Эмили Д. Джонсон

Как Санкт-Петербург научился себя изучать. Российская идея краеведения

Рис. 1. Карта Санкт-Петербурга от Карла Бедекера [Baedeker 1914: VIII].

Благодарности

В работе над этим проектом мне помогали представители множества разных организаций. Моим друзьям и бывшим работодателям Никите Ломагину и Аркадию Полярусу я благодарна за то, что они впервые познакомили меня с миром экскурсионной работы и, следовательно, за то, что пробудили во мне интерес как к краеведению, так и к путеводителям. Роберт Магуайр, мой научный руководитель в Колумбийском университете, стал постоянным источником советов и поддержки. Его руководство на всех этапах этого процесса было бесценным. Кэти Непомнящий и Кэрол Юланд сыграли весьма важную роль в моем образовании. Я очень благодарна за помощь и поддержку, которые они оказывали мне на протяжении многих лет. Ричард Густафсон, Элизабет Валькенир, Ирина Рейфман, Джули Баклер, Джули Кассидей, Энн Лоунсбери, Ларри Холмс и Том Бейер – все прочитали и прокомментировали различные версии этого текста, сделав много полезных замечаний. Ольга Семеновна Острой дала мне ценнейшие советы по основным источникам, когда я впервые начала проводить архивные исследования в Санкт-Петербурге. Российская национальная библиотека остается моим любимейшим местом работы в мире, и я очень благодарна ее сотрудникам.

Я хотела бы поблагодарить Питера Поттера из издательства «Penn State Press» за веру в этот проект и за помощь в доработке текста. Я в долгу перед Роном Мейером, редактором публикаций Института Гарримана, за его ценные редакторские советы.

Финансирование этого проекта было предоставлено Американским советом преподавателей русского языка, Программой исследований и обучения Государственного департамента США по Восточной Европе и независимым государствам бывшего Советского Союза, Славянским факультетом Колумбийского университета, Институтом Гарримана и Университетом Оклахомы. Я хотела бы выразить особую признательность университетским семинарам Колумбийского университета за их помощь в публикации. Материал этой работы был представлен на семинаре по славянской истории и культуре.

Часть главы 7 этой монографии ранее появилась в несколько иной форме в книге под редакцией Иэна Лилли «Москва и Петербург: Город в русской культуре» [Lilly 2002]. Благодарю Иэна Лилли и Гарта Терри за помощь в доработке этого материала.

Финансовую поддержку русского издания этой монографии осуществили Офис вице-президента по исследованиям и партнерству, провост, Колледж искусств и наук и Отдел современных языков, литературы и лингвистики Университета Оклахомы.

Предисловие

Способы познания: российское краеведение как дисциплина идентичности

Научные дисциплины есть культурный конструкт. Они возникают в определенных местах в определенные моменты времени и либо процветают, либо угасают в зависимости от того, насколько они воспринимаются как интеллектуально жизнеспособные, полезные, модные и/или совместимые с потребностями и устремлениями активных социальных групп. Подобно стилям в музыке, тенденциям моды и политическим теориям, научные дисциплины могут пересекать границы стран, где они возникли. Они могут распространяться по миру независимо от своей исходной культуры, осваивая другие страны и континенты. Иногда в новой среде научные дисциплины существенно меняются: цели, границы и теоретические основы, а также терминология могут меняться в зависимости от местных условий. Однако нередко может показаться, что научные дисциплины, по крайней мере на первый взгляд, переходят без изменений из одной культуры в другую.

Неудивительно, что сильные нации и империи экспортируют академические дисциплины более успешно, чем более слабые государства. В последние десятилетия экологическая инженерия, гендерные и этнические исследования – новые дисциплины, которые пользуются значительной популярностью в Западной Европе и Соединенных Штатах, – начали завоевывать позиции в других регионах земного шара. Ведущие университеты в таких странах, как Аргентина, Уганда, Словения и Йемен, регулярно выпускают рекламные материалы, заполненные ссылками на новые кафедры, программы и курсы, которые современному американскому педагогу могут показаться знакомыми. Сходство временами настолько разительно, что можно не без оснований предположить, что благодаря современным средствам коммуникации и западному экономическому и культурному доминированию во всем мире сложилась общая однородная система организации и классификации подходов к обучению и значение региональных тенденций, берущих начало за пределами влиятельных стран Запада, в структуре интеллектуальной жизни невелико.

Однако, несмотря на несомненное влияние западных университетов, научных обществ и агентств, предоставляющих гранты, в организации обучения и научной работы по-прежнему сохраняется огромное разнообразие. Научные дисциплины, в значительной степени или полностью неизвестные в Соединенных Штатах, процветают в других регионах земного шара. Они могут легко ускользнуть от внимания американских ученых, потому что не вписываются в нашу систему дисциплинарной классификации: для них не существует слов в английском языке, они пересекаются с западными областями специализации, но все же полностью не совпадают с ними. Нам они кажутся похожими то на одно, то на другое, но никогда мы не признаем их ценность и важность. В результате американские специалисты склонны переводить иностранные дисциплинарные термины либо упрощенно, либо ситуативно. В первом случае они буквально переводят название иностранной дисциплины на английский язык, а затем, отмечая, что оно звучит примерно так же, как один из его известных западных аналогов, предполагают, независимо от охвата или методологии, что два подхода к познанию по существу идентичны. Во втором случае они полностью игнорируют существование незнакомой категории и классифицируют отдельные научные работы, являющиеся примерами зарубежной дисциплины, в соответствии с западными нормами; они могут обозначить какие-то работы как историю, идентифицировать другие как политологию и отнести третью группу к культурной антропологии. Незнакомая дисциплинарная категория при этом исчезает; остаются только разрозненные предметы. Как упрощенные, так и ситуативные переводы иностранных дисциплинарных терминов, как правило, усиливают нашу культурную слепоту, а ложные уравнения и поспешно придуманные сравнения снижают нашу и без того ограниченную способность воспринимать незнакомые категории и структуры.

Должно ли нас беспокоить наше пренебрежение к дисциплинам, возникшим в других странах? Важны ли категории и термины вообще или значение имеют только отдельные научные работы? В наш век междисциплинарных исследований было бы глупо считать границы, разделяющие области специализации, изначально фиксированными или непроницаемыми, но означает ли это, что дисциплины как таковые не важны? Можно сказать, что нет; способы организации науки, разработка категорий и подходов, возникших в различных частях земного шара, заслуживают нашего внимания. Изучая их, мы можем многое узнать о себе и своих соседях, о том, что во всеобщем стремлении к знаниям является постоянным, и о том, что меняется в зависимости от культуры и эпохи.

Эта книга посвящена традиции, которая незнакома большинству американцев и многим западноевропейцам: системе исследований, которая по-русски называется краеведением. Лучше всего это понятие переводится на английский язык как региональные или, возможно, местные исследования («край» – регион или местный административный округ, а «ведение» – изучение или знание). Эта область знаний сформировалась в центральной России в начале XX века, сочетая элементы, заимствованные из различных отечественных и зарубежных источников. По мере своего развития краеведение росло и изменялось в соответствии с советскими историческими условиями, приобретая со временем функции, теоретическую базу и социальную значимость, которые отличают его от всех очевидных предшественников. Популярное с самого начала, краеведение быстро распространилось по всей советской территории и в последующие после Второй мировой войны десятилетия даже играло определенную роль в некоторых восточноевропейских сателлитах СССР[1]. После краха коммунизма краеведение, по-видимому, прекратило географическую экспансию, но оно остается динамичной и важной силой на территории бывшего Советского Союза. В России, в частности, в последние годы эта сила процветает, никоим образом не омраченная и не ослабленная недавно импортированными западными дисциплинами и способами мышления. С начала 1990-х годов в России наблюдается – в дополнение к созданию новых кафедр, центров и школ гендерных исследований, пиара и маркетинга – значительное увеличение числа академических подразделений и учреждений, занимающихся краеведением.

Что именно означает краеведение? Современные российские составители словарей обычно определяют этот термин как «изучение природной среды, населения, экономики, истории или культуры какой-либо части страны, такой как административный или природный регион или место поселения» [Прохоров 1987: 643][2]. Как следует из данного определения, краеведение представляет собой синтетическую область знания, которая опирается на методологическое и теоретическое наследие различных научных традиций. В нем подходы, терминология и методы, типичные для таких разнообразных научных областей, как антропология, социология, история, искусствоведение, экономика и почвоведение, объединяются для создания новой целостной науки о месте. Краеведы-практики исследуют и описывают природные и рукотворные ландшафты, изучают то, как человеческое общество и окружающая среда влияют друг на друга, и расшифровывают семиотику пространства. Они изучают местные мифы, анализируют условности, регулирующие изображение тех или иных регионов и городов в произведениях искусства и литературе, и исследуют как внешнее, так и внутреннее восприятие местных групп населения. Представление о том, что люди формируются и определяются средой, в которой они живут, является основополагающим для этой современной области знаний. Краеведы считают, что географический фактор играет активную роль и в истории человечества в целом, и в жизни отдельных людей. Они утверждают, что длительное проживание в определенном городе или регионе – воздействие определенной эстетической и социальной среды, определенного набора символов, мифов, стереотипов и исторических концепций – может повлиять на наши возможности, выбор, точку зрения и в некоторой степени даже на наш характер. По этой причине краеведы склонны рассматривать исследование географического пространства как средство изучения человеческого сознания и культуры.

С точки зрения исследуемых вопросов, возможно, разумнее сравнить краеведение с современной географией человека. Однако структурно эти две дисциплины различаются по ряду существенных аспектов. Самое главное, в то время как географы исследуют большие и малые единицы территории и изучают места, как близкие, так и удаленные от их собственного личного опыта, краеведы почти неизменно изучают отдельные населенные пункты (города, общины, административные районы), в которых они когда-то жили или которые каким-то иным образом связаны с семейной историей – например, давно утраченное наследие или место смерти родителей. Для краеведов крайне нехарактерно писать о местах, с которыми у них нет устойчивой личной связи. Как иногда признают лексикографы, пытающиеся дать определение краеведению, «по большей части» эта форма исследования представляет собой работу людей, которых можно было бы при определенном условии классифицировать как «местных жителей» [Прохоров 1987: 643].

В этом отношении краеведение очень похоже на немецкое Heimatkunde (буквально: изучение родины), традицию региональных географических исследований, которая явно послужила для него источником вдохновения и из которой оно, в ограниченном смысле, даже, можно сказать, произошло. Как я подробнее объясню позже на страницах этой работы, слово «краеведение» вошло в русский язык в начале XX века как один из трех возможных переводов Heimatkunde. Значительно менее популярное, чем конкурирующие кальки «родиноведение» и «страноведение», «краеведение» лишь эпизодически появлялось в российских публикациях до 1920-х годов, когда оно стало ассоциироваться с формирующейся сетью провинциальных научных обществ, слабо связанных с Академией наук. В течение следующих нескольких десятилетий определение краеведения постепенно расширялось, включая другие учреждения и формы науки о регионах. При этом сходство данного способа исследования с Heimatkunde значительно уменьшилось. По сравнению со своим немецким предшественником, краеведение стало не столь провинциальным по своему характеру, оно приобрело новые академические притязания и амбиции[3]. Однако большинство ученых продолжали, даже когда российское краеведение в некоторой степени стало профессионализированным, изучать районы, в которых они жили или с которыми чувствовали личную связь. Они исследовали пейзажи, сформировавшие, по их мнению, их собственные характеры, а изучая пространство, они таким образом познавали себя.

Подобно Heimatkunde и гендерным исследованиям, исследованиям, посвященным сексуальным меньшинствам, и различным формам этнических изысканий в Соединенных Штатах, краеведение можно было бы обоснованно назвать «дисциплиной идентичности». Под этим я подразумеваю область, в которой доминируют научные работники, отождествляющие себя с предметом своей науки, воспринимающие его как «я», а не «другой». В таких областях специализации различие между ученым и объектом исследования в лучшем случае остается размытым. Исторически и культурно обусловленные понятия идентичности часто выступают в качестве ключевых детерминант дисциплинарных границ, и исследователи нередко рассматривают свою научную деятельность как часть более широкого поиска тех или иных политических и социальных прав, исправления несправедливостей прошлого, самореализации, самосознания и защиты от угнетения. В результате познание может легко слиться с общественным активизмом[4].

Ученые, занимающиеся проблемой дисциплинарности, часто утверждают, что дисциплины идентичности вообще не являются реальными дисциплинами. Они отмечают, что такие области специализации омрачены слишком большим субъективизмом и лишены реальной цельности. Что, иногда спрашивают критики, общего у всех практиков женских исследований, кроме того, что они работают над проектами, которые каким-то образом связаны с женщинами или представлениями о женственности? Они необязательно проходят одинаковую подготовку или даже имеют одинаковые степени, у них могут быть совершенно разные интересы и методологические подходы. Возможно, все это в какой-то степени верно, но стоит отметить, что такого же рода критика может применяться и в отношении множества более традиционных областей специализации. Если интеллектуальная согласованность представляет собой основной показатель дисциплинарности, то сколько областей соответствуют этому стандарту? Филология? Экономика, история, антропология, медицина или физика? В публикациях за последние двадцать лет ученые, которые рассматривают «цельность» как основной критерий дисциплинарного статуса, обозначили (или приблизились к обозначению) каждую из этих областей как «непредметную» [Amariglio et al. 1993; Klein 1993: 197–198; Raymond 1996][5].

Подходы к изучению систем знаний, подчеркивающие как ключевой показатель дисциплинарности внешние характеристики, а не внутреннюю согласованность, как правило, являются более широкими и часто могут учитывать современные дисциплины, связанные с идентичностью. Такие области, как исследования, посвященные женщинам, афроамериканцам, сексуальным меньшинствам, как правило, демонстрируют большинство функциональных характеристик, связанных со статусом научной дисциплины. Для их поддержки существует развитая академическая инфраструктура: у них есть свои собственные кафедры, профессиональные сообщества, конференции, журналы, гранты, кафедры и учебники. Они также, по крайней мере в некоторой степени, связаны с теми или иными теориями, методами, техниками и дискурсивными стратегиями [Lenoir 1993: 72, 76, 80]. Занятые в них ученые используют специализированный словарь и продвигают свои идеи, обучая, проверяя и назначая преемников. Они изучают статьи и монографии друг друга, подают и оценивают заявки на финансирование и опираются на работу своих предшественников [Cohen 1993: 406–407; Hoskin 1993: 272–274; Shumway, Messer-Davidow 1991: 212]. Хотя было бы нелепо утверждать, что дисциплины идентичности обладают степенью формализации, характерной для таких устоявшихся областей, как биология, тем не менее при прямом отрицании их дисциплинарного статуса, похоже, упускается из виду важная тенденция: многие из этих областей специализации быстро становятся профессионализированными и в некоторых случаях даже, возможно, становятся более согласованными.

В этой книге я намерена рассматривать русское краеведение как дисциплину идентичности, как область специализации, сочетающую в себе определенную внешнюю структуру с большим внутренним разнообразием, в которой ученые склонны значительно отождествлять себя с изучаемым предметом и где стремление к знаниям может легко слиться с политической и социальной активностью. Подобно тому как женские исследования во всем мире во многих отношениях связаны с феминистским движением, а работы на расовые и этнические темы – с борьбой за толерантность и равенство, краеведение в России всегда было тесно связано с движениями по сохранению исторического наследия и окружающей среды, с различными формами местного бустеризма и с антицентристскими настроениями. Ученые, работающие в институтах и центрах местных исследований, преподающие на курсах по краеведению и пишущие научные работы в этой области, часто также принадлежат к неправительственным организациям, которые выступают за соблюдение ограничений на развитие, настаивают на более строгом контроле за загрязнением окружающей среды и борются за получение или сохранение финансирования региональных музеев и парков. Они свободно общаются с различными местными активистами и чувствуют, что у них есть с ними общие интересы. В целом было бы справедливо сказать, что большинство краеведов воспринимают себя как часть динамичного регионального сообщества, чей уникальный характер и голос заслуживают защиты. Поскольку краеведы заинтересованы в поощрении интереса к своему предмету среди населения в целом и имеют склонность ценить многие формы выступлений по региональным вопросам, они часто привлекают к участию в своих конференциях и издательских проектах любителей с небольшой формальной научной подготовкой или опытом: преподавателей, которые вводят связанные с краеведением материалы в свои курсы начальной школы, старшеклассников, пишущих прекрасные работы по региональной истории, художников, изображающих местные памятники и пейзажи в своих произведениях, а также разного рода энтузиастов и коллекционеров.

Готовность разрешить некоторым членам неакадемического сообщества участвовать на ограниченной основе в научных форумах представляет собой типичную особенность дисциплин, связанных с идентичностью[6]. Как могут области, в которых научные исследования и стремление к самопознанию дополняют друг друга, жестко исключать новичков и энтузиастов? Специалисты-практики часто склонны поощрять людей со стороны принимать участие в дисциплине, которая поможет их самореализации. Более того, многие ценят неподготовленную речь по вопросам идентичности по другой причине: они рассматривают ее как важный первоисточник, пример того, как изучаемый тип идентичности понимают и воспринимают в масштабах общества. Из-за их относительной инклюзивности дисциплины идентичности часто продолжают напоминать популярные движения даже после того, как они в значительной степени профессионализировались. Они остаются неразрывно связаны с социальными и политическими движениями, из которых берут начало.

Чем объясняется популярность краеведения в современной России? Какие факторы способствовали росту интереса к этой дисциплине идентичности преимущественно местного происхождения в течение последних пятнадцати лет? Социальные и политические потрясения, распад Советского Союза и появление новых национальных государств и региональных организаций, несомненно, сыграли свою роль. Поскольку границы по всей Восточной Европе сместились, старые формы представления и понимания себя географически неизбежно потеряли большую часть своей актуальности. Внезапно перестав быть частью советской группы населения, россияне оказались вынуждены переоценить себя как народ: необходимо было пересмотреть свою национальную историческую концепцию, установить этнические, языковые и поведенческие границы между собой и своими соседями, найти новые символы и переоценить роль своей страны на международной арене. Что значит быть русским? Где начинается и заканчивается русскость? Как дисциплина, которая занимается и понятиями идентичности, и географическим пространством, краеведение представляет собой идеальный форум для рассмотрения таких вопросов. Оно дает россиянам возможность сформировать региональную идентичность, которая потенциально не будет искажена националистическими (и интернационалистскими) эксцессами советского периода. Будут ли понятия идентичности, сформированные благодаря краеведению, способствовать росту нового национального чувства принадлежности, с терпимым и даже положительным отношением к региональным различиям как важным проявлениям русскости? Поможет ли краеведение объединить постсоветскую Россию так же, как, по утверждению Алона Конфино, идеи и символы «хаймата» способствовали национальному самосознанию в Германии после объединения 1871 года? [Confino 1997: 9–13]. Возможно, но так же легко понять современный российский регионализм в целом и краеведение в частности как глубоко антицентристскую позицию, более способствующую дальнейшему разъединению, чем возрождению сильного и положительного национального чувства.

Изменение государственных границ и необходимость формирования новой постсоветской коллективной идентичности во многом объясняют рост интереса к краеведению в современной России. Однако нынешнему буму наверняка способствовал и другой, менее очевидный исторический фактор. Современное российское краеведение возникло в результате слияния нескольких небольших интеллектуальных и культурных движений, которые были жестоко уничтожены в конце 1920-х и начале 1930-х годов. Ведущие исследователи оказались в тюрьмах и лагерях; институты, объединения и журналы были закрыты. Эти события оказались ключевыми для самосознания последующих поколений краеведов. После смерти Сталина в 1953 году ограничения на свободу слова и страх преследований ослабли, что позволило краеведам заново открыть свое наследие. Молодые исследователи искали забытые источники как в государственных, так и в частных библиотеках и архивах; они читали книги и рукописи, написанные их предшественниками в начале XX века, и встречались с представителями старшего поколения, которые остались в живых после террора . Вдохновленные тем, что они узнали, многие в конечном счете начали понимать истории и цели краеведения в аллегорическом смысле. Они восхваляли время непосредственно перед чистками как потерянный «золотой век», оплакивали павших как «мучеников», жестоко убитых централизованным советским государством, которое по своей бесчеловечности было полностью сопоставимо с Римом, и идентифицировали себя как «выживших», миссия которых – нести особую форму просвещения в мир. В десятилетия, последовавшие за смертью Сталина, краеведы кропотливо трудились над распространением знаний и расширением краеведческой практики, но, даже добиваясь значительных успехов, были склонны воспринимать себя как нечто «маргинальное», действующее вне или даже против ведущих общественных тенденций и, по этой причине, как возможные мишени для официальных преследований. В некотором смысле российские краеведы в конечном счете приняли одно из основных обвинений, выдвигавшихся против них в обличительных речах эпохи чисток: в постсталинскую эпоху многие исследователи-практики стали принципиально рассматривать краеведение как антиистеблишмент [Лурье, Кобак 1993: 26–27].

История краеведения как мученической дисциплины и его контркультурная Я-концепция в постсталинские годы проложили путь к его быстрому распространению после распада Советского Союза. В начале 1990-х годов, когда другие области знаний пытались избавиться от наследия семидесяти лет коммунизма, краеведение упивалось своим героическим прошлым. У него был относительно небольшой институциональный багаж, и оно могло быстро реагировать на политические и социальные изменения. Ветераны-исследователи в советский период часто вели такое маргинальное существование, что их трудно было обвинить в соучастии в злоупотреблении властью. Казалось, что краеведение, тесно связанное с различными формами региональной активности и относительно инклюзивное по самой своей природе, демократичнее, чем многие более старые и устоявшиеся области знаний. Когда в середине 1990-х годов конфликт между российским центральным правительством и локальными интересами усилился и стал ключевым политическим вопросом, краеведение возобновило свою традиционную функцию форума для выражения местных идей. Даже несмотря на то, что оно расширилось и пустило новые институциональные корни, оно оставалось жизнеспособным средством выражения мнений меньшинств по важным вопросам и, следовательно, потенциально, организационным центром для новых политических партий и групп[7].

Я подробнее рассматриваю роль краеведения в постсоветской России в заключении к этой книге. Более ранние главы монографии посвящены проблеме, которую я считаю более важной: вопросу о его происхождении. Нельзя полностью понять нынешнюю форму российского краеведения, не проследив историю этой дисциплины. Для формулирования проблемы в понимании Фуко сначала нужно показать, как эта конкретная дискурсивная формация возникла из сети отношений между централизованным государственным управлением и различными региональными интересами, между публичной и частной сферами, между художественной и литературной критикой, работниками образования, научным сообществом и центральными органами планирования, между сторонниками старых и новых эстетических стандартов и систем ценностей [Foucault 1972: 40–44].

Рассказ о происхождении современного краеведения, который излагается здесь, будет сосредоточен почти исключительно на одном российском городе – Санкт-Петербурге. В этом смысле моя работа напоминает исследования немецкой идеи «хаймата» Селии Эпплгейт в Пфальце и Алона Конфино в Вюртемберге: я смотрю на то, как явление, существовавшее во всей стране, проявилось в одном населенном пункте [Applegate 1990; Confino 1997]. Однако стоит отметить, что, выбрав бывшую столицу императорской России, я решила описать региональную школу краеведения, которая является авторитетной, но не типичной, скорее авангардом, чем нормой[8]. Ни один другой российский город или регион не может претендовать на столь же развитый культ местности, как Санкт-Петербург. Основанный Петром Великим в 1703 году в рамках амбициозной кампании по модернизации и вестернизации, Санкт-Петербург с самого начала представлял собой символическое пространство. Это было окно России в Европу, месторасположение крупнейшего порта страны, самых роскошных дворцов и величайших культурных учреждений. Это была сознательно глядевшая на Запад столица полуазиатской империи. На протяжении большей части последних трех столетий русские литераторы и общественные обозреватели использовали описания Санкт-Петербурга как средство выражения взглядов на историю и судьбу своей страны. Город интересовал как славянофилов, так и западников 1840-х годов, большинство великих полемистов 1860-х годов и многих интеллектуалов начала XX века. В зависимости от точки зрения, Петербург может представлять собой символ необходимого и совершенно естественного прогресса или «искусственный» город, возведенный вопреки присущему России характеру; столицу бывшей империи или колыбель революции. Говоря о Санкт-Петербурге, нельзя обойти вниманием ключевые проблемы, связанные с российской идентичностью. Совместимы ли русскость и европейскость вообще? Должна ли Россия стремиться подражать Западу? Отстала ли она от Англии, Германии и Франции? Если да, то как она может их догнать? Могла ли Россия внести какой-то особый вклад в мировое развитие? В чем заключаются основные черты русского народа? Были ли эти черты вообще заметны в Санкт-Петербурге?

История Санкт-Петербурга и его символическая роль в русской культуре сделали его естественным местом для возникновения сильной школы краеведения. В начале ХХ века возник целый ряд общественных объединений и культурных учреждений, имевших целью изучить северную столицу России и/или сохранить наиболее ценные исторические и архитектурные памятники города. Будучи глубоко инновационными во многих отношениях, они разработали новые методы исследования и описания местных ландшафтов, концепции, программы организации исследовательской деятельности и академические стандарты, придумали терминологию и установили далеко идущие научные цели. Краеведы со всей России сегодня признают эти структуры важнейшими источниками, из которых развилась их дисциплина. Благодаря как историческому вкладу этих учреждений начала XX века, так и динамичности познавательных инициатив в современном Санкт-Петербурге российские краеведы сегодня признают этот город «теоретическим центром» краеведения. В нем работает значительный контингент специалистов, которые идентифицируют себя как краеведы, и выпускается больше публикаций, классифицируемых как относящиеся к краеведению, чем в любом другом городе в России. Научные направления, возникшие в Петербурге, даже сейчас быстро распространяются по стране и оказывают большое влияние на работу научных коллективов в других областях.

Тем не менее мое решение написать о краеведении в контексте Санкт-Петербурга может, по крайней мере с определенной точки зрения, показаться неуместным. Несмотря на то что большинство современных ученых считают это трюизмом, обозначение Санкт-Петербурга как «теоретического центра» современного краеведения иногда выглядит парадоксально как для россиян, далеких от предмета, так и для зарубежных наблюдателей с некоторым знанием славянских языков. Этимология термина «краеведение» играет роль в появлении таких реакций. В русском языке слово «край» имеет несколько различных значений. Оно может относиться к некоему региону или административному округу, как я отмечала ранее, но оно также вызывает множество других, более прямых ассоциаций. Чаще всего этот термин обозначает самый дальний предел какого-либо предмета или вещества (край стола, край одежды) и, следовательно, при использовании в отношении территориальных единиц, как правило, предполагает расположение на периферии, на расстоянии от центра (край села, край света, окраина деревни). Таким образом, если разбить термин «краеведение» на составляющие, можно понимать его как изучение отдаленных районов, тех мест, которые находятся дальше всего от столицы. Это слово попахивает провинциализмом и, как следствие, когда используется в отношении научных проектов, сосредоточенных в резиденции бывшего императорского правительства, выглядит неподходящим для многих русскоговорящих. Хотя географически Санкт-Петербург и правда находится на окраине российской территории и весной 1918 года город перестал быть столицей страны, в сознании многих россиян он по-прежнему имеет огромное культурное значение и, следовательно, далеко не провинциален по характеру.

В этой книге я намерена исследовать те аспекты истории краеведения, которые способствовали, несмотря на кажущуюся этимологическую несообразность, появлению Санкт-Петербурга как теоретического центра и основного места происхождения данной дисциплины. Я подробно рассмотрю три культурных движения, которые в той или иной степени базировались в Санкт-Петербурге и способствовали формированию современного краеведения. Во второй и третьей главах будет обсуждаться движение за сохранение культурных памятников, возникшее в самом начале XX века и первоначально связанное с художественным объединением «Мир искусства». В четвертой и пятой главах я сосредоточусь на педагогическом экскурсионном движении, делая акцент на работе петербургского теоретика экскурсий И. М. Гревса и его ученика Н. П. Анциферова. В шестой главе будет рассмотрена сеть краеведческих организаций, которая была связана с Центральным бюро краеведения (ЦБК) Академии наук в 1920-х годах. В седьмой главе я попытаюсь показать, как значение термина «краеведение» менялось и расширялось с течением времени, исследуя одну сферу деятельности – литературное краеведение. В случае каждого из трех движений, которые обсуждаются в этой книге, я представлю довольно подробные отчеты об истории определенных культурных учреждений и прокомментирую жизнь и работу отдельных ученых. Эта информация представляет собой важную часть предыстории и мифологии современного краеведения и имеет большое значение для понимания нынешней самооценки данной дисциплины. Как я уже заметила, современные российские краеведы склонны определять себя через сравнение с людьми и учреждениями начала XX века: как последователи Бенуа, Гревса и Анциферова, наследники традиций Общества изучения и сохранения Старого Петербурга, Петроградского экскурсионного института и Центрального бюро краеведения. Чрезвычайно саморефлексивное как дисциплина, краеведение сегодня занимается изучением своего возникновения и эволюции. Практически каждый сборник научных эссе по краеведению содержит значительный раздел, посвященный карьере и судьбе представителей предыдущих поколений региональных исследователей, на конференциях часто делаются доклады на аналогичные темы. Петербургские защитники памятников культуры, экскурсоводы и ученые, связанные с Центральным бюро краеведения, занимают видное место в рассказах о прошлом краеведения.

Помимо интереса к научным исследованиям отдельных географических районов и опыта гонений, что общего имели движение за сохранение культурных памятников начала XX века, движение педагогических экскурсий и организованные краеведческие работы, поддерживаемые Академией наук в 1920-х годах? Что в конечном счете позволило им восприниматься, по крайней мере постфактум, как часть единой дисциплинарной традиции, как краеугольные камни современного краеведения? У каждого движения были свои задачи и предубеждения, уникальный подход к изучению географического пространства и особая идентичность. Защитники культурных памятников и экскурсоводы начала XX века, как правило, не считали себя краеведами: до 1930-х годов многие россияне понимали термин «краеведение» довольно узко – как относящийся исключительно к виду местных исследований, продвигаемых Центральным бюро краеведения. Я утверждаю, что одной из основных нитей, которая помогла соединить изучаемые мною движения вместе, в конечном счете позволив отнести их к одной дисциплинарной категории, была литература. Защитники культурных памятников, экскурсоводы и исследователи, связанные с организациями Центрального бюро краеведения, – все разделяли интерес к типу описательных текстов, обычно известных как путеводители[9]. Ученые, связанные с этими движениями, читали данные тексты, извлекали из них фактическую информацию, собирали их, писали о них и способствовали их распространению. Подражая людям, которых они почитают как родоначальников, современные краеведы продолжили эту традицию. Они считают старые путеводители столь важными текстами, что за последние пятнадцать лет предприняли шаги по переизданию многих классических произведений. Более того, они усердно работают над тем, чтобы способствовать дальнейшему развитию этой литературной формы сегодня, каждый год составляя множество новых путеводителей. Хотя краеведы, как и другие ученые, пишут и традиционные исследования в виде академических монографий и статей, большая часть их наиболее важных и характерных работ выходит в печать в форме путеводителя.

Что же представляет собой этот жанр, который так тесно связан с краеведением сегодня? Разбитое на составные части, слово «путеводитель» буквально означает «инструмент, который ведет или направляет вас по пути или маршруту» и, следовательно, с точки зрения этимологии, как я уже заметила, эквивалентно англоязычным терминам «guidebook» и «guide» в смысле письменного документа. Однако, когда это слово используется у современных российских читателей, библиографов и издателей, оно часто имеет несколько более широкое значение, чем можно было бы предположить, судя по наиболее распространенным переводам на английский язык. Применительно к описаниям географических районов оно может относиться не только к стандартным обзорам достопримечательностей и мест отдыха туристов или деловых путешественников, но и к другим, более сложным текстовым формам: каталогам с подробными описаниями чудес, содержащихся в том или ином русском дворце или городе, многотомным сборникам исторических анекдотов, статистических данных и фактов о той или иной области, популярным обзорам истории архитектуры, книгам, в которых представлены маршруты и образцы групповых экскурсий[10]. Публикации, которые в своих названиях содержат слова «описание» (в данном случае географического района), «экскурсия», «прогулка», а иногда даже «очерк» – каждое из которых может обозначать отдельный жанр, – сегодня часто называют путеводителями, при условии что они описывают географическую область и ее основные достопримечательности или образ жизни ее жителей. В случае по крайней мере географических описаний и руководств по экскурсиям, эта тенденция настолько распространена, что было бы справедливо сказать, что и то и другое, как правило, рассматривается российскими читателями как подкатегории в более широкой категории путеводителей. Географическое описание вполне может быть определено как путеводитель, который в некоторых отношениях напоминает опись или каталог; руководство по экскурсиям как путеводитель, который предоставляет тем, кто планирует провести экскурсию по определенному месту, необходимую справочную информацию и образцовый маршрут.

Некоторые из книг, которые современные россияне классифицируют как путеводители, очевидно, отвечают на потребности туристов, деловых путешественников или новых жителей города или поселения. Они предоставляют основную фактическую информацию о том или ином регионе, крае, его достопримечательностях и дают полезные советы для посетителей: заметки о том, где и как получить услуги, списки отелей, ресторанов и клубов, примеры маршрутов, приблизительные расходы. Однако значительная часть этих изданий больше ориентирована на интересы местных жителей, давно проживающих в регионе. Такие путеводители предполагают высокий уровень знакомства с данной областью и содержат мало практической информации. Более того, хотя они могут содержать основные исторические факты (даты постройки зданий, имена и происхождение ведущих архитекторов, значение различных памятников), они зачастую не организованы так, чтобы читатели могли быстро найти ответы на конкретные вопросы. Во многих работах, называемых сегодня путеводителями, идея о том, что непосредственно сама книга представляет собой полезный портативный инструмент, своего рода словесный компас, который может вести читателя через физическое пространство, оказывается справедлива только на уровне метафоры. Авторы, как я объясню более подробно в следующей главе, неизменно подразумевают, что пейзаж, который они исследуют, заслуживает нашего внимания, они часто прилагают немалые усилия, чтобы указать на его самые яркие и интересные особенности. Они могут расположить часть своего материала географически или использовать инклюзивные формы речи, помещая рассказчика и читателя в череду различных мест для создания иллюзии, что, читая, мы также продвигаемся в физическом пространстве. Однако путеводители часто оказываются слишком тяжелы для прогулок и не подходят на роль карманных справочников.

Как и некоторые формы биографии на Западе, путеводитель в России сегодня привлекает широкую читательскую аудиторию с разнообразными интересами и требованиями, хотя, как я уже заметила, авторы могут создавать и создают тексты с учетом конкретной аудитории. Одна хорошо написанная книга может привлечь различные категории читателей: посетителей описываемой местности; новых жителей, желающих узнать о городе или регионе, в который они только что переехали; старожилов, интересующихся историей, географией или культурой; восторженных «путешественников в креслах»; а также специалистов по краеведению. В результате такие книги часто хорошо продаются. Произведения, описывающие две современные столицы России, Москву и Санкт-Петербург, пользуются особой популярностью по вполне очевидным причинам: в обоих городах большое население, сильные традиции местного патриотизма и развитая мифология, каждый из них сыграл исключительно важную роль в российской истории, послужил местом действия для важных произведений русской литературы и представляет собой средоточие желаний и чаяний большей части населения России. Как американцы мечтают о жизни в Нью-Йорке и Голливуде, русские фантазируют о Москве и Санкт-Петербурге. Путеводители по небольшим региональным центрам и провинциальным районам, хотя и могут продаваться достаточно хорошо, чтобы оправдать публикацию, неизбежно привлекают меньшую аудиторию: за редкими исключениями, они в первую очередь привлекают жителей (или бывших жителей) и гостей данного населенного пункта.

Вопросы идентичности играют в путеводителе важную роль. В этих работах авторы не просто описывают города, регионы и страны; они также в целом стремятся охарактеризовать их жителей. Работая с точки зрения как инсайдера, так и аутсайдера, в зависимости от своих личных предпочтений и целевой аудитории, авторы рассматривают, что значит быть петербуржцем, москвичом, сибиряком или жителем какого-либо другого региона. Они пытаются определить черты личности, модели поведения и отношения, в целом представляющие собой проявления русского мировоззрения. В этом смысле путеводитель хорошо сочетается как с современным краеведением, так и со многими из его наиболее очевидных предшественников. Как жанр путеводитель подспудно стремится определить личность (и в некоторых случаях ее визави – другого) географически. Защитники памятников культуры начала XX века, экскурсоводы и исследователи, связанные с Центральным бюро краеведения, несомненно, были заинтересованы в путеводителе отчасти потому, что естественные тенденции этой формы отражали их собственные склонности. Эти географические описания предоставили родоначальникам современного краеведения возможность изучить два вопроса, которые их особенно занимали: пространство и идентичность. Относящиеся к научно-популярной литературе, эти книги могли использоваться для общения как с другими специалистами, так и с общественностью в целом, что соответствовало активистскому духу всех трех движений.

Поскольку путеводитель сыграл такую важную роль в формировании современного краеведения и поскольку я рассматриваю эту текстовую форму как ключевой элемент, помогающий собрать воедино дисциплину, о которой я пишу, я посвящу значительное место в этом томе обсуждению таких текстов. Я объясню, почему защитники памятников культуры начала XX века, экскурсоводы и ученые, связанные с Центральным бюро краеведения, рассматривали путеводитель как важный жанр, покажу, как они использовали старые географические описания в качестве источников, как вводили инновации и опирались на ранее существовавшие описательные традиции в создаваемых ими руководствах. В первой главе я предоставляю читателям некоторую базовую информацию о видах географических описаний, которые появились в России в XVIII и XIX веках, сфокусировав внимание, как и в основной части своей книги, на материалах, относящихся к Санкт-Петербургу и окрестностям.

Прежде чем приступить к этому обсуждению, стоит отметить, что, несмотря на сравнительную молодость, Санкт-Петербург обладает давней по российским меркам традицией путеводителей. Топографические описания города начали появляться в печати вскоре после его основания в 1703 году и быстро развивались, приобретя в течение одного столетия многие атрибуты современных путеводителей. К началу XIX века в Санкт-Петербурге сложилась самая развитая описательная традиция во всей России. Книги, посвященные столице, повлияли на книги о других российских городах и регионах. Иными словами, как в составлении путеводителей, так и в краеведении в целом Санкт-Петербург представлял собой важный центр инноваций. Направления, возникавшие там, часто распространялись по стране, вызывая аналогичные течения в других городах несколько лет спустя. Поэтому, хотя в этой книге основное внимание уделено появлению и эволюции путеводителя в Петербурге, более общие замечания справедливы также в отношении изучения истории путеводителя как национальной литературной формы.

Глава 1

Традиция XVIII и XIX веков

Первое подробное топографическое описание Санкт-Петербурга появилось в печати через десять лет после основания города, в 1713 году. Оно было написано на немецком языке и опубликовано в Лейпциге[11]. Историки долго размышляли о происхождении и авторстве этого документа, выдвигая различные теории о том, кто его составил и как анонимный автор приехал в Санкт-Петербург. Некоторые исследователи предполагали, что он является переводом или переработкой русского текста, оригинал которого был утерян. Однако нам представляется более вероятным, что, как и большинство аналогичных книг начала XVIII века, он был написан иностранцем: либо путешественником, либо, как предположил Ю. Н. Беспятых, придворным немецкого происхождения, возможно, по заказу самого Петра I. Целью описания было создать у западноевропейского читателя хорошее впечатление о новой русской столице [Беспятых 1991: 10]. С точки зрения царя, Санкт-Петербург отражал в себе суть проводимых им реформ, материальное воплощение огромного богатства и военной мощи империи, которой он правил. Продуманный архитектурный облик города соотносил Россию с Европой, давая понять, что Россия намерена играть все более значительную роль в этой части света. Распространение свидетельств о быстром развитии города было политическим императивом; описания Санкт-Петербурга служили для освещения новых амбиций России, а поскольку в них в подробностях говорилось о росте оборонительных укреплений, также имеет смысл предположить, что они должны были сдерживать вторжения из-за рубежа [Столпянский 1995: 116–117]. Возможно, по этой причине и Петр I, и его ближайшие преемники поощряли интерес Запада к этому региону и, желая добиться того, чтобы большинство отзывов о городе были положительными, иногда даже поручали служителям двора их писать[12].

В первые десятилетия XVIII века светская письменная культура оставалась в России сравнительно малоразвитой. Типографии и газеты, не принадлежавшие церкви, только начали появляться, было мало опытных русских писателей и, особенно за пределами Москвы и Санкт-Петербурга, мало читателей; литературный русский язык оставался в значительной степени неоформленным. Учитывая эти факты, неудивительно, что большинство топографических описаний Санкт-Петербурга, относившихся к этому периоду, были написаны иностранцами, состоявшими на службе у российской короны, или европейскими гостями и предназначались для аудитории за рубежом. Шведские военнопленные, оказавшиеся в России во время долгой Северной войны (1700–1721), польские дипломаты, английские гувернантки, шотландские врачи и армейские офицеры писали подробные отчеты о времени, проведенном в новой северной столице России. Во многих случаях им удавалось опубликовать свои работы в Западной Европе, и их впечатления от города привлекали внимание читателей[13]. В этот период русскими авторами было создано лишь небольшое количество географических описаний Санкт-Петербурга. Эти труды были относительно кратки, и, поскольку они либо томились в архивах в течение многих лет, либо появлялись в малоизвестных публикациях, они имели лишь ограниченное хождение. Самая ранняя и, вероятно, самая важная русская работа в этом отношении весьма типична. Она была написана анонимным автором около 1725 года, состоит из пяти страниц и содержит краткий отчет о том, как был основан Санкт-Петербург. В ней также перечислено несколько важных событий, включая наводнения, которые произошли в течение первых двух десятилетий истории города. Впервые этот текст появился в печати в журнале «Русский архив» в 1863 году[14].

Большинство других топографических описаний Санкт-Петербурга, составленных русскими авторами начала XVIII века, представляют собой фрагменты более крупных текстов. Феофан Прокопович, например, в своей «Истории императора Петра Великого» несколько страниц посвящает основанию Петербурга[15]. Аналогичным образом поэт Антиох Кантемир кратко описывает новую столицу в большом произведении, которое он опубликовал во Франкфурте и Лейпциге на немецком языке в 1738 году [Moscowitische Brieffe 1738][16]. В то время Кантемир служил дипломатом в Западной Европе. Он узнал, что недавно в нескольких европейских столицах появилось издание под названием «Московитские письма», в котором Россия была представлена в крайне негативном свете. Обеспокоенный тем, что книга может нанести ущерб имиджу России за рубежом, Кантемир после обмена перепиской с императрицей Анной Иоанновной решил опубликовать серьезное опровержение, предназначенное для западных читателей. Хотя в оригинальном оскорбительном тексте Санкт-Петербург почти не упоминался, Кантемир включил его краткое описание в свой трактат, явно предполагая, что портрет города, который многие его посетители называли «восьмым чудом света», окажется полезен в пропагандистской войне.

Какими бы интересными они ни казались историкам сегодня, подобные описания Санкт-Петербурга не особо повлияли на более поздние работы о столице. Они были слишком фрагментарны и, по большому счету, недоступны, – они публиковались на немецком языке или вообще не публиковались, – чтобы служить эффективными моделями для русских писателей. Эти краткие отчеты, однако, предвосхищают более поздние русские топографические описания Санкт-Петербурга в двух важных аспектах. Во-первых, все они полны преувеличенного восхищения и изображают новую столицу как чудесное творение могущественного царя. Вплоть до XIX века воспевание Петра I и его преемников было одной из главных целей большинства географических описаний столицы[17]. Для любого, кто принимал официальную идеологию, Петербург представлял собой одно из самых великолепных достижений династии Романовых. Восхваление его, как и восхваление величия царской персоны, – это стандартный способ выразить лояльность режиму.

Во-вторых, хотя в этих ранних описаниях Санкт-Петербург часто сравнивается с западными или античными городами и, возможно, в них отмечается вклад иностранных архитекторов в строительство новой столицы, эти труды, как правило, изображают создание города как важнейший этап в исполнении божественно предопределенной исторической судьбы России, о которой так много говорилось. Подробно описывая провидческие знамения, происходившие при строительстве столицы, и во многих случаях обобщая старые пророчества, относившиеся, по-видимому, к событиям начала XVIII века, первые летописцы Петербурга предсказывают будущее влияние и славу столицы [Беспятых 1991: 261]. Подобно тому как Москва после падения Византии в XV веке постулировалась в официальных российских заявлениях как Третий Рим – новый и самый ярый защитник христианства, Петербург, таким образом, в топографических описаниях начала XVIII века предстает как новый центр, благодаря которому Россия, несомненно, внесет свой вклад в мировую цивилизацию. В этих текстах едва ли можно увидеть намеки на тенденцию рассматривать европейское и русское мировоззрение как взаимоисключающие противоположности, которая обретет популярность в высокой русской культуре в результате дебатов славянофилов и западников 1830-х годов. В них европейский облик Санкт-Петербурга не вызывает нареканий, и он никоим образом не подрывает способность города служить центром русского мессианизма. Как отмечает Кристофер Эли в своем исследовании эволюции русской пейзажной живописи, концепции национальной идентичности оставались в России относительно расплывчатыми на протяжении всего XVIII века. Дискурс, уделяющий первостепенное внимание международному значению государства, а не «природным» характеристикам его территории или народа, и, как следствие, убеждение в том, что европеизация представляет собой естественный процесс, реализацию судьбы России, а не отклонение от нее, оставались преобладающими – по крайней мере в письменных документах, подготовленных немногочисленной образованной российской элитой [Ely 2002: 36–37][18].

