Мне тоже страшно. Но я верю, что это сработает».

Я снова вспомнила прошлую ночь. Пылинки, плавающие в воздухе. Его губы на моих губах. Тёплое, прерывистое дыхание. Путешествие рук на моём теле… Глаза – так близко. Запах, ставший родным задолго до того, как мы очутились в одной постели.

И голос. Его голос, убаюкивающий меня, уводящий в тёплый мир спокойствия, какого я не испытывала давным-давно… может быть, никогда.

Засыпай. Я здесь, с тобой. Я рядом.

Я хотела, хотела верить… и, не зная наверняка, была ни жива, ни мертва.

Я достала крючья, верёвку и начала спуск к жиле, указанной мне Эриком Стромом – или тёмной тенью, присвоившей его голос.

И ведущей меня прямиком на смерть.

Прямо сейчас я могла позволить себе отложить решение ещё ненадолго. Я всё равно хотела подобраться ближе к Сердцу. И надеялась, быть может, увидеть рядом с местом, указанным Стромом, что-то, что убедит меня: он и вправду жив, он всё ещё ведёт меня, как всегда, знает, что делать…

Хотя сама мысль о том, чтобы войти в это рыжее, трепещущее зарево казалась непредставимой.

Спуск дался легче, чем я ожидала. Чем ближе к Сердцу, тем теплее становилось. Крючья держались надёжно, и верёвка не выскальзывала из пальцев.

Как будто что-то незримое было теперь на моей стороне.

Все препараторы суеверны – и стали бы в десятки раз суевернее, окажись они здесь.

Я скользнула на тёмные камни, стараясь не наступать на жилы, пульсирующие от дравта, извивающиеся под моими ногами. Сердце было теперь прямо передо мной – стена, казалось, состоявшая из воды и огня одновременно, отделённая от меня прозрачной плёнкой. Прямо передо мной промелькнула смутная тень, и я вздрогнула, пошатнулась, взмахнула руками, ловя равновесие. Я вовсе не была уверена, что наступать на дравтовые жилы опасно… Но проверять не хотелось. В их изгибах, неприятно влажных, живых, таилось что-то недоброе.

Плёнка на поверхности Сердца казалась тонкой и проницаемой – я с трудом поборола желание прикоснуться.

«Сделай полшага правее. Вот так. Это здесь, Иде».

Место, на которое он указал, не показалось мне чем-то примечательным.

«Верь мне».

Картина, которая представилась мне, была неприятно яркой. Маленькая тёмная фигурка – я, Иде Хальсон по прозвищу Сорта – делает шаг сквозь плёнку, отделяющую Сердце от мира, и превращается в ничто… в тень, пепел, воспоминание.

Меньше, чем воспоминание – потому что никто не узнает, что со мной случилось. По крайней мере, я была уверена: о девочках позаботятся. Семьи погибших препараторов не бедствуют – а если Химмельны сочтут мою смерть слишком подозрительной, я точно могла положиться на Барта. Если не в память обо мне – он сделает это в память о Строме.

«Я слышу твои мысли».

Я и вправду скрывала их недостаточно усердно – у меня закончились силы.

«Иде, прошу… верь мне».

Я вспомнила слова своей призрачной матери. Если её устами говорили мои потаённые страхи, значит ли это, что в глубине души я и вправду боялась, что Стром может пожертвовать мною?

Я вспомнила липкие руки Ассели на моём теле. Взгляд Эрика за полями для тавлов – сосредоточенный, холодный, прямой.

«Но я видела тебя… я была уверена, что ты умер».

«Я тоже видел… разное. Думаю, это и есть настоящие дьяволы. Но, Иде… Я жив. Ты жива. Мы оба выживем и покинем это место. Но сейчас ты должна мне верить».

Я вдруг поняла, что что-то в его голосе внутри моей головы неуловимо изменилось.

Он устал. Ему приходилось нелегко.

Или Стужа играла со мною?

Я закрыла лицо руками.

«Я не знаю, чему верить».

Он долго молчал, а потом мою левую глазницу дёрнуло, будто болью.

«Я люблю тебя, Иде. Этому ты веришь?»

Я медленно опустила руки.

«Да. Верю».

«Тогда сделай шаг вперёд. Сейчас».

И я послушалась.

* * *

Плотная, тугая плёнка легко подалась под руками, расходясь в стороны, как занавес – а потом сомкнулась за моей спиной.

…Я не захлебнулась, не растворилась, не превратилась в пепел.

Я очутилась в Сердце Стужи. Дравт, струившийся по бесчисленным сосудам, пронизывающим его, мерно шумел. Мне казалось, я иду по лесу – самому странному лесу на свете, – полному тайных ручейков, сокрытых в его глубинах.

Я была в коридоре, проделанном – как, для чего – в неведомом багровом материале, с виду твёрдом, как камень, но на ощупь упругом, как плоть. Здесь было тепло, ещё теплее, чем в пещере, и светло, как днём. Дравт в сосудах, пронизывающих стены, звёздно мерцал, отбрасывал во все стороны бесчисленные мягкие отблески.

«Вперёд, Иде. Дальше – налево».

И я пошла туда, куда его голос вёл меня, как делала до того уже сотни раз.

Я не могла позволить себе долго раздумывать над тем, что Эрик всё же жив – пока – и о словах, которые он произнёс, отправляя меня сюда…

Я должна была сосредоточиться на том, что происходило здесь и сейчас. Никак иначе.

Мне приходилось наступать на змеиные изгибы сосудов, и они чавкали у меня под ногами. Кое-где медленно стекали вниз густые струйки дравта, где-то, будто пот, выступали на поверхности стен крупные капли.

Я свернула налево, как велел ястреб, и прямо передо мной промелькнула тень – а может, мне это только привиделось.

«Не бойся. Вперёд».

Только теперь я почувствовала, до чего устала. Плащ-крыло и сумка казались неподъёмными, и я с трудом поборола желание бросить их в коридоре… Ведь я понятия не имела, буду ли возвращаться тем же путём.

«Долго ещё?»

Никогда раньше я не позволяла себе задавать подобные вопросы в Стуже.

«Не очень. Три поворота. Пока вперёд. Ты не ранена?»

«Нет».

«Дыши ровно».

Я прикрыла глаза – всего на мгновенье – и заставила лёгкие двигаться размеренно, а мысли – успокоиться где-то в глубинах разума, откуда я планировала извлечь их на свет позднее… если останусь жива.

«Хорошо. Вперёд».

Каждый новый шаг таил угрозу. Снитиры? Мёртвые? Нечто иное? Разреженный воздух казался беременным смертью, но время шло, а я оставалась живой, и ничего не происходило, как будто Стужа смирилась с моим присутствием.

Я потеряла счёт времени. Стены коридоров вокруг меня мерно пульсировали, источали дравт, дурманяще пахнущий железом и солью. В какой-то момент ритм собственного дыхания заворожил меня. Голова стала лёгкой, и я подумала, не сплю ли. Всё это было похоже на сон. Долгие странствия в лабиринтах плоти, тепло, тишина и звук секретных течений ощущались как возвращение в материнскую утробу.

Мне стало почти спокойно.

«Иде. Ты близко».

Все мои мышцы напряглись, я с усилием втянула воздух. Я была уверена, что на этот раз со мной говорит не тень, не призрак… И всё же пошла медленнее и не торопилась отвечать.

«Здесь. Направо».

Я повернула, опустив ладонь на рукоять ножа, и очутилась в тупике… Коридор заканчивался пространством размером не больше моей комнаты в Гнезде.

И там я увидела Эрика.

Во всяком случае, я сразу почувствовала: это он.

Светящаяся, парящая невысоко над поверхностью фигура. Звёздное сияние контуров тела. Особенно яркое – там, где должно было находиться лицо. Свет был слишком слепящим, чтобы взглянуть на него и различить черты.

Фигура казалась нечёткой, струящейся, зыбкой, как туман над водой. Время от времени по ней проходила лёгкая, танцующая рябь – как будто плясала поверхность воды под дуновениями ветра.

Удлинённые, нечеловеческие руки и ноги, прозрачность неразличимых черт… И всё же это был он.

Мой ястреб.

Невозможное, невероятное зрелище.

Его душа.