Первое объемное топографическое описание Санкт-Петербурга русского автора выполнено в русле обеих этих традиций. Оно было составлено между 1749 и 1751 годами А. И. Богдановым, помощником библиотекаря Академии наук. Очевидно, Богданова попросили подготовить краткую легенду к новой карте столицы, которую должны были официально представить императрице Елизавете [Петров 1884: 6]. Однако, как только он начал собирать данные для этого проекта, Богданов, похоже, увлекся. Текст, поданный в Академию наук в июне 1752 года, был объемом в 341 лист, с отдельной картой, указателем, портретами Петра I и Елизаветы и большим количеством рисунков старого города [Слуховский 1973: 208]. Несмотря на то что Богданов явно отклонился от данного ему задания, он, по-видимому, продолжал надеяться, что его работа будет показана императрице. Он начал свой труд пространным посвящением ей, сравнивая ее нынешние строительные кампании с огромными проектами, осуществленными при ее отце:

Известно есть, Всемилостивейшая Государыня, сколь пространен и великолепен был с начала своего построения Царствующий Град сей, Санктпетербург, который Приснопамятныя и Вечнодостойныя Славы Родитель Вашего Императорского Величества, Государь Император Петр Великий, между тяжчайшими неусыпными своими военными трудами в славу имени своего возградить соизволил. Но есть ли прежнее его состояние сравнить с нынешним, то такая в том будет разность, какова бывает между первым его основанием и совершенством. Ибо усердным Вашего Императорскаго Величества тщанием ныне столь Град сей раз-пространен и новыми преславными зданиями украшен и возвеличен, так что пред многими славнейшими европейскими городами, которые древностию своею славятся, имеет в том преимущество к неописанной славе самаго Основателя, а особливо Вашего Императорскаго Величества [Богданов 1997: 99].

На протяжении большей части своего описания Богданов сохраняет этот панегирический тон. Он сравнивает восшествие Петра I на российский престол с внезапным появлением солнца на небе, которое ранее было затянуто тучами. Он неоднократно напоминает своему читателю, что основание Санкт-Петербурга было результатом как неустанных усилий Петра, так и воли Божьей. Нам говорят, что Петр был мудр, как Соломон, так же сведущ в военных делах, как Кир Великий, и построил столько же прекрасных зданий, сколько французский король Людовик XIV. Его прямо называют «вторым Константином», основавшим для себя Царствующий Град, в котором он «так любимо, так весело, так ненасладимо царствовал, что несравненно сказать, якобы в Небесном Сионе царствовал». Его преемники, особенно дочь Елизавета, достойны похвалы за то, что продолжают проводить его политику и с каждым днем делают Санкт-Петербург все более славным. Сам город, хотя и был создан совсем недавно, уже превосходит величественные города Европы по многим показателям и прибавляет в красоте и международном значении с каждым годом [Богданов 1997: 106, 123, 138, 340, 370–371].

Несмотря на все эти прекрасные чувства, рукопись Богданова – возможно, из-за ее объема – не была опубликована в качестве дополнения к официальной карте, для которой она была заказана. Ее место занял текст меньшего размера, написанный анонимным автором, и Богданов в конечном итоге сдал свою рукопись в библиотеку Академии наук. Она оставалась там в течение нескольких десятилетий, периодически привлекая внимание посетителей. Было сделано несколько копий, и одна из них, по-видимому, попалась на глаза поэту В. Г. Рубану. В 1776 году он напечатал заметку в ежемесячном журнале «Собрание разных сочинений и новостей» и заявил, что в ближайшем будущем намерен опубликовать описание города Санкт-Петербурга Андрея Богданова [Слуховский 1973: 208]. Три года спустя Рубан выполнил обещание, данное им общественности. Он издал рукопись Богданова 1749–1751 годов, но с рядом существенных изменений [Богданов 1779][19]. Он добавил туда новые данные, а также внес ряд «исправлений» в первоначальный текст, изменив даты и факты, которые, по его мнению, были неточными. В целом современные историки относятся к этим изменениям критически [Кобленц 1958: 58–60]. Однако они признают, что издание рукописи Богданова Рубаном, независимо от того, насколько она была искажена, сыграло огромную роль в повышении интереса российской читающей публики к истории Санкт-Петербурга. Это побудило многих других потенциальных издателей искать похожие тексты – необработанные рассказы очевидцев о недавнем прошлом России, которые можно было бы или напечатать как есть, или использовать в качестве материала для более современных описаний города.

Данная публикация принесла Богданову некоторую долю посмертной славы. Низкооплачиваемый и мало ценимый на протяжении десятилетий работы в Академии наук, Богданов был быстро забыт после своей смерти в 1766 году. Почти никто не помнил, что когда-то он играл важнейшую роль в руководстве повседневной деятельностью библиотеки Академии наук, помог реформировать школу изучения японского языка и участвовал в различных научных публикациях.

Издание Рубаном давно забытой рукописи Богданова превратило автора в первого великого летописца Санкт-Петербурга и вызвало интерес к его жизни и творчеству. В начале XIX века исследователи обнаружили второй текст Богданова о Санкт-Петербурге. После передачи своей первой рукописи в Академию наук в 1751 году он, по-видимому, продолжал собирать информацию о городе и составил приложение к своей первоначальной работе, охватывавшее период с 1751 по 1762 год. Отрывок из этого текста появился в журнале «Сын Отечества» в 1839 году[20]. Вся рукопись была наконец опубликована к двухсотлетию Санкт-Петербурга в 1903 году [Титов 1903].

Помимо работы Богданова, важнейшим топографическим описанием Санкт-Петербурга XVIII века объемом в целую книгу, опубликованным на русском языке, несомненно, является сочинение Иоганна Готлиба Георги «Описание российско-императорского столичного города Санкт-Петербурга и достопамятностей в окрестностях оного, с планом». Родившийся в Померании и получивший образование в Швеции, Георги был приглашен в Россию в 1770-х годах для участия в научной экспедиции в Сибирь, которую возглавлял немецкий натуралист Петер Симон Паллас. В итоге после возвращения из экспедиции он остался в Санкт-Петербурге. Он получил должность заведующего химической лабораторией в Академии наук и занимался медицинской практикой. Очарованный своим новым домом, Георги также вскоре начал собирать информацию о Санкт-Петербурге и в 1791 году опубликовал в одном из петербургских издательств объемное топографическое описание города на немецком языке. В 1793 году в Риге появилось второе издание этой книги на немецком языке, а в Санкт-Петербурге был выпущен французский перевод. В следующем году книга была переведена на русский язык и издана в значительно измененном виде. Для русскоязычного издания Георги внес коррективы в свой первоначальный текст, как он объясняет в предисловии – потому что понял, что внезапно у него появилась новая целевая аудитория. Его первое издание было ориентировано в первую очередь на аудиторию, состоящую из иностранцев, живущих как в России, так и в других государствах. Изданием же 1794 года было нацелено, напротив, удовлетворить скорее российскую общественность [Георги 1996: 24]. Следовательно, он опустил много информации о местных традициях и условиях жизни, которые коренные жители не сочли бы интересными или полезными. Он также воспользовался возможностью исправить обнаруженные в предыдущих изданиях своей работы ошибки и значительно обновить ее.

Хотя описание Георги было создано иностранцем и первоначально опубликовано на немецком языке, оно заслуживает упоминания, потому что оно повлияло на многие позднейшие русские работы о столице. По сей день его труд остается важным энциклопедическим путеводителем по Петербургу XVIII века. Помимо описания каждого из пяти основных районов города (Петербургская сторона, Васильевский остров, Адмиралтейская сторона, Выборгская сторона и Литейная часть), он также включает в себя целый ряд других полезных данных: рассказ об Эрмитаже и список содержащихся в нем сокровищ, информацию о школах, больницах, церквях и благотворительных учреждениях, списки правительственных ведомств и лиц, занимающих видные посты при дворе, отчеты о государственных и народных праздниках. Богданов также привел в своем труде много фактического материала такого рода, но портрет города, представленный Георги, был бесконечно более полным. В отличие от Богданова, которому, как истинному первопроходцу, в значительной степени приходилось продвигаться вперед самостоятельно, собирая информацию доступными способами, у Георги были четкие модели для работы. Во введении он упоминает, что создал свою книгу по образцу немецкого путеводителя по Берлину, а также что в качестве источников использовал как работу Богданова, так и различные путевые заметки иностранцев. Кроме того, он благодарит множество высокопоставленных чиновников за помощь в получении доступа к архивам и за то, что они позволили ему посетить учреждения, обычно недоступные для публики. Самой императрице Екатерине II выражается особая благодарность за то, что она позволила ему осмотреть Эрмитаж и написать о нем [Георги 1996: 20–21, 22].

Предисловие к русскому изданию работы Георги настолько наполнено благодарностями, что создается впечатление, будто подготовка этой исправленной версии представляла собой нечто вроде государственного задания. «Императорская столица Санкт-Петербург, – объявляет Георги в начале своего вступления, – удостаивается по ее величине, великолепию и по великому числу достопамятностей, по крайней мере, не менее другого какого главного города Европы, точного, на все предметы распространяющегося и здешних жителей и чужестранных удовлетворяющего описания». Несмотря на все трудности, связанные с составлением такого труда, Георги добавляет: «Ведая пользу топографического описания Санкт-Петербурга» (курсив мой), он охотно вложил значительное количество времени и усилий в первоначальное издание своей книги на немецком языке. По аналогичным причинам, когда в 1793 году некие «любители словесности» попросили его составить русскоязычную версию своей книги, он немедленно согласился и начал собирать дополнительную информацию о городе [Георги 1996: 19].

Почему Георги и его неназванные поклонники считали создание адекватного описания Санкт-Петербурга для российских читателей такой важной задачей? Текст книги Георги не дает прямого ответа на этот вопрос. Однако, судя по количеству фактической информации об учреждениях и нормативных актах, включенной в книгу, представляется вероятным, что, по крайней мере, частично, они рассматривали этот том в качестве полезного справочного инструмента, ресурса, к которому смогут обратиться как жители, так и гости из провинции в поисках ответов на те или иные практические вопросы. Однако описание Георги также выполняло множество других функций. Как и более ранняя работа Богданова, оно отчасти служило отчетом о достижениях Романовых. Хотя Георги несколько менее витиевато, чем его предшественник, восхваляет правящую династию, он постоянно отмечает роль, которую различные правители, особенно Петр I и Екатерина II, сыграли в росте города. Каждый раз, когда он упоминает какое-то благотворительное учреждение или усовершенствование в местных услугах, он тщательно отмечает участие ее величества в проекте и подробно описывает все случаи ее вмешательства. Кроме того, как и Богданов, Георги прилагает всяческие усилия, чтобы подчеркнуть огромные изменения, постоянно происходящие в ландшафте столицы. В какой-то момент, порекомендовав читателям взглянуть на город с нескольких разных возвышенностей, чтобы лучше понять его разнообразный и постоянно меняющийся облик, Георги заключает: «Сравнивая же нынешнее состояние столицы с прежнею негостеприимною ее дикостью, взирая на немноголетнее ее существование и уважая, что украшению и возращению [к великолепию] города способствовали два только Государя, дух восхищается великим восторгом» [Георги 1996: 53]. Важной миссией этих топографических описаний XVIII века было, по-видимому, напомнить читателям о почти волшебных изменениях, произошедших в городе в течение одного столетия. Стремительное развитие Петербурга, все новые архитектурные чудеса, парки и культурные учреждения предстают в этих текстах как доказательство растущего богатства, могущества и значения Российской империи в мире. Помощь, которую Георги, по-видимому, получил от царского режима при подготовке русскоязычного издания своего труда, указывает на то, что внедрение этой идеи в отечественную аудиторию часто представляло собой не меньший приоритет для российских правителей, чем ее распространение за рубежом.

По ряду важных аспектов описание Санкт-Петербурга, составленное Георги в 1794 году, намного больше напоминает современный российский путеводитель, чем более ранние работы Богданова. В отличие от Богданова, который последовательно структурировал свой текст тематически, посвящая отдельные главы таким темам, как острова, реки, дворцы и торговые ряды, Георги организовал некоторые разделы своей книги географически. Такой подход является нормой в современных работах и часто помогает, даже в случае громоздких томов, поддерживать иллюзию того, что путеводитель можно использовать в качестве практического пособия для прогулок. Хотя это описание довольно объемно и слишком энциклопедично, чтобы сделать его удобным карманным справочником, Георги явно надеется, что его книга вдохновит читателей выйти из дому и исследовать город. Он часто указывает на «главнейшие из достойных примечания предметов» и «великолепнейшие зрелища» таким тоном, который, кажется, имеет целью пробудить интерес к посещению памятных мест [Георги 1996: 80–81, 91, 109, 119, 121, 125]. Как уже было отмечено, в одном месте своего описания он особо рекомендует читателям осматривать город сверху, например, с Адмиралтейства. В XIX веке списки достопримечательностей, которые следует посетить читателям, подробные заметки о маршрутах, которые можно использовать в качестве основы для пеших или каретных экскурсий, длинные описания панорамы города с высоты птичьего полета – все это стало стандартными характеристиками российских путеводителей.

Заслуживает ли работа Георги того, чтобы ее классифицировали как путеводитель? Ответ, конечно, зависит от понимания данного термина. Сам Георги использует это слово в своем описании 1794 года только один раз. В предисловии к своей книге он выражает надежду на то, что она будет «заменять путеводитель при собственном осматривании и наблюдении достопамятностей, отменностей и пр.» [Георги 1996: 53]. Как отметила российская исследовательница О. С. Острой, это утверждение предполагает, что, Георги хотя и считал написанную им работу способной выполнять некоторые функции путеводителя, все же она не вполне соответствует его представлениям о стандартах этого жанра [Острой 1997: 485]. По всей вероятности, Георги понимал путеводитель как простую, утилитарную литературную форму, единственная цель которой – помочь путешественникам сориентироваться в незнакомом городе. Такой взгляд, вероятно, был типичен для того времени. Термин «путеводитель», впервые появившийся в названии русского географического описания в 1792 году [Путеводитель 1792], до второй половины XIX века чаще всего применялся к довольно кратким утилитарным текстам[21]. Говоря о длинных и амбициозных работах по географии, таких как книга Георги, русские писатели и издатели, как правило, употребляли термин «описание», воспринимая его как более общий по смыслу. Разница в использовании, однако, была очень незначительной и не всегда соблюдалась. В начале XIX века даже появились книги со словом «путеводитель» в названиях, состоящие из четырех томов и содержащие намного более подробную историческую информацию, чем необходимо среднему туристу [Гурьянов 1827–1831]. Работы, обозначенные их авторами как описания, часто включали те же ссылки на прогулки и достопримечательности, которые были характерны для путеводителей.

Две книги о Санкт-Петербурге, написанные в первые десятилетия XIX века, помогают проиллюстрировать возможности и проблемы, связанные с выделением «путеводителя» и «описания» в отдельные жанры даже в этот ранний период. Это работа П. П. Свиньина 1816–1828 годов «Достопамятности Санкт-Петербурга и его окрестностей», состоящая из пяти частей и названная ее создателем «описанием», и путеводитель Ф. А. Шредера по Санкт-Петербургу 1820 года, первое описание северной столицы России, в названии которого содержится слово «путеводитель» («Новейший путеводитель по Санкт-Петербургу»). На первый взгляд кажется, что книги очень разные. На базовом физическом уровне заметно различие между терминами «описание» и «путеводитель», как это, видимо, воспринимали многие русскоязычные люди в конце XVIII и начале XIX века. Сохранившиеся экземпляры «описания» Свиньина переплетены в четыре или пять богато иллюстрированных томов, каждый из которых имеет высоту более 25 см и слишком тяжел, чтобы носить его на прогулках. Однотомный путеводитель Шредера – довольно небольшой и легкий[22]. Помимо одной вставленной карты, он не содержит иллюстраций и, следовательно, мог относительно дешево продаваться массовой аудитории. По сравнению с работой Свиньина путеводитель Шредера кажется кратким и прагматичным: описания отдельных достопримечательностей и рассказы о достижениях членов царствующей фамилии, как правило, короткие. Также в нем приводится более практическая информация, в том числе советы о том, как записать ребенка в военную академию, найти гостиницу, сообщить о нечестном извозчике и оформить паспорт.

Однако, если отвлечься от этих очевидных различий, обе книги во многих отношениях довольно похожи. И Свиньин, и Шредер стремятся охватить довольно широкую аудиторию, в том числе, в некоторой степени, давних жителей Санкт-Петербурга, а также отечественных и зарубежных гостей столицы [Свиньин 1816–1828, 1: 4; Шредер 1820: III–IV][23]. Оба предлагают читателям места для посещения, указывают, с каких верхних точек открываются лучшие панорамные виды на город, и набрасывают, хотя бы фрагментарно, маршруты для экскурсий по достопримечательностям [Свиньин 1816–1828, 1: 72; 3: 44; Шредер 1820: 5, 49, 54, 146]. Несмотря на кажущийся непомерным объем его описания, Свиньин, как и Шредер, иногда даже предполагает, что читатели могли бы в некоторых случаях брать с собой отдельные тома на прогулки, полагаясь на них как на своего рода путеводителя [Свиньин 1816–1828, 4: 22].

Со временем сходство между описаниями и путеводителями, без сомнения, стало казаться более важным, чем их различия. Сегодня писатели, издатели и в некоторых случаях ученые нередко объединяют книги, которые я обсуждала, – Георги, Свиньина, Шредера и даже Богданова, – называя их общим термином «путеводитель», потому что рассматривают их как выполняющие одни и те же функции и как часть единой литературной традиции. Все эти книги являются важными предшественниками современных российских путеводителей, все они оказали значительное влияние на более поздние письменные изображения Санкт-Петербурга. В данной монографии употребляется более широкое современное значение термина «путеводитель», предполагая, что оно охватывает как обсуждавшиеся здесь объемные описательные книги конца XVIII и начала XIX веков, так и выходившие позже работы. Я классифицирую как путеводители все преимущественно нехудожественные описательные тексты, которые помогают (или имеют целью помочь) читателю ориентироваться в физическом пространстве, где перечисляются заслуживающие внимания достопримечательности и набрасываются маршруты для прогулок или экскурсий, хотя бы в зачаточной форме. Предполагается, что категория путеводителя включает в себя как краткие практические тексты, предназначенные для удовлетворения потребностей путешественников, так и более длинные, менее утилитарные произведения, которые могут понравиться людям, давно проживающим в описываемых районах. Иными словами, и такие руководства, которые можно смело отнести к категории путеводителей в самом строгом смысле слова, и такие, которые первоначально рассматривались их авторами как описания.

Топографические описания Свиньина и Шредера также заслуживают нашего внимания в контексте обзора развития путеводителя как жанра и изображений Санкт-Петербурга в частности. В соответствии с нормами, установленными их предшественниками XVIII века, оба автора занимают выраженную патриотическую позицию. Они постоянно превозносят достижения династии Романовых, отмечая прекрасные культурные и социальные институты империи, низкий уровень преступности, учтивую, эффективную государственную бюрократию и растущее влияние страны за рубежом [Свиньин 1816–1828, 3: 122–138; Шредер 1820: 10–11, 99, 115–116]. Более того, эти тексты также отражают новый вид этнического национализма, который, как отмечают многие ученые, начал набирать силу в русской культуре в начале XIX века под влиянием европейского романтизма и чувства культурного единства, возникшего в тот период, когда русские из всех социальных классов вместе сражались ради победы над Наполеоном [Jahn 2004: 58–62; Ely 2002: 37]. После войны 1812 года характеристики российской идентичности все чаще включали в себя, помимо утверждений о равенстве или даже превосходстве империи над великими державами Запада, также попытки выделить добродетели, черты характера и народные традиции, характерные для русского народа как этноса. В соответствии с этой тенденцией Шредер и, что более очевидно, Свиньин определяют некоторые положительные качества как типично русские. Свиньин, например, пишет, что, кроме России, «ни одна другая нация не имеет вообще столь счастливых дарований к искусствам и не одарена подобною понятливостью». По поводу пьянства он отмечает: «В самом хмелю русский не бурлит, не бранится, а обнимается, извиняется, уверяет в дружбе – это отличительное свойство нашего народа, как зверство – в обитателе южных стран, когда он бывает пьян» [Свиньин 1816–1828, 2: 96, 130][24]. Хотя в целом он более сдержан в своей риторике, Шредер также иногда обращает внимание на положительные русские черты и традиции, отмечая, например, вежливость, услужливость и любовь к искусству, проявляемые всеми слоями общества в столице империи [Шредер 1820: 10–12, 87–88, 215]. Понимаемый как по сути своей русский город, несмотря на его европейский облик, Санкт-Петербург в этих текстах предстает и как центр имперской власти, и как место, из которого мессианская энергия России излучается в мир, место, где, несомненно, можно обнаружить добродетели, присущие русским как этнокультурной группе [Свиньин 1816–1828, 1: 2–4]. Имперская идентичность и первые попытки охарактеризовать русский народ как этнос сливаются здесь воедино, создавая достаточно размытое представление о русскости, чтобы охватить также и новую столицу Петра.

Читатели, несомненно, обнаружат параллели между описательными нормами, используемыми в упомянутых выше путеводителях, и представлениями о Санкт-Петербурге в классических литературных произведениях примерно того же периода, включая, в частности, те оды М. В. Ломоносова, А. П. Сумарокова и Г. Р. Державина, которые часто приводятся литературоведами как первые подлинные шедевры описания Санкт-Петербурга. Подобно Богданову, Георги, Свиньину и Шредеру, эти поэты представляли Петербург в восторженных выражениях и часто использовали описания столицы для выражения благодарности и верности правящей династии Романовых. Для них Санкт-Петербург представлял «всех городов царицу» [Державин 1988: 45]. Опираясь на представление о Москве как о Третьем Риме, они утверждали в своих сочинениях, что новая столица превзошла не только этот древний город, но и Афины, Венецию, Амстердам и Париж. В одной оде Ломоносов сравнивает Санкт-Петербург с небесами, отмечая, что город, кажется, излучает непрерывный поток света: вода в Неве, позолота и полированный мрамор дворцов – все сияет и сверкает [Ломоносов 1965: 133]. Это сравнение, в дополнение к намеку на представление о Санкт-Петербурге как о святом, небесном городе, Новом Иерусалиме, напоминает образы солнца, использовавшиеся в изображениях Людовика XIV во Франции XVII века. Нас заставляют поверить, что Петербург, подобно версальскому дворцу, представляет собой главную резиденцию верховного монарха, который благосклонно одаряет своих подданных светом, теплом и порядком[25]. Сравнения столицы Российской империи с зарубежными городами в стихах XVIII века неизменно позитивны по тону: авторы последовательно описывают Санкт-Петербург как равный или превосходящий потенциальных конкурентов. Как и в ранних топографических описаниях северного города, тот факт, что такие сравнения могут быть предложены, никоим образом не снижает способность столицы империи служить центром исторических устремлений России.

Поэтические гимны Санкт-Петербургу как средоточию императорской власти начали выходить из моды в конце XVIII века, когда торжественная ода – литературный жанр, наиболее характерный для составления политических панегириков – пришла в упадок. В 1810–1820-е годы изображения Санкт-Петербурга стали заметно разнообразнее. В быстро развивающихся формах, таких как лирическое стихотворение и эссе, некоторые авторы продолжали говорить, хотя и с несколько большей сдержанностью, о величественных видах города, царственных фасадах его дворцов, церквей и других общественных зданий, а также о роли прошлых и нынешних императоров в осуществлении нового строительства. Они восхищались недолгой историей Санкт-Петербурга, отмечая, что столица достигла своего нынешнего состояния за сто лет, не более [Батюшков 1984; Вяземский 1988]. Другие авторы, однако, начали изображать город, используя совершенно иные выражения. Молодые поэты-офицеры, вернувшиеся с наполеоновских войн, жаждущие политических реформ, поддержавшие неудавшееся восстание на Сенатской площади в декабре 1825 года или сочувствовавшие ему, часто упоминали в своих произведениях о сыром и нездоровом местном климате, зловещей темноте столицы во время долгих северных зим, о пошлом, невежественном и злонравном в своей праздности придворном обществе. Для них Петербург представлял собой главный бастион неуступчивого самодержавия, город, в котором наиболее остро ощущалась тирания, характеризовавшая всю русскую жизнь [Рылеев 1988; Бестужев-Марлинский 1988: 57; Пушкин 1950–1951, 1: 316]. Импортированные архитектурные стили и усовершенствования в городском планировании, по их мнению, не могли скрыть того факта, что с точки зрения основных политических свобод Россия была далеко позади своих западноевропейских конкурентов.

Тенденция негативного изображения Санкт-Петербурга, возникшая в начале XIX века, быстро развивалась и уже в 1830–1840-х годах могла обоснованно рассматриваться в качестве доминирующей в высокой литературе. За эти десятилетия русские писатели создали целую серию шедевров, в которых город по крайней мере временами казался мрачным, пугающим, а в некоторых случаях потенциально опасной, враждебной средой, в которой отдельные жители могли легко погибнуть. «Медный всадник» А. С. Пушкина (написан в 1833 году, опубликован в 1837 году) часто рассматривается как ключевой поворотный момент. Многие ученые отмечают, что, хотя во вступлении к этой поэме Пушкин описывает Санкт-Петербург в приподнятом тоне, который, кажется, намеренно напоминает великие панегирические оды XVIII века, он меняет тональность по ходу повествования и в конечном итоге представляет не столь позитивный взгляд на столицу. Говоря о катастрофическом наводнении 1824 года в мельчайших деталях, он отмечает мрак, окутавший город, и «разъяренные воды» реки Невы. В последней части поэмы герой Пушкина Евгений, обедневший бывший чиновник, потерявший рассудок после того, как его возлюбленная погибла в катастрофе, грозит кулаком статуе основателя города, «Того, чьей волей роковой / Под морем город основался…» [Пушкин 1950–1951, 4: 384, 393]. Вскоре после «Медного всадника» появилась череда других произведений, представлявших Санкт-Петербург в откровенно темных тонах: «Невский проспект», «Портрет», «Записки сумасшедшего», «Нос» и, самое главное, «Шинель» Н. В. Гоголя, «Бедные люди» Ф. М. Достоевского, различные произведения М. Ю. Лермонтова и В. Ф. Одоевского[26]. Во многих из этих сочинений, как и в «Медном всаднике» Пушкина, «маленькие люди» занимают центральное место. Мелкие чиновники, живущие на мизерную зарплату, видят, как их мечты о счастье рушатся. Подавленные суровыми условиями, царящими в столице, они сходят с ума или начинают пить. Признаков влияния на события дьявола (или, по крайней мере, гнева Божьего) здесь предостаточно. Санкт-Петербург часто кажется адским, проклятым местом, которое возникло с неестественной скоростью и может так же быстро исчезнуть. В этом отношении тексты данного периода опираются на важный элемент русской народной традиции: противодействие петровским реформам в начале XVIII века породило множество анекдотов, пророчеств и проклятий, где Петр I назывался антихристом, а его новая столица – нечистым местом [Лотман 1992: 13; Лотман, Успенский 1993: 203]. В 1830–1840-х годах, когда проходили бурные дебаты между славянофилами и западниками, этот аспект образа и мифа города начал более регулярным и заметным образом отражаться в высокой литературе. В то время как ведущие мыслители высказывались за и против вестернизации, споря о конечном эффекте кампании модернизации Петра, Санкт-Петербург, главное место великих реформ начала XVIII века, неизбежно оказывался проблематичным пространством. Для славянофилов город представлял собой искусственное творение, глубоко чуждое истинной природе России, и как таковой олицетворял все ошибки XVIII века, включая отказ от собственных традиций и судьбы России как православного славянского государства. Для западников Санкт-Петербург служил постоянным напоминанием о том, как далеко еще предстоит пройти империи. Аккуратные фасады города и упорядоченная сетка улиц, если уж на то пошло, делали противоречия и неравенство, присутствовавшие во всех аспектах российской общественной жизни, еще более вопиющими. Ни та ни другая группа не могла смотреть на город равнодушно.

Поскольку условности описания Санкт-Петербурга в путеводителях и канонических литературных текстах в XVIII и начале XIX века в значительной степени совпадали, можно было бы со всем основанием ожидать, что аналогичные закономерности развития будут преобладать и в более поздние периоды. В какой-то степени, конечно, так оно и есть. В 1830-х и 1840-х годах появилось новое поколение авторов путеводителей, которые, в соответствии с тенденцией изображения «маленьких людей» в поэзии и художественной литературе, начали создавать описания города, где беспрецедентное внимание уделялось менее обеспеченным слоям населения. А. П. Башуцкий, например, в своей новаторской «Панораме Санкт-Петербурга» 1834 года делит жителей столицы на пять различных категорий (высшее общество, образованная публика, третье сословие, иностранцы и низшие классы), а затем уделяет десятки страниц описанию внешности людей и присущих им жизненных привычек [Башуцкий 1834, 3: 12–210][27]. Точно так же в своем «Описании Санкт-Петербурга и уездных городов С.-Петербургской губернии» И. И. Пушкарев уделяет огромное место привычкам мелких ремесленников, уличных торговцев и обычных столичных мошенников [Пушкарев 1841, 3: 1–55]. Введение такого социологического материала в путеводители, хотя и было, несомненно, значительным, тем не менее не привело к изменению тона на более мрачный, что было характерно как для поэтических, так и для художественных описаний Санкт-Петербурга указанного периода. Причины этого связаны отчасти с характером путеводителя как жанра. Центральная идея путеводителя, представление о читателе как о реальном или потенциальном туристе, а о тексте – как о функциональном навигационном пособии, способствует положительному отношению к описанной местности. Выбирая тот или иной город или место для описания, автор помечает его как достойный пункт назначения и культивирует желание читателя исследовать объект. Читатель, как он подразумевает, в результате получит удовольствие, знания или какую-то другую ощутимую пользу. Хотя авторы путеводителей могут признавать и признают недостатки в описываемых ими пейзажах, хотя они могут предоставлять информацию о неприятных или трагических аспектах местной истории и жизни, они должны формировать материал так, чтобы не снижать интерес к путешествиям по региону, иначе они рискуют лишить текст его функциональности и назначения. Чтобы правильно вписаться в повествование, чтобы полностью погрузиться в книгу, читатели должны захотеть двигаться по маршруту, предложенному автором; они должны сохранить свой энтузиазм в процессе изучения местности. По этой причине в путеводителях стихийные бедствия, скандалы, провалы в управлении и другие негативные события часто преподносятся как неудачи, которые были или могут быть преодолены и которые должны послужить читателю уроком, или как слегка щекотливые эпизоды, придающие пикантность имиджу региона. Бедность, преступность и другие социальные проблемы редко вызывают крайнюю степень ужаса и пафоса, нередко встречавшихся в поэзии и художественной литературе XIX века[28]. Во многих случаях описания жителей низшего класса служат в первую очередь созданию локального колорита.

Можно сказать, что путеводитель как форма, подобно торжественной оде, имеет врожденные панегирические тенденции. В нем описываемый предмет, как правило, вызывает благоговение, а не презрение. Писатели стремятся выделить уникальные характеристики и особенности места, выбранного для изображения, они подчеркивают его важность, стремятся внушить своим читателям признательность за его особые достоинства и очарование. Подобно тому как торжественные оды, как правило, подчеркивают и укрепляют связи между подданным и самодержцем, между населением и родиной, путеводители, независимо от того, написаны они для гостей или для местных жителей, в большинстве случаев должны способствовать развитию и росту той или иной формы привязанности к месту[29]. Поскольку эта основная ориентация никогда не меняется, поскольку во все времена авторы путеводителей бывают склонны восхвалять если не настоящее, то по крайней мере прошлое или будущий потенциал исследуемого района, такие работы часто выглядят, даже при развитии и расширении своего кругозора, в некотором смысле следующими описательной традиции XVIII и начала XIX века. Подобно Георги и Свиньину, авторы путеводителей 1830-х и 1840-х годов, помимо предоставления читателям практических советов о том, как передвигаться по столице, стремились научить их ценить многочисленные прекрасные архитектурные памятники Санкт-Петербурга, драматическое прошлое и уникальную роль города в качестве центра российской политической жизни и культуры[30]. С большой гордостью и энтузиазмом они подробно описывали работу важнейших социальных, образовательных и административных учреждений столицы, панорамные виды, открывающиеся со смотровых площадок и церковных шпилей, набрасывали маршруты для экскурсий по городу. Хотя к этому времени писатели, похоже, больше не рассматривали путеводители преимущественно как средство восхваления династии Романовых, большинство авторов в своих описаниях продолжали отдавать дань уважения некоторым членам императорской семьи. Петр I предстает во многих подобных руководствах как полубог – всемогущий, непостижимый и неустанно трудящийся на благо отечества. Мария Федоровна, вдова несчастного императора Павла, удостаивается особых похвал в связи с ее обширной благотворительной деятельностью. Как правящий монарх Николай I также получает некоторую меру внимания. Создание Санкт-Петербурга неизменно преподносится в позитивном ключе. Если они вообще признаются, трудности, связанные с быстрым строительством города и суровым климатом, способствуют повышению оценки нынешней славы Санкт-Петербурга.

В середине XIX века путеводитель стал наиболее близок к таким литературным формам, как очерк и фельетон. Подобно путеводителям, в очерках и фельетонах часто описываются географические районы. В них рассказчик, как правило, прогуливаясь по городу, описывает от первого лица те или иные сцены, места и звуки. Литературный критик Гэри Сол Морсон в своей книге «Границы жанра» утверждает, что очерки и фельетоны одновременно принадлежат как к реальной жизни, так и к искусству, сочетая черты как журналистских репортажей, так и большой литературы, традиционно эстетические и неэстетические коммуникативные формы [Morson 1981: 15]. Нечто подобное можно сказать и о путеводителях. В 1830-х и 1840-х годах такие тексты начали время от времени включать в себя художественный элемент и литературные изыски. Книга Виктора Бурьянова 1838 года «Прогулка с детьми по С.-Петербургу и его окрестностям» представляет собой особенно яркий пример такой тенденции. Написанный отчасти в художественной форме, отчет о многонедельном туре по столице разбит на серию «дней», каждый из которых – отдельная прогулка. Рассказчик, передвигаясь по Санкт-Петербургу в компании молодых людей, от первого лица комментирует в настоящем времени все, что они видят или чувствуют. Текст изобилует замечаниями о погоде, полезных знакомствах и незначительных неудобствах путешествия. Использование местоимений множественного числа первого и второго лица и глагольных форм на протяжении всего повествования, постоянное повторение «мы» и «вы», как бы приглашает читателя считать себя частью счастливого коллектива и отправиться в путешествие, следуя маршрутам, так тщательно разработанным в книге. Несмотря на все художественные изыски, украшающие текст, прогулка Бурьянова, по-видимому, частично предназначена для использования в качестве практического пособия. На первых страницах автор прилагает все усилия, чтобы проинформировать детей, предположительно из провинции, готовящихся присоединиться к нему на прогулке, о том, с какими документами и дополнительными библиографическими материалами им следует ознакомиться перед отъездом в Санкт-Петербург. На протяжении всей книги он дает читателям точные инструкции по навигации по городу, иногда отмечает магазины для возможных покупок, предлагает места для проживания в пригороде и предоставляет информацию о доступных видах транспорта [Бурьянов 1838, 1: 2, 228; 3: 19, 143].

Хотя по большей части нехудожественная по стилю, «Панорама Санкт-Петербурга» Башуцкого также в некоторых отношениях напоминает художественную литературу по присущим ей тенденциям. Она содержит, в дополнение к пространному описанию панорамы города с высоты птичьего полета и фрагментарным маршрутам пешеходных экскурсий, один раздел, который, очевидно, является вымыслом. В главе, озаглавленной «Петербургский день в 1723 году», автор представляет, как в том конкретном году несколько придуманных им персонажей могли отмечать день святого покровителя Петра I. Он описывает посещение кабака, пьяный разгул князя-папы и ассамблею [Башуцкий 1834, 3: 111–148; 2: 194–271][31]. В конце концов главный герой повествования, молодой дворянин, который долгое время отказывался приспосабливаться к новым западным нормам социального поведения, наконец сбривает бороду и завоевывает руку своей возлюбленной.

Если путеводители, очерки и фельетоны во многих отношениях так похожи друг на друга, если все три жанра часто используются для исследования географического пространства в виде прогулки и пересекают границу между традиционно эстетическими и неэстетическими способами общения, то что делает каждую форму уникальной? Чем путеводитель отличается от других описательных текстов? Ряд факторов затрудняет проведение жестких различий. Каждая категория включает в себя значительные вариации – термины «очерк» и «путеводитель», в частности, могут быть очень широки. В некоторых случаях жанры явно пересекаются – иногда, например, можно обоснованно сказать, что часть путеводителя представляет собой очерк или фельетон. В ряде случаев отдельные авторы вносили свой вклад в разработку более чем одной описательной формы[32]. Однако некоторые обобщения сделать можно. В отличие от очерков и фельетонов, путеводители не полагаются на мотив фрагментарности и иллюзию спонтанности [Morson 1981: 15–16]. Хотя в некоторых случаях писатели могут принимать разговорный тон, жанр не требует такой манеры повествования. Путеводители часто бывают относительно длинными, а фельетоны и наброски, как правило, кратки. В письменных путеводителях читатель всегда выступает в роли потенциального экскурсанта, а сам текст по крайней мере представляется как своего рода навигационное пособие. Обычно писатели привлекают нас фразами с местоимениями первого и второго лица, дают практические советы по облегчению нашей прогулки по городу или району, предлагают нам следовать вместе с ними по маршрутам, описанным в руководстве. Хотя многие путеводители слишком тяжелы, чтобы брать их с собой на прогулки, и могут содержать больше справочной информации, чем обычно требуется простым туристам и путешественникам, они могут помочь читателю практически, то есть помочь исследовать физическое пространство, облегчая планирование путешествий и/или прогулок.

В фельетонах и очерках рассказчик чаще всего выступает в роли нашего доверенного лица, а не в качестве гида или компаньона. Обладающий свободным временем и, потенциально, особыми навыками, проницательностью, связями и знаниями, он посещает места и сообщает о сферах, во многих случаях далеких от нашего опыта. Не предполагается, что мы обладаем способностью или хотим повторить эти приключения. Рассказчик во многих случаях, кажется, блуждает почти бесцельно, следуя личной прихоти, преходящим стимулам и гоняясь за текущими новостями, в отличие от движения по тщательно продуманному и разработанному маршруту. Путешествия рассказчика приводят к открытиям о людях и местах, которыми он любезно соглашается поделиться, тем самым освобождая нас от обязанности самим исследовать эту же территорию. Часто очерк функционирует как своего рода журналистское расследование: он раскрывает завуалированные или неприятные аспекты местной жизни. В отличие от путеводителей, авторы очерков и фельетонов необязательно оценивают или рекламируют регионы, которые они описывают, как потенциальные места для экскурсий и прогулок.

Очерки и фельетоны обрели значительную популярность в России в 1830-х и 1840-х годах, как раз тогда, когда образ Санкт-Петербурга в поэзии и художественной литературе начал тускнеть. Полупублицистический характер обоих жанров сделал их идеальными формами для размышлений о современной российской жизни и социальных проблемах. Подхваченные талантливыми писателями и критиками, связанными с различными литературными и философскими лагерями, они быстро превратились в ключевые форумы для партизанских вылазок и дискуссий. Грандиозный спор, разразившийся в этот период между западниками и славянофилами, например, частично разыгрывался на страницах очерков. Особенно примечательно, что в 1845 году группа писателей, связанных с «Отечественными записками», главным издательским органом западников и прибежищем радикального критика В. Г. Белинского, выпустила чрезвычайно влиятельную антологию очерков под названием «Физиология Петербурга». Изобилующий остротами в адрес конкурирующего славянофильского лагеря в Москве сборник сыграл важную роль в популяризации физиологического очерка – поджанра, появившегося в России в начале десятилетия и основанного на французских моделях. Авторы физиологических очерков, как правило, стремились изучить и классифицировать человека с научных позиций, создавая подробные портреты типичных представителей тех или иных профессий, социальных слоев и национальностей. Они также проявили интерес к функциональному анализу географического пространства. В некоторых случаях, явно приравнивая города к живым организмам, они разбивали их на составные части и пытались понять механизмы, поддерживающие их существование. Они смотрели на реки, улицы и связующий их транспорт как на систему кровообращения, на рынки и магазины, которые их кормили, как на пищеварительный тракт, на органы массовой коммуникации и учреждения культуры, формировавшие вкус и одновременно выражавшие характер местных жителей, как на личность/разум/дух/душу. Многие физиологические очерки были посвящены низшим слоям общества и, казалось, должны были привести к прогрессивным политическим последствиям, соответствующим взглядам ведущих западников. Писатели так ярко изображали плачевные условия, в которых жили бедняки, что эти тексты воспринимались как призыв к социальным изменениям.

Во введении, написанном для «Физиологии Петербурга», Белинский призвал русских писателей взять сборник в качестве примера и уделить больше внимания описанию территории России. Он отметил, что, несмотря на разрозненные усилия в 1830-х годах, российское общество продолжает страдать от недостатка хороших произведений.

При этой качественной бедности в числительном богатстве у нас совсем нет беллетристических произведений, которые бы в форме путешествий, поездок, очерков, рассказов, описаний знакомили с различными частями беспредельной и разнообразной России, которая заключает в себе столько климатов, столько народов и племен, столько вер и обычаев и которой коренное русское народонаселение представляется такою огромною массою, с таким множеством самых противоположных и разнообразных пластов и слоев, пестреющих бесчисленными оттенками [Белинский 1991а: 7].

Хотя Белинский в своем введении, несомненно, стремился в первую очередь продвигать как жанр физиологический очерк, его замечания также подразумевают поддержку других видов описательной литературы, включая тексты, которые сегодня часто условно классифицируются как путеводители. Рассматривая в дальнейшем прежние попытки описать территорию России, Белинский особо хвалит «Панораму» Башуцкого [Белинский 1991а: 12].

Учитывая полемические выпады, содержащиеся в томе, неприязнь славянофилов к «Физиологии Петербурга» была предсказуема. К. С. Аксаков написал для периодического издания «Москвитянин» язвительную рецензию на антологию, в которой высмеял отдельные отрывки во введении Белинского как нелогичные и обвинил автора в том, что сборнику в целом не хватает оригинальности. Аксаков заявил, что это не более чем слепое подражание иностранному литературному течению [Аксаков 1981]. Но он не возражал против мнения Белинского о потребности в увеличении количества литературы, описывающей территорию России[33]. В годы, последовавшие за публикацией «Физиологии Петербурга», как славянофилы, так и западники поддерживали стремление к изучению и созданию словесных портретов Российской империи и ее народа. Писатели, сочувствовавшие взглядам обеих групп, а в некоторых случаях и сами ведущие идеологи, разрабатывали проекты, в которых рассматривались те или иные города и территориальные единицы, освещались общественные явления и тенденции, казавшиеся особенно актуальными для национального развития. Для многих авторов привычки, взгляды и поведение различных слоев населения, условия жизни в городских и сельских районах, текущее состояние сельского хозяйства, промышленности, журналистики и ремесленного производства, даже особенности местного ландшафта и климатические условия представляли собой свидетельства, полезные для получения исчерпывающих ответов на важные вопросы дня. Помогли ли реформы начала XVIII века России частично преодолеть свою отсталость и приблизиться к западному уровню развития, или они представляли собой катастрофическую ошибку? Нужно ли стране искать собственные решения своих проблем, или ей следует продолжать идти по стопам Запада? Как лучше всего определить русскость? С какими чертами характера она наиболее тесно связана? Поскольку Москва и Санкт-Петербург в контексте дебатов славянофилов и западников имели особое значение, они, как правило, привлекали к себе непропорционально большое внимание. Многие авторы пытались определить характер одной или обеих столиц России. Писатели часто затрагивали проблему кажущейся чужеродности Петербурга; они спрашивали себя, является ли столица западного облика, которую Петр I так поспешно возвел в качестве центрального элемента своей кампании реформ, величайшей надеждой и достижением современной России или предательством истинной природы страны [Белинский 1991б: 14; Герцен 1984].

Поскольку русские писатели стали тратить все больше времени на создание беллетристических описаний географического пространства и значение, которое литературный мир придавал очеркам, фельетонам и другим коротким описательным формам, резко возросло, можно было бы ожидать, что путеводители также ожидает процветание. Однако на самом деле их выпуск резко уменьшился в конце 1840-х годов и оставался на низком уровне до конца 1860-х. Центральный статистический комитет Министерства внутренних дел и другие административные учреждения за этот период выпустили несколько важных сборников статистической информации о Санкт-Петербурге, но эти коллективные усилия мало что дают в плане повествования и, следовательно, полезны исключительно в качестве практических справочников [Карнович 1860; Санкт-Петербург 1868–1870].

В середине XIX века возникло несколько факторов, которые, вероятно, отбили у писателей охоту выпускать путеводители по Санкт-Петербургу. Во-первых, как я уже заметила, поток художественных произведений, очерков и фельетонов о Санкт-Петербурге, напечатанных в конце 1830-х и начале 1840-х годов, постепенно изменил общественное восприятие города. Северная Пальмира потеряла большую часть своего блеска, она стала казаться более темной и фантасмагоричной, местом громадного социального бедствия, где пороку и преступности было позволено бушевать безудержно. Грандиозные классические архитектурные ансамбли, доминировавшие в центре города, вышли из моды. Постепенно многие россияне стали рассматривать ряды однообразных желтых фасадов, выстроившихся вдоль улиц и площадей, как некий символ жестких и тиранических привычек династии Романовых, любви режима к военному порядку и упорного отказа от осуществления реальных демократических реформ. В результате все меньше и меньше людей воспринимало Петербург как место архитектурных чудес и примечательных мест, осмотр которых обязательно приведет к развитию художественного вкуса и личной пользе. Важная составляющая потребности в путеводителях, посвященных историческим и культурным достопримечательностям (в отличие от простых справочников и сборников географических фактов), в некоторой степени отпала.

Во-вторых, к середине 1840-х годов российские читатели столкнулись с избытком текстов о Санкт-Петербурге: физиологических очерков, рассказов и романов, написанных писателями натуральной школы, а также фельетонов и художественных произведений в новом реалистическом стиле. По мере распространения новых форм и способов описания путеводители неизбежно должны были выглядеть все более старомодными и неуместными. Публицистическая функция, которую они когда-то помогали выполнять, теперь считалась более чем адекватно выполняемой многочисленными авторами городских очерков. В эпоху, когда большая часть образованного российского общества стремилась обсудить современные социальные проблемы – крепостное право, бедность, необходимость реформ, – панегирический способ изложения, с которым у многих ассоциировались путеводители, должен был казаться неуместным. Интерес к письменным руководствам резко упал[34].

Новые путеводители начали появляться в большом количестве только ближе к концу ХІХ столетия, но отчасти благодаря другой культурной тенденции. В конце 1850-х и начале 1860-х годов, после смерти царя Николая I, архивы, которые долгое время были почти полностью закрыты для исследователей, стали постепенно открываться. Цензура также значительно ослабла. Официальная директива, изданная в 1860 году, предоставила российским историкам право свободно сообщать обо всех событиях, произошедших до смерти Петра I в 1725 году. Если они хотели писать о более поздней истории, то им все же приходилось следовать установленным цензурным процедурам, но им больше не запрещалось автоматически пытаться описывать личности и частную жизнь членов императорской фамилии. М. И. Семевский, писавший главным образом для журнала «Русская старина», оглядываясь назад на этот период либерализации, в течение которого он впервые начал заниматься историей, вспоминал:

Шестнадцать лет прошло после появления моих первых исторических очерков, и с некоторой точки зрения нахожу их <…> весьма слабыми. Я никогда не скажу, чтобы труды эти были бы для нашей публики того времени бесполезны. <…> Что касается до читающего общества, то, повторяю, они были весьма полезны, и вот почему. Я уже выше сказал, что эта масса, сквозь устряловщину глядя на отечественную историю, была в полнейшем невежестве по отношению к родной старине. И вот являются в литературных журналах монографии в весьма живой форме и, совершенно не обвинуясь скажу, трактующие о всех исторических лицах, и в особенности о представителях власти в России XVIII века, в самых простых образах, низводя их с ходулей, на которых они до сих пор высились. В этих монографиях эти лица были оживляемы пред умственным взором читателя, со всеми их малыми и крупными недостатками, со всеми их человеческими слабостями, со всеми последствиями в их характерах и их действиях влияния той среды, в которой взросли и действовали эти герои и героини, эти монархи и монархини [Семевский 1997: 586–587].

Изменение режима цензуры и доступ к более широкому кругу архивных документов привели к коренным изменениям в русской исторической литературе. В конце 1850-х и начале 1860-х годов в толстых столичных журналах стали намного чаще появляться заслуживающие внимания статьи. Более того, интерес, вызываемый этими материалами, был настолько велик, что вскоре стало возможно открывать популярные журналы, посвященные исключительно публикациям исторических исследований. Периодическое издание «Русская старина», основанное в 1870 году, было самым известным и успешным из этих журналов. Оно работало в течение двадцати двух лет и, как правило, имело от пяти до шести тысяч подписчиков [Семевский 1997: 591–592].

История успешных изданий, подобных «Русской старине», показывает, что русские были заинтересованы в том, чтобы больше узнать о своей недавней национальной истории. Это, в свою очередь, привело к появлению нового вида путеводителя: изданий, которые, бесспорно, выглядели менее публицистичными и больше фокусировались на прошлом города, чем на его текущей жизни. В них авторы редко предлагали информацию о современных социальных нормах, административных процедурах и праздничных обычаях, а также, как правило, не уделяли много места хронике достижений нынешних царей и не писали в подробностях о важности последних строительных проектов и реформ. Вместо этого они предлагали отчеты о строительстве и реконструкции тех или иных памятников и районов, показывали, как выглядели важнейшие здания, улицы и площади в конце XVIII и начале XIX века, описывали забытые традиции, нормы поведения, правила. В какой-то степени, конечно, российские путеводители всегда включали в себя такие материалы. Однако в этот период прошлому стало уделяться больше внимания. Изображение этого прошлого, а не настоящего, стало главной целью многих писателей[35].

В некоторых случаях в составлении этих новых исторических руководств, по-видимому, сыграла определенную роль сама династия Романовых. В конце 1860-х и 1870-х годах было опубликовано несколько путеводителей, в которых описывались императорские дворцово-парковые ансамбли в пригородах Санкт-Петербурга. Эти книги не могли появиться хотя бы без согласия, а то и активной поддержки Романовых. А. Ф. Гейрот, в свое время руководивший администрацией Петергофского дворца, в 1868 году выпустил книгу о Петергофе, которая содержала как разнообразную историческую информацию, так и довольно подробные описания различных украшений и сооружений в парках [Гейрот 1991]. Десять лет спустя в связи со столетием дворцового комплекса великий князь Константин Николаевич попросил Семевского составить значительно более масштабное описание Павловска. После того как том был закончен и напечатан, его копия была подарена царю Александру II. Ему очень понравилась книга, и он внес исправления на полях в тех местах, где, по его мнению, автор допустил незначительные ошибки в датах и другой фактической информации. Когда великий князь Константин Николаевич передал исправления Семевскому, тот предположил, что их можно было бы вставить в книгу в качестве сносок, если когда-нибудь выйдет новое издание [Семевский 1997: 595–596].

Отчасти, в основном потому, что они сосредоточены на идиллических пригородных дворцовых комплексах, а не на самом городе Санкт-Петербурге, путеводители, написанные Гейротом и Семевским, дают мало информации о низших классах России. Крестьяне, стражники и даже слуги предстают в них прежде всего как объекты романовской благотворительности и заботы [Гейрот 1991: 106; Семевский 1997: 56–57]. В этом отношении может возникнуть соблазн назвать данные руководства возвратом к более ранней эпохе. Однако стоит отметить, что по стилю они заметно отличаются от описаний таких авторов конца XVIII и начала XIX века, как Богданов, Георги и Свиньин. Они научны, используют обширный массив документов, частично хранящихся в дворцовых архивах. Они содержат намного более полные отчеты о строительных проектах и более подробные описания отдельных памятников архитектуры. Они также в целом дают более близкое представление о придворной жизни. Члены семьи Романовых показаны в них не только как представители правящей династии, публичные благотворители, внушающие благоговейный трепет и заслуживающие прославления, но и как любящие жены, матери и сыновья, как личности, способные пережить великую любовь и личную утрату [Гейрот 1891: 106–108; Семевский 1997: 115–117]. В результате эти произведения меньше похожи на торжественные хвалебные оды: хотя царей по-прежнему отделяет от их подданных пропасть, первые больше не похожи на богов – они приобрели человеческие черты.

В контексте того времени путеводители Гейрота и Семевского на самом деле кажутся консервативными хотя бы в одном ключевом отношении. Возможно, отчасти потому, что каждый автор в той или иной степени работал на благо императорской семьи, они не решились уделить много места слабостям и романтическим приключениям прошлых представителей династии Романовых. Их путеводители по Петергофу и Павловску кажутся особенно скучными по сравнению с журналом Семевского «Русская старина», в котором в 1870–1880-х годах было опубликовано много сенсационных материалов, в том числе копии переписки Потемкина, заметки о методах пыток XVIII века и легенды, окружавшие различных претендентов на императорскую власть. Исключение такого сенсационного материала, вероятно, оказало отрицательное влияние на продажи. Путеводитель Семевского по Павловску, во всяком случае, продавался плохо [Семевский 1997: 96].

Безусловно, самым популярным живописателем пейзажей и истории Санкт-Петербурга и его пригородов конца XIX века был М. И. Пыляев. Он начал свою карьеру в качестве журналиста, пишущего короткие статьи и очерки для столичных газет и журналов, в том числе для «Нового времени» и «Исторического вестника». Позже он переработал многие эссе, объединив их в сборники, которые затем выпустил в виде отдельных книг. Таким образом были составлены два выдающихся произведения о Санкт-Петербурге. «Старый Петербург» и «Забытое прошлое окрестностей Петербурга» – это, по сути, антологии материалов, которые были первоначально опубликованы в виде набросков. Книги разбиты на главы и организованы в соответствии с хронологическим и географическим принципами. Они имели бешеный успех и пережили множество изданий.

Читатели любили работы Пыляева не столько потому, что он предоставлял новый важный фактический материал – многие приводившиеся им факты он брал из старых источников и иногда опирался на документы или устных информаторов, которые были не вполне надежны, – но прежде всего потому, что они были такими занимательными. Пыляев умел рассказать анекдот. Из обилия на первый взгляд разрозненных деталей – описаний императорских приемов и балов, диковинных дамских мод, эксцентричного поведения пожилых генералов и личных слабостей царей, рассказов о диких ритуалах, связанных с употреблением алкоголя, о забытых народных развлечениях и таинственных смертях, заметок об уходе за слонами, которые когда-то содержались в Летнем саду, очерков о давно утраченных дворцах, дачах и парках – он создал романтизированную версию прошлого столицы, одновременно яркую и притягательную. Обильно украшенный и эротизированный, Санкт-Петербург Пыляева выглядит почти как фантазия востоковеда. Мы видим отношения хозяина и слуги (раба), интимность будуара и неожиданно пышную растительность (учитывая северное расположение столицы). Описывая повседневную жизнь императрицы середины XVIII века, Пыляев пишет: «Засыпая, Елисавета любила слушать рассказы старух и торговок, которых для нее нарочно брали с площадей. Под рассказы и сказки их кто-нибудь чесал Елисавете пятки, и она засыпала» [Пыляев 1990б: 78]. Рассказ Пыляева о большом бале, устроенном князем Потемкиным в Таврическом дворце в 1791 году, содержит следующий пассаж с восторженным описанием:

Из большой залы был выход в зимний сад; сад этот был чудом роскоши и искусства, и в шестъ раз больше эрмитажнаго; тут был зеленый дерновый скат, густо обсаженный цветущими померанцами, душистыми жасминами, розами; в кустарниках виднелись гнезды соловьев и других птиц, оглашавших сад пением. Между кустами были расставлены невидимые для гуляющих курильницы и бил фонтан из лавандовой воды [Пыляев 1990б: 312].

Как и в классической сказке, атмосфера волшебства может слишком быстро смениться гротеском или ужасом. Пыляев рассказывает о пьяной оргии, устроенной сборщиком налогов, которая в конечном итоге привела к четырем сотням смертей, об отвратительных пытках, применявшихся к арестованным в царствование Анны Иоанновны, об алебастровых статуях на участке набережной одного богатого эксцентрика, которые, выкрашенные в телесно-розовый цвет, напоминали обнаженных купальщиков [Пыляев 1990б: 73, 154, 443]. Работы Пыляева изобилуют такими словами, как «замечательный», «курьезный», «сказочный», «диковинки», «оригиналы», «чудаки», «непомерный» и «беспримерный». Автор постоянно ссылается на легенды, мифы и анекдоты, на сообщения различных неопознанных свидетелей, на то, что люди говорят или предполагают.

Наряду с популярными историческими журналами, такими как «Русская старина» Семевского, книги Пыляева способствовали появлению новой формы ностальгического национализма. Постоянно привлекая внимание к самым фантастическим и любопытным эпизодам российской истории, к самым удивительным чудакам империи, к ее самым странным культурным традициям, они побуждали россиян воспринимать себя жителями страны, в которой регулярно происходило нечто невероятное, по крайней мере до самого недавнего прошлого. В них знакомый и часто раздражающий западноевропейский стереотип, представление о России как об экзотическом чужом, стране сладострастных азиатских излишеств и неслыханных чудес, был эффективно преобразован в позитивную концепцию. Представленное в великолепных исторических деталях почти гоголевское видение русских пейзажей и русской жизни в конце концов превратилось в объект коллективной ностальгической тоски. Идеализированное видение прошлого России, представленное на страницах книг Пыляева, заметно отличалось от ностальгических мечтаний славянофилов 1840-х годов и их более поздних последователей и сочувствующих. Большая часть опубликованных работ Пыляева посвящена послепетровской эпохе и городским районам, а не крестьянской жизни и допетровским русским традициям. Как и авторы путеводителей, о которых я говорила ранее в этой главе, он рассматривает Петербург как неотъемлемую и характерную часть культурного ландшафта России, а не как иностранный город, глубоко чуждый стране, в которой он возник.

Рис. 2. Вид на Исаакиевский мост и на город от Адмиралтейства до Сенатской площади. Гравюра с рисунка Патерсена (1794) [Пыляев 1990б: 42]

Рис. 3. Процессия со слонами, подаренными русскому царю персидским шахом. Гравюра с акварели Воробьева [Пыляев 1990б: 44]

Пыляев играл очень заметную роль в популяризации термина «Старый Петербург», который в начале и середине XIX века лишь спорадически появлялся в печатных работах и на протяжении всего этого периода, скорее всего, казался многим русским интеллектуалам почти абсурдом[36]. Как можно назвать старым что-либо связанное с Санкт-Петербургом? Столица все еще казалась такой новой, что в 1840-х годах Герцен лихо назвал ее «городом без истории» [Герцен 1984: 52]. Вместе с журналом Семевского «Русская старина» Пыляев научил россиян видеть в Санкт-Петербурге исторический город. Он превратил прошлое столицы во что-то, о чем можно мечтать, в место, которое можно исследовать в своем воображении с книгой в качестве путеводителя. Работы Пыляева вызвали интерес к истории имперской столицы. Они вдохновили подражателей и в определенном смысле, можно сказать, проложили путь к великому буму местных исследований, который произошел в Санкт-Петербурге в начале XX века. Наполненный новым смыслом в первые годы XX века, популяризированный Пыляевым термин «Старый Петербург» служил объединяющим призывом для движения по сохранению исторического наследия, одного из трех крупных культурных движений начала XX века в Санкт-Петербурге, которые в этой монографии связываются с развитием современного краеведения.

Рост интереса к деятельности по сохранению исторических памятников в России в начале XX века был тесно связан с деятельностью кружка «Мир искусства», свободного и постоянно развивающегося объединения художников и критиков, игравшего доминирующую роль в российской и, в значительной степени, европейской культурной жизни в тот период. Среди участников были С. П. Дягилев, антрепренер, который позже основал легендарные «Русские сезоны», А. Н. Бенуа, талантливый художник и, возможно, крупнейший русский искусствовед ХХ века, Д. В. Философов, критик и соучредитель Санкт-Петербургского религиозно-философского общества, известный художник и искусствовед И. Э. Грабарь, художники М. В. Добужинский, К. А. Сомов и Л. С. Бакст. Группа получила свое название от толстого журнала «Мир искусства», посвященного искусству, философии и литературе, который Дягилев начал издавать с помощью других участников в 1898 году. Это чрезвычайно авторитетное периодическое издание познакомило российскую публику с множеством новых стилей и направлений (символизм, кубизм, примитивизм, возрождение неоклассической архитектуры начала XX века) и опубликовало планы реформирования многих наиболее значительных культурных учреждений России. После того как журнал в 1904 году перестал издаваться, группа распалась, а ее участники стали работать над различными проектами.

Поскольку о «Мире искусства» уже имеется много хороших исследований, эта книга не включает в себя полного отчета об истории или культурном вкладе данной группы. Вместо этого в следующих двух главах предлагается целенаправленное рассмотрение тех аспектов идеологии и деятельности кружка, которые наиболее явно связаны с развитием современного краеведения. В них будет рассмотрено то, как участники объединения понимали и применяли термин «Старый Петербург», какие периодические издания использовали в качестве форумов для обсуждения работы по сохранению исторического наследия, а также учреждения, которые они основали для продвижения своих целей. Самое главное, в этих главах будет показано, как усилия людей по изучению и защите памятников столицы привели к созданию целого ряда новых путеводителей.

Глава 2

Художественные журналы Серебряного века, движение за сохранение наследия Петербурга и путеводитель

К Петербургу я буду возвращаться в своих воспоминаниях по всякому поводу – как влюбленный к предмету своего обожания.

А. Н. Бенуа. Мои воспоминания в пяти книгах [Бенуа 1990–1993, 1: 13]

Когда писатели конца XIX века, такие как, например, М. И. Пыляев, говорили о Старом Петербурге, они обычно имели в виду XVIII век, прежде всего яркие эпохи правления Елизаветы и Екатерины Великой: балы, платья, фейерверки, ошеломляющую роскошь жизни при дворе. В этот «золотой век» иногда включались и первые десять лет после восшествия на престол в 1801 году Александра I. Писатели могли с ностальгией описывать красивого молодого царя, оптимистическую атмосферу, царившую в обществе, и надевших военную форму офицеров, маршем уходивших на войну с Наполеоном. Однако для летописцев XIX века Старый Петербург закончился после возвращения русских войск из-за границы в 1815 году. Вторая половина правления Александра уже казалась им частью современной эпохи и, следовательно, не вызывала такого рода ностальгии. Атмосфера этого периода, его общественные ритуалы и характерные черты все еще оставались в памяти, его проблемы были слишком насущными. Чтобы конец 1810-х и 1820-е годы вообще начали вспоминать с теплотой, должно было пройти больше времени и появиться новое поколение летописцев.

А. Н. Бенуа часто и совершенно справедливо приписывают то, что именно он расширил временные границы Старого Петербурга, включив в него вторую половину правления Александра и в определенной степени даже десятилетия царствования Николая I [Petrov, Kamensky 1991: 134]. С 1899 года Бенуа и другие авторы журнала «Мир искусства» пытались изменить общественное восприятие великой эпохи российского империализма, утверждая в своих статьях, что, несмотря на всю ее римскую строгость, формальность и порядок, эпоха эта не была лишена своих прелестей[37]. Помимо расширения трактовки термина «старый Петербург» и включения в него дополнительного периода времени, критики, писавшие для «Мира искусства», также дали новое определение этому понятию в другом важном отношении. В отличие от Пыляева и писателей, публиковавших ностальгические статьи в журнале «Русская старина», Бенуа и его коллеги в своих дискуссиях о прошлом, как правило, сосредоточивались почти исключительно на искусстве и архитектуре. Иногда они могли рассказать волнующий анекдот об императорской семье или описать живописную сцену, но по большей части исторические события и зрелища повседневной жизни в столице интересовали их относительно мало. Например, в ранней статье о петергофском Монплезире Бенуа критически отметил:

Принято смотреть на наши загородные дворцы исключительно с исторической точки зрения. Никому, за единичными исключениями, не приходит в голову обратить внимание на тот высокохудожественный интерес, который представляют все эти «большие» и «малые» дворцы, Марли, Монплезиры, пустыньки, гроты, беседки, птичники, турецкие и китайские домики. Эти очаровательные создания XVIII века известны публике только потому, что в одном из них Петр любил пировать со своими протеже (птенцами), в другом хранятся его чернильница, халат и туфли, в третьем – будто бы он сам, собственноручно, вырезал смешные украшения, в четвертом – Екатерина II занималась государственными делами в жаркие летние дни, в пятом – имеется стол с особым куриозным механизмом и т. д.[38].

Объединение «Мир искусства» выступало за новое отношение к воспоминаниям о прошлом. Его участники надеялись, что публика выйдет за рамки «engouement historique», простого понимания «прелести давности»; они хотели, чтобы в России ценили памятники Старого Петербурга с сугубо эстетических позиций, как нечто «истинно хорошее» и «вечно прекрасное»[39]. Они возражали против негативного отношения к образу столицы, преобладавшего в литературе и критике на протяжении почти всего XIX века.

Бенуа и его единомышленники относились к столице как к законченному произведению искусства. Они считали, что до середины XIX века, пока тенденция к архитектурной эклектике не начала портить общую панораму, Петербург был «по-своему великолепен и целостен, с особым стилем»[40]. В одной из своих самых важных статей, «Живописный Петербург», Бенуа призывал отнестись с большим вниманием к старым районам столицы, подчеркивая, что город, несмотря на всю холодность, которую так часто выделяли последние поколения русских писателей и критиков, чрезвычайно привлекателен.

Он, если красив, то именно в целом или, вернее, огромными кусками, большими ансамблями, широкими панорамами, выдержанными в известном типе – чопорном, но прекрасном и величественном. Все эти картины не очень веселы. Если сравнить виды Петербурга с некоторыми видами Парижа, то невольно явится на ум сравнение строгого римского сенатора с восхитительной греческой вакханкой. Но ведь и в римском сенаторе не меньше красоты, не меньше обаяния, нежели в вакханке, иначе бы римский сенатор не покорил бы весь мир и ту же самую вакханку. В Петербурге есть именно тот же римский, жесткий дух, дух порядка, дух формально совершенной жизни, несносный для общего российского разгильдяйства, но, бесспорно, не лишенный прелести [Бенуа 1991: 132][41].

Это описание столицы должно было вызвать в сознании два ряда ассоциаций. Прежде всего, Бенуа явно персонифицирует Санкт-Петербург, отождествляет город с его харизматичным, всемогущим основателем. Петр I, беспощадный и последовательный противник «российского разгильдяйства» во всех его проявлениях, часто изображался на живописных и скульптурных портретах как «древний римлянин». Оба знаменитых конных памятника царю, установленных в Санкт-Петербурге в XVIII веке, например, изображают Петра I в античных одеждах[42]. «Римская строгость» и «любовь к порядку» – это качества, которые можно понимать как в положительном, так и в отрицательном смысле. Для Бенуа они явно предпочтительнее очевидной альтернативы – «российского разгильдяйства», и, следовательно, как Петр I, так и Санкт-Петербург, ставший центром царских реформ, заслуживают скорее похвалы, чем порицания.

Однако в этом отрывке Бенуа не ограничивается тем, что просто принимает чью-либо сторону в известной дискуссии о последствиях петровских реформ, непрерывно бушевавшей на протяжении всего XIX века и породившей в 1830-х годах соперничающие друг с другом лагеря славянофилов и западников. Каждую из ключевых фраз в приведенной выше цитате можно прочесть не только как намек на Петра I, но и как отсылку к определенному архитектурному стилю. Слова Бенуа, кажется, рассчитаны на то, чтобы напомнить читателю о конкретном наборе местных памятников: «великих ансамблях» в стиле ампир начала XIX века. Впечатляюще реконструированная Карло Росси Дворцовая площадь, ансамбль Михайловского дворца, участок между Александринским театром и площадью Ломоносова, а также Адмиралтейство А. Д. Захарова, более чем что-либо другое в городе, являются поистине «римскими по масштабу и величию»[43]. Во второй половине XIX века такие градостроительные проекты вышли из моды и подверглись критике в прессе. Пришло новое поколение архитекторов и заказчиков, отвергавших стандарты прошлого. Им обычно не нравился стиль ампир как слишком «строгий», «суровый» и «скучный»[44]. Вместо него они предпочитали более «человечный» тип зданий, с большим количеством декоративных элементов, сочетанием венецианских и арабских мотивов или другими эклектичными узорами. Русский стиль привлек особенно активных сторонников, в том числе двух последних российских царей, Александра III и Николая II. Этим романтическим националистам было свойственно отвергать Cанкт-Петербург и его классические здания как чересчур европейские. Убежденные в том, что великие петровские реформы, приведшие к созданию в России «окна на Запад», в корне противоречили национальным интересам, они с тоской оглядывались назад и пытались возродить традиции Московского государства XVII века[45].

Рис. 4. Открытие памятника Петру I работы Этьена-Мориса Фальконе «Медный всадник» в 1782 году. Гравюра Мельникова, сделанная по рисунку Давыдова [Пыляев 1990б: 48]

В «Живописном Петербурге» Бенуа стремился противодействовать антиклассическим настроениям. Он высказывался против последних 50 лет строительства и того, что он считал неудачными проектами реставрации и непродуманными дополнениями к упорядоченной панораме города. Бенуа не одобрял ни новые западные стили, ни широко используемый русский стиль; он утверждал, что жителям следует прекратить попытки декорировать старые здания «дешевыми, отвратительными лепными “украшениями”», «пестрой, безвкусной плиткой» или «петухами… и другими “русскими” деталями». [Бенуа 1991: 134]. Он хотел, чтобы люди научились ценить уникальный облик исторического Петербурга, чтобы они признали, что сооружения, построенные как в непопулярном в настоящее время классическом стиле, так и в более ранней барочной манере, во многих случаях представляют собой бесценные национальные сокровища. Такие архитекторы, как Растрелли, Кваренги, Росси и Томон, хотя и были иностранцами по рождению, быстро адаптировались к уникальным условиям своей новой родины. Здания, которые они спроектировали, возможно, и не напоминали традиционные русские сооружения, но ими не следует пренебрегать, как простыми западными заимствованиями. Они являлись чем-то принципиально новым; бескрайние просторы России и огромные финансовые ресурсы ее знати позволили западным архитекторам воплотить свои идеи и теории так, как это не представлялось возможным в Италии или Франции. Петербург мог похвастаться прекраснейшими и наиболее полно реализованными образцами разнообразных архитектурных течений XVIII и начала XIX века. Неспособность западноевропейских специалистов сделать эти здания объектом своих исследований того периода была, по мнению Бенуа, «непростительной оплошностью», а пренебрежение и плохое обращение российской общественности с типичными сооружениями Санкт-Петербурга он считал еще большей трагедией [Бенуа 1991: 138].

Несмотря на то что в статье «Живописный Петербург» Бенуа подчеркивал внешнюю чуждость классического города в экстравагантных выражениях, он в конечном счете призвал своих соотечественников признать ансамбли в центре столицы чем-то типично русским, эстетическим чудом мирового значения, возникшим в результате уникальной географии России (бескрайнее пространство) и, по сути, неограниченных финансовых ресурсов. В последнем разделе «Живописного Петербурга» Бенуа особенно призывал российских художников гордиться Северной столицей и стараться в своих работах запечатлеть ее неповторимую красоту. Он полагал, что таким образом они смогут научить общественность бережно относиться к многочисленным памятникам города и его величественным панорамам. Они могли бы спасти Санкт-Петербург «от погибели, остановить варварское его искажение» и «оградить его красоту от посягательства грубых невежд». В последние десятилетия, утверждал он, российские художники не смогли выполнить эту важную задачу. Город, который художники и поэты в XVIII и начале XIX века изображали как великолепную «Северную Пальмиру», был в значительной степени забыт последующими поколениями. «В настоящее время, – утверждал Бенуа, – можно найти немало художников, занятых Москвой и умеющих действительно передать красоту и характер ее. Но нет ни одного, кто пожелал бы обратить серьезное внимание на Петербург». Это же можно сказать и о российских писателях: «За Петербург никто из больших поэтов второй половины XIX века не заступался» [Бенуа 1991: 136, 138].

Бенуа критиковал писателей конца XIX века за то, что они не признавали внешней красоты столицы, но это не значит, что он хотел, чтобы они отказались от столетней литературной истории и вернулись к составлению панегирических од в манере Ломоносова и Державина[46]. Бенуа явно одобрял описания столицы, сделанные Пушкиным, Гоголем и Достоевским. Он понимал, что у города есть его темная сторона, что он представляет собой нечто большее, чем просто коллекцию «великолепных» классических фасадов. Петербург также оставался «фантастическим», «мрачным» и даже немного «страшным» [Бенуа 1991: 132–133]. На самом деле для Бенуа потенциально страшные аспекты характера столицы, по-видимому, способствовали ее привлекательности.

В этой чопорности, в этом, казалось бы, только филистерском «бонтоне» есть даже что-то фантастическое, какая-то сказка об умном и недобродушном колдуне, пожелавшем создать целый город, в котором вместо живых людей и живой жизни возились бы безупречно исполняющие свою роль автоматы, грандиозная, неслабеющая пружина. Сказка – довольно мрачная, но нельзя сказать, чтобы окончательно противная. Повторяю – в этой машинности, в этой неестественности – есть особая и даже огромная прелесть, во всяком случае, большая прелесть, нежели в буржуазно толковой, усердной жизни Берлина [Бенуа 1991: 133].

Это гофмановское описание города, кажется, отсылает к Пушкину, Гоголю и к раннему Достоевскому. Бенуа, возможно, мало интересовали изображенные писателями социальные проблемы, скрупулезные рассказы этих авторов о «маленьких людях» и убогих условиях жизни, но он находил наполнявшую их труды ужасающую атмосферу захватывающей с эстетической точки зрения. Он, кажется, понял «фантастический», «призрачный» Петербург – город, где коллежские асессоры превратились в беспомощных роботов, где носы, портреты и отражения приобрели неестественную силу, как своего рода символическое кукольное представление. У Бенуа был талант к театральному оформлению, и он, без сомнения, интуитивно чувствовал, что ужас и великолепие художественно совместимы. История беспомощной жертвы, оказавшейся в пасти враждебного сверхъестественного существа (представлявшего на каком-то уровне, конечно, саму столицу), – обычный сюжет произведения о Петербурге XIX века – выглядела особенно эффектно на фоне бесконечного ряда классических фасадов.

Из всех писателей XIX века наибольшее сходство, вероятно, Бенуа имел с Пушкиным. Оба они обладали способностью воспринимать Санкт-Петербург одновременно двумя способами: как чудесное творение русского царя, достойное величайшего хвалебного гимна, и как странное и зловещее место, естественную декорацию для великих трагедий. В «Живописном Петербурге» Бенуа призвал писателей включать в свои произведения описания города обоих типов. Им стоило бы продолжать исследовать темное подбрюшье Северной столицы, но им также не следует забывать время от времени останавливаться и, подобно Пушкину в первой части «Медного всадника», воспевать внешнее очарование города.

Мысли о сохранении облика Северной столицы и о спасении великолепных центральных районов города от разрушения начали занимать Бенуа в самом начале эпохи «Мира искусства». В 1899 году, за три года до публикации «Живописного Петербурга», он начал регулярно печатать в журнале короткие статьи о городе. Судя по всему, эти произведения быстро привлекли внимание определенной части читающей публики. В связи со стремительно приближающимся двухсотлетием со дня основания Петербурга произошел всплеск интереса к истории города и его архитектурным памятникам, что было, пожалуй, вполне предсказуемо. Бурные протесты Бенуа против недавних актов архитектурного вандализма и его краткие описания местных достопримечательностей вызвали у людей сочувствие и потребность в более детальных и систематических исследованиях. «Мир искусства», однако, во многих отношениях не слишком подходил для решения задачи удовлетворения этого растущего интереса. Журнал носил в общем и целом энциклопедический характер, и, как правило, отдельный номер мог содержать не более одной краткой статьи о столице или несколько фотографий. Его редакция стремилась к широкому освещению вопросов современного искусства как в России, так и за рубежом, и поэтому не могла позволить себе выделять большое количество страниц для одной проблемы. Ожидалось, что каждый выпуск будет содержать обзоры выставок, новости о недавних аукционах, переводы перспективных исследований по истории искусства, восторженные описания новых школ живописи и эстетических тенденций, проекты реформ консервативных культурных учреждений, таких как Академия художеств, Эрмитаж и Императорское общество поощрения художеств, и связанную с этим полемику. Предполагалось, что в каждом номере будет солидный литературный раздел с участием ведущих российских символистов.

Иногда сотрудники «Мира искусства» меняли формат журнала, отходя от строго энциклопедического подхода и посвящая большую часть номера изложению одной темы. Однако такие узконаправленные номера печатались относительно редко. Один из таких выпусков появился в 1899 году в связи со столетием со дня рождения Пушкина; еще несколько вышли в период с 1902 по 1904 год. Более того, во всех случаях, за исключением пушкинского, эти номинально тематические номера включали, наряду с текстом и иллюстрациями, относившимися к рассматриваемой теме, большое количество посторонних материалов. Единственный тематический номер, посвященный Санкт-Петербургу, первый выпуск 1902 года, в этом смысле типичен. Он открывается фронтисписом, украшенным словом «Петербург» и изображением Петропавловской крепости. Издание содержит расширенную серию фотографий и репродукций с архитектурными видами Северной столицы. Основополагающая статья Бенуа «Живописный Петербург» появляется в разделе «Хроника». Эти материалы занимают около трети журнального номера. Остальные страницы заполнены статьями на другие темы. Как показывает это описание, даже в выпусках, теоретически посвященных одной теме, «Мир искусства», как правило, оставался энциклопедическим. Одна краткая статья о Санкт-Петербурге и серия иллюстраций – самое большее, чего можно было ожидать.

Очевидно, в силу желания уйти от энциклопедического формата и более подробно писать как о художественной культуре прошлого в целом, так и конкретно о Старом Петербурге, Бенуа был готов приняться за другие проекты, связанные с периодической печатью, уже на раннем этапе существования «Мира искусства»[47]. Летом 1900 года П. П. Марсеру, член руководящего комитета Императорского общества поощрения художеств, встретился с Бенуа в Париже на Всемирной выставке и предложил ему должность редактора журнала. Бенуа быстро согласился, несмотря на то что предложение было неожиданным: в то время издание «Искусство и художественная промышленность», которое Марсеру надеялся передать А. Бенуа, было одним из главных полемических оппонентов «Мира искусства». В течение двух дней Бенуа разработал конкретные идеи по обновлению журнала. Он предложил отказаться от его нынешнего формата и создать тонкий ежемесячный журнал, частично смоделированный по образцу популярных европейских периодических изданий «L’art pour tous», «Formenschatz», «Bilderschatz» и «Skulpturenschatz», которые опирались на иллюстративный материал для просвещения своей читательской аудитории. Каждый выпуск должен был состоять в основном из высококачественных репродукций произведений искусства, дополненных при необходимости краткими, но точными историческими комментариями. Более того, Бенуа утверждал, что журнал мог бы разумно ограничиться каталогизацией культурных ценностей, расположенных на российской земле. Музеи, дворцы, церкви и частные коллекции страны содержали множество прекрасных произведений, замечательных образцов различных национальных и зарубежных художественных стилей. Поскольку мало кто имел доступ к этим местам, публикация репродукций сама по себе принесла бы значительную общественную пользу. Если общество одобрит его план, Бенуа предложил дать журналу соответствующее новое название: «Художественные сокровища России».

В своих воспоминаниях Бенуа позже отметил, что, разрабатывая идеи для нового журнала, он очень хорошо осознавал необходимость сделать его как можно более непохожим на «Мир искусства». Он не хотел конкурировать с изданием, над которым он и его друзья работали в течение двух лет. Без сомнения, эта забота помогла оформить предложения, которые он направил в Общество поощрения художеств. Когда Бенуа решил отказаться от освещения искусства Западной Европы и снизить значимость текста, он вполне мог иметь в виду интересы в первую очередь «Мира искусства». Однако по большей части, несмотря на работу в условиях определенных ограничений, наложенных им самим, Бенуа, похоже, был в восторге от итоговой формы своего проекта для «Художественных сокровищ России». Он позднее написал в мемуарах о своем настроении при подаче предложения: «…уж очень мне вдруг захотелось получить в свои руки ведение такого дела…» [Бенуа 1990–1993, 2: 314]. Этот всплеск энтузиазма, без сомнения, отчасти был вызван мыслью о том, что предлагаемая публикация позволит ему исследовать ряд давно интересовавших его тем: он сможет изучить лучшие коллекции России и собрать информацию о ее прекрасных дворцах и парках. Однако Бенуа, возможно, привлекло также и то, что, став редактором принадлежащего обществу издания, он, вероятно, получит значительную независимость. «Мир искусства» был совместным предприятием и, следовательно, всегда отражал интересы и вкусы разных людей, в том числе и в первую очередь его редактора Дягилева. Новый журнал предоставил Бенуа собственную платформу, ему лично принадлежало последнее слово во всех редакционных решениях. В своих воспоминаниях Бенуа всегда называет «Художественные сокровища России» «своим» изданием, а «Мир искусства» – «нашим» [Бенуа 1990–1993, 2: 313].

Бенуа передал руководящему комитету общества вместе со своими предложениями о реорганизации журнала только одно значительное требование. Он потребовал права вести себя так, как считает нужным, когда не выступает в качестве редактора, и публиковать все, что пожелает, в других изданиях. Совет организации быстро согласился со всем, добавив только одно важное условие: все материалы для «Художественных сокровищ России», включая бумагу и репродукции, должны быть приобретены внутри страны. Понимая, что это значительно усложнит его работу, Бенуа согласился.

Осенью 1900 года Бенуа готовился к выпуску нового журнала, делая подготовительные заказы. Поскольку первый номер журнала должен был выйти в начале 1901 года, ему пришлось действовать быстро, заключая сделки с типографиями и обеспечивая надежную поставку высококачественной бумаги. Более того, он знал, что с приходом осени в Санкт-Петербурге будет затруднительно фотографировать из-за отсутствия солнечного света, и хотел запастись иллюстрациями на весь зимний сезон. Несколько недель он вместе с фотографами ездил по городу и снимал на пленку различные виды. В примечаниях к иллюстрациям Бенуа полагался в основном на свой собственный опыт. Позже он утверждал, что лично написал «по меньшей мере, три четверти напечатанного текста», появившегося в «Художественных сокровищах России», включая не только примечания, сопровождавшие иллюстрации, но и большую часть материалов для «ежемесячной хроники» и обзоров других периодических изданий и книг [Бенуа 1990–1993, 2: 361]. Когда Бенуа не считал в своей компетенции комментировать какую-либо тему самостоятельно, он обычно обращался к одному из своих старых друзей в кружке «Мир искусства» или при необходимости к сторонним экспертам: профессора Санкт-Петербургского университета и руководители различных отделов Эрмитажа регулярно публиковали комментарии для журнала.

Едва появившись, «Художественные сокровища России» получили очень благоприятные отзывы и быстро завоевали популярность у российских читателей[48]. Хотя журнал не участвовал в той бурной полемике, которая принесла «Миру искусства» внимание и славу, и поэтому в некоторых отношениях играл менее заметную роль на культурной сцене, он был по-своему новаторским. К середине 1901 года Бенуа приобрел значительные навыки редактора и начал уделять пристальное внимание отбору и оформлению материалов для каждого выпуска. Он начал тематически группировать иллюстрации и размещать пояснительные тексты в разумной близости от картинок, к которым они относились. Хотя сейчас это может показаться очевидной организационной стратегией, в «Мире искусства» это не практиковалось. Там, особенно в течение первых двух лет издания, текст и изображения часто распределялись беспорядочно, иллюстрации к одной статье оказывались размещены в другой или ряд репродукций появлялся в середине текста без видимой причины[49]. Кроме того, виньетки и другие украшения, используемые для оформления страниц «Мира искусства», часто не соответствовали сопровождаемым произведениям, а художники выбирали мотивы по своей прихоти, редко задумываясь о статьях, которые в конечном итоге появятся на украшаемых ими страницах.

Рис. 5. Е. Е. Лансере. Фронтиспис для «Мира искусства». 1902. № 1. Специальный выпуск, посвященный двухсотлетию Санкт-Петербурга. С. 55.

Бенуа работал совсем по-другому. Он четко рассматривал каждый выпуск «Художественных сокровищ России» как единое произведение искусства и организовывал текст и картинки так, чтобы произвести комплексное впечатление на читателя. С момента основания журнала Бенуа начал собирать значительные выпуски, посвященные одной теме. Китайский дворец в Ораниенбауме, коллекция голландской живописи П. П. Семенова-ТяньШанского и Строгановский дворец в Санкт-Петербурге – все это получило всестороннее освещение в 1901 году. Каждый тематический выпуск содержал впечатляющие серии репродукций и фотографий, включая снимки, сделанные в местах, часто все еще остававшихся преимущественно закрытыми для посетителей. Бенуа также, как правило, предпочитал изменять для этих специальных номеров формат своего журнала и включал в них более длинные статьи, носившие более научный характер. Например, в выпуске 1902 года, посвященном Петергофу, были опубликованы важная статья Бенуа, эссе популярного историка И. Н. Божерянова, а также статья, содержавшая информацию, собранную в Архиве Министерства двора А. И. Успенским. Для выпуска, посвященного эпохе Петра I, вышедшего в начале 1903 года, Бенуа написал короткую статью о старой гипсовой маске, которую он нашел забытой в шкафах Петровской галереи Эрмитажа. Исследования показали, утверждал он, что отливка была сделана с лица царя и что это было сделано, когда Петр I был еще жив[50].

По сути, несколько раз в год Бенуа посылал своим читателям вместо обычных журнальных выпусков богато иллюстрированные книги, специальные тома, в которых часто описывались места и объекты, расположенные в Санкт-Петербурге, а иногда содержались настоящие научные открытия. Эти монографические номера пользовались большим успехом у публики и быстро начали привлекать внимание других редакторов и журналистов. К началу 1902 года казалось, что даже «Мир искусства» склонен временами подражать подходу Бенуа. Несмотря на то что Дягилев по большей части оставался приверженцем создания журнала энциклопедического характера, он в 1902 и 1903 годах подготовил несколько выпусков, где основная часть текста в разделе искусства и большинство иллюстраций были сосредоточены на одной теме[51]. Тематический подход в более сложной форме позже также был использован в популярном журнале «Старые годы». Каждое лето с 1907 по 1916 год у этого журнала выходил тройной выпуск, как правило, почти полностью посвященный исследованию какого-то одного аспекта русского искусства и культуры, такого как искусство XVIII века, искусство эпохи Александра I или, например, дворцово-парковый ансамбль в Гатчине[52]. В другое время года часто выходили одиночные и двойные тематические выпуски.

Внедрение системы Бенуа, где целые номера посвящались изучению тех или иных тем, неизбежно повлекло за собой изменения в работе художественных журналов. Составление иллюстрированной научной монографии объемом от 200 до 500 страниц, в зависимости от количества и объема выпусков, которые она должна была заменить, представляло собой сложную задачу. Писателям, фотографам и оформителям приходилось чрезвычайно тесно сотрудничать, чтобы обеспечить согласованность. Если они хотели последовать примеру Бенуа и внести научный вклад, а не просто пересказывать общепринятые факты, то им необходимо было проводить обширные исследования и знакомиться как с печатными источниками, так и с архивными записями. Писатели были особенно заинтересованы в изучении Старого Петербурга: где-то от трети до половины материалов, опубликованных в «Художественных сокровищах России» и в «Старых годах», были посвящены искусству и архитектуре Северной столицы. Авторы работали с материалами Публичной библиотеки Петербурга и в различных городских архивах, охотясь за старыми путеводителями, картами, мемуарами и описями дворцов и музеев. Были заново открыты работы Богданова, Георги, Башуцкого, Свиньина и Пыляева, и их признали важными историческими источниками.

Журналисты «Художественных сокровищ России» и «Старых годов» часто цитировали в своих статьях эти тома. Они оценили богатство фактической информации, содержавшейся в книгах, а также их остроумие и стиль. Однако они также обнаружили в них существенные недостатки. Люди, составлявшие путеводители по Санкт-Петербургу в XVIII и XIX веках, уделяли очень мало внимания художественным вопросам. История искусства и критика как дисциплины были в России до начала XX века недостаточно развиты. В результате большинство летописцев, работавших в более ранние периоды, на самом деле не понимали важности точного документирования внешнего вида архитектурных памятников. Даже если они могли оценить великолепие потрясающих панорамных видов города, им не хватало специального словаря, чтобы детально описать здания, которыми они восхищались. Их сильной стороной было изложение исторических фактов и составление списков дорогих предметов декоративного искусства, выставленных в различных дворцах и учреждениях, а не классификация и оценка произведений искусства с научной точностью. Более того, те, кто писал о городе в XVIII и XIX веках, часто не предоставляли своим читателям информацию об источниках, использованных в их исследованиях. Они не объясняли, как они датировали то или иное сооружение или откуда узнали имена владельцев и архитекторов. Как с досадой отметил И. Э. Грабарь, писатели либо вообще не утруждали себя включением в повествование каких-либо цитат, либо, как Петр Петров, они, казалось, «намеренно – чтобы не попользовались другие – заметали все следы своих источников…»[53]. Анекдоты, смутные воспоминания пожилых жителей города и собственные догадки автора часто смешивались с очень ценными фрагментами информации, собранной из малоизвестных и вполне надежных источников. Старые книги о городе также часто не отвечали особым потребностям различных групп современных ученых, посетителей и жителей. Удобных карманных путеводителей по многим важным местным достопримечательностям не существовало, в большинстве местных музеев не было точных и современных каталогов, доступных для специалистов, и очень существенная информация, которая давно должна была появиться в печати, часто оставалась запертой в архивах. Как заметил Бенуа в рецензии на книгу в 1904 году:

Одно из доказательств нашей малокультурности – это недостаток в порядочных путеводителях. Смешно сказать, но Петербург, этот богатейший по своим художественным сокровищам город, до сих пор не имел порядочного русского чичероне. Русский, желающий ознакомиться со своей столицей, должен был прибегать к иностранному «Бэдекеру». Но и «Бэдекер» по Петербургу далеко не так хорошо составлен, как классические путеводители того же издателя по Германии и Италии. Оно и немудрено, при скудности источников. У нас не было еще наших Наглеров, Буркхардтов, Пасаванов, Кавалькасалей – которыми так кстати умеет пользоваться «Бэдекер». В большинстве наших музеев даже нет толковых каталогов. Исключением, правда, является главный из них: Эрмитаж, но зато одни каталоги по Эрмитажу составляют целую специальную библиотеку, которой едва ли может пользоваться обыкновенный турист[54].

Здесь Бенуа указывает на значение путеводителей по достопримечательностям и других, даже более важных литературных форм в процессе изучения города.

Писатели, публиковавшие свои труды в крупнейших художественных журналах Санкт-Петербурга, в своих статьях и рецензиях не просто жаловались на нехватку литературы о городе, но в значительной степени взяли на себя решение этой проблемы. Выйдя за рамки журнальных статей и тематических выпусков, они быстро начали мечтать о независимых издательских проектах и обширных программах исследований. Целое поколение молодых писателей, которые начали свои писательские карьеры в журнале Бенуа или в издании «Старые годы», – такие как В. Я. Курбатов, П. Н. Столпянский и Г. К. Лукомский, – в 1910–1920-х годах самостоятельно написали ценные монографии о Петербурге. Они опубликовали незаменимые путеводители по Северной столице и ее пригородам, существенные исследования по садово-парковому искусству и ценные аннотированные библиографии. Зачастую они стремились подчеркивать в своей работе идеи, которые активно пропагандировались в периодических изданиях по охране памятников старины: культурное наследие прошлого следует рассматривать как бесценное сокровище; значимые памятники любой ценой должны быть защищены от разрушения и ошибочных проектов реконструкции. Несмотря на свой явно европейский облик, Санкт-Петербург представляет собой уникальное российское явление огромной эстетической важности, которое до сих пор не получило должного научного внимания. Даже, казалось бы, несущественные детали, такие как выбор цвета краски или изменение – добавление или удаление небольших декоративных элементов на внешней стороне отдельного исторического здания, – могут существенно повлиять на городской район в целом и, следовательно, заслуживают тщательного рассмотрения [Курбатов 1993: 3, 8, 30, 40, 109]. Путеводители сыграли особенно важную роль в распространении взглядов и приоритетов защитников культурного наследия среди российской общественности, поскольку эта форма привлекала относительно широкую и разнообразную аудиторию.