«Иде», – сказал он, и сияние, закрывавшие от меня то, что было на слое Души его лицом, разгорелось ярче. «Всё хорошо. Ты здесь».

Он протянул ко мне руку.

«Дотронься. Не бойся».

Как в забытьи, я потянулась к его призрачным, мерцающим пальцам… Моя рука прошла насквозь.

– Это сон…

«Нет. Это аномалия».

Он плавно перетёк левее, и за его спиной я увидела нечто, похожее на огромные приоткрытые губы, прорезавшиеся в стене. За ними – полость достаточно большую, чтобы в ней мог уместиться человек.

Я не сразу поняла, что именно мне это напоминает…

Капсулу. Такую же, как те, что отправляли души ястребов в Стужу из лётного зала.

«Ты можешь говорить. Не трать силы на связь… Здесь я тебя слышу».

– Аномалия, – прошептала я. – Я вижу тебя, но не могу коснуться. – Я вздрогнула. – Я… вижу оба слоя разом?

«Как и я. Здесь мне не нужно смотреть твоими глазами. Но я не могу воздействовать на слой Мира… И, судя по тому, что ты не смогла меня коснуться… Тебе остаётся недоступен слой Души».

Я глубоко вздохнула, сжала виски.

Мне хотелось осмыслить это… Но не было времени.

– Что мне нужно делать?

«Помоги мне. Ты видишь тёмное пятно рядом с капсулой?»

Я бы не различила его, не укажи на него Эрик. Оно походило на затемнённые участки на стенках некоторых механизмов, которых нужно было коснуться, чтобы привести их в действие. Прямо над ним, как хоботок, нависал один из дравтовых сосудов, выпростанный из стены. Он напоминал любопытного змея, склонившегося над разомкнутыми краями полости, которую Стром тоже назвал капсулой. Значит, мы одинаково представляли себе, что произойдёт дальше.

«Полагаю, место в полости – моё. Но ты должна коснуться пятна. Я пытался – не вышло. Видимо, это возможно только на слое Мира».

– Значит, если бы ты пришёл сюда один, ничего бы не вышло, – медленно произнесла я, и сияние над его лицом согласно мигнуло.

«Выходит, что так. Но мы пришли вдвоём. И я уверен, это сработает. Не может не сработать».

Но его голос внутри моей головы дрогнул. Нервы мои были натянуты до предела – только поэтому, должно быть, я уловила его сомнение. Его страх.

Потому что это могло не сработать.

Всё это могло быть только ловушкой Стужи. Он мог лечь в эту капсулу и погибнуть. Я могла погибнуть, едва коснувшись пятна на стене…

Но оба мы понимали: сомнения ничего уже не дадут. Мы зашли слишком далеко, чтобы теперь остановиться.

Горло перехватило, поэтому я использовала связь, чтобы сказать:

«Да. Ты прав. Это не может не сработать. Я с тобой».

Призрачная, мерцающая фигура снова повернулась ко мне, и его рука потянулась к моему лицу, не касаясь, очертила щёку.

«Спасибо».

Больше он ничего не сказал.

Отвернувшись, плавно поднялся в воздух и опустился в полость. Ничего не произошло.

Быстро – кто знает, что могло оказаться сейчас опаснее, спешка или промедление – я подошла к стене и коснулась тёмного пятна. И тут же хоботок сосуда над нами дрогнул и ожил, всхлипнул, выпуская наружу упругую струю светящегося дравта.

Эрик вскрикнул, когда струя коснулась его, и моя рука дрогнула.

«Не отпускай».

Я повиновалась. Полость оказалась проницаемой – попадая в неё, дравт будто впитывался в стенки… Но медленнее, чем наполнял её. Если отпущу – вскоре полость опустеет. Но пока я продолжала удерживать пятно, «капсула» продолжала наполняться.

Эрик снова вскрикнул, а потом застонал, как от боли. Дравт, похожий на растворённые звёзды, покрывал его теперь почти целиком.

– Эрик! Ты в порядке?

«Да… Держи. Держи».

Руку свело, и дышать стало труднее, а потом голова закружилась, и я пошатнулась, будто что-то тяжёлое ударило меня под дых. Вдруг я увидела мир его глазами – капли света, летящие ему в лицо, потоки дравта, омывающие его призрачное тело.