Первые большие тематические выпуски о Старом Петербурге, собранные Бенуа в его журнале «Художественные сокровища России», открыли новую эру в изучении и описании Северной столицы. Хотя интерес к городу неуклонно рос с тех пор, как Бенуа в 1899 году впервые выступил в «Мире искусства» против вандализма, движение за сохранение наследия прошлого фактически вступило в свои права, только когда он в 1901 году занял пост редактора нового журнала Общества поощрения художеств. Бенуа и его союзники приобрели платформу, с которой они могли выражать свои взгляды на постоянной основе. Поскольку каждый месяц у них была возможность печатать новые статьи по вопросам сохранения культурного наследия, у них появился реальный стимул погрузиться в изучение города, который они любили. Стремясь предоставить российской общественности информацию о городе в удобной и доступной форме, они в конечном итоге начинали создавать новый вид путеводителя, в котором больше внимания уделялось занимающим их вопросам искусства.

Пребывание Бенуа на посту редактора «Художественных сокровищ России» резко оборвалось в начале 1903 года, вскоре после того, как он опубликовал под собственным именем в журнале «Мир искусства» крайне негативный отзыв о выставке, организованной Обществом поощрения художеств. Хотя трудовое соглашение Бенуа давало ему полную свободу печатать все, что он пожелает, в любых изданиях, кроме «Художественных сокровищ России», общество посчитало, что его предали. Члены руководящего комитета возражали против того, чтобы их сотрудник выступал с критикой в прессе, и проголосовали за то, чтобы отправить Бенуа официальное письмо с выговором, угрожая ему увольнением, если он когда-либо снова публично будет подвергать общество нападкам. Пять дней спустя Бенуа подал в отставку. Общество назначило на его место А. В. Прахова, намного более пожилого искусствоведа[55].

Под руководством Прахова «Художественные сокровища России» продолжали существовать еще пять лет. В своих воспоминаниях Бенуа неоднократно критиковал свою замену, полагая, что, как только Прахов занял пост редактора, стандарты публикаций в журнале начали резко снижаться [Бенуа 1990–1993, 2: 391–392]. Хотя «Художественные сокровища России» постепенно утратили часть своего блеска, скатившись в посредственность, перемены произошли не так резко, как представлял Бенуа. По крайней мере поначалу у Прахова все шло довольно хорошо, отчасти благодаря использованию материалов, которые Бенуа оставил в редакции журнала после своего внезапного ухода. Прахов ознакомился с архивными данными, собранными Бенуа, его идеями для будущих выпусков и даже контактами, которые он приобрел за годы работы над «Художественными сокровищами России». В 1903 и 1904 годах он реализовал планы своего предшественника по тематическим выпускам о Павловске и Царском Селе.

Хотя Бенуа, возможно, реализовал бы эти проекты немного по-другому, каждый выпуск в том виде, в котором его выпустил Прахов, являлся замечательным достижением. Тематический номер о Павловске, вышедший в 1903 году, по сей день остается важным источником знаний для искусствоведов[56]. Помимо большой статьи Успенского и прекрасной серии фотографий, в нем содержится ряд важных документов, таких как старые каталоги и описания Большого дворца, в том числе одно, написанное в 1795 году великой княгиней Марией Федоровной ее собственным почерком. Эти записи никогда ранее не были доступны широкой публике, и, естественно, их публикация представляла собой событие большой значимости. Материал, появившийся в «Художественных сокровищах России» в следующем году и касавшийся Царского Села, был во многих отношениях не менее важен[57]. Старый знакомый Бенуа Успенский снова написал большую часть текста. У него был доступ к архивам Министерства двора, куда было очень трудно попасть, и в результате его статьи всегда были наполнены замечательными фактами и цитатами, взятыми из переписки императриц, архитекторов и инженеров. В последующие годы Успенский собирал информацию для Прахова о других объектах, включая такие дворцы, как Мраморный, Аничков и Зимний. Во многом благодаря его участию журнал «Художественные сокровища России» смог продолжить публикацию хороших тематических выпусков о чудесах Старого Петербурга почти до своего закрытия.

Подчеркивая важность тематических выпусков «Художественных сокровищ России» под руководством Прахова, я не хочу сказать, что журнал не пострадал от ухода Бенуа. Хотя Прахов явно старался сохранить как можно большую преемственность в первые годы своего пребывания на этом посту, многие авторы после увольнения Бенуа отказались работать в «Художественных сокровищах России», в том числе, конечно, члены кружка «Мир искусства». Такие художники, как Е. Е. Лансере, М. В. Добужинский и Л. С. Бакст, которые неоднократно охотно соглашались помогать Бенуа, не контактировали с Праховым. В. Я. Курбатов и С. П. Яремич, двое молодых людей, часто работавших над публикациями общества, также не стали сотрудничать с новым редактором[58].

Покинув «Художественные сокровища России», Бенуа переключил свое внимание на другие проекты, и в первую очередь на «Мир искусства». Хотя он никогда полностью не прекращал сотрудничать с изданием Дягилева, в 1901 и 1902 годах Бенуа, вполне понятно, был занят делами своего журнала [Добужинский 1987: 198]. В 1903 и 1904 годах он большую часть времени и сил посвятил «Миру искусства», в конце концов заняв пост соредактора. По взаимному согласию 6 из 12 номеров «Мира искусства», вышедших в 1904 году, были подготовлены Дягилевым, 6 – Бенуа[59]. Номера, собранные Бенуа, как, наверное, следовало ожидать, в некоторых отношениях напоминали выпуски «Художественных сокровищ России»: они были посвящены искусству прошлого, а не современным произведениям, содержали мало литературных и философских материалов и носили преимущественно тематический, а не энциклопедический характер. Журнал включал блоки материалов на следующие темы: усадьба «Архангельское», недавняя историческая выставка предметов декоративного искусства, средневековые иллюстрированные рукописи, московский классицизм, патриаршая ризница в Москве и народное искусство Русского Севера.

Интересно, что ни один из выпусков журнала «Мир искусства», которые Бенуа редактировал в 1904 году, не был посвящен архитектуре Старого Петербурга. Возможно, Бенуа считал, что Прахов обошел его, или он просто чувствовал, что ему нужно перейти к новым темам после разочарований предыдущего года. Его планы описать Павловск и Царское Село, ему казалось, были у него отняты и реализованы несовершенно; он, возможно, решил, что нет смысла к ним возвращаться. Независимо от того, что мотивировало решение Бенуа, он явно отказался от идеи использовать художественные журналы и тематические выпуски в качестве средства для изучения Старого Петербурга, по крайней мере на какое-то время[60].

«Мир искусства» закрылся в начале 1905 года. С началом Русско-японской войны государственные расходы на культуру резко сократились, и издание потеряло государственную субсидию. Хотя Дягилев искал альтернативные источники финансирования, в конечном счете он не смог ни с кем договориться[61]. В любом случае, основные авторы журнала уже начали развивать разные самостоятельные проекты. Как заявил в своих воспоминаниях Бенуа: «Мы все трое, С. Дягилев, Дмитрий Философов и я, устали возиться с журналом, нам казалось, что все, что нужно было сказать и показать, было сказано и показано, поэтому дальнейшее явилось бы только повторением, каким-то топтанием на месте, и это особенно было нам противно» [Бенуа 1990–1993, 2: 410]. В конце концов они решили, что пришло время других начинаний.

Три года спустя закрылись и «Художественные сокровища России», также частично из-за финансовых трудностей. В середине 1907 года бюджетная комиссия второй Государственной Думы проголосовала за отмену ежегодной субсидии журналу в размере 10 000 рублей. Члены комиссии утверждали, что, поскольку издание «предназначено для привилегированных классов», оно не заслуживает финансовой помощи от правительства[62]. Хотя в последнем номере «Художественных сокровищ России» за 1907 год Прахов оптимистично говорил о будущем журнала, утверждая, что нашел новые источники финансирования на предстоящий год, в 1908 году журнал не появился[63]. В любом случае, к этому моменту он уже перестал играть существенную роль в культурной жизни столицы. В январе 1907 года увидело свет новое художественное издание, которое в значительной степени вытеснило журнал Прахова, взяв на себя роль рупора движения за сохранение городских памятников.

Периодическое издание «Старые годы», которое, вероятно, больше всего способствовало популяризации культа Старого Петербурга в России начала ХХ века, было создано группой людей, по большей части не игравших заметной роли ни в «Мире искусства», ни в журнале Бенуа «Художественные сокровища России»: это В. А. Верещагин и Я. В. Ратьков-Рожнов, члены кружка любителей русских изящных изданий, С. Н. Тройницкий и А. А. Трубников, основатели недавно созданного издательства «Сириус», П. П. Вейнер, известный петербургский коллекционер, С. К. Маковский, искусствовед и поэт. Эти люди представляли вторую волну журналистов – сторонников сохранения наследия старины, поборников предыдущих кампаний Бенуа по спасению памятников России, которые после закрытия журналов «Мир искусства» и «Художественные сокровища России» решили организовать собственное высококачественное издание.

Где-то в середине 1907 года, в первый год жизни журнала «Старые годы», эта первоначальная редакционная группа немного расширилась, включив в себя барона Н. Н. Врангеля, молодого критика, который помог Дягилеву в 1905 году организовать важную выставку портретной живописи, и наконец самого Бенуа. Согласно опубликованным штатным расписаниям, Бенуа входил в редакционную коллегию «Старых лет» с середины 1907 года до закрытия журнала в 1916 году. Однако он никогда не имел решающего голоса. В своих воспоминаниях Бенуа всегда говорил о «Старых годах» как о периодическом издании, которое редактировалось сначала Верещагиным, а затем Вейнером, но в котором, возможно, интеллектуально доминировал Врангель, являвшийся, по словам Бенуа, «сердцем и душой» нового коллектива [Бенуа 1990–1993, 2: 336].

Несмотря на то что «Старыми годами» руководила группа людей, которые по большей части никогда не играли заметной роли ни в «Мире искусства», ни в «Художественных сокровищах России», журнал во многом шел по стопам своих предшественников. Он преследовал аналогичную цель в отношении культуры прошлого и принял программу, во многом напоминавшую первоначальные идеи Бенуа для «Художественных сокровищ России». В редакционных заявлениях, напечатанных в первых выпусках «Старых годов», организаторы журнала обещали, что новое периодическое издание будет знакомить своих читателей с «художественным наследием России и зарубежных стран»[64]. Заявление гласило, что в журнале будут писать о произведениях искусства из государственных и частных коллекций, приводить информацию о забытых архитекторах, художественных школах и техниках, регулярно публиковать бюллетени о текущей работе по сохранению памятников, о недавних музейных приобретениях и экспонатах, относящихся к культуре прошлого.

Конечно, можно отметить некоторые различия между программой, предложенной для журнала «Старые годы» зимой 1907 года, и политикой, проводимой Бенуа в «Художественных сокровищах России», но они, вероятно, отражают разницу в обстоятельствах создания обоих журналов, а не реальное расхождение их целей. «Старые годы» были свободны от многих внешних воздействий, сформировавших «Художественные сокровища России». Его организаторам не было нужно учитывать особенности другого издания, поэтому они могли позволить себе обойтись без некоторых искусственных ограничений, которые Бенуа наложил на свой журнал, чтобы он не конкурировал с «Миром искусства». Например, в «Старых годах» никогда не существовало официальной политики, ограничивавшей его деятельность освещением событий и объектов, расположенных на территории России. Хотя на практике журнал, как правило, фокусировался на таких темах, статьи о некоторых аспектах западноевропейской художественной жизни появлялись регулярно. Также редакция никогда не отказывалась от содержательных научных работ. С самого начала «Старые годы» задумывались своими организаторами как толстый журнал, где значительное место будет отдано статьям, в отличие от «Художественных сокровищ России», в которых преобладали иллюстрации.

Помимо этих различий, «Старые годы» очень напоминали журнал Бенуа как по формату, так и по подходу. Особенно бросается в глаза сходство в освещении тем, связанных с Санкт-Петербургом. Как и «Художественные сокровища России», «Старые годы» публиковали большое количество материалов о памятниках столицы и необходимости их сохранения. Восторженные описания архитектурных шедевров и сообщения о недавних актах вандализма – явно бессмысленном разрушении любимых сооружений и фасадов – появлялись каждый месяц. Авторы, писавшие эти статьи, в подавляющем большинстве стремились в своем повествовании перекликаться с Бенуа, заимствуя из его знаменитых эссе о благоустройстве столицы как основную лексику, так и идеи. Они воспевали Санкт-Петербург за его «величественный» и «великолепный» вид, отмечали значимость его ансамблей, говорили о важности того, чтобы центральные площади не были загромождены, и, возможно, самое главное – пропагандировали идеи о том, что исторический Санкт-Петербург заслуживает признания в качестве сугубо российского культурного феномена[65]. Как только был налажен выпуск нового периодического издания, свои статьи в него стали присылать писатели, регулярно публиковавшие эссе на исторические темы в «Мире искусства» и «Художественных сокровищах России». Курбатов, Фомин, Яремич, Грабарь и Успенский – все они время от времени представляли свои работы. Участие этих известных ученых и критиков, без сомнения, сделало «Старые годы» еще более похожими на ранее издававшиеся журналы, проводившие политику по сохранению и защите памятников старины.

Однако по крайней мере в одном отношении освещение Санкт-Петербурга в «Старых годах» можно считать поистине инновационным. Как я уже отмечала в этой главе, авторы журналов «Мир искусства» и «Художественные сокровища России», говоря о спасении Старого Петербурга, в первую очередь имели в виду памятники и районы столицы, построенные во времена правления Петра I, Елизаветы, Екатерины II, Павла и Александра I, то есть сооружения барокко, ранней классики и ампира. Примеры более поздних направлений в архитектуре – неоготические, псевдоренессансные здания и здания в стиле рококо, которые начали появляться в столице во время правления Николая I, не заслужили благосклонного внимания ни в «Мире искусства», ни в «Художественных сокровищах России». В этот ранний период и Бенуа, и его наиболее видные сторонники, как правило, не включали эти памятники в программу по сохранению наследия, поскольку они считали их примерами эклектического течения в искусстве, которое ознаменовало собой упадок и привело, по их мнению, к окончанию золотого века русской архитектуры. По этой причине данные сооружения не считались достойными сохранения. В течение десятилетия, когда существовал журнал «Старые годы», некоторые представители движения за сохранение наследия старины стали пересматривать эту оценку.

Летом 1913 года «Старые годы» сделали тройной выпуск в честь трехсотлетнего юбилея династии Романовых. В нем содержалось несколько статей, посвященных художественному наследию эпохи правления Николая I. Центральным элементом номера было длинное, вдумчивое эссе Бенуа и его старого коллеги по «Миру искусства» Н. Е. Лансере, в котором предлагался новый, всеобъемлющий подход к работе по сохранению памятников старины. Авторы отмечали в начале своей статьи:

Еще совсем недавно все, что оставила эпоха, отстоявшая от нас на 60–80 лет, казалось верхом безвкусицы, чем-то таким, что совершенно лишено художественного смысла и прелести. <…> И однако за последнее время замечается и здесь неизбежный поворот отношения. Непонятным образом то, что всего лет десять тому назад казалось отвратительным, стало теперь казаться трогательным и милым[66].

Для Бенуа и Лансере этот недавний сдвиг как в их собственных личных пристрастиях, так и в преобладавшем критическом отношении свидетельствовал о важном факте: художественные стандарты неизбежно меняются с течением времени. Стили и тенденции, популярные в данном временном отрезке, в конечном итоге выходят из моды, становясь предметом насмешек и оскорблений. Однако часто через некоторое время они снова начинают привлекать поклонников. Этот процесс, по мнению Бенуа и Лансере, представляет собой своего рода естественный закон художественного развития: «Прошлое начинает становиться привлекательным только тогда, когда мы всем своим существом чувствуем, что оно действительно прошлое, что оно отошло в бездну веков и “больше не мешает”»[67].

Представление о том, что перемены естественны, что красота не является абсолютной, явно подрывает основы любых попыток городского планирования и мер по «исправлению ошибок», которые строятся исключительно на симпатиях и антипатиях нынешних экспертов. Если наша оценка искусства недавнего прошлого может измениться к лучшему, то группы по сохранению памятников старины должны попытаться сохранить лучшие образцы каждого стиля и периода; они должны предвидеть пристрастия своих детей. Величайшее изменение в идеологии защитников наследия прошлого, которое можно обнаружить на страницах «Старых годов», – это отход от абсолютных оценок достоинств периодов и стилей в сторону более широкого понимания Старого Петербурга. Хотя некоторые писатели, такие как Курбатов и Лукомский, продолжали какое-то время придерживаться старых стандартов, настаивая на абсолютном превосходстве стиля ампир и выступая против эклектики, многие другие быстро приняли новый, более мягкий подход, предложенный Бенуа и Лансере в совместной статье 1913 года. Они стремились сохранить в неприкосновенности так любимые ими великие имперские ансамбли и боролись против строительства объектов, которые могли бы их заслонить, но за пределами центральных районов города спокойно терпели значительную долю эклектики[68].

«Старые годы» пользовались у читающей публики значительным успехом, со временем став, по некоторым подсчетам, одним из самых популярных журналов во всей Европе. Число подписчиков выросло с 1000 в 1907 году до 5000 в 1914 году[69]. Во время Первой мировой войны, несмотря на задержки с публикацией и проблемы с доставкой, эти цифры продолжали расти. Однако даже в лучшие годы спонсоры журнала, похоже, не получали никаких доходов. Стоимость репродукций оставалась слишком высокой, чтобы они могли получить реальную прибыль. Вместо этого организаторы были вынуждены довольствоваться лестными отзывами и общественным признанием. Вейнер, главный финансист «Старых лет», его издатель, а с 1908 года и редактор, получил в 1911 году за свои усилия медаль Пушкина от Академии наук. В 1912 году он был избран действительным членом Академии художеств. Другие ключевые фигуры журнала также заняли видные посты в культурном мире столицы. В годы, когда издавался журнал, его главные организаторы работали в ряде художественных музеев, составляли каталоги коллекций, готовили сенсационные художественные выставки и создавали новые периодические издания[70]. Еще важнее для этой книги то, что они возглавили движение по созданию частных организаций, занимавшихся защитой архитектурного наследия России. Что касается, в частности, этой последней формы деятельности, петербургское движение за сохранение памятников прошлого заслуживает того, чтобы его рассматривали как часть более широкой тенденции, выявленной многими учеными в поздней имперской России: постепенного возникновения гражданского общества, по крайней мере в зачаточной форме.

Разочарованные тем, что они воспринимали как безразличие, неэффективность и консерватизм правящего дома Романовых, многие образованные жители России в конце XIX и начале XX веков для решения насущных проблем и обеспечения необходимых потребностей начали обращаться к частной инициативе. Если государство не могло или не хотело предпринимать решительные действия для улучшения условий жизни бедных, модернизации русской образовательной и медицинской систем, защиты памятников и создания музеев и библиотек, то, возможно, – склонны были полагать эти люди, – сама общественность должна вмешаться и исправить этот непорядок. Оно могло сыграть важную роль в донесении культуры и просвещения до простого народа, который спустя два столетия после петровских реформ все еще слишком очевидно прозябал во тьме и невежестве[71]. Создание общественных объединений различного рода было одним из важных проявлений этой тенденции к возникновению гражданского общества. Как отметил Джозеф Брэдли, после великих реформ 1860-х и 1870-х годов правила, касавшиеся неправительственных учреждений и общественных объединений, были смягчены, что со временем привело к экспоненциальному увеличению числа существующих организаций [Bradley 1991: 139]. К концу столетия в России, помимо созданных в ходе реформ местных собраний, известных как земства, существовала хорошо развитая сеть профессиональных ассоциаций, обществ любителей природы, любителей искусства, коллекционеров, а также спортивных клубов, благотворительных групп и кружков самообразования. Многие из этих организаций стремились служить не только своим собственным членам и/или единомышленникам, но и России в целом: они видели своей целью решение социальных и культурных задач, которыми долгое время пренебрегало правительство.

Если говорить о движении в защиту наследия прошлого, одна широко обсуждавшаяся законодательная неудача сыграла особенно важную роль в росте интереса к культурной активности в десятилетие, предшествовавшее Октябрьской революции: неспособность правительства принять эффективный закон о защите художественных и исторических памятников. Когда в 1907 году был основан журнал «Старые годы», правила, регулировавшие сохранение архитектурных сокровищ России, оставались довольно примитивными и, особенно в отношении сооружений XVIII и XIX веков, в значительной степени были неэффективны. Хотя теоретически и Академия художеств, и Археологическая комиссия в определенных ситуациях имели право вмешиваться и блокировать проекты, угрожавшие изуродовать или уничтожить важнейшие достопримечательности, они редко пользовались своими полномочиями[72]. Признавая наличие проблем, в 1901 году правительство предприняло попытку разработать более эффективный устав, но обсуждения затянулись до бесконечности. В течение 12 лет проект переходил от одного комитета к другому, постепенно меняясь, чтобы учесть целый ряд противоречивых интересов. Когда в 1912 году проект закона наконец попал в Думу, ведущие защитники культурного наследия выступили против него, утверждая, что он настолько плохо продуман, что может препятствовать усилиям по сохранению памятников прошлого. Они неодобрительно отметили, что предлагаемый устав предусматривает создание Комитета по надзору, состоящего почти полностью из бюрократов, выделяет мало средств на работу по сохранению архитектурного наследия и даже не распространяется на церковную собственность. Хотя Дума в конечном счете пересмотрела законопроект с целью решения некоторых из этих проблем, освещение закона в «Старых годах» оставалось в подавляющем большинстве случаев негативным[73].

Разочарованные всеми этими ошибками и задержками, многие поборники сохранения культурного наследия задолго до 1912 года в значительной степени потеряли веру в деятельность режима в области законодательной реформы. Они пришли к убеждению, что если приоритеты, процедуры и, вполне возможно, состав правительства кардинально не изменятся, то его ведомства и поддерживаемые им государственные учреждения никогда не примут мер, необходимых для защиты архитектурного наследия России. В годы, предшествовавшие Февральской революции, такие люди, как Бенуа, Вейнер и Врангель, были более склонны возлагать надежды на общество, чем на государство. В своих публичных заявлениях они последовательно подчеркивали, что образованная общественность могла бы внести огромный вклад, если бы просто занялась этим делом. Как заметил Врангель в статье 1910 года: «Нужно заботливое попечение всей культурной России о художественной и исторической сокровищнице страны…» Врангель призвал добровольцев объединяться, создавая ассоциации для изучения и сохранения местных исторических памятников. Он полагал, что «сеть таких союзов, разбросанных по всей стране, может стать могучей силой против вандализмов, разрушений, вывоза за границу [предметов старины]»[74].

Некоторые организации по защите культурного наследия, возникшие в предреволюционные годы, в соответствии с грандиозными идеями, сформулированными Врангелем в его статье 1910 года, преследовали цели, поистине национальные по масштабу. В частности, Общество защиты и сохранения в России памятников искусства и старины, которое сам Врангель основал в 1910 году, хотя и базировалось в Санкт-Петербурге, быстро породило сеть провинциальных филиалов. Однако другие неправительственные учреждения и ассоциации действовали в основном в пределах большого Санкт-Петербурга – пространства, которое, как будет справедливо сказать, оставалось главным центром усилий движения за сохранение памятников старины вплоть до революции. Принятые ими организационные модели и формы активности, которых они придерживались, стали чрезвычайно авторитетными, привлекая подражателей как в ранний советский, так и в постсоветский периоды.

Одной из важнейших дореволюционных организаций, занимавшихся сохранением архитектурного наследия российской Северной столицы, была Комиссия по изучению и описанию Старого Петербурга. Созданная в 1907 году как филиал Общества архитекторов-художников, она первоначально возглавлялась Бенуа и имела в своем составе активных членов, известных деятелей по защите памятников старины, таких как Врангель, Курбатов, Добужинский, Н. К. Рерих, К. А. Сомов, В. А. Щуко и И. А. Фомин[75]. Хотя с юридической точки зрения комиссия не имела полномочий предотвращать снос или реконструкцию старых зданий, она пыталась с помощью тщательно организованных кампаний в средствах массовой информации повлиять на общественное мнение и пристыдить владельцев недвижимости, чтобы они выполнили ее рекомендации. Поскольку многие из ее членов занимали должности в редакционном совете «Старых годов» или регулярно писали статьи в журнал, комиссия получила большую бесплатную рекламу от популярного издания. Бюллетени о ее деятельности и проблемах появлялись в разделе «Хроника» почти каждый месяц. В этих отчетах рассказывалось о последних успехах и неудачах комиссии и часто напоминалось представителям общественности, что организация с благодарностью примет любую информацию, которую они могут получить о старых зданиях, включая сообщения о вандализме, соответствующие зарисовки и фотографии. По большей части такого рода агитация, похоже, давала результат. Угрозы плохой огласки часто было достаточно, чтобы убедить как государственные учреждения, так и частных землевладельцев следовать рекомендациям комиссии и оставить постройки, находившиеся на их попечении, нетронутыми или по крайней мере достичь некоторого приемлемого компромисса[76].

Если она не могла спасти тот или иной памятник от разрушения, то комиссия обычно убеждала владельцев здания разрешить своим членам проводить измерения, фотографировать и забирать любые необычные или исторически значимые декоративные детали до прибытия бригады по сносу здания. Фрагменты лепнины, потолочные фрески, чугунные решетки и старые изразцовые печи аккуратно изымались и доставлялись в учреждение под названием «Музей Старого Петербурга». Созданное Комиссией по изучению и описанию Старого Петербурга в 1907 году, это частное культурное хранилище в скором времени играло важную роль в работе по сохранению наследия прошлого. Оно проводило инвентаризацию и хранило архитектурные детали и документы, собранные благодаря регулярным усилиям комиссии, ходатайствовало о дополнительных пожертвованиях от государственных архивов, правительственных ведомств и частных лиц, охотно демонстрировало свои коллекции посетителям и, как и Комиссия по изучению и описанию Старого Петербурга, постоянно агитировало за сохранение архитектурных памятников столицы.

Первоначально музеем управлял совет, состоявший из членов Комиссии по изучению и описанию Старого Петербурга[77]. Хотя, согласно внутренним правилам учреждения, этот совет мог при желании расширяться, предоставляя право голоса видным местным художникам, критикам или другим лицам, симпатизировавшим движению за сохранение памятников старины, музей вплоть до революции управлялся главным образом членами Комиссии[78]. На первом заседании совет музея избрал из своей среды людей для занятий повседневной деятельностью в течение следующих трех лет: директора, двоих помощников, секретаря и четверых научных сотрудников. Большинство из них были членами комиссии, многие писали для «Старых годов» или являлись редакторами журнала. Первым директором музея был Бенуа, Фомин занимал должность секретаря, Вейнер, Курбатов, Щуко и Врангель были научными сотрудниками. А. Ф. Гауш, художник и известный коллекционер, стал куратором музея, взяв на себя ответственность за его быстро разраставшиеся коллекции.

Еще до официального открытия музея несколько крупных петербургских коллекционеров начали предлагать в новое хранилище важные экспонаты[79]. В. Н. Аргутинский-Долгорукий передал музею огромную коллекцию рисунков, гравюр и литографий, изображавших отдельные здания и улицы столицы. Музею были подарены работы известных пейзажистов и оригинальные эскизы некоторых самых известных столичных архитекторов. Вейнер, Врангель, Фомин и куратор музея Гауш также внесли в него важный вклад. По мере поступления этих пожертвований и по мере того, как музей постепенно убеждал государственные архивы и правительственные ведомства передавать ему документы и планы, долгое время находившиеся в их распоряжении, коллекция росла. К 1911 году утверждалось, что музей владеет примерно 1000 отдельных экспонатов, к 1912 году эта цифра подскочила до 1457, включая 20 антикварных экипажей, предоставленных Министерством двора[80]. В последующие годы фонды хранилища продолжали расти, достигнув накануне революции в общей сложности чуть более 3000 экспонатов[81]. Весь этот материал должен был поместиться в доме П. Ю. Сюзора, постоянного председателя Общества архитекторов-художников. Поскольку для музея при его создании в 1907 году не было найдено подходящего здания, Сюзор предложил учреждению временно переехать в его трехэтажный дом, заняв часть комнат. Несмотря на постоянные попытки общества найти какое-то другое место для коллекции, музей оставался в доме Сюзора до 1917 года. Первоначально он был открыт только два дня в неделю, но в 1912 году расширил часы работы, чтобы принимать большее число посетителей.

Финансирование Музея Старого Петербурга поступало из различных источников, включая ассигнования Общества архитекторов-художников, частные пожертвования, вступительные и членские взносы, а также деньги, собранные на выставках, концертах и аукционах. Кроме того, как и многие другие частные культурные учреждения позднего имперского периода, музей регулярно получал субсидии от правительства, а также разовые пожертвования в виде материальных ценностей от отдельных государственных министерств и членов семьи Романовых. Этот последний факт указывает на интересный парадокс. Как отмечали Сэмюел Д. Кассов и другие ученые, хотя сопоставление чудес, творимых образованной общественностью, и бездействия или неэффективности царского режима представляло собой до революции своего рода сквозную тему в русском политическом дискурсе, отношения между государством и обществом на самом деле были далеко не простыми и их нельзя описать посредством простого противопоставления. Несмотря на все протесты против неуместных имперских приоритетов, реакционных взглядов последних русских царей, а также некомпетентности и злоупотреблений властью, гражданские частные группы в позднеимперской России часто оставались во многих отношениях зависимыми от правительства. Они полагались на режим «в создании необходимых предпосылок для целенаправленных социальных действий» и сотрудничали с его учреждениями и должностными лицами, когда чувствовали, что это будет способствовать продвижению любимого дела [Kassow 1991: 367–368; West 1991: 55]. Более того, правительственные элиты часто положительно относились к частным культурным и общественным начинаниям, признавая, особенно в периоды, когда ресурсы были ограниченны, что такие усилия могут дополнять официальные программы.

Подобная модель связей сохранялась и в некоторых отношениях даже стала более выраженной в первые несколько лет после Октябрьской революции. Стремясь удовлетворить то, что они считали насущными культурными и общественными потребностями, а также отчаянно желая во многих случаях обеспечить надежный источник дохода, творческие работники старшего поколения часто добровольно помогали большевистскому режиму, даже если их политические взгляды были относительно консервативными. Власти первоначально приветствовали такую помощь. В послереволюционный период и в трудные первые годы после Гражданской войны правительство нуждалось в опытных чиновниках и специалистах и признавало, что у него есть некоторые общие интересы и цели с отдельными представителями старой образованной элиты. Комиссариаты поощряли и даже финансировали добровольные объединения, а также иногда оказывали давление на неправительственные организации, чтобы те координировали свою деятельность с официальными учреждениями. В результате со временем различия между частными и государственными предприятиями становились все более размытыми. Общественные объединения привыкли обращаться за поддержкой к государству. Идя на один небольшой компромисс за другим, они стремились к тому, чтобы обеспечить или сохранить финансирование, административный статус и привилегии, необходимые им для эффективной работы. В середине и конце 1920-х годов государственные учреждения все чаще стали рассматривать независимые культурные ассоциации как потенциальных конкурентов, а старых специалистов – как слишком сомнительных в плане принесения пользы делу. Активисты – ветераны общественных организаций – часто оказывались неготовы к такой ситуации. Сосредоточенные, по понятным причинам, на насущных проблемах, они любой ценой пытались сохранить созданные ими институты и объединения в целости и сохранности, часто сражаясь между собой за ресурсы. Многие не осознавали безнадежности своего положения до самого последнего момента. По мере того как сталинская система укреплялась, они приобретали чрезвычайно болезненный опыт наблюдения за тем, как большая часть созданного ими либо полностью исчезла, либо была реквизирована (и, с их точки зрения, извращена) государством. В конечном счете, конечно, при всех своих прежних обещаниях и достижениях гражданское общество, возникшее в России в позднеимперский период, оказалось слишком слабым и разобщенным, чтобы предотвратить рост тоталитаризма. В главе третьей рассматривается то, как протекал этот процесс и как он был связан с движением за сохранение наследия старины.

Глава 3

Старый Петербург после революции

После краха царского правительства в феврале 1917 года защитники культурного наследия Петрограда начали играть в делах российской культуры даже более важную роль. Через два дня после отречения Николая II группа из пятидесяти выдающихся художников и критиков, в том числе многие авторы журналов «Мир искусства» и «Старые годы», собрались в петроградской квартире Максима Горького, чтобы обсудить новую политическую ситуацию и ее последствия для искусства. Все согласились с тем, что, учитывая риск грабежей и беспорядков, в столице и ее окрестностях необходимо срочно принять меры для защиты императорских дворцов и других мемориальных объектов, которые могут подвергнуться вандализму. Группа проголосовала за создание Комиссии по делам искусства, которой поручили довести этот вопрос до сведения новых властей. Первоначально делегатами были Бенуа, Лансере, Фомин, Лукомский, Рерих, Добужинский, И. Я. Билибин, К. С. Петров-Водкин, М. Горький и Ф. И. Шаляпин[82]. За исключением, возможно, Горького все избранные были в то или иное время связаны с группой «Мир искусства» и ее инициативами.

В течение следующих нескольких дней эта комиссия вела переговоры как с Временным правительством, так и с Петроградским советом рабочих и солдатских депутатов, предлагая в каждом случае помочь новым властям разработать и реализовать эффективную культурную политику. Оба конкурирующих правительственных органа быстро проголосовали за предоставление группе официальных мандатов, каждый из них также дал ей новое название. Петроградский совет назвал добровольцев своей Комиссией по вопросам искусства. Временное правительство назвало свой новый филиал Особым совещанием по делам искусства. Хотя теоретически они были отдельными организациями, совещание Временного правительства и комиссия Петроградского совета имели, по сути, одних и тех же членов, цели и приоритеты. В мире искусства они обычно рассматривались как единая организация, в народе их называли «Комиссией Горького».

Мандаты, которые «Комиссия Горького» получила в начале марта 1917 года, фактически превратили ее в официальное учреждение. Как агенты Временного правительства и Петроградского совета члены комиссии могли получить доступ в здания, закрытые для публики, имели полномочия проводить инспекции и давать прямые рекомендации местным должностным лицам на основе того, что они видели. Многим членам комиссии эта позиция, должно быть, показалась одновременно новой и захватывающей. Хотя царское правительство время от времени оказывало движению за сохранение наследия старины разнообразную помощь, ведущие активисты всегда были склонны воспринимать себя как посторонних, частных граждан, пытающихся решить проблемы, вызванные или, по крайней мере, оставленные без внимания небрежным, безнадежно неэффективным политическим режимом. Внезапно у них появилась возможность действовать изнутри системы и играть непосредственную роль в формировании официальной культурной политики. Члены «Комиссии Горького» с надеждой смотрели в будущее, по крайней мере, в начале марта. Они начали замышлять все более грандиозные проекты и, как в частном порядке, так и на публичных форумах, с энтузиазмом говорили обо всем, что правительство может вскоре предпринять в области искусства.

На первом организационном совещании в квартире Горького, еще до того, как был установлен контакт с новыми властями, Бенуа в качестве одной из возможных долгосрочных целей выдвинул идею создания Министерства изящных искусств. Как только начались переговоры с Временным правительством и Петроградским советом, члены «Комиссии Горького» начали серьезно обсуждать предложение Бенуа. В Институте истории искусств 7 марта 1917 года состоялось специальное совещание, на котором рассматривался вопрос о том, как может быть организовано Министерство изящных искусств и каковы должны быть его обязанности. На нем присутствовали многие члены «Комиссии Горького», в том числе Бенуа. Отчасти благодаря их влиянию план, возникший на встрече, во многом отразил приоритеты и взгляды петербургского движения за сохранение наследия старины и группы «Мир искусства». Было объявлено, что министерство возьмет на себя руководство национальными театрами, консерваториями и Академией художеств. Оно будет охранять существующие произведения искусства и поощрять появление новых, создавать как музеи, так и передвижные выставки, разрабатывать образовательные программы для широких масс, организовывать фестивали и работать над улучшением внешнего вида зданий, улиц и площадей. Возможно, самое важное, министерство освободит художников и культурные учреждения от их финансовой зависимости от богатых покровителей. Предположительно, оно каждый год будет получать бюджетные ассигнования из казны и сможет использовать эти средства для финансирования полезных начинаний.

Собравшиеся на встрече 7 марта попросили Бенуа возглавить комиссию, которая проработает детали проекта. Она собралась 10 марта и, в надежде быстро продвинуться вперед, создала семь специализированных подкомитетов, каждый из которых был укомплектован экспертами в определенной области искусства или культуры. Как и следовало ожидать, сторонники «Мира искусства» доминировали во многих подкомитетах, особенно в тех, которые занимались живописью, графикой и скульптурой, архитектурой, театром и сохранением наследия старины [Лапшин 1983: 88]. Когда ближе к концу заседания комиссия обсуждала возможных кандидатов на пост министра изящных искусств, сразу же было названо имя Дягилева, редактора старого журнала «Мир искусства».

Члены «Комиссии Горького» в начале марта были настолько поглощены своими планами и проектами, что, похоже, не заметили возражений и протестов многих членов художественного сообщества. Оппоненты были против того, что люди, которых они считали принадлежавшими к одной узкой художественной группе, добровольно предложили свои услуги властям. Они обвинили «Комиссию Горького» в попытке, по сути, «захватить заведование искусства в свои руки»[83]. Эстетические взгляды таких людей, как Бенуа, Фомин, Лукомский и Добужинский, отнюдь не считались бесспорными в революционном Петрограде. Многие авангардисты, в частности, находили стилистическую наигранность группы «Мир искусства» совершенно ужасающей. Ностальгические наброски Бенуа о Людовике XIV в Версале, картины Сомова, изображавшие придворные маскарады и похотливых кавалеров, вся концепция неоклассической архитектуры в 1917 году воспринимались многими как крайне реакционные, как проявление странного почтения к самодержавной тирании и эксцессам старой аристократии. Не пора ли было двигаться дальше? Вместо того чтобы фетишизировать прошлое и организовывать очередную кампанию по сохранению наследия старины, не должны ли художники Петрограда обратить свое внимание на новые революционные формы деятельности? Вместо того чтобы подчиняться правительственному министерству, не должны ли они, по крайней мере, некоторое время наслаждаться своей автономией, своей внезапной свободой от царской цензуры и жестких имперских институтов?

Менее чем через неделю после создания «Комиссии Горького», 9 марта, консорциум петроградских художественных учреждений, обществ и групп выступил с заявлением, в котором призвал провести общегородское собрание всех, кто занимается искусством. Собрание состоялось три дня спустя в Михайловском театре и привлекло неожиданно большое количество участников. Для обсуждения текущей ситуации на культурном фронте и принятия решения о соответствующем направлении действий собралось 1400 человек. В начале встречи Горький выступил с докладом о деятельности своей комиссии, в котором он с огромной гордостью описал первые успешные проекты организации по сохранению мемориальных объектов и ее контакты с новыми властями. К его удивлению и к шоку других членов комиссии, присутствовавших в зале, эта краткая речь вызвала бурю критики. И. М. Зданевич, В. В. Маяковский и В. Э. Мейерхольд позже выступили на собрании против программы «Комиссии Горького», обвинив ее членов в «узурпации власти» и поставив под сомнение целесообразность их кампании по сохранению архитектурных реликвий империализма. Многие в аудитории, казалось, были склонны согласиться с ними. В конце заседания собравшиеся приняли резолюцию, в которой официально отмечалось, что «Комиссия Горького» не выступает от имени художественного сообщества в целом. Они призвали к немедленному созданию альтернативного представительного органа – Союза деятелей искусства, который более точно отражал бы интересы российского художественного мира. Они надеялись, что эта новая организация со временем даст «ответы на все вопросы искусства, выдвигаемые жизнью, – ответы, являющиеся основанием для решения всех мероприятий правительства в области искусства»[84].

В результате встречи в Михайловском театре был создан организационный комитет из 12 человек – основа для создания Союза художников. Весной 1917 года эта организация подала во Временное правительство гору петиций против «Комиссии Горького», также она регулярно критиковала своего соперника в прессе. «Комиссия Горького», однако, сумела отразить большинство нападок и оставалась активной в марте и апреле, внося свой вклад, в частности, в усилия по сохранению наследия прошлого в Петрограде[85]. Комиссия направила группу экспертов, в том числе Бенуа, Лансере и Лукомского, в Петергоф и Ораниенбаум для осмотра дворцов. Обнаружив незначительные повреждения и доказательства кражи, они приняли меры по охране помещений. В надежде предотвратить подобные проблемы в будущем комиссия приступила к разработке плана инвентаризации всех дворцов в Петрограде. Она подготовила обращения к милиции с просьбой охранять местные памятники архитектуры и проголосовала за то, чтобы на некоторые наиболее уязвимые сооружения повесить плакаты с текстом: «Это здание принадлежит народу. Оберегайте его»[86]. Такие лозунги были направлены на то, чтобы привить низшим классам чувство гордости. Они побуждали рабочих и крестьян считать себя хозяевами страны и, следовательно, придать определенную ценность ее архитектурным памятникам, которые, как отмечает Ричард Стайтс, многие, по-видимому, были склонны рассматривать лишь как артефакты чуждого образа жизни, наглядные изображения неравенства, принуждения и нетерпимости старой системы [Stites 1989: 64].

Музеи Северной столицы также выиграли от работы «Комиссии Горького». Ее участники нашли новое помещение для Музея Старого Петербурга, который недавно вынужденно покинул дом Сюзора. Они выступали за сохранение камнерезных мастерских и картинных галерей города, предпринимали шаги по увеличению объема выставочных площадей в Музее Александра III (Русском музее) и меры по спасению музея Общества поощрения художеств[87]. Они подготовили предложения правительству о выкупе наиболее значимых частных коллекций страны или, по крайней мере, перемещении их во временные хранилища, где они будут должным образом защищены до тех пор, пока политическая ситуация в России не стабилизируется. Все эти проекты и предложения, даже те, которые «Комиссии Горького» не удалось реализовать за два месяца работы, имели след в истории: они вдохновили деятельность других организаций, появившихся позднее.

В конце апреля, после нескольких недель конфликта с группой, организовавшей Союз художников, «Комиссия Горького» окончательно распалась. Ее члены были, как позже вспоминал Бенуа, «непоправимо обижены» обвинением в том, что они просто стремились узурпировать власть, что организация, над созданием которой они так усердно трудились, в корне «недемократична». Они устали противостоять искаженным описаниям своих действий и мотивов, которые так регулярно появлялись в прессе [Бенуа 1968: 142]. Горький 20 апреля направил Временному правительству письмо, в котором информировал власти о роспуске Специального консультативного совета по делам искусства. Вскоре после этого аналогичное заявление опубликовал в прессе Добужинский[88]. Некоторое время «Комиссия Горького» продолжала действовать под защитой Петроградского совета, но и там она была под ударом. В конце концов оказалось проще уступить требованиям Союза художников и полностью прекратить деятельность. Бенуа и его старые коллеги из «Мира искусства» на время удалились в свои старые офисы и студии, и общегородские усилия по сохранению памятников застопорились. В мае и июне, несмотря на попытки как Временного правительства, так и Союза художников создать новые структуры, которые заняли бы место «Комиссии Горького», ничего особенного сделано не было.

Наконец, в июле 1917 года появилась новая многообещающая организация. Первого числа указанного месяца в ответ на скандальную серию взломов дворцов в Петрограде и его окрестностях комиссар Временного правительства по Министерству императорского двора Ф. А. Головин объявил о создании нового ведомства: Художественно-исторической комиссии по инвентаризации движимого имущества петроградских дворцов бывшего Дворцового управления. Как следует из названия, Головин надеялся, что эта организация завершит один из самых крупных проектов «Комиссии Горького»: он хотел, чтобы она составила каталог содержимого императорских дворцов столицы, научно описав все, что имеет какое-либо художественное или историческое значение, и сфотографировала особенно ценные, по ее мнению, объекты. Головин понимал, что до тех пор, пока эта основная инвентаризационная работа не завершена, остается мало надежды даже на контроль за безопасностью во дворцах, не говоря уже о поимке воров или возвращении утраченного имущества. Для максимального ускорения процесса Головин обратился к одному из самых известных защитников царского наследия в городе, Верещагину, и попросил его возглавить новую комиссию. Верещагин сыграл важную роль в создании как журнала «Старые годы», так и Общества по охране и сохранению в России памятников искусства и старины. То, что он имел связи и опыт, сделало его во многих отношениях идеальным кандидатом на пост главы новой комиссии.

Помимо Верещагина, Петроградская художественно-историческая комиссия первоначально, по-видимому, состояла только из двух других членов, ни один из которых не был особенно заметен [Лапшин 1983: 378]. Скромный размер новой организации и тот факт, что у нее была четко определенная и относительно ограниченная миссия, возможно, сыграли в ее пользу. В отличие от «Комиссии Горького», новой организации удалось на какое-то время избежать споров и достичь многого. К середине августа ее члены добились значительного прогресса в инвентаризации содержимого Зимнего дворца и начали составлять список отдельных предметов, которые, по-видимому, были украдены из коллекции весной и в начале лета. Эти предварительные результаты порадовали всех. К концу лета появились еще три художественно-исторические комиссии: одна в Царском Селе, другая в Гатчине и третья в Петергофе. Все они были мелкомасштабными по размерам и были укомплектованы как относительными новичками, так и хорошо известными защитниками старины. Некоторые из лиц, работавших в прошлом с Верещагиным над журналом «Старые годы» – прежде всего Лукомский и Вейнер, – получили в пригородных комиссиях должности[89]. Их присутствие обеспечило то, что новые структуры унаследовали дух и традиции движения за сохранение реликвий прошлого и что у их участников были те же базовые эстетические чувства и уважение к старому Петербургу.

При Временном правительстве художественно-исторические комиссии в основном проводили инвентаризационные работы, а по мере приближения немецкой армии к Петрограду занимались упаковкой ценностей для эвакуации в Москву. После Октябрьской революции они взяли на себя дополнительные функции. Комиссии были единственными структурами в бывшем Министерстве императорского двора, которые сразу же после октябрьского переворота согласились сотрудничать с большевистским правительством, и поэтому они быстро завоевали доверие А. В. Луначарского, комиссара просвещения. Луначарский, назначенный министром образования, занимался ликвидацией Министерства императорского двора и 30 октября стал лицом, ответственным за сохранение царских реликвий. Поначалу он отчаянно нуждался в квалифицированных помощниках и поэтому был готов принять любую помощь, которую могли оказать ему художественно-исторические комиссии. Помимо работы над каталогами члены комиссий начали совершать регулярные рейды по антикварным магазинам и художественным галереям в поисках имущества, которое было украдено из дворцов в последние месяцы. Они расширили сферу своей деятельности, постепенно взяв на себя ответственность за охрану и защиту новых зданий, памятников и коллекций. Помимо прочего, по мере того как их первые проекты инвентаризации приближались к завершению, комиссии начали превращать важнейшие дворцы в Петрограде и его ближайших пригородах в музеи. Они решали, какие интерьеры и мебель выставлять на всеобщее обозрение, стараясь в случае каждой императорской резиденции сосредоточиться на определенном периоде и/или особенно характерном стиле. В главном дворце Петергофа художественно-историческая комиссия решила подчеркнуть эпоху Петра I и, в меньшей степени, царствование Николая I, первая выставка в Екатерининском дворце в Царском Селе дала публике возможность полюбоваться и барокко середины XVIII века, и ранним русским классицизмом, а в Гатчине экспозиции были посвящены временам Павла и Александра III. В этом смысле комиссии, по признанию некоторых активистов, были заняты как переосмыслением национального прошлого, так и его защитой [Бенуа 1968: 73]. Работа по сохранению реликвий старины неизбежно включала в себя процесс отбора. В целом в окрестностях Петрограда члены движения по сохранению наследия прошлого защищали то, что они считали особенно ценным или, по крайней мере, представлявшим определенный период или стилистическое направление. На отдельных объектах они работали над созданием внутренних экспозиций и общего вида, которые позволили бы публике получить четкое представление о конкретном историческом моменте и/или этапе эстетического развития России. Они убирали все, что не подходило: элементы, которые выходили за рамки фокуса, предназначенного для выставки, декоративные детали, которые они считали несовместимыми с общим планом памятника.

С июля 1917 по июнь 1918 года художественно-исторические комиссии представили первоначальный план проведения работ по защите царских резиденций в окрестностях Петрограда. Вскоре после этого комиссии стали вытесняться другими организациями, с некоторыми из которых произошло слияние в единое целое. Однако в течение короткого периода времени комиссии играли чрезвычайно важную роль как в сохранении культурных ценностей прошлого, так и в принятии решения о том, как они будут представлены российскому населению. Почему члены комиссий Головина так быстро согласились сотрудничать с Луначарским? Почему они не бойкотировали большевистский режим, как многие другие правительственные чиновники и представители интеллигенции? Довольно многие члены комиссий, и прежде всего Верещагин, были выходцами из богатых или аристократических семей и придерживались относительно консервативных политических взглядов[90]. У них не было естественных причин сочувствовать большевикам, поэтому, когда они начали сотрудничать с новыми властями в первые послереволюционные дни, это стало неожиданностью для многих. В июне 1918 года Вейнер предпринял запоздалую попытку объяснить мотивацию решения членов комиссий:

Когда, тотчас после октябрьского переворота, мы начали работать по охране памятников искусства и старины, мы не задумались пойти на сотрудничество с чуждой нам партией, так как задачи этого дела считали стоящими вне политики и знаем, с другой стороны, <…> здесь никакая последующая деятельность, никакой самый напряженный труд не вернут погибшего[91].

Описанное Вейнером общее отношение к власти, выражавшееся в готовности сотрудничать даже с несимпатичным политическим режимом в интересах краткосрочных целей сохранения памятников, было во многом типичным для старых защитников старины Петрограда. Людям, которые когда-то сотрудничали с журналами «Мир искусства» и «Старые годы», нравилось думать о себе и о движении, которое они возглавляли, как об «аполитичных»[92]. Они гордились тем, что не принимали чью-либо сторону, никогда не привязывали себя к определенной политической партии или идеологии. В дореволюционную эпоху ведущие защитники реликвий прошлого часто подавляли свое отвращение к царскому правительству и соглашались на официальные должности, назначения в комитеты и материальную помощь, когда считали, что это отвечает интересам их дела. Точно так же в хаосе, последовавшем за отречением царя весной 1917 года, защитники старины в целом отказались выбирать чью-либо сторону. Хотя, без сомнения, естественные симпатии большинства собравшихся 4 марта в петроградской квартире Горького были на стороне Временного правительства, они решили направить делегации с примерно одинаковыми призывами как к этому учреждению, так и к его сопернику – Петроградскому совету рабочих и солдатских депутатов. После октябрьского переворота многие защитники наследия старины, даже если им не нравился новый большевистский режим, снова относительно быстро начали с ним сотрудничать[93].

Поскольку они встали на сторону большевиков в то время, когда режим все еще остро нуждался в квалифицированных специалистах, многие защитники реликвий Петрограда в первые послереволюционные годы занимали довольно важные посты. Бенуа, Верещагин, Тройницкий и Вейнер – все они работали в различных комиссиях при Народном комиссариате просвещения и помогали управлять крупными культурными учреждениями в период Гражданской войны[94]. Благодаря этому им удалось провести целый ряд значительных реформ, исходя из предложений, неоднократно выдвигавшихся в течение предыдущих двух десятилетий на страницах «Мира искусства» и «Старых годов». Бенуа и его друзья работали над повышением стандартов городского планирования, реставрации и музейного кураторства. Как члены новых комиссий по сохранению памятников старины, организованных Наркомпросом, они старались, насколько это было возможно, защитить от разрушения и отдельные здания, и исторические районы столицы, одновременно способствуя улучшению жилищных и санитарных условий.

Конечно, даже в первые несколько лет после Октябрьской революции защитники старины столкнулись со значительными разочарованиями: конфликт между соперничавшими правительственными структурами, плохая связь и нехватка ключевых ресурсов часто не позволяли им охранять памятники, находящиеся под угрозой, даже когда они теоретически имели поддержку ключевых большевистских чиновников. Никакие крики не могли предотвратить снос большей части оставшихся в Северной столице деревянных зданий XVIII века на дрова в худшие дни Гражданской войны. Военные части и делегации крестьян из регионов продолжали время от времени размещаться во дворцах. Музеи слишком часто исчезали так же быстро, как и создавались, освобождая ценное пространство для других целей. С течением времени авторы журналов «Мир искусства» и «Старые годы» все чаще сталкивались с подобными разочарованиями и все чаще оказывались в противоречии с формирующимся советским государством. Ко второй половине 1920-х годов официальный упор на партийности сделал несостоятельной «аполитичную» позицию, которую они поддерживали. Безжалостные кампании правительства по индустриализации, модернизации и советизации российского общества во многих случаях препятствовали охране старых памятников. Некоторые защитники старины, такие как Бенуа и Лукомский, в конечном итоге решили эмигрировать. Другие ушли в свои кабинеты в надежде переждать бурю культурной революции.

Во многих отношениях подход к работе по сохранению наследия старины, применяемый Бенуа и его друзьями, мало изменился в первые годы после революции. Защитники культурных памятников продолжали заниматься той же деятельностью и часто полагались на знакомые стратегии. В частности, две организации, которые они помогли создать в Петрограде в первые несколько лет после революции, кажутся осознанными попытками возродить и расширить дореволюционные структуры: Музей Города и Общество изучения, популяризации и художественной охраны Старого Петербурга. Оглядываясь назад, обе эти организации можно было бы охарактеризовать как центры краеведения. Поскольку они занимают видное место в мифологическом нарративе, который многие современные российские краеведы принимают за истинное описание происхождения и истории своей дисциплины, эти институты заслуживают обсуждения здесь.

Музей Города был создан осенью 1918 года. В мае того же года, после эвакуации бывшего Министерства продовольствия в Москву, Аничков дворец – имперская резиденция, расположенная на углу Невского проспекта и реки Фонтанки, – был передан Культурно-просветительскому отделу Петроградской городской управы [Музей Города 1928: 9]. Не зная, как лучше использовать здания, начальник отдела В. Р. Менжинская обратилась за советом к давнему защитнику старины Курбатову. Второстепенная фигура в «Мире искусства» и постоянный автор как «Художественных сокровищ России», так и «Старых годов», Курбатов к этому времени был широко признан ведущим экспертом по памятникам культуры и наследию Санкт-Петербурга. В годы, непосредственно предшествовавшие Октябрьской революции, он составил несколько карманных путеводителей по пригородным дворцово-парковым ансамблям за пределами Северной столицы, написал популярную историю архитектуры Санкт-Петербурга, оказавшую большое влияние на все последующие описания города, и опубликовал новаторское исследование по истории ландшафтного и паркового дизайна [Курбатов 1912; Курбатов 1913; Курбатов 1916]. Один из первых защитников старины, добровольно предложивших свои услуги большевистскому режиму, Курбатов, когда к нему обратилась Менжинская, уже участвовал в различных проектах Наркомпроса, связанных с защитой наследия прошлого и ландшафтным дизайном[95].

Несмотря на свой плотный график, Курбатов благосклонно откликнулся на просьбу Менжинской и отправился со своим старым знакомым, архитектором Л. А. Ильиным, осматривать объекты Аничкова дворца. Оба эксперта быстро согласились, что это здание плохо подходит для нужд учебного заведения. Однако, по их мнению, величественный фасад главного дворца и его многочисленные богато украшенные интерьеры, конфигурация служебных зданий на территории комплекса и центральное расположение дворца в целом делали новый объект идеальным для крупного музея. В докладе, который они позже представили Менжинской, Курбатов и Ильин предложили создать в дворцовом комплексе новый музей, посвященный Петрограду и проблемам городской жизни. Хотя уже существовали два хранилища, которые в некотором смысле можно было бы считать выполняющими аналогичную задачу, каждое, по их утверждению, имело очевидные недостатки. Городской музей на Кронверкском проспекте располагал невпечатляющей коллекцией, и ему не хватало места для расширения. Музей Старого Петербурга со времен Февральской революции не мог организовать надлежащую экспозицию и в любом случае всегда фокусировался исключительно на прошлом столицы, делая акцент в первую очередь на архитектуре и других искусствах. Курбатов и Ильин сочли, что в огромном Аничковом дворце можно было бы создать муниципальный музей, который будет решать более широкий круг проблем.

Менжинская согласилась с этим предложением и собрала комиссию для разработки конкретного плана. В ее состав вошли Курбатов, Ильин и другие, менее известные деятели, многие из которых были инженерами, участвовавшими в работе по планированию. В течение нескольких месяцев они в деталях разработали предложение, получившее одобрение Наркомпроса. Луначарский 4 октября подписал указ, которым официально ввел в действие новый музей и одновременно подтвердил право хранилища использовать не только сам Аничков дворец, но и целый ряд прилегавших к нему сооружений, включая дворец великого князя Сергея Александровича, дом Серебрякова, несколько жилых домов и «Кабинет его величества»[96]. По сути, Музей Города получил во владение целый квартал в центре Петрограда[97]. Комиссия Менжинской, которая к этому времени превратилась в постоянный административный совет, немедленно начала выставлять в музее экспонаты, что позволило ему всего за несколько недель открыть свои двери для публики[98]. Хотя первоначально экспозиции были скромными, коллекция быстро росла. К 1923 году музей будет иметь восемь отделов, каждый со своей собственной библиотекой и кабинетами для приема посетителей, а также выставочными помещениями[99].

С самого начала администрация музея стремилась создать что-то действительно национальное или даже имеющее международное значение – не просто музей Петрограда, а хранилище, которое иллюстрировало бы историю и структурный характер городских районов в целом. Слово «город» в Музее Города, как отметили члены правления, должно было пониматься в собирательном значении, а не как отсылка конкретно к Петрограду[100]. В соответствии с этой большой целью внимание посетителей заострялось как на универсальных, так и на локальных проблемах города. Многие экспонаты иллюстрировали вопросы организации, обслуживания и снабжения, которые преследовали городские территории на протяжении тысячелетий, и современные усилия по поиску эффективных решений. Музей мог похвастаться огромным отделом коммунальной и социальной гигиены, техническим отделом, который занимался энергетическими системами и транспортом, а также обширными материалами по городскому планированию[101]. Грандиозные экспозиции рассказывали об эволюции человеческих поселений с древних времен до современной эпохи и изображали утопические модели городов-садов будущего.

Несмотря на акцент на общих вопросах, изучение Петрограда для сотрудников Музея Города всегда представляло собой важное направление деятельности. Это было неизбежно: музей не мог игнорировать окружавший его мегаполис. Даже в самых ранних своих заявлениях члены комиссии Менжинской признавали, что Северная столица послужит главным примером и предметом изучения во многих отделах и экспозициях музея[102]. Они знали, что материалы о Петрограде заинтересуют местных посетителей, и совершенно справедливо предполагали, что эти экспонаты будет гораздо легче приобрести, чем связанные с другими российскими или зарубежными городами. Более того, присутствие в совете музея давних защитников старины, и прежде всего самого Курбатова, обеспечило то, что столичному наследию XVIII и начала XIX века уделялось много внимания. Постоянная экспозиция, собранная секцией парков и садов, завершалась восторженным описанием территории Павловска, Петергофа и Царского Села. Шесть залов в экспозиции отдела градостроительства и планирования были посвящены именно Петрограду [Музей Города 1928: 65–87, 97–101]. Кроме того, несколько отдельных постоянных экспозиций в Музее Города были специально посвящены великолепному прошлому Северной столицы. В первую очередь к ним относился и сам Музей Старого Петербурга.

Размещенный с весны 1917 года в плотно застроенных, дорогих кварталах на Исаакиевской площади, Музей Старого Петербурга в течение нескольких месяцев отчаянно пытался переехать в другое помещение и к тому времени, когда появился Музей Города, был на грани банкротства. Располагая бóльшим пространством, чем ему могло понадобиться для заполнения в ближайшем будущем, правление нового музея обратилось к администрации Музея Старого Петербурга с предложением о слиянии[103]. Договор, подписанный двумя учреждениями в ноябре 1918 года, предусматривал, что фонды Музея Старого Петербурга не будут рассредоточены. Он был включен в Музей Города как отдел, сохранив свое старое название, устав, традиции и часть персонала. Вейнер до своего ареста в 1925 году занимал должность куратора отдела[104]. Затем его сменил Курбатов.

В дополнение к Музею Старого Петербурга, еще две экспозиции в Музее Города также работали в основном как иллюстрация чудес имперской столицы: постоянная экспозиция Секции внутреннего убранства жилья и то, что было известно как «исторические комнаты». Первая располагалась в особняке, до революции принадлежавшем графине Н. Ф. Карловой, вдове герцога Г. Г. Мекленбург-Стрелицкого[105]. Когда весной 1919 года здание было передано Музею Города, в нем все еще хранилась большая часть имущества, оставленного Карловой после ее эмиграции, включая мебель разных периодов и самых разных стилей, знаменитую библиотеку герцога объемом 12 000 томов и коллекции картин, литографий, фарфора и серебра. Используя в основном этот материал, Ильин превратил особняк в выставку интерьеров – комнат, типичных для домов знати, высокопоставленных чиновников и буржуазии Санкт-Петербурга в те или иные периоды истории города. Выставка пользовалась популярностью у посетителей музея, и на протяжении всего начала 1920-х годов входные билеты на нее рассматривались как важный источник дохода музея[106].

Отдел Музея Города, известный как «исторические комнаты», пользовался еще большей популярностью у публики[107]. Расположенные в главном здании Аничкова дворца, эти залы занимали около четверти его общей площади. Отдел включал в себя помещения, оставленные после смерти царя Александра III в качестве мемориала (известного до революции как Личный музей Александра III), и несколько комнат, принадлежавших его жене Марии Федоровне. Хотя эти эклектичные интерьеры конца XIX века, с точки зрения большинства искусствоведов начала XX века, не представляли реальной эстетической ценности, совет Музея Города проголосовал за их сохранение, мотивируя это тем, что они «слишком характерны для исторического периода [в который были созданы], чтобы их уничтожать»[108]. Как отметил Курбатов в докладе, представленном в поддержку решения оставить Личный музей Александра III нетронутым,

…нет необходимости говорить об этом музее как о ценной художественной коллекции, но в нем есть ряд ценных вещей, а сама коллекция характерна для своей эпохи и многое объяснит историкам в будущем. До сих пор остается под вопросом, как будущие искусствоведы отнесутся к эпохе Третьякова, Владимирскому собору и формирующейся группе Абрамцево. Вот почему было бы разумно сохранить музей в его нынешнем виде[109].

Такого рода защитническая риторика не была редкостью в Музее Города. В протоколах заседаний его правления часто записывались заявления и мнения, которые четко отражали ценности и идеи, характерные для журнала «Старые годы». Как и многие другие культурные учреждения, в годы Гражданской войны и на протяжении большей части 1920-х годов Музей Города представлял собой что-то вроде неловкого компромисса: и защитники старины, и деятели культуры, являвшиеся поборниками новых советских ценностей, входили в его правление и совместно определяли политику музея. В основном преобладали умеренные взгляды, и каждая группа шла на некоторые уступки другой[110]. Таким образом, в музее появились как значительное количество исторических экспозиций, иллюстрирующих образ жизни русского дворянства в XVIII и XIX веках, так и отдел гигиены, активно агитировавший за строительство новых крематориев, бань, детских площадок и типовых жилых домов. Таким образом, с точки зрения практического вклада, который он внес в местное планирование и реконструкцию, музей, похоже, в целом пытался найти золотую середину между стремлением к прогрессу и приверженностью работе по сохранению наследия прошлого. Когда Ленинградский губернский отдел коммунального хозяйства, сокращенно Губоткомхоз, или другие государственные структуры просили принять участие в тех или иных проектах, совет в целом с готовностью соглашался и направлял для этой работы соответствующих представителей[111]. Он помогал выбирать новые названия для городских улиц, разрабатывал санитарные нормы, давал советы о том, какие цвета следует использовать при перекраске старых зданий, и следил за состоянием местных кладбищ. В 1924 году, после ликвидации Комиссии по городскому строительству при Губоткомхозе, Музею Города было предложено организовать для ее замены временное бюро планирования, и на следующий год он взял на себя ответственность за все проекты в этом районе [Музей Города 1928: 19][112]. Хотя в целом позицию этой организации следует охарактеризовать как способствующую развитию, музей периодически использовал свое влияние для спасения исторических памятников, выступая против реально неудачных проектов. В 1924 году, когда одно из городских коммунальных учреждений предложило заменить ангела на вершине Александровской колонны статуей Ленина или другим советским символом, правление музея энергично запротестовало[113].

С течением времени способность музея вмешиваться в такие ситуации уменьшилась. Он, как и другие советские организации, столкнулся с давлением государства, когда относительно либеральный период новой экономической политики (НЭПа) подошел к концу и началась культурная революция. Во многих отношениях 1927 год ознаменовал конец непростого перемирия, позволявшего представителям старой образованной элиты и большевистским чиновникам, несмотря на их идеологические разногласия, работать вместе над насущными культурными задачами. По мере процесса стабилизации экономики и социальных структур и в связи с появлением новых советских кадров отношение режима к старым специалистам становилось двойственным. Прессу заполнили предупреждения о возможной буржуазной контратаке. В широко освещаемых показательных процессах, включая Шахтинское дело, инженеры и другие образованные специалисты обвинялись во вредительстве. В этой обстановке положение экспертов в области искусства и гуманитарных наук стало особенно шатким: по мере того как приоритеты режима менялись и главной заботой правительства становилась быстрая индустриализация, специалисты могли все меньше предложить власти и казались все более ненужными. Усилия по расширению и сохранению музейных коллекций часто вступали в прямое противоречие с официальными кампаниями по поиску ценностей, которые можно было бы выгодно продать за иностранную валюту, крайне необходимую в этот период для финансирования покупок оборудования и других ключевых товаров за рубежом. Призывы к сохранению исторических зданий и важных культурных памятников угрожали сорвать или задержать ключевые строительные проекты, финансируемые государством. Защитников наследия старины с легкостью называли обструкционистами. Несмотря на то что они смягчили свою позицию и публично говорили о необходимости как сохранения старых реликвий, так и развития, они неизбежно казались более сосредоточенными на прошлом, чем на будущем. Они не были готовы согласиться на модернизацию любой ценой, в каждой ситуации ставили перед собой цель сохранить как можно больше культурного наследия России, насколько это было возможно с учетом политических обстоятельств, и в результате всегда казались в лучшем случае вынужденными партнерами режима в его стремлении сделать большой скачок вперед. Если такие ученые, как Уильям Г. Розенберг, правы, рассматривая сталинскую «революцию сверху» как ответ на конкретную проблему управления, на неспособность НЭПа обеспечить «широкую поддержку, как институциональную, так и культурную, задачам модернизации», тогда неудивительно, что группы и институты, выступавшие за сохранение реликвий прошлого, относительно быстро стали жертвами режима [Rosenberg 1991: 10].

В 1928 году Ленинградская областная рабоче-крестьянская инспекция подвергла персонал Музея Города жестокой и длительной процедуре проверки, уволив в конечном итоге большинство сотрудников. Следователи упрекали музей в том, что он слишком много внимания уделял прошлому, не преминули засомневаться в классовом происхождении работников и выдвинули дикие обвинения в коррупции и воровстве. В одном из отчетов инспекция прямо приравняла действия музейных служащих к формам промышленного саботажа, раскрытым на недавнем Шахтинском судебном процессе[114]. Незадолго до начала проверки музей был вынужден закрыть свои исторические залы[115]. Кураторам дали три дня на демонтаж экспозиции и велели все предметы, имеющие значительную историческую или художественную ценность, передать в Главный комитет науки (сокращенно Главнаука). Практически все остальное было отправлено на склады городского ломбарда и продано за твердую валюту. Постоянную экспозицию Секции внутреннего убранства жилья вскоре постигла та же участь[116]. В обоих случаях экспонаты, несомненно, были проданы в рамках национальной кампании по финансированию проектов индустриализации первой пятилетки.

Музей Города так и не оправился от потерь, понесенных им в первые годы культурной революции. С исчезновением старого персонала и многих исторических экспонатов его больше ничто не связывало с дореволюционным движением по сохранению исторического наследия, и он перестал каким-либо образом напрямую придерживаться его ценностей и традиций. Слишком хорошо зная об обвинениях, выдвинутых в ходе инспекции 1928 года, администрация музея избегала всего, что могло быть расценено как старомодное, антисоветское или даже неоднозначное. Хотя Музей Города продолжал существовать на протяжении 1930-х годов под различными названиями и с разными административными подразделениями, он никогда больше не проявлял никаких реальных признаков независимости или инициативы[117]. Музей был окончательно упразднен в июле 1941 года в рамках широкой кампании по ликвидации второстепенных учреждений, с тем чтобы больше ресурсов можно было направить на военные нужды.

С точки зрения своей истории Общество изучения, популяризации и художественной охраны Старого Петербурга и его окрестностей во многом напоминает Музей Города. Обе организации возникли в первые годы после революции и первоначально занимались широким спектром деятельности, связанной с изучением и сохранением памятников Северной столицы. Обе они, отчасти из-за изменений в политическом климате, в конце 1920-х годов утратили энтузиазм и стимулы к работе, а к началу 1930-х годов превратились в тени своего прежнего состояния. Однако в одном важном отношении эти две организации были принципиально разными: общество было добровольным научным объединением, а не государственным учреждением. Хотя данный статус не избавлял его от многих неприятностей, все же это означало, что оно подчинялось другим правилам и, следовательно, подвергалось несколько иному давлению, чем Музей Города.

Общество изучения, популяризации и художественной охраны Старого Петербурга и его окрестностей было создано осенью 1921 года. Летом того же года ряд авторитетных специалистов, в том числе известные реставраторы, признанные искусствоведы и ученики теоретика экскурсионного метода преподавания И. М. Гревса собрались в Павловске, чтобы в течение нескольких недель изучать дворцово-парковый комплекс. Семинар оказался настолько успешным, что после возвращения его участников осенью в столицу С. Н. Жарновский, глава Художественного отдела Второго муниципального района, начал искать пути продолжения проекта. Он выступил с конкретным предложением по изучению самого Петрограда, тем самым сделав возможной совместную работу круглый год. С помощью нескольких коллег-энтузиастов он созвал организационное собрание, пригласив практически всех, кто имел какое-либо отношение к работе по сохранению местных памятников или интересовался прошлым Северной столицы. Собрание состоялось 20 ноября. Присутствовавшие, рассуждая более масштабно, не только одобрили предложение Жарновского о проведении в Петрограде зимнего семинара, но и решили создать научное общество, которое возродило бы стремление и энтузиазм интеллигенции к добровольной культурной работе, а также вернулось бы ко всем грандиозным проектам дореволюционных групп по сохранению исторического наследия города. Это позволило бы устраивать выставки, в прошлом спонсируемые журналами «Мир искусства» и «Старые годы», защищать, регистрировать и документировать памятники, находившиеся под угрозой разрушения, используя методы, которые когда-то применяла Комиссия по изучению и описанию Старого Петербурга Общества архитекторов-художников, организовывать регулярные лекции по истории и архитектуре Северной столицы, как это всегда делал Музей Старого Петербурга. Все быстро согласились с тем, что новая ассоциация должна называться Обществом изучения, популяризации и художественной охраны Старого Петербурга и его окрестностей, или сокращенно Обществом «Старый Петербург». В любой форме его название явно представляло собой дань уважения дореволюционному движению по защите старины.

К концу организационного собрания Жарновского его участниками были сделаны первые шаги по созданию нового общества. Присутствовавшие приняли свод базовых положений ассоциации и избрали совет из десяти человек, призванный ее возглавить. В совет вошли Бенуа, Тройницкий, Вейнер, Курбатов, П. Н. Столпянский и некоторые другие важные культурные деятели Северной столицы[118]. Хотя многие из этих специалистов в конечном итоге оказались настолько заняты другими делами, что могли уделять обществу лишь ограниченное время, присутствие их имен в списке совета, вероятно, облегчило организации привлечение новых членов и переговоры с правительственными структурами[119]. Отчасти благодаря этим людям Общество «Старый Петербург» отлично стартовало и в 1922–1923 годах сумело проделать огромную работу. Группа привлекла сотни добровольцев, которые фотографировали, измеряли и регистрировали памятники в центре города. Они также осуществляли важные реставрационные проекты и открывали музеи[120]. Члены общества проводили семинары в течение учебного года в самом городе, а летом – в загородных императорских резиденциях[121]. Кроме того, они организовывали концерты, регулярные лекции и экскурсии, собирали уличные знаки, плакаты и архитектурные детали для Музея Старого Петербурга, а также, чтобы научить общественность ценить красоту Северной столицы, занимались публичным освещением своей деятельности.

Все эти мероприятия проводились без финансовой помощи правительства. До 1924 года общество полностью поддерживалось частным сектором. Его доходы, конечно, частично поступали от членских взносов, пожертвований, вступительных взносов и продажи билетов, но оно также полагалось и на более инновационную схему сбора средств. В июле 1922 года общество организовало автономное юридическое лицо под названием «Комитет помощи обществу». Единственной целью этой новой организации было получение дохода для общества через различные коммерческие предприятия. Комитет открывал продуктовые магазины, продавал древесину и различные товары для дома и даже управлял несколькими небольшими производственными предприятиями[122]. Поскольку комитет был автономной организацией со своим собственным уставом и полностью независимым правлением, Общество «Старый Петербург» теоретически только выигрывало от его деятельности: его нельзя было привлечь к ответственности за какие-либо долги или действия комитета [Общество «Старый Петербург» 1923: 14–15]. Вплоть до весны 1924 года комитет регулярно приносил обществу прибыль, поощряя его к запуску целого ряда грандиозных проектов и принятию на себя ответственности за содержание местных памятников, каковых насчитывался длинный список. Позднее, в силу различных политических и экономических факторов, как общество, так и созданный им комитет пришли в упадок.

Когда в 1921 году было основано Общество «Старый Петербург», оно поставило перед собой много целей. Одной из главных являлась

…забота о некоторых памятниках, уголках, домах и вещах, потерявших хозяев, которые остались без призора, сохранение которых было дорого всем любящим Петербург и на которые не могла простираться государственная опека или потому, что это были слишком мелкие объекты, или потому, что не хватало сил для охраны всего, что этого требовало [Общество «Старый Петербург» 1923: 10].

Общество помогало тем организациям, которые считало недостаточно финансируемыми и недоукомплектованными государственными структурами, беря на себя и завершая проекты в области реставрации зданий и строительства музеев. Теоретически, конечно, все это было очень хорошо, а энтузиазм преданных добровольцев означал, что можно было достичь большего. Однако по мере проведения экономических реформ периода НЭПа многие государственные учреждения, особенно в Наркомпросе, начали чувствовать себя крайне уязвимыми. Они столкнулись с сокращением бюджета, постоянной критикой в прессе, угрозой ликвидации и требованиями каким-то образом внезапно стать финансово самодостаточными. В таких обстоятельствах помощь извне слишком часто воспринималась как конкуренция. Должностные лица, стремившиеся доказать, что структуры, которыми они руководят, выполняют важные политические, культурные и экономические задачи, как правило, не радовались, когда другие организации дублировали их усилия в данной области. Учреждения, взимавшие плату за лекции, экскурсии и концерты или за вход в музей в рамках самофинансирования, были материально заинтересованы в запрете проведения аналогичных развлечений потенциальными конкурентами, даже если они не подозревали их в предоставлении массам нездорового или политически неблагонадежного культурного контента. В случае общества вопрос политической надежности никогда не снимался с повестки дня, направленность его программ в прошлое делала его легкой мишенью для нападок.

Как политические проблемы, так и экономические стрессы привели к тому, что мелкие конфликты с государственными учреждениями и институтами начали возникать почти сразу после основания Общества «Старый Петербург» и постепенно превратились в серьезную дилемму. К январю 1923 года общество было достаточно обеспокоено своими натянутыми отношениями с различными государственными структурами, поэтому с целью ослабления напряженности оно решило отказаться от своего независимого статуса и присоединиться к одной из них – Академическому центру Наркомпроса (Акцентру)[123]. Отдавая себя под юрисдикцию этой организации, общество, похоже, надеялось получить, в дополнение к защите от жалоб других учреждений, бесплатную аренду офисных помещений и некоторые бюджетные ассигнования. Как отмечает в недавнем исследовании Джеймс Т. Эндрюс, в ранний советский период добровольные объединения часто получали такие преимущества, заключая связи с государственными учреждениями [Andrews 2003: 39]. В данном случае, однако, договоренность в каком-то смысле обернулась разочарованием. Соглашение, заключенное обществом, в конечном счете включало в себя некоторые обязательства с обеих сторон, и к весне 1924 года общество оказалось втянутым в целую серию новых конфликтов. Музей Города и Губоткомхоз саботировали его усилия по участию в плановых работах. Политпросвет считал, что обладает абсолютной монополией на экскурсионную работу для взрослых, правом выдавать разрешения на проведение большинства публичных лекций (или отказывать в них) и, более того, стремился стать ведущим организатором летних семинаров в окрестностях Петрограда[124]. Общество «Старый Петербург» отчаянно нуждалось в мощном административном органе, который помог бы ему с принятием приемлемых решений по всем этим спорам. С этой целью в 1924 году оно начало переговоры сначала с Акцентром в Ленинграде, затем с местным Губернским исполнительным комитетом (сокращенно Губисполкомом) и наконец с Главнаукой в Москве. По мере того как переговоры затягивались, не принося никаких реальных результатов, проблемы общества множились. Его конфликт с Политпросветом оказался весьма острым и в конечном итоге привел к волне увольнений. Обществу пришлось отменить свои летние семинары в Павловске и Петергофе, после того как оно не смогло найти доступное помещение для аренды. Попытки общества организовать популярный фестиваль с традиционными народными развлечениями полностью провалились, оставив организацию с массой долгов[125]. Из-за изменений в экономическом климате в Ленинграде магазины, открытые комитетом, начали терять деньги. Когда общество в ответ на все эти негативные события было вынуждено отменить мероприятия и проекты – а также не смогло выполнять свои обязательства и сохранять все памятники, находившиеся под его опекой, – поползли слухи, что оно «полностью отказалось от своей научной деятельности и занималось исключительно коммерческими делами»[126].

К осени 1924 года положение общества было отчаянным, численность его членов быстро сокращалась, и активные участники начали поговаривать о все более радикальных компромиссах. На заседании руководящего совета общества 18 сентября Жарновский выступил с длинным докладом, в котором объявил, что пришел к твердому убеждению, что «общества такого рода – отрезанные от широких народных масс и не культивирующие новую форму советского общественного духа – безжизненны. Без поддержки партии (РКП) и органов власти общества, подобные обществу Старого Петербурга <…> не могут существовать»[127]. Жарновский далее предложил, чтобы организация установила прочные связи с партией, расширила свою членскую базу, включив в нее не только интеллигенцию, но и массы, и сосредоточилась на более современных проблемах. Реорганизованное общество, по его мнению, можно было бы назвать Обществом «Старый Петербург – Новый Ленинград». С этим предложением на столе общество провело новые выборы в октябре 1924 года. Поскольку довольно много членов уволилось, конкуренция за должности была относительно небольшой. Петр Николаевич Столпянский, краевед с печально известным вспыльчивым темпераментом и несколько неоднозначной репутацией в кругах защитников старины, к 1924 году оказался назначен на должность председателя руководящего совета общества. Многие активисты, несомненно, восприняли данный выбор как знак того, что общество займет более решительную просоветскую и пропартийную линию, как и предполагал Жарновский.

Столпянский был единственным известным петербургским защитником наследия прошлого с большими революционными заслугами. В подростковом возрасте и юности он был членом народнических и социал-демократических организаций. После революции 1905 года, прежде чем оставить дело борьбы с царизмом ради карьеры журналиста, он провел год в Оренбургской крепости по обвинениям, связанным с его работой в качестве редактора местной левой газеты[128]. К 1908 году Столпянский, получив разрешение переехать в столицу, начал время от времени публиковать в местных периодических изданиях короткие статьи на различные темы. Постоянный автор журналов «Старые годы», «Столица и усадьба» и «Зодчий» в годы, предшествовавшие Октябрьской революции, Столпянский сделал себе имя в кругах защитников старины как эксперт по Старому Петербургу. Он, используя новаторскую методику, исследовал карты начала XVIII века, писал об организации фейерверков и императорских банкетов, а также запустил грандиозные библиографические и топографические проекты. Пожалуй, едва ли кто из его единомышленников в мире защитников исторического наследия в этот период знал о его прошлом участии в революционной борьбе. Наверное, многие были шокированы в начале 1920-х годов, когда Столпянский, отчасти, возможно, с целью улучшения материального положения своей семьи и защиты от официального контроля, вернулся к своим давним убеждениям и начал публиковать наспех написанные путеводители по революционным местам[129]. На заседаниях экскурсионного бюро Общества «Старый Петербург» в 1923 году Столпянский ошеломил коллег, потребовав, чтобы «все экскурсии, принятые в рамках программы, были революционными по своей направленности», и выступил против принятия в члены общества кандидатов, осужденных в прошлом революционными трибуналами, прямо противореча в обоих случаях «аполитичной» позиции, которая оставалась нормой в кругах защитников старины[130].

Избрание Столпянского на пост председателя и правда привело к изменениям в работе общества. В марте 1925 года его члены добавили слова «новый Ленинград» в название в соответствии с предложением Жарновского и примерно в то же время начали пересматривать устав, чтобы подчеркнуть внимание к современным проблемам и сотрудничество с органами власти[131]. Однако, к разочарованию сторонников, этот сдвиг в направлении не остановил упадок организации. В течение 1925 года ее численность, как и ее доходы, продолжала падать, пока переговоры общества с Губисполкомом в Ленинграде и Главнаукой в Москве бесконечно затягивались[132]. Ко времени заключения сделки, которая превратила общество в официальный филиал Главнауки с незначительными субсидиями, организация настолько глубоко погрязла в долгах, а ее члены были так деморализованы, что потребовалось немалое время для возобновления даже ограниченной деятельности[133]. Общество не смогло возродить грандиозные проекты по охране памятников прошлого, остававшиеся его отличительной чертой с 1921 по начало 1924 года. Его музеи постепенно закрывались или оказывались отняты правительством, а его руководящий совет потерял связь с экспертами, на которых оно полагалось в своих реставрационных проектах. С 1926 года оно в основном занималось организацией лекций, экскурсий и отдельных концертов, составлением для различных правительственных структур списков памятников, которые могли бы претендовать на защиту, установкой мемориальных досок, делегированием представителей в общегородские комитеты[134]. Когда общество нашло в себе силы направить петиции в государственные и местные органы власти с просьбой пересмотреть планы, способные, как представлялось, нанести ущерб городу, его возражения звучали скорее как вежливые предложения, чем как страстные призывы к действию. Даже Столпянский, казалось, находил утрату обществом влияния удручающей. Хотя он оставался его председателем до конца 1920-х годов, он постепенно дистанцировался от повседневной деятельности общества[135]. В последние годы своего пребывания в должности он все больше времени проводил за пределами Ленинграда, работая разъездным лектором.

В начале 1930-х годов, после ухода Столпянского, положение общества стало еще более шатким. Оно потеряло свои официальные субсидии и периодически подвергалось язвительной критике за неспособность привлечь массы и координировать свою работу с другими организациями. Стремясь успокоить своих критиков, правление общества приняло участие в стахановском движении и в других национальных кампаниях. Тем не менее обществу постоянно приходилось бороться за подходящие помещения для собраний и поддержание официальных связей. В 1938 году, когда Большой террор был в полном разгаре, общество было окончательно закрыто. К этому времени советское государство полностью укрепило свою власть, и зачаточное гражданское общество, возникшее в России в поздний имперский период, было фактически уничтожено. Медленно поглощаемые хищническими правительственными учреждениями, постепенно сдерживаемые новыми правилами и вынужденные идти на постоянные компромиссы, пока они не потеряют свою идентичность и смысл существования, добровольные объединения, игравшие столь яркую роль в советской культурной жизни начала 1920-х годов, практически исчезли.

Предложенный здесь рассказ о взлете и падении Общества «Старый Петербург» в некоторых отношениях соответствует, а в других, похоже, расходится с трактовкой добровольных ассоциаций в монографии Джеймса Т. Эндрюса «Наука для масс». Как и Эндрюс, я показываю, как в раннюю советскую эпоху опытные работники культуры полагались на государственное финансирование и поддержку. Неправительственные общества присоединялись к правительственным учреждениям в надежде получить привилегии и защиту, в которых они отчаянно нуждались для продолжения своей работы. В краткосрочной перспективе во многих случаях, как предполагает Эндрюс, такие договоренности, несомненно, оказались выгодны. Не меняя сути своих программ, лишь слегка изменив риторику и направленность, эти группы получили доступ к важным ресурсам и избежали потенциально разрушительных конфликтов с «конкурирующими» государственными структурами. Однако некоторые соглашения с самого начала предполагали значительные компромиссы. Уже в 1924 году общественные объединения, подобные Обществу «Старый Петербург», столкнулись с таким значительным давлением со стороны своих потенциальных «покровителей», что их отношения с государством вряд ли можно охарактеризовать как гармоничные. В этом отношении результаты моих исследований несколько отличаются от результатов трудов Эндрюса. Я воспринимаю отношения между государственными учреждениями, а именно Главнаукой и Акцентром, и изучаемыми мною ассоциациями как менее «симбиотические» и более «напряженные». Я не верю, что деятели культуры, о которых я здесь говорю, «умело удерживали государство от вмешательства в направление их общественной образовательной деятельности в двадцатые годы» [Andrews 2003: 9, 47].

Эндрюс и я, вероятно, приходим к несколько разным выводам отчасти потому, что мы изучаем различные виды добровольных организаций. В своей книге Эндрюс фокусируется на группах, занимавшихся популяризацией естественных наук. Моя работа в первую очередь касается культурных проектов, в том числе направленных на изучение имперского прошлого России. Как отмечали многие ученые, советские власти начали регулярно и резко вмешиваться в программы по гуманитарным и социальным наукам гораздо раньше, чем в случае с естественными науками[136]. К середине 1920-х годов государство активно стремилось контролировать российский и советский исторический нарратив. Оно признало, что музейные экспозиции, публичные лекции и монологи, произносимые во время экскурсий, могут оказать мощное влияние на то, как общественность понимает и недавнее прошлое, и нынешнюю советскую действительность. Выставка, лекция или экскурсия, демонстрирующие условия жизни в имперский период, потенциально могли оставить различные впечатления. Зрители могли уйти с лекции или экскурсии, осуждая упадок высшего класса, или, наоборот, убежденные в том, что большевики не достигли ничего, кроме распространения нищеты на новые слои населения. Поскольку и представленный материал, и то, как он был показан и объяснен, могло существенно повлиять на восприятие аудитории, у государства была сильная заинтересованность в том, чтобы оказывать на организации, подобные Обществу «Старый Петербург», значительное давление. Протоколы встреч и отчеты того периода показывают, что правительственные структуры активно заботились об идейном содержании выставок и культурных мероприятий, даже в самом начале 1920-х годов.

Хотя естественнонаучная деятельность также поднимала фундаментальные вопросы, исследователи поначалу зачастую оставались в тени, потому что их инициативы, как казалось, способствовали продвижению позитивистских ценностей и материалистического мировоззрения, совместимых с большевизмом. Более того, государство признало, что повышение уровня научного знания может способствовать модернизации, и поэтому до самого конца 1920-х годов оно было склонно рассматривать пожилых преподавателей естественных наук в качестве ценного человеческого ресурса. Его отношение к волонтерским усилиям в области искусства и гуманитарных наук, наоборот, являлось негативным даже в 1923 и 1924 годах. Оно, как правило, видело в независимых предприятиях в этих областях потенциальные проблемы, а не активы, и в результате оказывало на них большее давление и предоставляло им меньшую материальную поддержку.

В отличие от Дэниэла Периса в «Штурме небес», я рассматриваю добровольные общества периода НЭПа как довольно разнообразные. Хотя все группы сталкивались с одинаковыми базовыми правовыми нормами и многие получали от государства какие-то средства или привилегии, одни эти факты не должны заставлять нас воспринимать их как «однородные», «имеющие одну и ту же повестку дня и в один голос провозглашающие социальное единство, которого так долго добивались» [Peris 1998: 67]. Добровольные объединения различались по своим целям, объему поддержки, которую они получали от режима, а также по месту их происхождения и составу. Некоторые из них, в том числе Союз воинствующих безбожников, о котором идет речь в книге Периса, сформировались по указанию партии и на протяжении всей своей истории оставались полностью «подчиненными режиму» [Peris 1998: 44, 45]. Другие представляли собой продолжение дореволюционных традиций или попытки их возродить. Общества этого последнего типа, часто зависевшие от энтузиазма старой культурной элиты и, следовательно, проникнутые ее ценностями, с течением времени сталкивались с растущим давлением со стороны государственных властей. Однако по крайней мере до середины 1920-х годов многим группам удавалось сохранять некое подобие независимого существования и идентичности. Освещение в печати их деятельности и способность к организованным действиям в годы НЭПа свидетельствуют о том, что гражданское общество в этот период еще не полностью разрушилось. Хотя Катерина Кларк, несомненно, права, когда характеризует вторую половину периода НЭПа как время «советизации» и консолидации государственной власти, все же тенденция формировалась постепенно, затрагивая некоторые организации и начинания задолго до других, и не достигла своей логической конечной точки – полного разрушения публичной сферы – до тех пор, пока не началась культурная революция [Clark 1991: 213].

Несмотря на все препятствия, с которыми они столкнулись, несмотря на их последующий печальный конец, петроградские защитники старины внесли значительный вклад в раннюю советскую культуру. В дополнение к помощи в сохранении отдельных памятников культуры, создании музейных экспозиций и проведении лекций, летних курсов и экскурсий, такие организации, как Общество «Старый Петербург» и Музей Города, своей деятельностью и просто существованием также способствовали возникновению бума в создании новой литературы о прежней столице Российской империи. Они представляли собой ключевые форумы, где эксперты по местной истории встречались, обменивались идеями и вместе работали над проектами. Курбатов, Столпянский, Яцевич – практически все выдающиеся авторы путеводителей 1920–1930-х годов, чьи работы будут упомянуты на этих страницах, – имели какое-то отношение к Музею Города или Обществу «Старый Петербург». Многие сотрудничали с обоими. В этом смысле данные структуры очень похожи на экскурсионные организации начала XX века, которые являются темой следующей главы и с которыми был так тесно связан Н. П. Анциферов – величайший составитель путеводителей в России. И учреждения по защите ценностей старины, и экскурсионные организации сыграли существенную роль в эволюции особенной литературной формы, которая в конечном счете оказалась весьма тесно связана с современным краеведением.