Вот, значит, каково быть ястребом. Одновременно я была собой, вытянувшей вперёд сведённую судорогой руку, и им, лежащим в капсуле, заполненной напоённым светом дравтом.

Стужа говорила с ним.

Бессчётные смутные образы текли сквозь его сознание в моё.

Я увидела – почувствовала – мужчину и женщину, входящих в Стужу, их сплетённые тела, их страсть – а потом десятки десятков других мужчин и женщин, должных в разное время встретиться и соединиться друг с другом, чтобы однажды появился на свет один-единственный младенец.

Я увидела маленькие руки, тянущиеся навстречу яркому сиянию, услышала его лепет.

Увидела взрослого мужчину – ко мне спиной, лица не видно, но это без сомнения был Стром; я узнала его плечи, тёмные волосы. Мужчина – не призрачная тень – вошёл сюда, в пространство Сердца, расслабленной походкой, какую я видела у Эрика только дома – не в Стуже, лёг в капсулу… Где – не где, когда – это было или будет?

Руку дёрнуло болью, и я стиснула зубы, нажала на пятно сильнее.

«Держи».

Я увидела, как в эту же капсулу раз за разом ложатся другие, выглядевшие как люди, но – я чувствовала это так ясно, будто знала наверняка – людьми они не были.

Дьяволы?

Я чувствовала их мысли, их недобрые желания, их силу. Чувствовала, какими могучими и древними они были. Они приходили сюда уже сотни лет, и сотни лет для них наполнял полости Сердца дравт, пело свои песни звёздное, непонятное мне сияние.

Пятно сопротивлялось.

Сквозь мысли Строма, сквозь слои Мира и Души, неясные образы, пронзающие мой рассудок, я смутно подумала, что руку мою сводит неспроста.

Я прикусила губу – по подбородку скатилась капелька крови.

«Держи. Я должен увидеть…»

Я вскрикнула, потому что новые образы, явившиеся Эрику Строму, а вслед за ним и мне, были слишком сложны, чтобы человеческий разум мог их постичь.

Вереницы судеб и предназначений, разветвившиеся вероятности, пронизывающие всех, живущих в Кьертании, соединения многих и многих жизней… На одно бесконечно долгое мгновение я увидела их все, а после услышала пронзительный, нечеловеческий крик и не сразу поняла, что кричу я сама.

Ноги подогнулись, меня била крупная дрожь – но я всё ещё держалась за пятно.

«Не отпускай. Дай мне увидеть ещё…»

Стужа. Бескрайняя, холодная, равнодушная и прекрасная. На миг я увидела вспышку – яркую, мгновенную – и знак, начертанный её снегами… Я не успела осмыслить, что это был за знак, потому что изображение вновь переменилось.

Сердце перелистывало пространства Стужи, как белые страницы, на которых загорались и гасли строки огоньков, отмечающих течения дравта и пути лёгких и стремительных снитиров…

Я почувствовала, как Стром протянул руку к одной из страниц, как коснулся строк…

А потом он попытался стереть одну из них – строки заплясали, заметались под его пальцами, защищаясь от вторжения; они били его, жалили, кусали… Я чувствовала, как его призрачное тело бьётся от боли на своём дравтовом ложе, слышала его крик…

– Хватит! – Я оторвала руку от пятна и упала, тяжело дыша.

Смутно я слышала, как, всхлипывая, уходят из «капсулы» остатки дравта.

Моё сознание всё ещё содрогалось, дробилось, пытаясь справиться с увиденным. Я с трудом повернула голову, и меня стошнило.

«Иде».

Его призрачные пальцы у моего лица. Тихий голос в моей голове.

«Ты тоже видела?»

Я молча кивнула, тяжело дыша; с трудом приподнялась на одной руке и увидела, что сияние души Эрика Строма померкло. И в то же время ощутила что-то новое, ставшее теперь его частью – неотделимой, как тень или запах.

Власть. Сила.

«Нужно выбираться отсюда. Вставай, Иде. Идём».

Меня шатало, но страх навеки остаться здесь, в этом странном месте, придавал мне сил.