Глава 4

Экскурсионное движение и его методология

Самой значительной и авторитетной фигурой в изучении Петербурга начала XX века, за исключением, возможно, Бенуа, наверняка можно назвать Николая Павловича Анциферова. В 1920-е годы Анциферов создал серию литературных описаний российской столицы, в том числе «Петербург Достоевского» и «Быль и миф Петербурга»[137]. Эти книги, которыми восхищались после их появления, не переиздавались в Советском Союзе до периода гласности. Едва появившись, они быстро стали библиографической редкостью, за ними охотились как профессиональные ученые, так и обычные российские читатели. Новые издания работ Анциферова вышли в Ленинграде и Москве после снятия цензурных ограничений в начале 1990-х годов[138]. Практически сразу его написанные за семьдесят лет до того книги о городе стали настоящими бестселлерами.

В замечательных сочинениях Анциферова о Санкт-Петербурге и связанных с городом литературных произведениях сочетаются длинные лирические описания городских пейзажей, обширные поэтические цитаты и философские дискуссии о природе искусства. Сегодня они пользуются в России огромной популярностью и обсуждаются в телевизионных программах, в газетных статьях и в средней школе. Их влияние распространилось далеко за пределы академических кругов и, с точки зрения западных наблюдателей, похоже, выходит за рамки установленных дисциплинарных границ. Россияне ссылаются на Анциферова, когда говорят о местной истории, литературе, искусстве и архитектуре, происхождении и структуре городов, теории культуры и даже иногда философии. На Западе, где книги Анциферова по большей части известны только профессорам русской литературы, они обычно воспринимаются как узкоспециализированные работы; к ним относятся как к научным исследованиям конкретных литературных вопросов и текстов. Сами его работы, однако, противоречат этой классификации. По признанию даже страстных поклонников Анциферова, его публикации о северной столице России, хотя и содержат много замечательных элементов текстологического анализа, не вполне соответствуют нормам академического литературного исследования[139]. Автор в своих книгах не всегда придает фактической точности первостепенное значение, он часто выходит за рамки литературоведения. Иногда кажется, что Анциферов в не меньшей степени заботится о том, чтобы помочь читателям достичь эмоционального катарсиса, чем ясно осознать текст.

Чтобы понять структуру и предназначение книг Анциферова, их непреходящую популярность и роль, которую они играют в современной российской культуре, необходимо вернуться в начало XX века, чтобы рассмотреть возникновение и историю российского экскурсионного движения. В некоторых отношениях, возможно, важнейшим интеллектуальным и социальным направлением деятельности, которое в конечном итоге оказалось включено в формирующуюся дисциплину краеведения, стал экскурсионный проект, впервые появившийся в России как кампания за педагогическую реформу. В начале века преподаватели ведущих экспериментальных учебных заведений, в том числе знаменитого петербургского Тенишевского училища, начали использовать тщательно подготовленные поездки и экскурсии в качестве средства оживления учебной программы. Они рассказывали об этом в популярных журналах для учителей, продвигая то, что они назвали экскурсионным методом, в качестве практичного подхода на всех уровнях образовательной системы и применительно к каждой академической дисциплине. Одобренный после Октябрьской революции основными фракциями в Наркомпросе, в 1920-х годах экскурсионный метод привел к возникновению академических исследовательских институтов, систематических программ по изучению местности, популярной традиции общедоступных лекций и новой формы путеводителя. В Петроградском экскурсионном институте и других центрах методических инноваций исследователи разрабатывали тексты, чаще всего называемые экскурсиями, которые предназначались для помощи учителям и работникам культуры в планировании и проведении образовательных туров. Большинство известных изображений литературного Петербурга Анциферовым соответствуют условностям этой описательной формы.

Одной из наиболее значимых фигур как на дореволюционном, так и на послереволюционном этапах экскурсионного движения был Иван Михайлович Гревс, историк с профессиональным образованием, который на протяжении большей части своей карьеры проявлял также интерес к педагогической теории. Гревс был одним из первых российских педагогов, попытавшихся систематизировать экскурсии по гуманитарным и общественным наукам, и одним из решительных сторонников их включения в учебные программы на всех уровнях. Любимый учитель целого поколения организаторов экскурсий, и прежде всего Анциферова, он много лет проработал на историко-филологическом факультете Санкт-Петербургского университета и женских курсах имени Бестужева, а в начале 1920-х годов возглавлял гуманитарное отделение Петроградского экскурсионного института. Несмотря на то что он сам написал и опубликовал по истории и топографии российской имперской столицы относительно мало, Гревса сегодня часто называют экспертом в области изучения Санкт-Петербурга благодаря значительному вкладу, который он внес в методологию исследований города[140].

На университетских семинарах, которые он проводил в первые десятилетия XX века, Гревс учил несколько поколений студентов исследовать культуру отдельных топографических областей. Используя метод, разработанный им самим, он сначала уделял значительное время теории, показывая молодым людям, как работать со статистикой, картами, путеводителями и иллюстрациями, а затем, когда было возможно, вез их на длительную экскурсию в область, которую они изучали. Вооружившись информацией, полученной в результате многомесячной подготовительной работы, студенты обоснованно ожидали, что по прибытии в рассматриваемое место они обнаружат в современных сооружениях следы прошлого, увидят города как живые организмы, а не просто как совокупность отдельных зданий и учреждений. Хотя занятия Гревса в основном были сосредоточены на культурных центрах Западной Европы, его подход можно было легко адаптировать к районам, более близким к дому. В десятках статей по методике преподавания, написанных как до, так и после Октябрьской революции, Гревс продвигал свою систему сочетания серьезной семинарской работы с экскурсиями как лекарство от всех болезней системы образования и легитимный исследовательский инструмент. К 1920-м годам благодаря агитации самого Гревса и усилиям его восторженных бывших студентов, многие из которых впоследствии стали профессиональными педагогами, методика профессора приобрела популярность в образовательных кругах Санкт-Петербурга и в некоторой степени на всей территории Советского Союза. В конечном счете она стала основополагающей как для экскурсионной работы, так и для местных исследований, продвигаемых Центральным бюро краеведения Академии наук.

Поскольку влияние Гревса было огромным, пожалуй, прежде чем перейти к изучению работы его учеников и экскурсионного движения 1920-х годов, стоит подробно рассмотреть суть его методов преподавания. Для историка его поколения происхождение и ранняя профессиональная биография Гревса довольно типичны: детство, проведенное в провинциальном поместье, и посещение столичной гимназии, за которой последовало поступление на историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета[141]. Гревс решил специализироваться на истории Средневековья, работая под руководством В. Г. Васильевского, известного исследователя Византии. Он окончил программу с отличием и сразу же был принят в аспирантуру. Одновременно он стал преподавать в гимназиях, военных училищах и женских институтах столицы. В 1890 году Гревс начал читать лекции в университете, а в 1892 году – на Бестужевских женских курсах. Вскоре после этого профессор Васильевский заболел и Гревса попросили взять на себя преподавание на всех общих курсах по истории Средних веков. Дважды ему удавалось уклоняться от этих университетских обязанностей и совершать длительные исследовательские поездки во Францию и Италию для работы над своей магистерской диссертацией «Очерки из истории римского землевладения (преимущественно во время империи)». Работа была успешно опубликована, но вскоре после этого Гревс пережил ряд неудач, которые временно отвлекли его от карьеры ученого-историка, побудив к развитию других интересов, в том числе экспериментальной педагогики.

Гревс намеревался сделать «Очерки» первой книгой двухтомника, но, прежде чем он смог закончить второй том, он обнаружил, что его частично опередил другой историк[142]. Убитый горем, он отказался от проекта, вернувшись к нему только много лет спустя. Возможно, он нашел бы решение проблемы сразу, если бы не еще одна катастрофа. В 1899 году Гревс потерял свою должность в университете в результате политической чистки, последовавшей за серией студенческих демонстраций[143]. Оставшись без средств к существованию для своей жены и двух маленьких детей, он вернулся к преподаванию в инновационном Тенишевском училище. Хотя, очевидно, два года, которые Гревс провел в этой академической ссылке, прежде чем был в 1902 году восстановлен в университете, дались ему нелегко, но все же они были далеко не безрезультатными. Наиболее интересные нам аспекты работы Гревса, его педагогические идеи и эксперименты с экскурсиями, относятся к этому периоду и связаны с идеализмом училища Тенишева[144].

Основанное в 1898 году князем В. Н. Тенишевым, богатым промышленником и известным филантропом, училище с самого начала должно было служить лабораторией для демонстрации прогрессивных педагогических методов и стимулом для реформы образования по всей империи[145]. Его программа вобрала в себя целый ряд идей и лозунгов, популярных среди теоретиков того времени. Некоторые из нововведений отражали стремление гуманизировать образовательный процесс и разрушить жесткие правила поведения, разделявшие учителей и учеников: к ученикам нужно было относиться с уважением, учить независимости и прививать любовь к учебе, оценки и телесные наказания следовало заменить на родительские собрания, огромное внимание уделялось физкультуре и правильному питанию для удовлетворения детских потребностей в целом. Другие изменения были в большей степени связаны непосредственно с учебной программой и могут рассматриваться как развитие реальных училищ конца XIX века. Классические программы, теперь обозначенные как «книжные знания», уступили место предметам, считавшимся менее оторванными от «реальной жизни», в первую очередь современным языкам и естественным наукам. В училище Тенишева этот переход к некнижным предметам сопровождался, помимо всего прочего, рядом методологических инноваций, призванных оторвать учителей и учеников от учебников и погрузить их в реальный мир. Ключевым словом здесь была наглядность; от учебников, где это было возможно, полностью отказывались в пользу наглядных пособий, научных экспериментов и экскурсий. Студенты должны были научиться приобретать знания посредством наблюдения и самостоятельной работы, получать информацию из окружающей среды и из справочников и правильно ее интерпретировать[146].

В рамках этой образовательной программы экскурсии воспринимались вполне благосклонно, потому что они даже больше, чем лабораторные эксперименты и занятия с наглядными пособиями, напоминали полноценное погружение в мир. В статье, включенной в школьную «памятную книжку» 1900–1901 годов, Гревс отметил:

Экскурсия – это высшая доступная форма сближения учеников с объектом их изучения – с предметами и явлениями природы, с памятниками, обстановкою и фактами человеческой жизни; это – интимное ознакомление их путем внимательного наблюдения с подлинными источниками тех знаний, которые им сообщаются словом учителя и подкрепляются учебною книгою[147].

Считалось, что, столкнувшись лицом к лицу с реальными явлениями, студенты разовьют свою наблюдательность, восприимчивость и независимость. Они научатся работать в группе и лучше общаться со своими наставниками. Короче говоря, они вырастут именно такими всесторонне развитыми, вдумчивыми молодыми людьми, о которых мечтали прогрессивные педагоги. В Тенишевском училище экскурсии использовались на уроках географии, естественных наук и, начиная с 1900–1901 годов, были включены в совершенно новую учебную программу по истории, подготовленную комитетом экспертов для впервые введенного в школе четвертого класса. Всего весной 1901 года было организовано 18 отдельных поездок, включая трехдневное путешествие в Нарву[148].

Как количество этих экскурсий, так и включение теоретической статьи Гревса в годовую «памятную книжку» свидетельствуют о существенной приверженности Тенишевского училища экскурсионной методике. Однако в 1901 году она была еще относительно новой и оставалась экспериментальной. У педагогов было мало времени для рассмотрения методологических основ экскурсионной работы, и, вероятно, они не разработали единых руководящих принципов проведения экскурсий. Статья Гревса, написанная для «памятной книжки» 1901 года, в этом отношении весьма показательна. В ней Гревс откладывает обсуждение методологических вопросов, обещая написать об этом позже, не предложив даже конкретного определения термина «экскурсия». Основываясь на содержании статьи, можно предположить, что все походы за пределы школьного двора, включая даже спонтанные прогулки, не связанные с регулярными планами уроков, могли квалифицироваться как экскурсии[149]. Тем не менее в то время заявление Гревса о важности экскурсионной работы было передовым. В России начала века никто не продвинулся дальше, чем Гревс и его коллеги из Тенишевского училища, в использовании образовательных туров в качестве регулярного компонента школьной программы, хотя идея о том, что такие экскурсии могут улучшить обучение, была далеко не новой.

Мысль о том, что экскурсии и путешествия полезны для образовательных целей, имеет долгую и солидную историю в европейской педагогической литературе. В качестве ранних источников упоминаются труды Жан-Жака Руссо (трактат «Эмиль, или О воспитании») и чешского реформатора образования и религиозного лидера Иоанна Коменского. В конце XVIII века работа Коменского была переведена на русский язык и убедила Н. И. Новикова, Ф. И. Янковича де Мириево и В. Ф. Зуева выступить за организацию прогулок и поездок на природу для детей. Устав народных училищ 1786 года упоминает о пользе прогулок, а школьный устав 1804 года даже предполагает, помимо прогулок на природе, посещение различных промышленных предприятий, мастерских и мануфактур. Подобные идеи периодически появлялись на протяжении всего XIX века как в педагогической литературе, так и в официальных документах. В 1880-х годах некоторые российские школьные учителя начали по собственной инициативе в выходные дни и каникулы брать учеников в поездки. Учителя обычно не получали компенсации за дополнительную работу, и экскурсии почти всегда были необязательными. В какой-то степени правительство поддерживало эту тенденцию, предпринимая, например, шаги для поощрения поездок учащихся на Нижегородскую ярмарку в 1896 году. В 1900 году был издан циркуляр, в котором предлагалось педагогам, вместо того чтобы давать летние домашние задания, брать учеников на образовательные прогулки или в поездки [Н. Н. 1910; Омельченко 1991: 9]. После публикации этого документа количество школьных поездок, проводимых в России, действительно увеличилось. Однако большинство экскурсий, организованных в соответствии с циркуляром, были не слишком хорошо интегрированы в школьную программу и, кажется, не представляли реальной образовательной ценности.

В России реформаторам XVIII и XIX веков не удалось сделать экскурсии неотъемлемой частью школьной программы, в основном потому, что они не предоставляли учителям специализированное обучение и ресурсы, необходимые для эффективной организации таких экскурсий на регулярной основе. Успех поездок полностью зависел от энтузиазма и методической подкованности отдельных преподавателей, и, как следствие, экскурсии сильно различались по качеству и могли слишком легко выродиться в плохо спланированные развлекательные мероприятия. В Тенишевском училище экскурсии впервые стали одним из центральных пунктов учебной программы, они рассматривались как важнейшие образовательные инструменты по целому ряду дисциплин и выполняли важные функции. Поскольку весь коллектив учителей работал над тем, чтобы оправдать эти новые ожидания, поездки, вполне естественно, стали более систематическими. Однако потребовалось несколько лет, чтобы экскурсионный метод развился во всех своих деталях.

Работа «К теории и практике “экскурсий” как орудия научного изучения истории в университетах» – первая серьезная попытка Гревса методологически изложить теорию экскурсий – появилась только в 1910 году, спустя долгое время после того, как он покинул Тенишевское училище и вернулся к преподаванию в университете. В этой книге Гревс утверждает, что для реализации своего потенциала в качестве учебных пособий экскурсии должны быть тщательно спланированы и связаны с занятиями в классе; он предлагает подробное описание тура в Италию как образец работы в этом направлении в будущем. Пример Гревса, отчет о его поездке 1907 года в Венецию, Падую, Равенну, Флоренцию, Перуджу, Ассизи и Рим с 16 выпускниками его семинаров по истории, стал классикой экскурсионной литературы в области истории. В нем, по крайней мере в зачаточной форме, можно найти много характеристик, которые позже станут стандартом для педагогических экскурсий в гуманитарных и общественных науках. К ним относятся: интерес к литературным местам, использование карт для изучения «биографии» городов, попытки воссоздать историческую атмосферу, сочетание посещения тех или иных мест с захватывающим повествованием, забота о динамике группы и убежденность в необходимости учитывать погоду и время суток при рассмотрении вопроса о том, как показывать экскурсантам место, добиваясь наибольшего эмоционального эффекта. Наиболее важно то, что Гревс проводит в этой брошюре четкое различие между экскурсиями и туризмом. Поездка в Италию не должна была превратиться в простой отдых, ее целью было «продолжить с методологической последовательностью и тщательными усилиями работу, начатую в “лабораторных” условиях семинара, но в новой среде и с помощью новых источников». [Гревс 1910: 12–13]. Ожидалось, что 16 студентов будут действовать в качестве обученных исследователей, использовать базовые знания об итальянской культуре и истории, которые они приобрели перед поездкой. Они должны были изучить место самостоятельно и найти в архитектуре и топографии каждого города следы прошлого.

Этот акцент на частной инициативе не подразумевал отсутствия структуры. Хотя экскурсии Гревса, возможно, внешне напоминали погружение, они на самом деле были хорошо сконструированными и почти полностью искусственными учебными средами. Профессор, несмотря на все свои утверждения о «природных явлениях», не отправлял студентов в «реальный мир» для проведения исследований, он сопровождал их по тщательно спланированному маршруту, предназначенному для иллюстрации и расширения материала, с которым шла работа в классе. На семинарах студенты изучали средневековый итальянский город и его роль как колыбели раннего Возрождения. Планируя поездку в Италию, Гревс старательно выбирал места, которые наилучшим образом демонстрировали эту центральную тему. Города, сохранившие мало следов Средневековья, исключались из списка, даже если они были по своей сути интересны[150]. Помимо этого, Гревс заранее знакомился с маршрутом, решая, как лучше всего преподнести материал студентам. Отрывок из его книги «К теории и практике экскурсий» о пользе специальных курсов перед началом занятий свидетельствует о степени подготовки, которой Гревс ожидал от руководителей групп:

Помимо «общей» подготовки в области проблем и явлений, изучению которых должна служить поездка, также необходима специальная подготовка. Это означает, что перед поездкой и работой на месте следует, в некотором смысле, теоретически реализовать поездку дома: шаг за шагом проработать ее план и содержание, используя книги и снимки, картины, карты, планы, эскизы и другие вспомогательные средства. Вам нужно точно знать, что вы увидите и сделаете, чтобы реализованная экскурсия была, в некотором смысле, воплощением того, что уже прошло через разум и воображение в любом из множества символических знаков [Гревс 1910: 16].

В идеале учитель должен сначала ознакомиться с освещаемым материалом, а затем провести шестимесячный семинар для студентов, на котором лекции, индивидуальные доклады, поездки в музеи и литературные дискуссии позволят получить информацию о конкретных объектах. Во время поездки 1907 года Гревс не смог полностью реализовать эту идею. У него не было специального курса перед отъездом; вместо этого, чтобы восполнить всевозможные пробелы в знаниях студентов, он читал им короткие лекции во время поездки. Однако наиболее важные особенности экскурсионного метода уже были налицо: целенаправленно выстроенный маршрут и глубокое понимание образовательной миссии. Строгий график экскурсий, дискуссии в стиле семинаров за обедом и вечерние встречи для подведения итогов и осмысления увиденного – все это помогло повысить педагогический эффект поездки.

В 1912 году Гревс организовал вторую экскурсию в Италию, отчасти с намерением исправить методологические недостатки первой поездки. Маршрут и педагогический подход остались практически теми же, но уровень планирования тура и подготовки учащихся был значительно улучшен. Участники были приглашены им на семинары по Данте и по Франциску Ассизскому и прослушали специальный курс по флорентийской истории. Анциферов, один из студентов, участвовавших в поездке, много лет спустя описал содержание этого третьего курса в своих воспоминаниях:

Вместо Данте и Enziclopedia dantesca на столе его появились карты, планы и многочисленные виды Италии. Особенно тщательно Иван Михайлович ознакомил нас с планом Флоренции, выросшей из римского лагеря, с его перекрещивающимися линиями <…>. Мы знакомились с картами Италии, на которых И. М. Гревс демонстрировал нам маршрут, глубоко им продуманный [Анциферов 1992: 280].

Помимо более высокого уровня подготовки, планы экскурсий 1912 года показывают, что Гревс добился значительного прогресса в разработке единого подхода к осмотру новых городов. В ежедневных расписаниях подчеркивается важность первого впечатления, неоднократно отмечается, что первая прогулка в каждом городе должна «в обязательном порядке» включать в себя панорамный вид с центрального собора или другого возвышенного места. Начинают появляться и другие элементы, которые позже станут стандартными: круизы по городу на лодке, пеший вход в город, прогулки по литературным местам и декламация литературных текстов для создания соответствующего настроения во время экскурсии по объекту[151].

Итальянские экскурсии Гревса были глубоко новаторскими и совсем не соответствовали среднему уровню дореволюционной экскурсионной работы. Хотя в первые десятилетия XX века по всей Российской империи произошел беспрецедентный бум студенческих путешествий, большая часть этой деятельности оставалась весьма неструктурированной и вряд ли заслуживает сравнения с первыми усилиями в училище Тенишева, не говоря уже о более поздних экспериментах Гревса. Учителя, работавшие в Тенишевском училище и других прогрессивных учреждениях, представляли собой образованный авангард, авторитетный, поскольку они публиковали о своей работе книги и статьи в педагогических журналах, но статистически незначимый по сравнению с армией обычных земских учителей. Скотт Сереньи чутко описывает, как учителя, нанятые местными собраниями с целью давать начальное образование низшим классам, часто жили в крайней нищете и изоляции, особенно до 1908 года. Такие учителя обычно имели лишь ограниченный доступ к материалам для чтения и мало возможностей для повышения своей квалификации как педагогов. Хотя в годы, предшествовавшие Первой мировой войне, заработная плата в некоторой степени возросла, а объем методической поддержки, предоставляемой земским учителям, улучшился, они оставались в неблагоприятном положении и в большинстве случаев были плохо подготовлены по сравнению с преподавателями более элитарных учебных заведений [Seregny 1989: 31–54, 197–213].

Гревс, даже в специфичном контексте прогрессивных педагогических кругов столицы, производил на окружающих довольно сильное впечатление: скромный ученый со своей Enciclopedia dantesca и лекциями о стигматах. Стоит иметь в виду, что университетские поездки были необычным явлением; почти вся дореволюционная экскурсионная работа ограничивалась начальными и средними школами. Хотя туры продолжительностью до месяца постепенно становились все более распространенными, они редко включали в себя пункты назначения за пределами Российской империи. Поездки за границу, контакты с зарубежными странами, по мнению Гревса, были особенно полезны, но стоили слишком дорого и сопровождались чрезмерным количеством бюрократических препятствий, поэтому для большинства групп оставались недоступны[152]. Кроме этих различий по уровню образования и зоне охвата, следует сказать, что труды Гревса были нетипичны своей тематикой. Современные предрассудки заставляют нас ассоциировать экскурсии с туризмом и предполагать, что их содержание наиболее естественно укладывается в широкие рамки истории и гуманитарных наук. Однако в 1910 году, когда Гревс писал «К теории и практике экскурсий», все было не так. Большинство основоположников педагогической экскурсии были учителями естественных наук, которые водили студентов на природу для изучения ботаники, геологии и географии [Н. Н. 1910: 250]. Ученики исследовали болота и леса, проводили измерения и собирали экспонаты для школьных музеев. Они ездили на заводы, чтобы посмотреть, как уроки химии и физики превращаются в прикладную науку и инженерию. Литературных экскурсий как таковых не существовало, а те, которые охватывали исторический материал, были повсеместно признаны плохо разработанными методологически. Поездки в музеи часто не назывались экскурсиями на том основании, что они не знакомили студентов с «реальным миром»[153].

Чтобы получить представление об обычной дореволюционной экскурсионной работе, нам нужно отвлечься как от научных брошюр Гревса, так и от новаторских статей, опубликованных преподавателями прогрессивных академий, наподобие Тенишевского училища, и вместо этого обратиться к популярным экскурсионным журналам, которые начали появляться в 1913 году: «Школьные экскурсии и школьный музей», издаваемый в Одессе, а затем в Бендерах (1913–1917), «Русский экскурсант», основанный в Ярославле (1914–1917), и «Экскурсионный вестник», изящное периодическое издание, поддерживаемое Центральной экскурсионной комиссией Московского учебного округа (1914–1916)[154]. То, что все три названных журнала начали выходить в течение одного двенадцатимесячного периода, уже значительно само по себе. Экскурсии накануне Первой мировой войны внезапно превратились из педагогического эксперимента в образовательную моду. Каждая школа империи начала составлять план экскурсий и формировать финансовый комитет, учителя писали письма с требованием скидок на железнодорожные билеты, земства и школьные советы бросились организовывать центры приема прибывавших групп, а целые армии школьников начали разъезжаться по стране.

Этот бум отчасти был результатом многолетних обсуждений экспериментов в таких учреждениях, как Тенишевское училище, но он также черпал энергию из ряда других источников, как российских, так и международных. В связи со столетней годовщиной войны 1812 года и трехсотлетием дома Романовых в 1913 году были организованы грандиозные памятные церемонии, которые вызвали беспрецедентный интерес к внутреннему туризму[155]. По всей Европе наблюдался прилив патриотизма и национализма, что привело к росту значимости изучения родины (Heimatkunde) в школьной программе, например в Германии. К 1908 году прусские циркуляры рекомендовали подчеркивать местные и национальные элементы во всех дисциплинах и предлагали регулярные «образовательные прогулки» по близлежащим местам, замечательным с точки зрения их природного ландшафта, истории или культуры [Гревс 1926б: 17]. Движение скаутов в Англии преследовало аналогичные цели. Российские учителя познакомились с этими идеями благодаря обзорам зарубежной литературы и тенденциям, обозначенным в педагогических журналах, и быстро перешли к разработке похожих программ. Многие преподаватели надеялись, что проведение поездок и экскурсий по окрестностям оживит школьную программу, сделает ее менее абстрактной и теоретической и одновременно поможет привить молодежи глубокую и устойчивую любовь к Родине. Как было отмечено ранее, в России в период с 1908 по 1914 год расходы на местное образование значительно возросли. При наличии большого количества ресурсов даже обычные земские учителя начали ходатайствовать о выделении средств на поддержку новых инновационных программ, таких как экскурсии. Развитие железных дорог, формирующийся средний класс, увеличение числа музеев и туристических направлений – все это также способствовало развитию этой тенденции. Наконец, к началу XX века стали возможны групповые поездки со скромными или даже минимальными затратами, что сделало осмотр достопримечательностей и путешествия даже в отдаленные пункты назначения доступными для гораздо большей части населения. Подобно тому как «гранд-тур» XIX века рекламировался как важный элемент воспитания юных джентльменов и леди, экскурсии начала XX века пропагандировались как расширение возможностей для учителей и их подопечных. И туризм, и образование теперь служили более широкой аудитории.

Каждое из трех российских изданий, ориентированных на это новое увлечение образовательными путешествиями, имело свой индивидуальный характер и миссию. Журнал «Школьные экскурсии и школьный музей», в основном посвященный науке, регулярно публиковал статьи, объясняющие, как подготовить собранные во время поездок образцы для показа в школьных музеях. «Русский экскурсант» позиционировал себя в качестве помощника в бюджетных путешествиях, печатая выкройки для изготовления рюкзаков, советы по питанию и аптечкам первой помощи, а также подробные описания путешествий под заголовком «родиноведение». «Экскурсионный вестник», тесно связанный с Центральной экскурсионной комиссией Московского учебного округа, как и следовало ожидать, был самым официальным по тону. Хотя в его первом выпуске и содержался призыв к авторам присылать материалы, большинство выходивших в нем статей были написаны известными преподавателями и учеными из Москвы и Санкт-Петербурга. В результате качество журнала было намного более ровное, без каких-либо неуклюжих признаков самодеятельности, характерных для «Русского экскурсанта». Первые несколько выпусков содержали тщательно продуманную серию статей о Московском Кремле, иллюстрированных с такой любовью, что они легко могли появиться в издании «Старые годы». Такое подробное изображение достопримечательностей столицы соответствовало ориентации на более высокий класс экскурсантов. Большинство статей в «Экскурсионном вестнике» описывают деятельность относительно хорошо финансируемых гимназий и реальных училищ. Конечно, такие учреждения не являлись лабораториями образовательного прогресса наподобие Тенишевского училища, но все же они намного опережали простые земские учреждения в своей способности точно реализовывать новые методические приемы. Усилия этой последней, самой простой категории начальных школ по проведению экскурсий в области гуманитарных знаний были намного более полно освещены в «Русском экскурсанте».

Письма и статьи, присылавшиеся учителями провинциальных школ в этот ярославский журнал, ясно показывают, что, хотя они руководствовались благими намерениями и щедро делились своим временем, им не хватало ресурсов, чтобы сосредоточиться на таких тонкостях, как предварительное изучение местности и создание группы идеального размера. Стараясь в спешке решить практические задачи, на планирование и теорию они часто обращали мало внимания. Возможно, последовавшие в результате малобюджетные экскурсии дали студентам разве что жизненный опыт, но, как отметил в статье Д. Золотарев, даже простое знакомство с чем-то новым может принести значительную пользу детям из школ с низким уровнем образования.

Это правда, что экскурсии, проводимые в непосредственной близости от учебного заведения, часто превращаются в прогулки, мало похожие на научно-познавательные экскурсии. Экскурсии на большие расстояния – это совсем другое дело. Возбуждая интерес и любознательность, предоставляя участникам неисчерпаемый запас совершенно новых впечатлений и перенося их в другую среду, они уже сами по себе очень ценны. Даже «брожение от церквей к музеям, от исторических памятников к электрическим или телефонным станциям» <…> имеет свою собственную целесообразность. Для провинциальных школьников, которые никогда не покидали своих родных городов и никогда не видели даже крупного города, не говоря уже о столице, столица важна как большой город со всеми его отличительными чертами[156].

Другими словами, методические предписания можно было нарушить без опасения полностью свести к нулю ценность поездки[157]. Смягченные стандарты выразились в поддержке индивидуальной инициативы, героических попытках преодолеть бюрократические препятствия, собрать деньги и отправиться куда-нибудь, даже если это означало пожертвовать временем отпуска или влекло за собой личные расходы. К. Студитский, преподаватель детского дома в Ярославской области, отправлял «Русскому экскурсанту» отчеты о пеших экспедициях, которые он организовывал для своих подопечных каждое лето. Он в одиночку водил группы из 50 или 60 детей в туры длительностью целый месяц, расходуя на ребенка 38 копеек в день. Когда Студитский прошел за день 20 верст вдоль Волги, он понял, что может спокойно преодолеть за одну поездку 500 верст, останавливаясь, чтобы показать своим подопечным заводы, осмотреть достопримечательности в каждом городе и, при случае, провести несколько дней, помогая местным крестьянам с их летними полевыми работами[158]. Земские школы Воронежской губернии привозили крестьянских детей в город на три-четыре дня, чтобы познакомить их с заводами, кинотеатрами и фабричными сладостями, а городских детей в рамках аналогичных программ привозили в сельскую местность или по крайней мере на поля за городом, чтобы улучшить их понимание сельскохозяйственных образов в литературе[159].

Редакторам «Экскурсионного вестника» такие усилия, несомненно, казались удручающе провинциальными[160]. Однако, несмотря на их методологические ограничения, эти примитивные экскурсии сыграли важную роль в дореволюционном экскурсионном движении. Поездки большого числа недостаточно финансируемых и плохо подготовленных групп побудили земства и другие местные административные органы создать процедуры и структуры для оказания помощи потенциальным экскурсантам. Для выезжавших групп поддержка заключалась в прямой финансовой помощи, предоставлении расходных материалов и в получении железнодорожных билетов со скидкой. Прибывавшие группы часто направлялись в недавно созданные экскурсионные бюро, укомплектованные экскурсоводами-волонтерами и оснащенные библиотеками путеводителей. Школьные и общественные здания одновременно служили общежитиями, где гостям предоставлялись соломенные матрасы, постельные принадлежности и даже чай. Эти административные усилия по созданию структурной основы экскурсионного движения послужили важной моделью для реформаторов в послереволюционные годы, доказав, что экскурсии необязательно должны быть исключительной прерогативой элитарных гимназий. Можно было бы создать центры для оказания помощи отдельным преподавателям в выборе маршрутов и логистики, что позволило бы эффективно направлять большое число студентов в одно место и по крайней мере в перспективе гарантировать определенный уровень качества. Если бы эти базы можно было когда-нибудь привести в соответствие со стандартами, обеспечить оборудованием и укомплектовать квалифицированными кадрами (как в Тенишевском училище), то, возможно, мечты, сформулированные дореволюционными реформаторами, могли бы наконец включить в себя и народные массы.

Фактически уже в 1918 году ряд структур Комиссариата просвещения начал проявлять интерес к возрождению дореволюционной традиции экскурсионной работы и, в частности, к организации сети станций. По сравнению с другими прогрессивными педагогическими приемами экскурсии имели то преимущество, что были относительно хорошо известны и имели хорошую репутацию. Передовые, но не вызывавшие конфликтов, они сразу же заинтересовали опытных педагогов, приверженных наследию земской реформы, и консервативную фракцию в Наркомпросе – таких большевиков, как Луначарский и Людмила Менжинская. Они хотели, чтобы недавно созданная «единая трудовая школа» давала учащимся нечто большее, чем только профессиональное образование[161]. Теория экскурсий, подразумевающая интересное, активное, практическое, соответствующее возможностям и обстановке обучение, предложила новым государственным школам полезную трудовую альтернативу, дающую детям эпохи диктатуры пролетариата возможность изучать науку, а не орудовать инструментами. Возможно, наиболее развернутое выражение этой точки зрения содержится в книге организатора экскурсий Б. Е. Райкова, написанной в 1922 году. Сначала Райков определил в качестве главной характерной черты экскурсионного метода вовлечение в процесс обучения всех мышц (моторность); потом он совершил легкий переход от моторности к труду и объявил: «Трудовая школа – это прежде всего экскурсионная школа» [Райков 1922: 8; Гревс 1925б: 10]. Такие аргументы, как правило, подразумевали, что школы должны и дальше стремиться к реализации больших целей, предлагая учащимся гуманистическую учебную программу, напоминавшую лучшие экспериментальные программы дореволюционного периода. Как отметил Гревс в статье 1921 года для «Педагогической мысли»:

Без сомнения, школа эта не может быть исключительно или преобладающе «книжною», то есть, теоретическою, а должна давать в постановке дела широкое место как лабораторной и экскурсионной работе, так и организованному самостоятельному труду учащихся, умственному, художественному и ручному, но такой труд, давая практические навыки, ценные для трудовой жизни, преследует не профессиональную, а просветительную цель[162].

И старые специалисты, и группа, выступавшая в Наркомпросе против трудовой школы одностороннего плана, отвергали узкий утилитаризм, приравнивание человеческой ценности к функциональности как препятствующие личностному росту и развитию здоровой личности. Они полагали, что школы должны «помочь ребенку стать человеком, прежде всего, – и только потом – гражданином и специалистом», что только основательное общее образование, включающее изучение как естественных, так и гуманитарных наук, может обеспечить общественный прогресс и гарантировать в итоге получение достаточно грамотных и гибких специалистов, способных адаптироваться к меняющимся потребностям экономики[163]. Они также признали, что уменьшение числа изучаемых в российских школах предметов как раз в то время, когда широкие слои населения получили доступ ко всем плодам просвещения, поднимает вопрос о справедливости: разве народные массы не заслуживают того, чтобы узнать о полном спектре культурных и научных достижений человечества?

Стремясь придерживаться этих важнейших педагогических принципов, Гревс, Райков и многие другие известные деятели дореволюционного экскурсионного движения в конечном счете согласились, несмотря на свои сомнения в отношении большевистского режима, сотрудничать с Наркомпросом и делиться опытом с новыми секциями, станциями и печатными изданиями. Хотя эти ветераны-реформаторы продолжали горько жаловаться на разрушение гражданского общества и ограничения частной инициативы, они не могли на длительный срок отказаться от работы в сфере образования, поскольку видели в просвещении и развитии культуры единственный способ разрешить текущий социальный кризис[164]. К началу 1919 года списки сотрудников филиалов Наркомпроса в Петрограде пестрели знакомыми именами: Райков, Д. Н. Кайгородов, Н. М. Соколов, И. И. Полянский и, конечно же, Гревс. Многие преподавали в Тенишевском училище или в Лесном коммерческом училище, еще одном авторитетном и прогрессивном учебном заведении Петрограда, где поощрялись экскурсии. Другие до революции организовывали в пригородах Петрограда летние курсы повышения квалификации учителей[165]. Вклад этих старых специалистов и учреждений по крайней мере на время обеспечил Петрограду статус ведущего образовательного центра, несмотря на постепенное перемещение ресурсов и влияния в Москву[166]. В узкой области экскурсионной работы он продолжал доминировать, стабильно превосходя усилия новой столицы как практически, так и методологически[167]. В Петрограде во время Гражданской войны три различных подразделения Наркомпроса открыли по экскурсионной секции: отдел единой трудовой школы, музейный отдел и внешкольный отдел (для взрослых)[168]. Очевидно, что существование такого большого числа аналогичных структур в рамках одной крупной организации сделало дублирование и конфликты из-за юрисдикции почти неизбежными. Как отмечает Шейла Фитцпатрик в своем исследовании большевистской политики образования, такие проблемы в то время были характерны для Наркомпроса, поэтому был принят ряд плохо реализованных планов реорганизации и рационализации [Fitzpatrick 1970: 188–209]. Постоянная суматоха и последовавшие за этим изменения названий весьма затруднили точное определение границ ответственности того или иного отдела в конкретное время. Однако в принципе каждый из трех отделов имел разную направленность.

Экскурсионная секция Коллегии единой трудовой школы была создана в феврале 1919 года для работы в начальных и средних школах Петрограда и его окрестностей. Понимая, что многим учителям не хватает педагогической подготовки и деловой хватки для организации даже однодневных поездок в пригороды, секция немедленно стала работать над созданием сети станций в городе и области[169]. К маю открылись первые шесть, все они были ориентированы на естественные науки: в Павловске, Детском Селе, Лахте, Сестрорецке, Петергофе и в Каменноостровском сельскохозяйственном институте. Постепенно секция добавляла в этот список новые базы; их число приблизилось к 15, прежде чем финансовые сокращения привели в 1922 году к их закрытию. В их числе были два яхт-клуба, предлагавших экскурсии по морской биологии и занятия легкой атлетикой, а также центр в Пскове, который предназначался для обслуживания как местных групп, так и гостей из Петрограда. Количество программ в области естественных наук намного превышало их число в сфере гуманитарных наук, что в значительной степени повлияло на стандарты по устройству баз. На станциях обычно имелись лаборатория, небольшой музей, аудитории для показа слайдов, лекций и дискуссий, а также столовая. Некоторые предлагали спальные места. Теоретически они действовали круглый год, хотя летом прибывало больше групп. Зимой персонал работал над исследовательскими проектами, собирал экспонаты, проводил экскурсии для местных школ, разрабатывал экскурсионные маршруты и планы на следующий сезон. Базы были рассчитаны на ежедневный прием группы из 50 студентов, центральный офис экскурсионной секции осуществлял контроль бронирования. Предоставляя своих собственных гидов, эти учреждения всегда предлагали учителям соответствующих предметов сопровождать группы, отчасти надеясь, что поездка по крайней мере познакомит их с новой методологией и побудит их закрепить материал на последующих уроках. Также надеялись, что учителя запишутся на курсы повышения квалификации, предлагаемые каждое лето на базе в Павловске[170]. Не имея возможности проводить регулярные экскурсии для каждого школьника в округе в одиночку, станции с самого начала определили себя как витрины прогрессивной методологии. Эта модель, как и многое другое в Наркомпросе, лучилась наивным оптимизмом, который совершенно не вязался с внешними событиями: Петроград военного времени, окруженный фаланстерами, оторванными от реальности. Работа шла более или менее продуктивно, несмотря на обстрелы со стороны войск Юденича, периодические аресты и поезда, которые либо не ходили вовсе, либо, когда ходили, привозили голодных, босых учеников[171]. Каким-то образом детей уговаривали пройти программу, как правило, кормили и благополучно возвращали домой.

Станции, созданные экскурсионной секцией Коллегии единой трудовой школы, предлагали группам, интересовавшимся историей и искусством, несколько более специализированный спектр услуг. В январе 1920 года секция открыла базу в Аничковом дворце рядом с Музеем Города. Будучи центральной станцией для экскурсий в сфере гуманитарных наук, она служила пунктом приема иногородних групп, предоставляя спальные места в общежитии на 200 человек и обеды в столовой[172]. В отличие от естественнонаучных баз в пригородах, здесь не было постоянных гидов. Вместо этого сотрудники бронировали экскурсии, а затем передавали их другим организациям, в первую очередь экскурсионной секции музейного отдела. Помимо ведения списков бронирования, сотрудники станции организовывали множество программ повышения квалификации для педагогов, часто привлекая в качестве лекторов авторитетных специалистов. На одном двухнедельном курсе в 1920 году выступали Курбатов, Гревс, Вейнер, Тройницкий и Ильин[173]. Как на официальных лекциях, так и на экскурсиях они пытались дать преподавателям Петрограда базовые знания по истории города и искусства, одновременно предлагая знакомство с местными музеями и культурными объектами. Другая программа заключалась в проведении регулярных демонстраций, экскурсий и других образовательных экспериментов для групп школьников и их учителей. Эти мероприятия дали сотрудникам станции возможность пробовать инновационные идеи и предложили зрителям новый и яркий опыт. Например, в 1921 году 300 старшеклассников однажды утром пришли в Аничков дворец, чтобы послушать, как А. Ф. Кони вспоминает о Достоевском, а Анциферов обсуждает описания Санкт-Петербурга в его романах.

В дополнение к центральной станции, в которой работали звезды, экскурсионная секция Коллегии единой трудовой школы создала намного более скромные базы для обслуживания гуманитарных классов в дворцово-парковых комплексах в Детском Селе, Петергофе и Павловске. Эти вспомогательные точки, первоначально располагавшие лишь подготовленными гидами, в конечном итоге были оснащены еще и столовыми. В Пскове экскурсионная секция организовала многодневные программы по средневековой истории и культуре[174]. Поскольку удаленное расположение станции исключало возможность получения помощи от схожих учреждений, она, как и естественнонаучные базы, была спроектирована так, что функционировала как своего рода оазис, предлагая полный спектр услуг для групп: жилье, питание, аудитории и подготовленных гидов. Если Коллегия единой трудовой школы никогда не чувствовала себя обязанной составлять аналогичные программы для гуманитарных дисциплин в пригородах Петрограда и в самом городе, то, вероятно, это было связано с тем, что организаторы с самого начала планировали координировать все работы в этой области с экскурсионной секцией музейного отдела.

Созданная в 1918 году экскурсионная секция музейного отдела теоретически работала с группами всех возрастов, но, как правило, ориентировалась на потребности школ. Имевшая в штате много молодых сотрудников и учеников Гревса и явно ориентированная на гуманитарные науки, она сознательно придерживалась традиций Тенишевского училища и поставила своей главной целью составление единого многолетнего экскурсионного плана для школ Петрограда – последовательной серии методически разработанных экскурсий, привязанных к определенным сегментам учебной программы. Эту задачу было сложно осуществить: нужно было тщательно координировать множество отдельных проектов по всему городу. Каждый маршрут и тема должны были изучаться, тестироваться и получить одобрение, прежде чем их впишут в какую-либо более обширную систему. С 1918 по 1921 год руководители музейного отдела провели 3403 экскурсии в 16 различных музеях и по городу, обслужив 101 347 человек[175]. Многие из этих объектов были совершенно новыми; к ним относились дворцы и особняки, впервые открытые для публики. Другие были существенно реорганизованы после революции. По этим объектам никто ранее не пытался проводить экскурсии с гидом для народных масс и даже не задумывался о том, как расположение и демонстрация экспонатов могут быть использованы в образовательных целях[176]. Первый этап проекта музейного отдела включал в себя создание элементарных образовательных программ для наиболее значимых культурных хранилищ города: Эрмитажа, Русского музея, Этнографического музея, особняков Строгановых, Юсуповых и Шуваловых, а также Петергофа, Павловска и Детского Села. На каждый объект была назначена рабочая группа, которая, используя методику семинаров, собирала материалы и назначала координаторов по темам. Крупные музеи, такие как Эрмитаж, были представлены множеством тем, соответствующих разным этапам обучения ребенка: «Повседневная жизнь в голландской живописи», «Античность во французской живописи XVII и XVIII веков», «Красота и ее характерные черты»[177]. После того как экскурсии были должным образом отработаны и проверены на практике, они часто записывались и публиковались в педагогических журналах и сборниках. К 1921 году экскурсионная секция накопила достаточно материала, чтобы составить для школ предварительный список экскурсий. Его первый вариант появился во втором издании фундаментального сборника Райкова «Школьные экскурсии: их значение и организация» [Вейнерт 1921]. Вторая версия появилась позже в том же году в журнале «Экскурсионное дело»[178]. Простые списки экскурсий с разбивкой по учебным годам и предложения о том, какие основные темы ими можно проиллюстрировать, – эти ранние планы представляют интерес в основном как первые примеры того, что позднее станет общепринятой традицией в экскурсионной работе: разработки единой учебной программы.