* * *

Ночной Химмельборг приветствовал нас, мигая валовыми фонарями. Только что прошёл дождь, и лужи под ногами напомнили мне о мерцании дравта в Сердце Стужи.

После всего, что я видела, этот город, с его стройными рядами домов, запоздалыми прохожими, ровными дорогами и пойманной набережной рекой, казался призрачным, нереальным.

Просто красивой картинкой, ширмой, за которой клубились, как дым, переплетения связей и судеб… Эти переплетения незримо стремились туда, в Стужу, где в глубине пещер билось, бесконечно пропуская их через себя, её чудовищное Сердце.

Но, несмотря на пережитое, я ощущала щемящее счастье, похожее на боль, – потому что мы оба были живы, потому что Эрик держал меня за руку всю дорогу от центра до дома.

Но я чувствовала и что-то другое, неясное, тревожное. Будто нам всё же удалось унести с собой частицу Сердца – ледяную, кровавую.

Опасную.

Когда мы наконец вернулись домой, я сразу разожгла камин, и весёлое пламя взметнулось вверх, прогоняя сами мысли о холоде и зле.

– Мы вернёмся, – сказал Эрик, садясь рядом со мной. – Оно позволило нам увидеть всё это… Прикоснуться… Позволит опять.

– Древние существа, которых ты видел… Думаешь, Магнус – одно из них?

Он равнодушно пожал плечами:

– Возможно. Как бы там ни было, он мне больше не опасен.

– Почему ты так думаешь?

Он на миг запнулся:

– Просто знаю. Я подумаю об этом ещё… позже. А сейчас иди ко мне.

Я послушалась – и тогда он повторил слова, сказанные мне в Сердце, а я наконец ответила… И всё – Стужа, дьяволы, наше будущее – стало далёким и неважным.

Но позже, засыпая у него на груди, я снова думала об этом – и о знаке, явившемся мне там, в Сердце. Знаке из придуманного языка ош, виденном мною бесчисленное множество раз…

И обозначавшем имя – моё собственное.

О Стуже и препараторах

Стужа – особое измерение, более семи веков назад захватившее континент Кьертания. Происхождение и причины пришествия Стужи неизвестны; учёные и исследователи ломают над ними головы. В Стуже царит вечная ночь – и там всегда холодно. В ней не могут выжить ни люди, ни животные, и она постоянно стремится к расширению, поглощая всё новые и новые территории. Стужа состоит из двух слоёв реальности – слоя Мира (материального) и Души (идеального).

Препараторы – люди, обладающие способностью переносить воздействие Стужи и её даров.

Символы препараторов – ладонь, око и путеводная звезда.

Усвоение – способность переносить выходы в Стужу, прикосновения к снитирам, вживления препаратов и введение эликсиров. Чем выше усвоение, тем больше способности.

Шествие – ежегодный ритуал, в рамках которого юноши и девушки Кьертании проходят через четыре Арки.

Арки – устройства, способные выявить присутствие и уровень усвоения.

Разделка – ежегодная традиция, во время которой все жители Кьертании участвуют в разделке снитиров, отдавая таким образом должное подвигу препараторов. После разделки проводятся Шествия.

Рекруты – юноши и девушки, прошедшие хотя бы через одну Арку.

Срок службы препараторов составляет 7 лет. После него препаратор имеет право выйти в отставку или продолжить службу. Служить можно неограниченное число сроков.

Рейтинг – от позиции в рейтинге зависит, сколько денег и привилегий получает препаратор от Химмельнов. Уровень зависит от суммирующихся в течение определённого периода достижений. Например, для ястребов и охотников – это количество добычи, процент успешных охот, отсутствие ранений и т. п.

Реабилитация – восстановление организма препаратора кропарями перед выходом в отставку. После неё препараторы имеют право на протезы и другие дары Стужи, необходимые для поддержания жизни. Эти протезы не обладают качествами «охотничьих», дающих, по сути, сверхспособности.

Снитиры – создания, живущие в Стуже. Живут на двух слоях реальности одновременно. Их тела существуют на слое Мира, а души – на слое Души. Душам необходимо время от времени покидать тела.

Препараты (дары Стужи) – части тел снитиров. Используются в создании транспорта, лекарств, климатическом контроле в населённых пунктах, разработке различных технологий (в том числе медицинских); вживляются препараторам, чтобы улучшить их навыки. По сути, без препаратов не была бы возможна цивилизация в Кьертании.

После разделки снитиров препараты продолжают «жить».

Ненейтрализованные препараты – отделённые части снитиров, прикосновение к которым для обычных людей и даже препараторов с невысоким усвоением очень опасно. Такие препараты называют ещё «дикими».

Нейтрализованные препараты – препараты из частей тел снитиров, обработанные особым образом. Могут использоваться в быту, в том числе людьми, не обладающими способностями к усвоению.

Эликсиры – лекарства на основе даров Стужи, которые вводятся препараторам, чтобы поддерживать их усвоение, а также чтобы улучшать их способности.

Основные виды снитиров:

Эвеньи – снитиры, больше всего похожие на оленей и лошадей. Быстрые, рогатые, живут стадами. Оберегают друг друга. Их души всегда парят где-то недалеко от тел, охраняя всё стадо.

Бьераны – снитиры, напоминающие белых медведей. Опасны и коварны, плохо заметны в Стуже. Одни из самых крупных снитиров, неповоротливы с виду – но это впечатление обманчиво.

Ревка – из существующих зверей эти снитиры больше всего напоминают лисиц и кошек. Обладают четырьмя хвостами, изящны и миниатюрны. Словно воплощённая Стужа – быстры, но спокойны, любопытны и холодны.

Васки – небольшие суетливые создания с четырьмя конечностями, снабжёнными пальчиками, похожими на человеческие, с пушистыми хвостами и круглыми ушками, с мелкими острыми зубками, которые могут прокусить сталь. Обитатели ледяных гор, прячущиеся среди снежных склонов. Осторожность в них вечно борется с любопытством. Их души часто гуляют далеко от тел. Для опытного охотника не опасны.

Хаары – были бы похожи на огромных зайцев, если бы зайцы обзавелись острыми клыками и надёжным костяным панцирем. Часто перемещаются стаями; когда их много, могут оказаться опасны даже для опытных препараторов.

Элемеры – препараторы называют их «птичками». Самые маленькие и шумные снитиры. Падальщики. Их присутствие может подсказать препаратору, что хищные снитиры покрупнее где-то недалеко.

Ормы – ледяные драконы. Крупные, крылатые создания, вооружённые не только крепкими когтями и клыками, но ещё и ядовитой слюной. Душа орма может очень долго находиться в его теле, не нуждаясь в выходе на слой Души. Ормы очень плохо видят. Могут планировать даже с большой высоты.

Именно радужки глаз ормов связывают ястребов и охотников.

Вурры – не самые крупные, но очень опасные хищники Стужи, часто живущие большими стаями. Покрытые ледяными наростами, клыкастые и сильные, вурры похожи на огромных псов или волков. Одиночки-вурры встречаются редко – но именно они бывают опаснее прочих.

Валы – самые крупные снитиры – совсем не агрессивные, но очень опасные. Похожие на китов и кротов разом, валы двигаются под Стужей, выбрасывая на поверхность фонтаны льдинок, острых, как ножи. Вала можно добыть только очень большой группой ястребов и охотников. Одни из самых ценных снитиров – на валовом жире работает большая часть освещения в Кьертании.

Дравт – полезное ископаемое, использующееся в качестве топлива. Жилы, по которым течет дравт, пронизывают континент, сильнее прогревая те места, в которых они проходят ближе к поверхности.

Круги препараторов:

Ястребы – тип препараторов. Охотятся на снитиров на уровне Души, покидая свои тела. Работают в паре с охотниками. Их задача – навигировать охотника и убить душу снитира, чтобы сделать его тело покорным. Обладают самым высоким уровнем усвоения. Их символ – путеводная звезда и око.

Охотники – тип препараторов. Охотятся на снитиров на уровне Мира, физически выходя в Стужу. Работают в паре с ястребами. Их задача – отвлекать тело снитира, чтобы душа не успела спрятаться в нём, пока ястреб её не убьёт. При этом необходимо избегать нанесения вреда телу снитира – ведь каждая его часть важна для существования Кьертании. Их символ – путеводная звезда.