Для внешкольных групп Наркомпрос создал экскурсионную секцию во внешкольном отделе Департамента образования Петрограда. Переименованный в экскурсионный отдел Политпросвета после одной из очередных реорганизаций Наркомпроса, этот последний орган испытывал огромные проблемы с получением контроля над выделенной ему территорией как в методологическом, так и в административном отношении. В дореволюционную эпоху активисты экскурсионного дела действовали почти исключительно через образовательные учреждения и, следовательно, уделяли мало внимания специфическим потребностям работавших взрослых. Теперь, в рамках более масштабных усилий Политпросвета по распространению просвещения и прямой пропаганды в массах, экскурсии следовало адаптировать как к новой аудитории, так и к другим целям. Организаторы быстро обнаружили, что группы взрослых, как правило, имеют разный уровень подготовки, их нелегко заставить регулярно посещать циклы мероприятий и они возмущаются любой деятельностью, которая отбирает свободное время, не доставляя какого-то удовольствия и расслабления. Учитывая такие существенные ограничения и ужасающий уровень грамотности, туры для взрослых почти неизбежно становились поверхностными и впадали в популизм, деградируя до тех пор, пока не опускались до стандартных воскресных культурных мероприятий, то есть до альтернативы выпивке и церковной службе, в лучшем случае передающей простую политическую пропаганду. Если это можно было назвать экскурсией, то экскурсию мог провести любой желающий. Профсоюзы, заводы, клубы, Союз воинствующих безбожников и бесчисленное множество других организаций в 1920-е годы разрабатывали свои собственные экскурсионные программы. Хотя некоторые группы, такие как Общество «Старый Петербург», пытались нанять опытных экскурсоводов и экспертов по городу, в среднем стандарты были, несомненно, низкими. Как педагогическая, так и политическая компетентность гидов была постоянной причиной для беспокойства. Например, в одном отчете за 1923 год содержались следующие жалобы на сотрудников, проводивших импровизированные экскурсии в Зимнем дворце:

Последние, стремясь исключительно увеличить свой личный доход, стараются заинтересовать свою аудиторию всевозможными баснями, подтверждая их подлинность, говоря в большинстве случаев, что они сами, якобы, присутствовали, будучи на службе во дворце в течение длительного времени. Более того, после такой экскурсии слушатель запоминает только разрозненные детали, факты, которые никоим образом не связаны, он не выносит ничего законченного, никакой идеи. После экскурсии с гидом он уезжает с определенными впечатлениями о дворце и его обитателях, об их отношении к людям и так далее[179].

Отчасти проблема была экономической. В условиях инфляции, безработицы и постоянных бюджетных сокращений в культурных учреждениях экскурсии стали удобным способом получения дополнительного дохода. Сотрудники музеев, писатели и учителя охотно брались за такие задания, часто беря на себя намного больше, чем они объективно могли осилить. В эпоху, когда работники культуры обычно совмещали множество обязанностей, даже знатоки города могли легко скатиться в разочарованный цинизм, а у рядовых любителей и вовсе не было шансов соответствовать строгим стандартам подготовки и проведения экскурсий[180].

Разнообразие поставщиков услуг и неодинаковое качество не сулили ничего хорошего экскурсионному отделу Политпросвета, который был крайне заинтересован в сохранении своих прав и привилегий. В 1920 году он начал затяжную административную борьбу с конкуренцией, стремясь заставить профсоюзы, вооруженные силы, музейный отдел и всех остальных прекратить организацию экскурсий для взрослых. Как и экскурсионная секция единой трудовой школы, Политпросвет утверждал, что у него должна быть монополия: все внешкольные заказы можно было бы передавать в его центральный офис, а затем далее – на станции с обученными гидами. Эффективность и качество будут повышаться по мере того, как группы взрослых будут отправляться на экскурсии по определенным местам в соответствии с четким графиком. По-видимому, чтобы подкрепить утверждение о том, что он представляет собой эквивалент экскурсионной секции единой трудовой школы и, следовательно, заслуживает аналогичных привилегий, Политпросвет начал имитировать структуру успешной программы для детей. Он быстро открыл восемь пригородных станций с программами как по гуманитарным, так и по естественным наукам, а также один центральный дом экскурсанта для приема прибывавших групп[181].

Указ, которого так ждал Политпросвет, в конце концов был подписан, и ему официально была предоставлена монополия на экскурсионную работу для взрослых. Однако его экскурсионный отдел продолжал испытывать трудности как организация. У него были проблемы с привлечением участников к своим программам, и он не мог эффективно применять свои новые прерогативы[182]. Первая проблема, по-видимому, частично была результатом плохой стратегии. Решив слепо подражать программам экскурсионной секции единой трудовой школы, Политпросвет тем самым оставил без внимания потребности своей собственной клиентуры, распределив различные группы взрослых в рамках системы, задачей которой было выполнить конкретные образовательные цели. Отправка рабочих для сбора ботанических образцов и измерения отложений имела мало смысла; вне контекста общего курса наук такие экскурсии потеряли свою педагогическую актуальность и как форма массового отдыха или политического просвещения давали мало преимуществ. Чтобы экскурсии стали играть значимую роль за пределами школ, необходимо было удалиться от классной комнаты, освободиться от наследия учебных планов и найти новые цели. Несомненно, в результате этого осознания экскурсионный отдел Политпросвета запустил вторую и, по крайней мере поначалу, более продуктивную кампанию по укреплению своих позиций в деле культурной работы.

В конце 1921 и начале 1922 года сокращение бюджета вынудило внести изменения в программы всех трех экскурсионных секций. Отделу единой трудовой школы (ныне переименованному в Сектор социального образования) и Политпросвету пришлось закрыть около половины своих станций. Экскурсионная секция в музейном отделе также прекратила работу. Как часто случалось в Наркомпросе, финансовые выгоды и структурная эффективность, ожидаемые от этого последнего сокращения, оказались невелики, поскольку оставшиеся отделы со сходными профилями поглотили как уволенных сотрудников, так и отмененные программы. Практическая экскурсионная работа в значительной степени переместилась на центральную экскурсионную станцию гуманитарных наук в Секторе социального образования. Методические проекты, в том числе попытка написать единую учебную программу для школ, в конечном итоге оказались в сфере влияния Политпросвета. Руководитель экскурсионного отдела Э. В. Краснуха в ноябре 1920 года признала необходимость методической помощи и набрала группу экспертов для пересмотра программ секции. Большей частью привлеченные из других подразделений Наркомпроса, эти платные консультанты быстро перешли от обсуждения ранее существовавших проектов Политпросвета к рекомендации создания Экскурсионного института – учебно-исследовательского учреждения, которое выпускало бы профессиональных экскурсоводов и способствовало дальнейшему развитию педагогического метода. Краснуха сама с энтузиазмом взялась за дело. Она сочла идею стать директором института лестной и надеялась, что проект привлечет больше внимания к проблемам работы со взрослой аудиторией. Расширенный комитет, в который входили Гревс и его ученики, а также видные деятели науки и техники, в течение 1921 года обсуждал конкретные предложения[183]. В конечном счете группа согласилась с тем, что институт должен предлагать двухгодичные курсы, ориентированные на выпускников педагогических институтов. Менее затратные, чем полная четырехлетняя учебная программа для высшей школы, они, по-видимому, с большей вероятностью могли пройти процесс утверждения в Государственном ученом совете (ГУС). Структурно комитет предложил разделить институт на три факультета: гуманитарных наук, естественных наук и экономики и технологий. Каждый из них предлагал бы углубленные курсы по своим предметным дисциплинам, лекции по педагогике, сложные семинары и практическую работу. Видное место в планах занимали как короткие, так и дальние поездки на объекты.

Помимо подготовки нового поколения экскурсоводов, организаторы предполагали, что институт будет проводить какие-то исследования. Первоначально этому аспекту программы уделялось мало внимания, но с июля 1921 года он приобрел большее значение, когда в надежде получить наконец финансирование комитет перевел свою заявку из Подгуча («подготовка учителей») в Академический центр. Новая принадлежность требовала большего внимания к научной работе, вынуждая группу к четкому определению предлагаемого предмета исследования[184]. Поскольку методология имела большое значение, разработчики планировали продолжать работу над программами и руководящими принципами. Написание курсовых работ сменилось в учебной программе составлением маршрутов; было решено, что поступившие в институт представят письменные планы экскурсий и продемонстрируют свое мастерство в качестве гидов. Однако помимо этих четких задач еще один вид исследований помог дополнить новые предложения: междисциплинарное изучение территории России. Еще в дореволюционную эпоху экскурсионная работа всегда довольно хорошо сочеталась с призывами к изучению местных традиций и явлений. Редакторы «Русского экскурсанта», например, посвящали почти половину каждого номера родиноведению – образовательной программе с расплывчатым определением, созданной по образцу немецкого Heimatkunde. Как отмечалось в одной статье, основные цели родиноведения были следующие: «…открыть глаза подрастающим поколениям на удивительную картину нашей Родины, дать им почувствовать все очарование русской природы, привлечь их к бесконечно интересным сторонам повседневной жизни ее многочисленных племен»[185]. Авторы хотели, чтобы журнал служил «толкователем этой красоты, чутким гидом по живому музею русского искусства, древнего и нового, пробуждая в молодых сердцах лучшие чувства, те, которые может дать человеку созерцание красоты»[186].

Хотя накануне Первой мировой войны сентиментальный национализм приправлял многие публичные выступления, энергичные призывы к патриотизму, с которыми выступало руководство экскурсионного движения, частично отражали специфику их проекта. Правильное планирование поездок требовало доступа к научным описаниям каждого объекта, любая нехватка такой информации, естественно, вдохновляла преданных своему делу педагогов самих превратиться в исследователей и публиковать соответствующие результаты в интересах последующих групп. Кроме того, сами экскурсии предоставляли возможности для наблюдений и сбора материалов, некоторые из которых могли иметь реальную научную ценность. Оба этих фактора, как правило, сближали организаторов туров с провинциальными коллекционерами, историками-любителями и другими «экспертами» на территории России, приводя если не к объединению, то по крайней мере к широкому совпадению интересов. В 1921 году, составляя планы института, организаторы экскурсий вполне естественно вспомнили о своей старой привязанности к местным исследованиям, включив их в программы в обновленной форме, более соответствовавшей духу времени: все более модный термин «краеведение» в значительной степени заменил «родиноведение». Эта замена свидетельствовала о большем внимании к идее рассмотрения отдельных регионов как целостных единиц. Предполагалось, что как любители, так и профессионалы начнут изучать окружающую их местность, отходя от теории и поверхностных обзоров в пользу изучения конкретных явлений, характерных для данного места. Помимо этого, а также несколько большего акцента на решении отдельных социальных и экономических проблем, риторика осталась неизменной. Сама жизнь снова требовала непосредственного изучения России, «более полного, широкого и с максимально возможного числа сторон, в кратчайшие сроки», и в этом контексте научно-поисковые экскурсии представляли собой важнейший инструмент[187].

Несмотря на попытки сделать упор на злободневные проблемы, когда Гревс и Краснуха в октябре 1921 года наконец представили тщательно продуманный портфель документации, составленный организационным комитетом института, Государственному ученому совету, они с трудом получили одобрение. В Петрограде уже имелись педагогические училища, и в период финансовых ограничений все новое требовало четкого обоснования. Идея специализироваться на экскурсиях нашла сторонников в комитете, в том числе осторожную Н. К. Крупскую, но другие предложения вызвали удивление. М. Н. Покровский, в частности, считал обширную исследовательскую программу неприемлемой. Он утверждал, что набеги педагогического института на краеведение будут лишь дублировать работу, уже включенную в государственный план и порученную соответствующим ведомствам[188]. В конце концов совет проголосовал за то, чтобы ограничить научную деятельность института методологией, разрешив другие исследования только в тех случаях, когда они приносят пользу непосредственно экскурсионной работе. Педагогика, по мнению членов совета, должна оставаться во главе угла во всех видах деятельности, и совет отправил делегатов из Петрограда переделывать свою программу. Неделю спустя совет собрался вновь, чтобы рассмотреть изменения, но к этому времени был принят новый закон, согласно которому все высшие учебные заведения попадали под контроль Главпрофобра (Главного управления профессионального образования). Отчаявшись в борьбе с новыми бюрократическими препятствиями, Краснуха и Гревс отказались от всяких претензий на обучение и попросили утвердить институт в качестве исследовательского учреждения. Как ни удивительно, совет согласился, передав Петроградский экскурсионный институт в ведение Академического центра и поручив ему изучение методологии. Учреждение, задуманное как педагогическое учебное заведение, внезапно оказалось вынуждено заниматься чистой теорией.

Вернувшись в Петроград после этой странной резолюции, Краснуха и Гревс столкнулись с необходимостью разработки программы, чего на самом деле никто не предвидел. Бюрократические случайности, корыстные интересы и сокращение расходов лишили институт многих ожидаемых видов деятельности, в том числе регулярных занятий и практической экскурсионной работы, оставив лишь самое скромное участие в краеведческой деятельности. На информационных встречах будущие сотрудники быстро перегруппировались, не обращая внимания на месяцы работы и на 50 заявок от потенциальных студентов. На тот момент институт ограничился составлением программ и описанием маршрутов. Сотрудники, объединившись в три отдела, составили индивидуальные планы на предстоящий год, выбрав конкретные объекты, исторические периоды или проблемы для решения. Всякий раз, когда это было возможно, они предпочитали работать в группах, используя тактику семинаров, чтобы сделать исследования более плодотворными. Собранные материалы служили основой для докладов и экскурсий, которые презентовались на общих собраниях и в идеале публиковались. Институт регулярно организовывал открытые лекции и демонстрационные туры. Он провел четыре конференции, издал несколько сборников статей, а в марте 1922 года напечатал один номер собственного журнала «Экскурсионный вестник»[189]. Кроме того, сотрудники института часто самостоятельно принимали меры для публикации своих работ; они писали статьи в педагогические журналы и антологии, а иногда – книги. Финансовые трудности делали поездки практически невозможными, поэтому проекты были сосредоточены на Петрограде и его ближайших окрестностях. За исключением одной экспедиции на Русский Север летом 1922 года, сотрудники института оставались дома, посвящая большую часть своего внимания разработке экскурсий по местным достопримечательностям и созданию инструментов, помогавших другим делать то же самое, а именно: методических пособий, библиографий, путеводителей и учебников по экскурсионному делу[190].

На гуманитарном и естественнонаучном факультетах персонал прилагал всяческие усилия для привлечения посторонних к проектам института, открывая некоторые семинары для публики, чтобы группы, в основном состоявшие из опытных преподавателей, могли ознакомиться с процессом подготовки экскурсии. Гревс в течение нескольких лет проводил семинар по району Фонтанки, группа, возглавляемая талантливым молодым экскурсоводом Г. Э. Петри, разрабатывала экскурсии по городу, а Анциферов руководил сессиями по литературному Санкт-Петербургу. Другие группы работали в крупных музеях и дворцово-парковых комплексах или собирали антологии литературных и исторических источников о городе[191]. Хотя эти учебные кружки не заменяли двухгодичную учебную программу, они давали сотрудникам института некоторую возможность продолжать педагогическую работу, готовя квалифицированных экскурсоводов для школ и других организаций. В принципе в таких курсах не было ничего нового: дореволюционные организации, экскурсионные секции Наркомпроса и Общество «Старый Петербург» проводили семинары по подготовке экскурсоводов. Ответственные специалисты всегда щедро жертвовали своим временем, и стандарты часто достигали неожиданных высот. Однако с созданием Экскурсионного института атмосфера, окружавшая такие проекты, заметно изменилась, особенно в том, что касается гуманитарных наук. То ли благодаря естественному прогрессу в этой области, то ли в результате новой ориентации на исследовательскую работу преподаватели института начали видеть свою профессию в другом свете. Термин «экскурсионист» больше не обозначал просто педагога со специальной подготовкой. Это подразумевало опытного ученого, обладавшего творческим потенциалом, необходимым для того, чтобы преобразовать результаты многолетних исследований в эмоциональные и интеллектуальные события. Трансформируя необработанную информацию в отточенный монолог, этот новый профессиональный гид выполнял задачи, аналогичные задачам театрального работника: написание пьесы, ее доработка и постановка спектакля. Более чем когда-либо он был склонен описать результаты всех этих усилий, надеясь запечатлеть хотя бы тень по сути эфемерного события на благо коллег и, возможно, потомков.

Ведущие преподаватели гуманитарного факультета продвигали этот широкий подход как в своей деятельности в институте, так и в ходе командировок в другие организации. Анциферов, Петри, Я. А. Влядих, О. М. Рындина, В. Г. Конради и К. В. Ползикова-Рубец – все они заимствовали свою методологию у Гревса. Будучи в прошлом сотрудниками музейного отдела или участниками его университетских семинаров, большинство из них считали себя его учениками задолго до 1921 года. Однако осознание того, что они как группа представляют собой отдельную школу в рамках более масштабного экскурсионного движения, возможно, пришло к ним только после открытия института. Будучи объединены общей структурой, ученики Гревса, от которых ожидали ответов по спорным вопросам, видели не только то, что их объединяло, но и то, как их воспринимали другие. На конференциях и в публикациях они позиционировали себя как «петроградская группа» во главе с Гревсом. Как все сразу поняли, их маршруты и статьи органично выросли из педагогических идей профессора, понимания экскурсионной работы, в тепличной обстановке института становившейся все более рафинированной.

Сам Гревс в эти годы вернулся к фундаментальным идеям, переосмыслив довоенное наследие экскурсионного движения. Он каталогизировал все старые определения термина «экскурсия», а затем усовершенствовал их, углубившись в этимологию и семантику [Гревс 1925б: 11–13]. Самое главное, он обратился к своим заметкам для групповой поездки по Италии, оттуда извлек общую методику изучения примечательных населенных пунктов. Гревс изложил свои идеи в статье 1921 года «Монументальный город и исторические экскурсии», предоставив педагогам проект, который при небольшой работе можно было бы адаптировать практически к любому крупному городу и различным образовательным учреждениям. В нем Гревс разбил процесс исследования на отдельные этапы и задачи. Он предложил учителям, заинтересованным в изучении со своими учениками того или иного места, начать ознакомление подопечных с географии и предыстории рассматриваемого района. Это поможет ученикам понять обстоятельства, связанные с рождением города, и подготовит их к следующей задаче: «анатомическому» исследованию места, составлению графика его роста, транспортных артерий и экономических ячеек, сначала с помощью исторических карт, а затем – тщательно продуманных экскурсий. Гревс предположил, что во время первой прогулки по городу группы могли бы полюбоваться его видом с высоты птичьего полета и, возможно, панорамой с отдаленного берега реки или холма[192]. Рассмотренная с таких выгодных точек планировка улиц и площадей поможет определить местоположение первоначального ядра поселения и покажет, в какой степени сознательная планировка повлияла на окончательную форму города. После того как студенты усвоят эти базовые вопросы, Гревс предложил преподавателям перейти к следующему пункту проекта. Они могли бы проследить жизнь известных личностей, связанных с данной местностью, изучить эпохи в ее истории или разбить территорию на более мелкие составные части. Архитектура, литературный ландшафт, условия жизни различных социальных групп, торговля и экономика – все это заслуживает изучения, в идеале «биографию города следует изучать с максимального числа сторон <…> насколько это возможно»[193].

Не все города предоставили достаточно материала для такого сложного курса обучения. Полностью игнорируя сельские поселения, Гревс признал, что даже во многих крупных населенных пунктах руководителям экскурсий придется дополнить программу поездками в региональный центр, чтобы предоставить студентам полную картину городской жизни. План лучше всего работал в местах с развитой исторической традицией, таких как Новгород, Псков, Владимир или Смоленск. Сосредоточение исследований на таких городах или, что еще лучше, на двух столицах страны давало огромные преимущества специалистам по общественным наукам. Гревс объяснил:

Города – это и лаборатории, и преемники, хранители культуры, и высшие показатели цивилизованности. В них происходит сгущение культурных процессов, насыщение их результатов; это – крупнейшая форма сочетания элементов цивилизации, слияния и равнодействования различных ее стихий и течений. Город – центр в одно время культурного притяжения и лучеиспускания, самое яркое и наглядное мерило уровня культуры, а история города – прекраснейший путеводитель при определении ее хода и судеб[194].

Другими словами, городские центры растут и приходят в упадок вместе с общим уровнем развития страны. Изучая их, исследователи могут определить истинное направление и характер происходящих исторических процессов, влияющих на цивилизацию в целом. Города, несмотря на социальные проблемы, являются двигателями прогресса, и любой признак остановки представляет собой серьезную неудачу. «Трагедия города, – утверждал Гревс, – всегда служит симптомом трагедии всей культуры»[195].

Применительно к Петрограду – месту, которое Гревс наиболее полно описал в «Монументальном городе», – это утверждение неизбежно вызывало вопросы. Старая столица сильно пострадала во время Гражданской войны и в 1921 году многим наблюдателям казалась мертвой или умиравшей. Размышляя о нынешних условиях в городе, сам Гревс отметил: «Пока мысль еще тревожно спрашивает, – умирание ли это или болезнь перед возрождением и новым блеском. Дорого надеяться, что верно последнее». Гревс был настолько неуверен в судьбе Петрограда, что в «Монументальном городе» отказался поддержать попытки изучить настоящее старой столицы, с грустью отметив: «Может, даже современный Петроград с его изменившимся лицом является предметом особого этюда, хотя и с вопросительным знаком»[196]. По мнению Гревса, города, как и любой живой организм, неизбежно движутся по траектории от рождения к смерти. Поэтому, по логике вещей, для любого ученого, который хочет изучать ключевые моменты и продуктивные культурные периоды, конечная точка этого процесса будет определять рациональные рамки исследований. В «Монументальном городе» Гревс отказался поощрять исследование современного Петербурга, потому что, по его мнению, если город умирает, то его настоящее представляет собой не более чем пережиток яркого прошлого.

Комплекс идей Гревса, выраженных в «Монументальном городе», позже стал известен как урбанизм или градоведение. Хотя эти термины более или менее синонимичны, они, как правило, использовались в несколько разных контекстах. Когда авторы говорили о роли городов в истории, о связи между их взлетом и падением и судьбами более крупных территориальных образований, они обычно использовали термин «урбанизм». Если их больше интересовало нанесение на карту различных частей города, определение его основных транспортных артерий, банковского центра и торгового района, они, как правило, делали акцент на слове «градоведение». Придуманный, без сомнения, по аналогии с «родиноведением» и «краеведением», этот второй термин чаще всего появлялся в литературе в середине 1920-х годов, во время краткого бума краеведения.

Под обоими названиями и в каждой из этих вариативных форм наука Гревса о городах проникла в ткань экскурсионного движения Петрограда, оказав влияние на все – от терминологии до организации материалов. «Монументальный город» предлагал последователям основные руководящие принципы, которые, в отличие от коллективных программ музейного отдела, были чрезвычайно гибкими. Вместо того чтобы обращать внимание на конкретные школьные учебные планы и памятники, он сочетал общий подход с разработанной концептуальной основой. В сущности, читатель получил базовую таблицу, усеянную пустыми местами, каждое из которых обозначало тему для будущей работы. Обратившись к конкретному научному проекту и выбрав его, человек автоматически участвовал в чем-то большем – в исследовательской программе по изучению городских пространств, которая, по крайней мере потенциально, свободно пересекала национальные границы и могла применяться к любой исторической эпохе. В Санкт-Петербурге, где фактически была сосредоточена большая часть работы, проект дал ощутимые результаты. В период с 1921 по 1926 год ученики Гревса опубликовали пособия для экскурсоводов, в которых были реализованы основные предложения, сделанные в «Монументальном городе». Эти письменные тексты во многих отношениях представляют собой наиболее значительное наследие Экскурсионного института. Они позволяют нам составить некоторое представление о том, как теория Гревса воплощалась на практике, о том, какими на самом деле были лучшие образовательные прогулки в 1920-х годах.

Глава 5

Письменные экскурсии и литературные туры

Письменные экскурсии, несомненно, являются самой экзотической и малоизученной разновидностью русского путеводителя. Поскольку при ближайшем рассмотрении такие работы очень напоминают обычные путеводители, даже дотошные российские библиографы часто не отмечают их особых характеристик. В каталогах и в списках литературы лучшие из них почти всегда появляются под общими заголовками «описания» или «путеводители». Их более схематичные собратья, контуры которых настолько очевидны, что характерная структура и особенности экскурсии как письменного жанра не вызывают сомнений, слишком часто забываются, отбрасываются как простая техническая литература. В какой-то степени эта неопределенность по поводу терминологии понятна: организаторы туров, которые облагородили и усовершенствовали письменные экскурсии как форму литературы в 1920-х годах, сами никогда по-настоящему не думали о названии. В заголовках и во введениях авторы обычно называли такие произведения «экскурсиями», но также появились термины «прогулка» и «путеводитель». Независимо от используемого обозначения, письменные экскурсии отличаются от других путеводителей как своей четкой функцией, так и своей целевой аудиторией. По крайней мере на первый взгляд они служат профессиональными руководствами, дающими инструкции потенциальным организаторам туров. Как правило, они содержат предложения о том, как наилучшим образом представлять материал, в них имеются ссылки на динамику групп, концентрацию внимания и совместные мероприятия, а также общие обсуждения педагогических преимуществ экскурсионного метода. Все это обучение профессиональным навыкам может навести на мысль, что письменные экскурсии действительно относятся к категории «технической литературы»: они представляют собой книги, которые интересны лишь узкому кругу специалистов. Однако в лучших из них методические рекомендации оказываются вкраплены в подробное и часто лирическое описание места или маршрута, дополненное рассказами об историческом прошлом, анекдотами, обсуждением художественных стилей и поэтическими фрагментами. Весьма удобные для чтения, они могут привлечь как массовую, так и профессиональную аудиторию.

Одним из лучших примеров такого рода проработанного экскурсионного пособия является «Быль и миф Петербурга» Анциферова 1924 года. Книга посвящена вопросу о происхождении города и размышлениям о его судьбе и состоит из четырех экскурсий. Три из них условно подпадают под категорию географических или исторических, но включают в себя, в первую очередь чтобы оттенить стандартные документальные источники, народные сказки и литературные цитаты. В последней автор рассматривает пушкинского «Медного всадника», указывая на мифологические элементы в стихотворении и связывая их с народным отношением к Петру I. Анциферов в работе с литературой был великим первопроходцем, настолько опередившим всех своих коллег, что разговоры о влиянии на него кажутся чуть ли не вводящими в заблуждение. Наследие, которое он получил от своего наставника Гревса, наиболее ярко проявляется в турах, посвященных общественным наукам. В этом отношении первые три маршрута по Петербургу в книге «Быль и миф» являются особенно хорошими примерами, отчасти потому, что они охватывают темы, соответствующие начальному и наиболее подробно описанному разделу программы Гревса, изложенной им в «Монументальном городе». Они «дают характеристику условий зарождения Петербурга, его ядра и первоначального заселения». Процесс развития столицы сравнивается с ростом древних русских городов [Анциферов 1991а: 9]. Следуя совету Гревса в «Монументальном городе», Анциферов разрабатывает эти экскурсии таким образом, что фокус повествования от географии и предыстории постепенно переходит на планировку улиц, документально подтверждая разрастание поселения из центральной точки.

Однако более значительное сходство наблюдается в описании Анциферовым самих туров. Позаимствовав один из приемов у Гревса, он предлагает провести первую экскурсию на смотровой площадке Исаакиевского собора. Как отмечает Анциферов, обычно он начинает с того, что просит группу представить, как могла выглядеть дельта реки, раскинувшаяся у них под ногами, в кембрийский период, когда волны омывали всю долину. Затем он обращает внимание на естественные транспортные маршруты, которые привлекли в этот район и русских, и шведов, заставив их игнорировать его печально известный суровый климат и болотистую почву. Описывая основание Санкт-Петербурга и его раннюю историю, Анциферов затем указывает на следы различных планов упорядочения и благоустройства города. Он признает, что, особенно в периоды быстрого развития, спонтанный рост часто побеждал планирование и многие широко разрекламированные имперские проекты провалились, но он также отмечает, что даже неудачные предложения иногда оставляли на городе неизгладимый отпечаток. Анциферов, например, указывает, что «линии и проспекты Васильевского острова» напоминают о плане Ж.-Б. Ле Блона прорыть сеть каналов и превратить этот район в «подобие Венеции» [Анциферов 1991а: 23, 24].

В сущности, в этом первом маршруте Анциферов рассматривает тело столицы как первичный документальный источник и, основываясь на изучении ее контуров, дает ответы на вопросы, предложенные Гревсом в первом разделе «Монументального города». Какие факторы привели к росту города? Было ли его развитие в значительной степени спланированным или спонтанным? Какие следы его ранней истории сохранились сегодня? В следующих двух экскурсиях, описанных в книге «Быль и миф Петербурга», Анциферов пытается ответить на эти вопросы и использует схожие стратегии. Вторая прогулка открывается еще одним панорамным видом на город, на этот раз с Троицкого моста. В «Монументальном городе» Гревс рекомендовал знакомить экскурсантов и с такими характерными видами, отметив, что они дополняют более стандартные панорамы сверху[197]. Обратив внимание на места, связанные с событиями 1703 года, Анциферов переходит к исследованию Петропавловской крепости – ядра, из которого вырос город Санкт-Петербург. Там он проводит детальное сравнение с более традиционными русскими укреплениями, отмечая, в частности, отличия строительства начала XVIII века от постройки большого Кремля в Москве и выражает мысль о том, что крепость, казалось, была призвана заменить Кремль. Всегда зная, куда его группе следует смотреть, Анциферов часто дает подробные инструкции относительно порядка осмотра и подходов[198]. Он показывает, как он контролирует взгляд своих слушателей, чтобы убедиться, что они получают визуальные впечатления, которые идеально иллюстрируют тезисы, высказанные в его монологе.

Третья экскурсия, описанная в книге «Быль и миф Петербурга», начинается от Петропавловской крепости и проходит через территорию, прилегающую к Троицкой площади на Петроградской стороне. Этот район, бывший в течение первых нескольких лет существования Санкт-Петербурга центром города, пришел в упадок, после того как строительство распространилось на другой берег Невы. Почти полностью перестроенный в конце XIX и начале XX века, к 1920-м годам он сохранил мало следов самой ранней фазы своего развития. По этой причине в своих попытках восстановить первоначальные контуры района Анциферов в ходе прогулки опирается на информацию, почерпнутую из старых гравюр, и на подсказки, предоставленные оригинальными топонимами. Он отмечает расположение старых улиц, рынков, кондитерских и постоялых дворов, описывает архитектурные формы, использовавшиеся в петровский период, и характеризует первых поселенцев района. Экскурсия завершается посещением единственного в окрестностях Троицкой площади (помимо Петропавловской крепости) сохранившегося сооружения начала XVIII века: небольшого деревянного домика Петра, в котором он проживал на первом этапе строительства Санкт-Петербурга.

Эта последняя остановка сигнализирует о своего рода изменении направления. Сравнительно рано, в начале XVIII века, заключенный в защитное сооружение и дополненный небольшой часовней с чудотворной иконой, домик функционирует как памятник и религиозная святыня, посвященные основателю города. Как признает Анциферов после подробного описания фасада и интерьера домика, при всей его «аутентичности», он, возможно, имеет большее отношение к мифу о городе, чем к разговору о его историческом развитии.

Петербург, возникший при полном свете исторического дня, произвел неизгладимое впечатление на свидетелей его сказочно быстрого роста. Это удивление создало благодарную почву для зарождения легенд.

Петр, руководитель русской государственности «в ее минуты роковые», превратился в титана, в полубога, сотворившего из небытия город. О нем говорили: иде же бог хощет побеждается естества чин. Как над Ромулом в момент основания вечного города парили коршуны, так над Петром при закладке Петропавловской крепости парил орел. Домик основателя Петербурга с образом Спаса сильно действовал на воображение населения и превратился в особо чтимую святыню. Так в Риме в продолжение веков поддерживался domus Romuli. Дальнейшая судьба развила этот мифический элемент, который получил свое классическое выражение в «Медном Всаднике» Пушкина [Анциферов 1991а: 44].

В этом кратком отрывке Анциферов переходит от анализа физической структуры старой имперской столицы к комментариям о связях между ее народным образом, мифами и наиболее известными посвященными ей художественными произведениями. В процессе он переносит педагогическую экскурсию на территорию, которая в начале 1920-х годов оставалась относительно неисследованной: он переходит к использованию экскурсий как средства изучения культурных конструктов и литературных текстов.

До того как Анциферов начал публиковать свои экскурсии, попытки туров по домам писателей и другим литературным местам, если они вообще происходили, оставались, как правило, примитивными. Несколько отчетов о таких событиях, опубликованных в российских дореволюционных экскурсионных журналах, в общем и целом фокусируются на биографических или исторических вопросах, а не на литературных текстах. Такие отчеты, как правило, вообще не содержат никаких намеков на присутствие группы, создавая у читателей впечатление, что являются записями частного паломничества, а не настоящими педагогическими экскурсиями[199]. Первое издание авторитетного сборника статей «Школьные экскурсии: их значение и организация» (опубликованного преподавателями школы в Лесном в 1910 году) содержит два раздела о литературных экскурсиях. Это общие методические положения Н. М. Соколова под названием «Литературные экскурсии» и наброски Г. Г. Тумима о пробном туре «По следам Петра Великого». Заметки Соколова исторически важны, поскольку они дают первое убедительное объяснение функции литературных экскурсий. Такие мероприятия, утверждает автор, дают учащимся визуальные подсказки, необходимые для более полного понимания вымышленных событий, и, как следствие, повышают их творческий потенциал как читателей [Райков 1910а: 221]. Обилие цитат в экскурсионных пособиях 1920-х годов свидетельствует об актуальности этой идеи для более поздних ученых, включая Анциферова. Однако многие из экскурсий, которые Соколов перечисляет в своей статье в качестве примеров, в целом кажутся историческими, а не литературными. Экскурсоводы вместе с группой посещают места, только косвенно связанные с литературой (имеющие отношение к жизни исторических личностей, таких как Петр Великий, типичные дворянские усадьбы и т. д.), и, похоже, не используют классические литературные тексты, больше полагаясь в качестве источников на письма, хроники, дневники и официальные документы. Пробная экскурсия Тумима, организованная с целью воплотить в жизнь идеи Соколова, страдает от аналогичных ограничений.

Дореволюционным организаторам экскурсий было трудно применить свою формулу к художественным текстам из-за фундаментальной методологической проблемы. Экскурсия всегда означала педагогический прием, предназначенный для того, чтобы вывести учащихся из класса в реальный мир. Это было путешествие, позволяющее им встретиться лицом к лицу с объектом изучения, чтобы наблюдать его в его естественном контексте. Ученики изучали химию на фабриках, экономику на фермерском рынке и историю, посещая памятники и руины. В случае каждой из этих дисциплин термин «экскурсия» означал поездку в одно или несколько мест и визуальный контакт с конкретным объектом. Это предполагало физическое движение, активное обучение и бегство от книг. Как, учитывая это определение, вообще можно представить себе литературную экскурсию? Каким образом основа литературы – слово – может стать источником визуальных впечатлений? Каким образом его можно было бы посетить? В серии публикаций, кульминацией которых стала работа 1926 года «Теория и практика литературных экскурсий», Анциферов определил этот камень преткновения и предложил способ его обойти. Хотя слова, как он отметил, не могут непосредственно служить объектом изучения во время прогулки, но в ходе экскурсии можно подходить к литературным текстам косвенно, предлагая ценные иллюстрации, комментарии и, возможно, даже интерпретации. Такие мероприятия способны оживить повествование для слушателя, вдохновив его, уже дома, «раскрыть книгу и перечесть взволновавшие отрывки, которые выступают перед ним в новом освещении» [Анциферов 1926б: 5]. В этом смысле экскурсии функционируют во многом как театральные постановки, которые часто помогают удовлетворить потребность широких масс в наглядности, а иногда значительно меняют отношение людей к классическим текстам. На самом деле, отмечает Анциферов в «Теории и практике», экскурсии напоминают театральные постановки во всех отношениях, кроме нескольких ключевых:

Театр – зрелище. Здесь всегда что-то демонстрируется, здесь мы получаем богатые конкретные зрительные впечатления. Конечно, здесь экскурсии нет, так как нет маршрута, нет разбора (группой или руководителем) зрительного материала, но здесь есть определенные экскурсионные моменты: выход (экскурс) на новое место и богатые конкретные зрительные впечатления [Анциферов 1926б: 5].

Это сравнение позволяет Анциферову обойти свою собственную центральную методологическую проблему: экскурсии становятся формой творческого самовыражения и как таковые больше не нуждаются в прямой демонстрации чего-либо. Они могут метафорически отображать слова и образы из книг, побуждая слушателей проецировать сцены на реальный пейзаж. В этом смысле текст оказывается так же удобен для осмотра и посещения, как лесная среда, а руководитель и группа входят в особое пространство, созданное в результате творческого акта, окно, которое существенным образом соединяет физический мир и то или иное литературное произведение.

В «Теории и практике» Анциферов перечисляет пять способов включения литературы в экскурсионную работу. Только пара приемов относится к прогулкам с сугубо литературной направленностью; в других случаях подразумевается, что руководитель будет концентрироваться на чем-то другом, но будет дополнять материал ссылками на классические тексты, или что экскурсия должна иметь какую-то вторичную литературную цель. Первый вид экскурсии, который описывает Анциферов, это экскурсии на нелитературную тему, но с литературными иллюстрациями: отдельные цитаты используются для того, чтобы подчеркнуть суть, обобщить материал или вызвать соответствующий эмоциональный отклик у группы. Экскурсия по большой городской улице может завершиться цитатой из Маяковского, в которой подчеркиваются ключевые элементы городской жизни: «движение толпы, обрывки разговоров и фраз, звонки трамвая, гудок автомобиля и шуршание колес, выкрики газетчиков, короткие и броские, как плакаты» [Анциферов 1926б: 8]. Отрывки из Горького идеально дополняют экскурсии по фабричным трущобам; Есенин мог бы помочь проиллюстрировать экскурсию в деревню.

Литературные экскурсии второго типа, которые Анциферов называет вспомогательными, также преимущественно ориентированы за пределы литературы и потенциально могут даже включать прогулки, во время которых руководители никогда не упоминают литературные источники напрямую. Такие экскурсии предоставляют участникам справочную информацию, полезную для понимания классических текстов. Например, посещение экспозиции украинской культуры в Этнографическом музее может познакомить студентов с предметами быта, появляющимися в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» Гоголя, специфическими инструментами и предметами одежды, которые русские дети обычно не могут идентифицировать. Анциферов объясняет, что в таких экскурсиях художественные изображения предметов и процессов иногда могут заменить подлинные реликвии, при условии, что организатор при разработке маршрута «учитывает особенности художественного стиля эпохи и индивидуальность мастера» [Анциферов 1926б: 30]. Точно так же, как старинные гравюры и изображения, отчеканенные на монетах, могут дать нам представление о том, как когда-то выглядели разрушенные храмы, картины в Русском музее могут помочь нам представить мир, описанный Г. Р. Державиным в его стихах. Помимо создания общего впечатления о шляпах, стульях и военных регалиях, характерных для того периода, они также дают нам представление о характерных для этого общества стандартах красоты, о его отношении к цвету и убранству, а также о его склонности к тем или иным мифологическим сюжетам или символам.

Третья категория литературных экскурсий, упомянутая Анциферовым в «Теории и практике», и первая, ориентированная прежде всего на литературный материал, давно знакома: это экскурсии, иллюстрирующие биографию автора. Анциферов начинает свое обсуждение с признания популярности этой формы, которую он связывает с традицией паломничества:

Слова «на том самом месте» имеют какую-то особую власть над сознанием. Словно место, ознаменованное памятным событием, побеждает время. Когда находишься на нем, размыкается цепь времени, текущий момент как бы прикладывается к невозвратно ушедшему в прошлое и яркой искрой вспыхивает переживание угаснувшего былого. Такова сущность историко-топографического чувства, создающего в своих наиболее ярких проявлениях особого рода культ мест, отмеченных памятью народной.

Анциферов отмечает, что такое «историческое и топографическое чувство, стремление сохранить, углубить связь с великим событием, с любимыми людьми влечет человека к местам, с ними связанным», порождая с течением времени «особый род культа» [Анциферов 1926б: 43–44]. Точно так же, как верующие стремятся увидеть места, где происходили ключевые библейские события, а любители истории мечтают осмотреть поля сражений, многие любители поэзии и прозы жаждут увидеть места, связанные с любимым автором. Ведь подразумевается, как указывает Анциферов, что люди часто верят в то, что старые места обитания и личные артефакты могут раскрыть важные знания о предпочтениях и привычках человека. Даже незначительные предметы, такие как корешки билетов и спичечные коробки, если они когда-то принадлежали известному писателю, могут привлечь общественный интерес: человечество все еще подсознательно остается под влиянием примитивной веры в то, что «незримо частица обладателя сохраняется в его вещах» [Анциферов 1926б: 48]. Как педагоги должны реагировать на такое сентиментальное отношение к вещам? Хотя он признает, что такие суеверия представляют собой «пережитки» и больше не соответствуют идеологии его времени, Анциферов выступает за терпимость. Организаторы экскурсий, предполагает он, могут использовать такие старомодные убеждения для повышения интереса к более серьезной исследовательской работе.

В «Теории и практике» Анциферов также обсуждает использование литературных прогулок в контексте изучения региона. Под «экскурсиями в краеведении» он, по-видимому, подразумевает вылазки для сбора материала в соответствии с заранее определенным планом. Такие экспедиции, утверждает он, «дают полный простор инициативе каждого члена группы. Работа приобретает обследовательский, а иногда даже и исследовательский характер» [Анциферов 1926б: 90]. В следующих двух главах рассматриваются определения, применявшиеся к слову «краеведение» в 1920-х годах; также я прокомментирую историю Центрального бюро краеведения Академии наук и его филиалов. На данный момент достаточно сказать, что в своей трактовке литературного краеведения Анциферов в значительной степени опирается на идеи Н. К. Пиксанова – исследователя, в 1920-х годах пытавшегося исправить то, что он считал распространенными центристскими предубеждениями в российской литературоведческой науке, призывая к изучению провинциальных культурных центров. Критикуя некоторые крайние регионалистские идеи Пиксанова, Анциферов тем не менее призывает организаторов экскурсий собирать информацию о литературном наследии регионов, в которых они проживают, сосредоточив внимание либо на выдающихся писателях – жителях данной местности, либо на условностях, используемых при описании локальных достопримечательностей.

Последний вид экскурсий, о которых идет речь в «Теории и практике», «литературные экскурсии в чистом виде», являются, по признанию Анциферова, безусловно, наиболее сложными в проведении и, «ввиду их особенностей», вполне могут «никогда широко не распространяться» [Анциферов 1926б: 89]. Такие экскурсии требуют артистизма, а также эрудиции; экскурсоводы должны поражать воображение своих слушателей, направляя их взгляд на ориентиры, связанные со сценами или образами из текста. Драматические нюансы, забота о реакции группы, оформление, свет и тень становятся особенно важны. В таких экскурсиях, отметил Анциферов, он обычно предпочитал сосредоточиться на одном или нескольких коротких, связанных между собой произведениях, но иногда, для разнообразия, он мог отвезти группу в популярное место, например Екатерининский парк в Царском Селе, и рассмотреть его отражение в русской литературе. В любом случае, Анциферов полностью признавал «самостоятельное значение художественного произведения». В «Теории и практике» он пишет:

Конечно, и «Три сосны», и трактир «Незнакомки», и «Царскосельская статуя» существуют «вне пространства», т. е. вне какой-либо связи с конкретной местностью, существуют как вещи, созданные художественным творчеством, существуют в особом мире искусства. Но их ценность совершенно не зависит от того, есть ли в Екатерининском парке милая девушка с кувшином, или же на дороге в Тригорское три старых сосны, или, наконец, на окраине северной столицы тот трактир, в котором бывал задумчивый поэт, трактир, получивший отражение в одном из лучших его созданий [Анциферов 1926б: 79].

Но «разве отсюда следует вывод, что для постижения произведения искусства мы должны забыть о материале, который был взят из жизни и включен художником в рожденный им образ?» [Анциферов 1926б: 10–11]. В «Теории и практике» Анциферов недвусмысленно доказывает ценность изучения модели. Он предполагает, что, рассматривая детали, которые писатель заимствует из реального мира и которые он меняет или отказывается менять, мы можем узнать об особенностях индивидуального стиля автора и о творческом процессе в целом.

В начале 1920-х годов Анциферов разработал ряд чисто литературных экскурсий, но особое внимание он уделил двум темам: «Медному всаднику» Пушкина и романам Достоевского. В каждом случае он строил подробные маршруты, которые неоднократно описывал в журнальных статьях и материалах конференций. Полные, уточненные версии туров появились в книжных изданиях «Быль и миф Петербурга» и «Петербург Достоевского». Хотя письменные экскурсии не могут заменить живую прогулку (как чтение сценариев не может заменить просмотр фильмов), но эти два исключительно подробных отчета по крайней мере дают представление о том, какими были литературные экскурсии Анциферова на практике. Революционные на момент первой публикации, эти книги оказали огромное влияние на все последующие попытки разработать литературные маршруты. Даже сейчас для большинства прогулок по местам Достоевского в Санкт-Петербурге используются модифицированные версии маршрутов Анциферова, а большинство туров по пушкинским местам заимствуют важные моменты из его работы о «Медном всаднике». Более того, основной подход Анциферова к изучению литературной топографии и городского мифа, а также его язык и идеи оказали влияние на более поздний российский научный дискурс по ряду важных аспектов. Представители тартуской школы семиотики с 1980-х годов публикуют труды о двух столицах России. В них они признают, что многим обязаны работам Анциферова[200]. Знаменитые статьи Ю. М. Лотмана и Б. А. Успенского «Отзвуки концепции “Москва – Третий Рим” в идеологии Петра I» [Лотман, Успенский 1993] и «Символика Петербурга и проблемы семиотики города» [Лотман 1992] повторяют книги Анциферова по многим пунктам и содержат цитаты из нее.

Вторая, литературная половина «Были и мифа Петербурга» начинается с содержательной вводной части, где петербургский миф связывается с ближневосточными и классическими традициями. Цитируя Вячеслава Иванова, Анциферов отмечает, что спящие в течение длительного времени мифологические структуры часто возвращаются к жизни во время суровых социальных потрясений. Отчаянно нуждаясь в каком-либо объяснении происходящих катастрофических изменений, население начинает сопоставлять события с тем, что описано в древних сагах, эпических повествованиях о битвах между противоборствующими силами – источниках, посвященных космической тайне: сотворению мира, потопу или апокалипсису. Таким образом, объясняет Анциферов, традиционалисты начала XVIII века, и особенно старообрядцы, последовательно идентифицировали прозападного царя Петра I как антихриста и связывали его политику с библейскими пророчествами о конце времен.