Кропари – тип препараторов. Занимаются медициной. Лечением и поддержанием жизнедеятельности препараторов, а также обычных людей – путём, например, установки протезов из препаратов. Их символ – ладонь и око.

Механикёры – тип препараторов. В отличие от кропарей, работают с условно неживой плотью (частями тел снитиров). Инженеры, изобретатели, механики, рабочие заводов, климатического контроля… Круг возможных обязанностей механикёров чрезвычайно широк.

Чаще всего обладают самым невысоким уровнем усвоения (исключение, например, – рекруты с яркими изобретательскими талантами).

Их символ – ладонь и звезда.

Капсула – механизм из валового желудка. В ней остаются тела ястребов, пока их души отправляются на охоту.

Плир – жидкость, наполняющая капсулу.

Струд – костюм охотника для выхода в Стужу. Включает в себя также маску, мешок и плащ-крыло, позволяющий планировать с высоты.

Сер – мазь из кожи эвеньев, защищающая охотников от обморожений в Стуже.

Разъём – вживлённый под кожу на запястье механизм, упрощающий ежедневную подачу эликсиров. Такой есть у всех препараторов.

О Кьертании:

Химмельборг – столица Кьертании.

Дравтсбад – второй по величине город Кьертании, крупный промышленный центр.

Тюр – третий по величине город Кьертании, крупный промышленный центр.

Ильмор – небольшой город на окраине, родина Сорты и Унельма.

Химмельны – правящая династия Кьертании. Владетель и владетельница занимают верхний и нижний троны. Кто который – решает совет диннов. Решения верхнего трона имеют больший вес.

Химм – кьертанская национальная валюта.

Совет Десяти – управляющий орган препараторов, куда входят препараторы с самым высоким рейтингом и особыми достижениями.

Мир и Душа – боги кьертанской национальной религии, олицетворяющие раздвоенность мира.

Снежная дева – священный персонаж культа Мира и Души. По легенде, радует подарками послушных детей и замораживает непослушных.

Сердце Стужи – по легендам, завладевший им сможет повелевать Стужей.

Дьяволы – по легендам, охраняют Сердце Стужи.

Тавлы – популярнейшая кьертанская настольная игра. Набор для игры состоит из двух полей (олицетворяющих слои Души и Мира) и фигур. Для того, чтобы стать хорошим игроком в тавлы, нужно обладать терпением, способностями к аналитическому и стратегическому мышлению. Партии в тавлы без ограничения времени хода могут длиться часами.

Динн, динна – титулы кьертанской аристократии.

Паритель – летательный аппарат, собранный в том числе из препараторов. Используется в том числе для сообщения с другими странами. Паритер – водитель парителя.

Автомеханика – средство передвижения, собранное в том числе из препаратов. Перебирая «лапами», может разивать скорость более высокую, чем олени.

Снисс – популярный в Кьертании крепкий алкогольный напиток.

Ош – искусственный язык, придуманный в детстве другом Сорты и Унельма, Гасси. Сорта помнит этот язык до сих пор. Именно на нём написан дневник Гасси.

Content

Яна Летт
Препараторы. Сердце Стужи

Унельм. Расследование

Сорта. Только мы

Эрик Стром. Знаки Стужи

Омилия. Сут-стук

Сорта. Сны

Унельм. Встречи

Сорта. Его секреты

Унельм. Нижний город

Омилия. Сомнения

Сорта. Другая охота

Унельм. Смерть

Эрик Стром. Жажда

Унельм. Подозреваемый

Сорта. Пещера

Омилия. Нити

Эрик Стром. После стужи

Унельм. Следопыт

Омилия. Будущее

Сорта. Серебро Стужи. Барт

Эрик Стром. Крепость Каделы

Совет Десяти

Сорта. Забастовка

Унельм. Южный предел

Эрик Стром. Да или нет

Унельм. Маскарад

Омилия. Ход

Сорта. Игра

Омилия. Помолвка

Унельм. Истина

Сорта. Мой ястреб

Эрик Стром. Его охотница

Омилия. Сияние

Сорта. Сердце Стужи

О Стуже и препараторах