Однако не все приняли это апокалиптическое прочтение событий. В работе «Быль и миф Петербурга» Анциферов указывает, что у Петра I были страстные апологеты, которые опровергали негативные образы, распространяемые консерваторами, с помощью двух собственных важных мифологических конструкций. Согласно первой, Петр I был своего рода современным Ромулом, который, получив знаки небесной милости, лично выбрал место для строительства крупного мегаполиса. Почитание, оказываемое царю как основателю столицы, его народное признание как своего рода «земного бога», дополняли, как предполагает Анциферов, вторую позитивную мифологическую конструкцию, обнаруженную в ранних рассказах о его правлении. Писатели XVIII века, утверждает Анциферов, часто изображают царя, упорядочивающего хаос: они показывают его, подобно Богу Книги Бытия, вызывающим землю из бесформенного водного пространства и создающим сады и дворцы там, где когда-то была только дикая местность. Поскольку новая столица Петра I регулярно сталкивалась с угрозой наводнений, возникла естественная дихотомия между созидательными и разрушительными силами, которая, отмечает Анциферов, напоминает повествования о сотворении мира и потопе из множества древних традиций. В халдейском мифе Мардук побеждает Тиамат, богиню океанской бездны, и разбивает ее тело на части, чтобы создать небеса и землю. Сохранившиеся визуальные изображения этой легенды изображают Мардука «в образе могучего воина», а Тиамат – «в виде крылатого дракона или какого-либо другого змиеподобного существа» [Анциферов 1991а: 58]. Подобные истории встречаются в книгах Ветхого и Нового Заветов, а также в агиографических произведениях и популярной литературе. Раздел Книги Откровения, в котором архангел Михаил ведет воинство ангелов против дракона, легенда о святом Георгии и традиционный рассказ о создании Санкт-Петербурга – все это, утверждает Анциферов, представляет собой воплощения одного и того же мифического архетипа [Анциферов 1991а: 60].

В книге «Быль и миф Петербурга» Анциферов утверждает, что Пушкин в конечном счете встал на сторону апологетов Петра I. Несмотря на все сомнения поэта по поводу царя «как человека», несмотря на его осознание того, что «Петр І презирал человечество, может быть, более, чем Наполеон», Пушкин нашел в Петре «творящий дух, беспощадный и грозный», который «вознесен и удостоен апофеоза» [Анциферов 1991а: 63]. В «Медном всаднике» Пушкин, успешно сочетая миф о земном боге и легенду о хаосе, придал, по словам Анциферова, повествовательную форму позитивным мифологическим элементам, давно присутствующим в народном сознании. Пушкин написал эпическую поэму, обновив жанр Вергилия в соответствии с постренессансным мироощущением, включив веру в достоинство и силу человечества. «Медный всадник», утверждает Анциферов в работе «Быль и миф Петербурга», представляет собой «петербургскую мистерию» с четырьмя персонажами:

Петр – заменяющийся позднее Медным Всадником, творческий и охраняющий дух – Космократор; Нева – водная стихия, безликий хаос. Петербург – сотворенный мир. Все действующие лица старого мифа. Наряду с ними выведено новое лицо, созданное проблемой о человеке-самоцели – Евгений – жертва, постоянно приносимая историей во имя неведомых ей целей коллективного сверхличного начала [Анциферов 1991а: 65].

Каждый персонаж, отмечает Анциферов, набросан «отвлеченными, призрачными» мазками кисти, лишен всех личных черт, как диктуют условности мифа. Петр I, например, к замешательству цензоров XIX века, предстал не реальным самодержцем, а скорее обожествленным, «превратившимся в кумира, вокруг которого совершается мистерия» [Анциферов 1991а: 62–63].

Такое прочтение поэмы Пушкина и ее связь с мифами и историей, возможно, кажутся немного обременительными для образовательного путешествия. Действительно, Анциферов несколько упрощает концепции, когда переходит от своего длинного вступительного заявления о значении пушкинского текста и начинает описывать саму экскурсию. В целом, однако, его работа содержит поразительный объем аналитического материала. Маршрут, который предлагает автор, включает четыре остановки, по одной для каждого из персонажей поэмы. Первая – это снова галерея Исаакиевского собора, и экскурсовод фокусируется на самом Санкт-Петербурге. Цитируя отрывки из введения к поэме Пушкина, Анциферов подчеркивает темные, хаотичные образы, используемые для описания первоначальной дикой природы, а затем внезапную смену тона, сопровождающую появление творца: «гармоничность, пышность и яркость» заполняют пейзаж [Анциферов 1991а: 67]. Тщательно сравнив описание Пушкина с реальной панорамой, видимой группой, Анциферов переходит к рассмотрению тех аспектов перспективы, которые подтверждают, что рост Санкт-Петербурга был запланированным, а не спонтанным, и, следовательно, поддерживают миф о «чудотворном строителе», лично руководившем созданием мегаполиса [Анциферов 1991а: 68]. Он отмечает, что, хотя оно вовсе не было иррациональным, решение Петра I построить город в устье реки Невы было в некотором смысле принято «наперекор стихиям». Петербург, рассказывает нам Анциферов, «создается, как антитеза окружающей природе, как вызов ей. Пусть под его площадями, улицами, каналами “хаос шевелится”, он сам весь из спокойных прямых линий, из твердого устойчивого камня, четкий, строгий и царственный…» [Анциферов 1991а: 68–69].

Вторую остановку Анциферов делает на гранитной набережной у Адмиралтейства, и она сосредоточена на реке. Наводнения, отмечает он, преследовали город с момента его создания. С каждым последующим наводнением население все больше склонялось к тому, чтобы считать воду естественным врагом города, ответственным за множество бед, включая внезапную смерть самого Петра I: ходили слухи, что царь простудился, пытаясь спасти других от утопления во время шторма. Такие популярные представления, утверждает Анциферов, являются частью предыстории поэмы Пушкина. Используя цитаты из нее, он реконструирует видение поэтом враждебной реки, сосредоточив внимание на ритме и звуковых эффектах. Зимний дворец, сам захваченный «беспокойным движением барокко», возникает из стихов Пушкина, как остров, омываемый бурной водой [Анциферов 1991а: 72–73]. Александр I стоит на балконе, наблюдая за природным хаосом, – современный царь, капитулирующий перед стихией. Его присутствие контрастирует со сверхчеловеческой силой Петра I.

Когда группа приближается к дому Лобановых-Ростовских, Анциферов представляет третьего персонажа поэмы – Евгения. Переходя от литературного пейзажа к реальному, Анциферов описывает местность во время великого наводнения 1824 года: Исаакиевский собор все еще в строительных лесах, Сенат и Синод еще не построены, и Евгений, сидящий на своем льве, отчаянно смотрит на Васильевский остров:

Между двумя борющимися силами: безликого хаоса водной пучины – начала разрушительного – и сверхличного гения, определяющего судьбы народов, – начала творческого – отдельный человек с его мечтой о личном счастье утрачивает всякую историческую реальность.

И нам, стоящим здесь на ступенях портика, когда-то «нового дома», между «львов сторожевых», Евгений кажется далеким призраком. Но его трагическая судьба и связанная с ней общечеловеческая проблема не только не утратили своего значения, но приобрели, среди великих событий нашего грозного времени, небывалую остроту [Анциферов 1991а: 77].

Многое изменилось со времен Пушкина. Движение заполонило улицы, и деревья заполнили всю площадь, закрывая нам вид на нее, но если спуститься по лестнице, то в поле зрения появится Медный всадник. Анциферов предлагает группам медленно обойти памятник, чтобы увидеть его со всех сторон. Движение, указывает он, поднимается по спирали от скалы, проходит через кольца змеи и проникает в саму статую, только чтобы замереть в передних ногах лошади. «Застывшее бурное движение», главное впечатление, создаваемое скульптурой, находит отражение и в описаниях Пушкина [Анциферов 1991а: 83]. Цитируя отрывок, где Евгений впервые замечает всадника, Анциферов пишет:

В этом описании замечательно подчеркнуто двойное движение статуи Фальконе. С одной стороны, огненный конь, устремленный в неведомую и страшную даль, с другой – грозный всадник с великой думой на челе, с великой силой, в нем сокрытой, мощным движением останавливающий бег у самой бездны [Анциферов 1991а: 82].

Как в памятнике Фальконе, так и в стихотворении Пушкина, предполагает Анциферов, Петр в конечном счете торжествует: «…на огненном коне, повергающий во прах змия! Попирая стихии, попирая судьбы маленьких людей, влечет он великую страну в неведомое будущее…» [Анциферов 1991а: 85]. Пушкин, отмечает Анциферов, заканчивает свою поэму на оптимистической ноте. Рассвет смыл все следы наводнения, вновь сделав Санкт-Петербург прекрасным и царственным.

На четырех остановках Анциферов успешно воплощает большинство идей, изложенных во вступительных замечаниях, предшествовавших этой экскурсии. Он связывает поэму Пушкина с древним мифом и народным суеверием, определяя в качестве центрального конфликта битву между творческим духом и разрушительной силой. Городской пейзаж, включая конкретные памятники, не только иллюстрирует поэму Пушкина, но и помогает подчеркнуть собственные интерпретационные идеи Анциферова. При надлежащем подходе и представлении памятник Фальконе подкрепляет все предыдущие ссылки на мифы о хаосе: мы узнаем во всаднике Мардука, Михаила и святого Георгия и соединяем образ змеи с драконом Тиамат.

В книге «Быль и миф Петербурга» Анциферов использует экскурсию для демонстрации научных идей. Он предполагает, что Пушкин, сочиняя «Медного всадника», придал эпическую форму мифологическим элементам, давно присутствующим в народном воображении, создав новое воплощение очень старой традиции: снова творческая, организующая сила противостоит водному хаосу в разрушительной борьбе. Этот «миф о чудотворном строителе», как называет его Анциферов, фигурирует также в первой из двух экскурсий, описанных в «Петербурге Достоевского». На фоне городского района, называемого Мокрушами, Анциферов исследует сложное отношение Достоевского к столице, показывая, как писатель переработал архетип, лежащий в основе поэмы Пушкина, используя более темные тона. Анциферов заявляет в начале экскурсии, что «миф о Медном Всаднике живет в душе автора “Преступления и наказания”». Затем он быстро добавляет, что, «в отличие от Пушкина, Достоевский не верит в торжество города и сомневается в его правде» [Анциферов 1991б: 209]. Для Достоевского, объясняет Анциферов, величественные дворцы и министерства представляли собой мерцающий мираж, результат заклинания, наложенного на финские болота «чудотворным строителем», и, следовательно, могут в любой момент исчезнуть. Водная стихия, первобытная разрушительная сила, которая так часто угрожала имперскому Петербургу, отмечает он, пронизывает описания города, сделанные Достоевским, и в виде каналов, рек, плохой погоды и мокрого снега играет негативную роль в жизни многих самых известных персонажей писателя.

Вода, например, напоминает нам Анциферов, занимает важное место в теме из «Преступления и наказания», связанной со Свидригайловым. Свое самое ужасное преступление развратный помещик совершил «в темную ночь, во мраке, в холоде, в сырую оттепель, когда выл ветер». Впоследствии он разлюбил природную стихию, которая напоминала ему о его проступке, включая «шум деревьев в бурю» и «воды, даже в пейзажах» [Достоевский 1972–1988, 6: 389, 391; Анциферов 1991б: 236]. Возвращаясь к месту преступления в конце романа, Свидригайлов бродит по низменным кварталам на Петербургской (Петроградской) стороне. Там, в гостиничном номере, посреди пронизывающего шторма, он, забываясь нездоровым сном, урывками видит в гробу девушку, чье лицо обрамлено длинными мокрыми волосами. Пушечные выстрелы, предупреждающие о наводнении, зовут его обратно под дождь: «Чего дождаться? Выйду сейчас, пойду прямо на Петровский: там где-нибудь выберу большой куст, весь облитый дождем, так что чуть-чуть плечом задеть, и миллионы брызг обдадут всю голову» [Достоевский 1972–1988, 6: 239; Анциферов 1991б: 239]. Анциферов утверждает, что «древний хаос», изначально разрушительная водная стихия, занимающая видное место в петербургском мифе, играет роль пособника, который толкает Свидригайлова как к его моральному падению, так и в конечном итоге к смерти. Анциферов предполагает, что, прослеживая движения персонажа Достоевского в последнюю ночь его жизни, мы тоже почувствуем «жуткую тягу, которая влекла петербургских скитальцев Достоевского подолгу задерживаться на мостах, всматриваясь в воду» [Анциферов 1991б: 235–236]. Соответствующая ужасная погода, поздний час и подходящие по тону комментарии еще больше усиливают впечатление.

Экскурсия по местам, связанным со Свидригайловым, которую Анциферов описывает в «Петербурге Достоевского», проходит в той части Петроградской стороны, которая, как и район Троицкой площади, рассмотренный в третьей экскурсии из книги «Быль и миф Петербурга», резко изменилась в конце XIX и начале XX века. Из-за этого организация реальной экскурсии по местам, связанным с романом Достоевского 1866 года, представляла определенные трудности. Помимо Тучкова моста и основных географических объектов, таких как реки, у Анциферова было мало достопримечательностей, которые он мог бы показать своей аудитории. Большинство улиц, упомянутых в связи с последней прогулкой Свидригайлова, к 1920-м годам полностью утратили свой прежний вид. Если, описывая отель «Адрианополь» (где Свидригайлов проводит свою последнюю ночь), Достоевский имел в виду существовавшее ранее здание, то оно не сохранилось. Сооружение, перед которым, скорее всего, покончил с собой Свидригайлов, все еще стояло, но сторожевая башня, когда-то находившаяся рядом, была заменена, значительно изменив внешний вид участка.

Анциферов посчитал непрактичным точно придерживаться маршрута, предложенного Достоевским для прогулки Свидригайлова, поскольку ландшафт Петроградской стороны стал другим. В нескольких точках тура Анциферов делает крюк, поворачивая назад или петляя зигзагами по окрестностям, чтобы избежать навязчивой новой застройки или включить в осмотр перспективу, особенно сильно напоминающую «Петербург Достоевского». На месте, где приблизительно находилась гостиница «Адрианополь», Анциферов остановился перед обычным двухэтажным деревянным домом. Пересказывая группе сны Свидригайлова, он рекомендовал не выпускать здание из виду, позволяя ему служить своего рода визуальной заменой отсутствующей постройки. Такие эффекты привлекают внимание к тому факту, что в своих экскурсиях Анциферов не просто следует текстовым подсказкам. Говоря о книгах и персонажах, он выбирает для показа аудитории подходящие достопримечательности, создающие определенную атмосферу, и делает это по крайней мере так же часто, как предлагает подлинные образцы.

Второй маршрут, включенный в «Петербург Достоевского», проходит через район Сенного рынка, который в 1920-е годы предлагал экскурсантам лучшие места, связанные с литературными произведениями. Многократно упоминаемый и описываемый в «Преступлении и наказании», он оставался практически нетронутым с середины XIX века. Сам рынок, Юсуповский сад и многие здания, мимо которых должен был пройти Раскольников, отсчитывая свои печально известные 730 шагов, остались без изменений. Однако, даже характеризуя этот район, Анциферов часто кажется более заинтересованным в обсуждении творческого метода Достоевского, чем в указании конкретных достопримечательностей. Как, спрашивает он в «Петербурге Достоевского», автор изобразил северную столицу России, и какую реакцию вызывают у нас его описания? Достоевский в своих книгах, указывает Анциферов, «постоянно измеряет, числит, стремится создать точную раму для действия», как будто «его герои, выступающие из петербургских туманов, нуждаются в этом конкретном плане, в нем они обретают связь с реальной, устойчивой обстановкой» [Анциферов 1991б: 221]. И далее: «По прочтении такого рода отрывка хочется пройти в столь точно указанное место и сличить описание Достоевского с этим уголком Петербурга» [Анциферов 1991б: 222]. Как отмечает Анциферов в «Петербурге Достоевского», экскурсии могут помочь выполнить это желание, побуждая нас искать чердак Раскольникова или квартиру процентщицы, но их ценность выходит далеко за рамки этой ограниченной задачи. Ближе к концу книги Анциферов предполагает:

Может быть, здесь был сделан ряд ошибок, может быть, неосновательно даже само предположение, что существовал в действительности этот дом, который Достоевский считал домом Раскольникова, все же наша работа не теряет смысла. Найденный нами дом может послужить отличной иллюстрацией к роману, а его расположение в соответственном месте будет волновать наше топографическое чувство воспоминаньями о лицах и событиях «Преступления и наказания», связанных с этим местом [Анциферов 1991б: 251].

Для Анциферова здания в первую очередь ценны как инструменты; они являются наглядными пособиями, полезными для развития творческих навыков экскурсантов. Анциферов добросовестно следует подсказкам Достоевского, но точность как таковая остается настолько второстепенной по сравнению с его целью, что он легко может доверить идентификацию ориентиров участникам экскурсии. Почему бы, предлагает он в какой-то момент в «Петербурге Достоевского», не позволить группе отыскать дом Сони? Слушая, как ведущий читает соответствующие отрывки из романа, экскурсанты, бродя по душному городу, могли сами выбирать, куда повернуть, пока не натыкались на здание, похожее на художественное описание Достоевского [Анциферов 1991б: 255–256].

В обеих работах Анциферова, посвященных Достоевскому, важнейшей задачей становится точное воссоздание атмосферы, связанной с тем или иным местом. Для прогулки по Мокрушам это означает бурную ночь, полуразрушенные деревянные здания и надвигающийся хаос. В экскурсии по Сенному рынку город предстает в совершенно ином свете: «раскаленный летним жаром, пыльный, грязный, зловонный, дурманящий сознание», потенциальный источник безумия и разрушения, который кажется почти виновным в преступлении Раскольникова. «Вина героя, – отмечает Анциферов, – является продуктом воспаленной мысли, и самый город, таким образом, является как бы вдохновением героя» [Анциферов 1991б: 241]. В основе работы Анциферова лежит открытие, что обстановка играет в творчестве Достоевского важную роль, попеременно то влияя на поведение героев, то подстраиваясь под него. Анциферов утверждает, что изучение обстановки, изображенной в книге, может помочь нам понять само это литературное произведение. Однако он также утверждает обратное: книги дают ключ к пониманию физического мира. «Между художественным произведением и вдохновившим его памятником или просто местностью существует какая-то реальная связь, которая может быть вскрыта при посещении описанных мест, связь, которая может ввести нас в лучшее понимание того и другого» [Анциферов 1991б: 178] (курсив мой. – Э. Дж.). Такие города, как Санкт-Петербург, раскрывают проницательным писателям свою сущность, и по этой причине в большой литературе внимательный читатель может найти (несмотря на то что каждый автор привносит в созданные им произведения что-то субъективное) достоверное описание этих мест расселения людей.

В литературных экскурсиях Анциферова жанр педагогической экскурсии достиг высшей стадии своего развития, превратившись практически в разновидность исполнительского искусства. Помимо пособий самого Анциферова, до нас дошло мало свидетельств об этих мероприятиях и об их эффекте. Иногда во введении к книге какого-то другого автора или в воспоминаниях студентов и коллег можно встретить упоминание об экскурсиях Анциферова, но в целом информация о них в публикациях отсутствует. Источник, наиболее близкий к тому, чтобы дать нам представление о восприятии Анциферова живой аудиторией, фокусируется на лекции, а не на полноценной экскурсии. В 1923 году Анциферов выступил с докладом, основанным на его работе о «Медном всаднике», на Петроградской экскурсионной конференции. Последовавшая дискуссия, которая была опубликована вместе с материалами мероприятия, включает около дюжины оценок, в основном положительных. Единственная критика связана с трудностью воспроизведения данного эксперимента. А. Я. Дзейвер, например, отметил:

Это не доклад-лекция, – это художественное произведение, ясность и стройность построения чисто пушкинские. <…> Но наряду с впечатлением восхищения, параллельно возникают и практические соображения. <…> Доступна ли такая экскурсия, даже после доклада и статей Н. П., рядовому практику, учителю литературы, вообще человеку другого психологического склада? Не есть ли это экскурсия Н. П., ему одному и очень ему родственным глубоко-эмоциональным натурам свойственная; ему одному удающаяся?» [Райков 1923а: 131].

В ответ Анциферов быстро возразил, что не нужно точно следовать плану; проблема заключается в подходе, а не в специфике того или иного конкретного маршрута. Метод Анциферова требовал такого высокого уровня мастерства, такого всестороннего знания литературы, истории и искусства, что его письменные экскурсии и правда оказались трудны для воспроизведения.

В экскурсионной практике преобладали более простые туры нелитературного характера. Один из подходов, разработанных учениками Гревса, часто упоминаемый в документах конференций и статьях, заключался в том, чтобы взять отдельную улицу или площадь и затем определить ее «характерную функцию». Садовая стала «улицей рынков» [Анциферов 1926г]. Каменноостровский проспект, который, как и Елисейские поля в Париже, вел к фешенебельной пригородной курортной зоне, был обозначен как «плац-парад» для очень богатых [Анциферов 1925: 26]. Работа В. А. Федорова «Экскурсии в область финансового капитализма», особенно успешный пример функционального анализа, наделяет Невский проспект новой характеристикой – «улица банков». Федоров оглядывается на историю проспекта, связывая каждый этап его развития с доминирующей экономической деятельностью и типичной архитектурной формой. Он отмечает, что в конце XIX века на смену модным магазинам в качестве арендаторов пришли банки. Эти новоприбывшие заказывали себе грандиозные офисы, которые архитектурно выражали триумф капитала, заимствуя формы и приемы, характерные для господствовавших прежде социальных групп: с улицы большинство банковских зданий выглядело как «дворцы» [Федоров 1926: 118].

Многие экскурсии были посвящены отдельным объектам: бывшим императорским резиденциям, церквям и музеям. Анциферов и Петри, например, выпустили путеводитель по Эрмитажу, состоявший из двух письменных экскурсий, в которых в качестве повода для исторических размышлений использовались коллекции испанской, голландской и французской живописи. В первом маршруте Петри сравнивает работы художников из «аристократической» Испании и «буржуазной» Голландии, делая обобщения о проблемах каждого общества, основываясь на подходах и темах, преобладавших в его искусстве. Рассматривая испанскую экспозицию Эрмитажа с ее огромными религиозными полотнами и парадными портретами, он отмечает: «Ни одна вещь во всем зале не говорит о доме и очаге, о радости труда, об интересе к реальным условиям жизни» [Анциферов, Петри 1924: 10]. Голландские картины характеризует прямо противоположное: «полные тепла и света, предназначенные для украшения семейных жилых помещений», они неизменно изображают «энергичный труд человека» [Анциферов, Петри 1924: 12].

Во второй половине книги Анциферов использует аналогичные приемы, чтобы прокомментировать некоторые французские картины Эрмитажа. В начале своего тура он довольно подробно анализирует картину Николя де Ларжильера «Проректор и муниципальные магистраты Парижа», находя в полотне мощное визуальное воплощение идеологии абсолютизма. Отметив роскошную одежду, которую носили судьи, великолепие зала заседаний, образ солнца, использованный для украшения отдельных предметов мебели, и повторяющееся изображение французского короля в скульптурах и картинах внутри картины, Анциферов пишет:

Все это великолепие, вся эта роскошь и пышность являются лишь отражением короля-солнца. Величие отцов города не исходит изнутри. Они возвышаются только по отношению к простым смертным, перед главой абсолютной монархии они ничто. Он и есть государство. Их сила – его сила [Анциферов, Петри 1924: 30–31].

Переходя к описанию других полотен из коллекции Эрмитажа, Анциферов отмечает, что, когда французская монархия стала ослабевать, образ короля, так долго главенствовавший во французском искусстве, уступил место другим темам: интимным, мечтательным сценам, особенно пасторалям [Анциферов, Петри 1924: 35].

Сложный анализ визуальной информации и творческих междисциплинарных подходов характеризовал также и работу на промышленных объектах. Помимо ознакомления студентов с производственным процессом, такие экскурсии часто показывали фабрику как социальную среду. Какими услугами пользовались работники, какую заработную плату они получали, в каких мероприятиях участвовали, как следует отображать в искусстве окружавшие рабочих виды и наполнявшие их жизнь звуки? В лучшем, пожалуй, пособии с туром по промышленному производству, «Экскурсия на государственный фарфоровый завод», Конради настолько тщательно разработала план ее проведения, что, по признанию автора, ей для этого потребовались два консультанта: один – с гуманитарным образованием – для исторической справки и обсуждения художественных достоинств продукции, а другой – с технической квалификацией – для объяснения научных принципов, лежавших в основе работы различных мастерских [Конради 1924 ]. План экскурсии Конради предполагал включение информации об усилиях европейцев по раскрытию секрета китайского фарфора, стилистических тенденциях XVIII и XIX веков, а также об изменениях в управлении и предназначении фабрики.

Проблемы повседневной жизни привлекали большое внимание организаторов экскурсий в Петрограде. Многие пособия содержали отчеты о поездках в многоквартирные дома, магазины, кафетерии, на рынки или другие места обычной жизнедеятельности людей. По большому счету, такие экскурсии должны были дополнять те или иные аспекты школьной программы, и, как следствие, в описывавших их руководствах часто присутствовали предложения по планам уроков до и после экскурсии, а также идеи для групповых занятий, которые можно было бы провести в рамках самой экскурсии. Например, на сельскохозяйственном рынке студентов предлагалось разбить на небольшие группы и отправить бродить по прилавкам, чтобы они самостоятельно собирали информацию и задавали прохожим заранее подготовленные вопросы. Хотя иногда авторы пособия выбирали в качестве примера известное место в центре, рассказывая об одном из ведущих магазинов города или об особенно знаменитом жилом доме, они почти всегда включали в его описание способы адаптации своего плана к более скромным объектам. В письменных экскурсиях, посвященных повседневной жизни, учителям, как правило, советовали организовывать туры по местам, расположенным рядом со школами, в которых они преподавали[201]. Помимо очевидных логистических преимуществ, этот подход к изучению окрестностей искусно дополнял популярную в то время педагогическую теорию: локализацию. Утверждалось, что учащиеся лучше всего концентрируются на объектах, наиболее близких к их собственному опыту. Следовательно, школьные программы должны начинаться с таких тем, как «моя семья», «мой многоквартирный дом» и «моя школа», а затем постепенно расширяться до тем, находящихся на удалении от них во времени или пространстве [Яхонтов 1921]. Конечно, задача этого подхода заключалась в том, чтобы сделать ближайшее окружение ребенка достойным его внимания. Детей нужно было научить внимательно смотреть вокруг, быстро ориентироваться в том, что простирается у них перед глазами. Эти навыки, в свою очередь, обогатят их внутренний мир. Скучная, повседневная, банальная обстановка в процессе такой работы наполнится интересом и содержанием [Ползикова-Рубец 1926в: 6–7].

Как можно понять из приведенной выше подборки тем, организаторы экскурсий постепенно стали испытывать нарастающее давление со стороны большевистского режима с целью разработки туров на важные, с точки зрения власти, темы, которые передавали бы четкие политические и экономические идеи. В этом они разделили судьбу других советских работников культуры и образования. Как отмечает Питер Кенез, хотя эпоха НЭПа часто описывается как время толерантности, умеренности и относительной свободы, она представляет собой момент зарождения многих институтов и тенденций, связанных с советским пропагандистским государством. Советские руководители начинали рассматривать работу по политическому воспитанию как все более значимую из-за опасения, что возрождение некоторых форм частного предпринимательства позволит поднять голову врагам социализма [Kenez 1985: 15, 127–128]. В первые трудные годы после Гражданской войны приоритетными задачами были введение финансовой дисциплины, перезапуск экономики и стабилизация ключевых социальных структур. Как только эти цели стали казаться хотя бы частично достигнутыми, работа по продвижению просоветских взглядов и основных элементов социалистического мировоззрения усилилась. В середине 1920-х годов государственные и партийные чиновники стали все более настойчиво использовать как финансовые, так и административные рычаги, стремясь заставить государственные учреждения и добровольные ассоциации лучше адаптироваться к приоритетам режима. Применяемая неравномерно, эта тактика, как было указано в главе третьей, на отдельные начинания и сферы деятельности повлияла гораздо быстрее, чем на другие. В экскурсионной работе ее воздействие отчетливо прослеживается уже в 1924 году. Опубликованные тогда пособия часто содержат обсуждения классовой борьбы, производственных отношений и трудовых тягот. Кроме того, они, как правило, все больше сосредоточиваются на современных, а не исторических проблемах. Экскурсии по рабочим поселкам, колхозам и фабричным столовым начинают заменять рассказы об экстравагантном образе жизни дворянства в XVIII и XIX веках. Авторы часто стараются подчеркнуть огромные успехи, достигнутые советским обществом после Октябрьской революции, и с энтузиазмом говорят о планах на будущее.

Однако, несмотря на этот сдвиг в содержании, экскурсионная работа оставалась, по крайней мере на какое-то время, жизненно важной, творческой областью деятельности. В середине 1920-х годов появилось много пособий, которые отвечали новым требованиям, но не потворствовали режиму. Хорошим примером является работа Анциферова о французской живописи. В ней темы классов и революции органично вытекают из рассматриваемых изображений. Их описание создает необходимый социальный контекст и никоим образом не свидетельствует об ослаблении обычных стандартов исследования автора. Организаторы учебных экскурсий середины 1920-х годов, похоже, во многих случаях воспринимали новые требования как вызов, будучи убеждены в том, что при правильном подходе почти любой предмет или идея могут привести к эффективной и заставляющей задуматься экскурсии. Они упорно старались найти инновационные подходы к каждой теме, которую педагоги брались проиллюстрировать.

В середине 1920-х годов ученики Гревса последовательно отвергали стандартизацию в пользу разнообразия и творческого подхода. Пособия почти всегда содержали заметки, напоминавшие учителям о доверии своему собственному суждению и возможности изменения типовых маршрутов там, где это необходимо. Замечания Анциферова во введении к книге «Быль и миф Петербурга» в этом отношении типичны:

Не являясь сторонником проведения экскурсий по одному разработанному в деталях плану, я, тем не менее, старался придать изложению характер экскурсионного плана. Надо понимать его, как один из способов проведения экскурсии на данную тему. Однако, этот план не есть простая передача экскурсии. В нем включено больше материала, чем это следует для одного проведения. В рамках одной прогулки получится перегрузка. Сделано это мною в целях широкого раскрытия темы, которая должна быть, в зависимости от группы экскурсантов или от других причин, соответственно сужена и видоизменена [Анциферов 1991а: 6].

Письменная экскурсия была отправной точкой, приглашением читателя самостоятельно исследовать город дальше. Хотя, по-видимому, аудитория такой литературы состояла в основном из потенциальных организаторов туров – преподавателей, которые в конечном итоге сами начнут проводить экскурсии, авторы открыто признавали, что пособия также могут служить полезным инструментом для самообразования. Как писал Анциферов: «Наряду с экскурсиями не следует забывать об одиноких прогулках, и я призываю своих читателей, ознакомившись с темой, пройтись одному, выбрав подходящий час, по разобранным здесь уголкам Петербурга» [Анциферов 1991а: 6].

Эта атмосфера толерантности, эта убежденность в том, что педагогам можно доверять разработку собственных подходов, что частные лица, имея на руках в качестве помощника только брошюру, поймут увиденное на прогулках, исчезли со сцены постепенно и в результате сложного сочетания факторов. В дополнение к растущему идеологическому давлению, новые бюджетные сокращения в Комиссариате просвещения, изменения в педагогической моде, межведомственные конфликты и личное соперничество – все это сыграло свою роль в завершении золотого века экскурсионной работы. Из-за того, каким образом произошел спад, точно определить отправную точку и построить убедительный рассказ о крахе движения сложно. Однако, оглядываясь назад, можно сказать, что проблемы, похоже, начались весной 1924 года. В то время Политпросвет решил начать крупное наступление на своих «незаконных» конкурентов в области экскурсионной работы для взрослых, нацелившись в данном случае в первую очередь на Общество «Старый Петербург».

С момента своего создания общество играло важную роль в экскурсионной работе. Как упоминалось в главе третьей, оно в некотором смысле выросло из летнего семинара, проведенного в Павловске в 1921 году с участием многих ведущих исследователей Петрограда. С самого начала основатели общества планировали продолжение работы над подобными проектами. В начале 1920-х годов оно провело целую серию обучающих семинаров для гидов как в Петрограде, так и в близлежащих пригородах. Программы, возглавляемые Анциферовым, Петри, Т. В. Сапожниковой и рядом других значительных деятелей из гуманитарного отдела Экскурсионного института, дали участникам всестороннее представление об экскурсионной работе. Участники посещали лекции и дискуссионные практики, учились разрабатывать новые маршруты и составлять монологи, а затем наконец проверяли свои навыки, предлагая экскурсии для публики. В частности, летом большое внимание уделялось приобретению практического опыта: в начале 1920-х годов участники семинара провели тысячи экскурсий как для взрослых групп, так и для школьников в Павловске, Петергофе и Ораниенбауме. Кроме того, в 1923 году Анциферов, Петри и Сапожникова решили расширить деятельность общества и открыли полномасштабное экскурсионное бюро в Строгановском дворце[202]. Поскольку в Экскурсионном институте они были ограничены «исследовательскими проектами», им требовалось место для испытания новых маршрутов. Кроме того, они, похоже, рассматривали новое бюро в качестве потенциального источника столь необходимого личного дохода.

Однако Краснуха, заведующая экскурсионным отделом Политпросвета, едва услышав об этом плане, решительно возразила. Она возобновила свою деятельность по обеспечению монополии Политпросвета на практическую экскурсионную работу со взрослыми группами и, более того, начала подвергать сомнению право общества проводить обучающие семинары для гидов. В попытке разрешить спор были проведены переговоры, в которых, по крайней мере теоретически, участвовали три отдельные организации: Общество «Старый Петербург», Политпросвет и Экскурсионный институт. Однако одновременное членство приводило к путанице в вопросе о том, какое лицо представляло ту или иную организацию, и в конечном итоге все запуталось до неприличия. Подстрекаемое Столпянским правление Общества «Старый Петербург» официально пожаловалось на то, что его интересы не были должным образом представлены на переговорах[203]. Анциферов, Сапожникова, Петри и другие члены Экскурсионного института покинули общество, что вызвало негодование среди его членов. Оставшись один на один с экскурсионными программами общества, Столпянский оказался неспособен продолжать большую часть проектов[204]. Ближе к концу 1920-х годов общество почти полностью прекратило проводить экскурсии.

У Экскурсионного института никогда не было надежной финансовой поддержки. Через шесть месяцев после официального начала его деятельности правительство пригрозило ему закрытием, и руководству пришлось согласиться на сокращение ассигнований, в результате чего сотрудники остались на половинной и четвертной зарплатах[205]. Ситуация с каждым годом ухудшалась, и отчаявшаяся дирекция института, в надежде получить прибыль, даже принялась открывать типографии, книжные магазины и кинотеатры. В июне 1924 года учреждению было приказано объединиться с Институтом научной педагогики и Педагогическим музеем, и в результате битвы за финансирование оно исчезло как организация[206]. Бывшие сотрудники пытались найти работу в других местах. Экскурсионные секции Политпросвета и Сектор социального образования продержались немного дольше, но вскоре их влияние также стало уменьшаться. По мере того как специализированные экскурсионные структуры сначала ослабевали, а затем исчезали, задача организации экскурсий и контроля над ними фрагментировалась, превращаясь в дело отдельных музеев и культурных ведомств. В результате сдвига методологическая школа, возникшая заботой таких людей, как Гревс и Райков, утратила свое доминирующее положение. Новые приоритеты, новое давление и новые кадры быстро начали менять характер экскурсионной работы.

Одной из тенденций, отчетливо проявившихся в конце 1920-х – начале 1930-х годов, было усиление акцента на ценности экскурсий как формы досуга. Предоставленные самим себе, с небольшим количеством методических указаний по разработке экскурсий, фабричные и заводские клубы почувствовали себя свободно. Они организовывали однодневные поездки, которые давали участникам возможность увидеть что-то новое, отдохнуть в приятной обстановке и пообщаться друг с другом в своей социальной группе. Хотя такие туры часто включали в себя элемент примитивной агитации, они в первую очередь предназначались для развлечения: организаторы надеялись отвлечь работников от менее желательных видов досуга, таких как выпивка и религиозные обряды. Во многих случаях частью прогулок были разнообразные шоу, аттракционы и конкурсы. Учреждения могли привлекать к разработке программ собственные кадры или приглашать гидов со стороны. В этот период Столпянский регулярно организовывал поездки для заводов, профсоюзов и клубов. Программы некоторых из этих мероприятий хранятся в его личном архиве в Российской национальной библиотеке в Санкт-Петербурге. Одна из них, в частности, – корявое описание лодочной экскурсии для Союза металлистов, – помогает проиллюстрировать новый дух, господствовавший в экскурсионной работе. Я привожу здесь сокращенную версию:

1. Время проведения экскурсии – 10 июля, сбор в 9 часов утра. Место сбора – пирс у Биржевого моста. 2. Каждый участник экскурсии получает билет с указанием номера лодки, на которой он поплывет. 3. Пассажиры на каждой лодке выберут из своей среды старшего человека, который будет отвечать за состояние лодки и поддержание порядка на ней. 4. Распитие алкогольных напитков на лодке запрещено, любой, кого поймают за этим занятием, будет высажен на берег. 5. Если во время экскурсии начинается дождь или поднимается ветер, экскурсия прекращается. <…> 6. Участники экскурсии несут ответственность за следование инструкциям, исходящим из головной лодки, невыполнение этих инструкций приведет к наказанию: высадке на берег и окончанию экскурсии. 7. После сбора и прослушивания первого доклада «Что такое Нева?» <…> участники экскурсии поднимаются на борт своих лодок. 8. Лодки отправляются в плавание под мелодию «Вниз по матушке по Волге», следуя за головной моторной лодкой. 9. Лодки причаливают к берегу у Петропавловской крепости под мелодию «Жертвою пали…». Экскурсанты не выходят из лодок. Здесь проводится вторая лекция – «Петропавловская крепость – бастион самодержавия». 10. <…> Большая Невка. 11. <…> Аптекарский остров. <…> 12. <…> Строгановская набережная. <…> 13. <…> Каменный остров 14. <…> Музыкально-драматическое развлечение. Игры. Плавание. Вычленение нарушителей пункта 4 и исключение их из экскурсии. 15. <…> Конец экскурсии. Участники с пением расходятся по домам[207].

Трудно понять, как относиться к этому красочному документу: высмеивает ли он современную тенденцию или просто ее олицетворяет? Текст имеет множество общих черт с различными экскурсионными программами конца 1920-х и начала 1930-х годов: информация о достопримечательностях сокращалась, чтобы проиллюстрировать простые политические моменты, и излагалась в развлекательной форме. Вместо того чтобы активно наблюдать, фантазировать или узнавать новое, участники экскурсии здесь являются пассивными существами, которые, как предполагается, будут реагировать на происходящее в соответствии с требованиями программы. Небольшие подготовленные группы и заботливые педагоги исчезли, их заменили массы и ограниченные в своих возможностях активисты.

К концу 1920-х годов применительно к экскурсионной работе стало чаще употребляться слово «туризм». Отчасти это изменение отражает возросший акцент на отдыхе, а не на образовательных целях. Однако оно также совпало с появлением второй, почти противоположной тенденции: концепции продуктивного использования свободного времени. В эпоху ускоренной индустриализации и пятилетних планов ожидалось, что даже экскурсии внесут свой вклад в общее дело. В марте 1930 года с явной целью добиться того, чтобы туризм соответствовал социалистическим ориентирам, было создано Общество пролетарского туризма и экскурсий, или ОПТЭ [Гурвич 1931][208]. Эта новая организация отправлялась на производственные площадки, основывала добровольные ячейки, проводила беседы о возможных направлениях поездок и пыталась заинтересовать работников различными вариантами продуктивного проведения досуга. Туры, которые она рекламировала, всегда приносили конкретную ощутимую пользу: экскурсии по заводу знакомили рабочих с новыми производственными технологиями и давали им возможность поделиться опытом, военные походы обучали базовым навыкам солдатской службы, экскурсии по городу иллюстрировали революционные темы или предоставляли информацию о социалистическом строительстве. Часто туристам предлагалось поработать на посещаемых ими объектах в помощь бригадам, отставшим от «выполнения плана», или оказать содействие на местном празднике, скрашивая его унылое проведение. Иногда вся поездка вращалась вокруг сбора геологических образцов или съемки местности [Соболев-Томилин 1932: 58–150]. Наиболее экстремальные примеры такого рода культурной работы вообще едва ли напоминают экскурсии; они больше похожи на субботники – кампании, в ходе которых рабочие по настоянию партийных и правительственных чиновников «добровольно» выполняли дополнительную работу, обычно в субботу, чтобы помочь экономике. Такие прогулки, как и следовало ожидать, в целом не пользовались большим успехом у населения и воспринимались как не более чем причуды. Концепция, согласно которой экскурсии представляют собой производительный труд, однако, имела один долгосрочный эффект: она укрепила идею о том, что к туризму следует относиться серьезно.

Наиболее важная тенденция, наметившаяся в конце 1920-х – начале 1930-х годов в экскурсионной работе, как и следовало ожидать, касалась содержания экскурсий. Теперь ожидалось, что все туры будут иметь четкий политический подтекст. Методички для работников культуры того периода изобилуют полезными советами о том, как включить в обычный маршрут нужное идейное содержание. Экскурсия в Этнографическом музее о первобытном человеке, если ее провести правильно, может доказать, что религия является плодом человеческого изобретения. Исаакиевский собор предоставлял прекрасную возможность обсудить церковное строительство, императорский двор и казнокрадство [Элиашевич 1930: 11–12, 19]. Однако включение в тур таких позитивных идей теперь представляло собой лишь один аспект более масштабной проблемы: контроля над информацией. Культурные организации хотели регулировать как то, что говорили гиды, так и (что важнее) то, что воспринимали туристы. К середине 1920-х годов авторы туристической литературы регулярно высказывали опасения по поводу того, что группы неправильно понимают реликвии прошлого. Они боялись, что, посещая выставку «исторических комнат» в одном из бывших императорских дворцов, туристы могут положительно отреагировать на образ жизни последних Романовых, восхищаясь той пышностью, которая давно исчезла. Будучи столицей старого царистского государства, Санкт-Петербург представлял в этом отношении особые проблемы. Помимо всех своих бывших дворцов и особняков, город изобиловал царскими памятниками. Как посетитель должен был относиться ко всем этим конным статуям, ангелу на вершине Александровской колонны посреди Дворцовой площади, множеству архитектурно значимых церквей? Некоторые из них можно было снести, но остальные требовалось объяснить. Одной из главных забот советских деятелей культуры в 1920-е годы стал поиск новых способов интерпретации старых имперских памятников и символов. Чтобы сделать предметы культа пригодными для людей нового века, их надо было каким-то образом вписать в контекст времени, очистить от опасных ассоциаций и наделить новым революционным значением. Российскую историю и, как следствие, ландшафт старой имперской столицы необходимо было переосмыслить, сделать его хотя бы в какой-то степени совместимым с новыми советскими формами идентичности, над продвижением которых работал большевистский режим.

Детская книга 1925 года под названием «В городе Ленина» прекрасно иллюстрирует эту проблему. В ней в художественной форме описывается поездка одного юного пионера в Северную столицу. Услышав, что отец собирается в командировку, Петька умоляет взять его с собой, чтобы посмотреть «город пролетарской революции, красный Ленинград» [Сурожский 1925: 7]. Когда по прибытии в старую столицу он выходит с Московского вокзала, то сразу же натыкается на конный памятник Александру III, созданный скульптором П. П. Трубецким. Это безнадежно сбивает его с толку: почему такая статуя выставлена напоказ в городе Ленина? Отец Петьки выходит из положения, произнеся следующую корявую фразу: «Ты видишь это чудовище? Это царь Александр, папа последнего Николая». Петька смеется и думает про себя: «Вот тебе и папочка! У него и у лошади одинаковое телосложение. Если бы вы поставили папу на четвереньки и усадили лошадь сверху, это было бы все равно» [Сурожский 1925: 19]. Затем он подходит поближе, чтобы взглянуть на цитату Демьяна Бедного, которая написана на табличке под лошадью:

Мой сын и мой отец при жизни казнены,

А я пожал удел посмертного бесславья,

Торчу здесь пугалом чугунным для страны,

Навеки сбросившей ярмо самодержавья

[Сурожский 1925: 19].

Проезжая по Ленинграду, Петька неоднократно сталкивается с подобными пережитками прошлого, но кто-то всегда вмешивается и помогает взглянуть на вещи под иным углом: его отец, местный отряд юных пионеров, который берет Петьку под свое крыло, или рабочий. Часто эти объяснения отражают значительные усилия по приданию знакомому памятнику совершенно нового значения. У Медного всадника, например, один из юных пионеров объясняет Петьке: «Лошадь – это революция, и царь хочет держать ее в узде». Другой мальчик добавляет: «Они держались 300 лет, но все равно не могли удержаться. Конь вырвался на свободу» [Сурожский 1925: 26]. Памятник, который долгое время воспринимался как дань имперской мощи, здесь получает новую революционную интерпретацию.

В реальной жизни, конечно, найти идеологически правильный комментарий было немного сложнее. Нельзя было рассчитывать на то, что под рукой окажется бригада юных пионеров или сознательный рабочий, который поможет каждому посетителю. Отсюда и необходимость в книгах, подобных «В городе Ленина», ориентированных на отдельного туриста. Тем, кто не мог или не хотел участвовать в групповых экскурсиях, можно было по крайней мере предоставить такое издание. «Самообразовательные экскурсии» стали в 1920–1930-х годах важной нишей. Они обычно сочетали в себе фактическую информацию о памятниках и их интерпретацию с практическими советами по транспортным маршрутам, точкам общепита и местам отдыха[209]. Однако в целом активисты, похоже, продолжали относиться к индивидуальному туризму с некоторым беспокойством. В публикациях того периода часто отмечалось, что работников следует поощрять к организованным экскурсиям, а не к самостоятельному осмотру достопримечательностей.

Наши музеи не стали полностью «неузнаваемыми». В них все еще сохранилось много старых музейных навыков и традиций, много застойных явлений, неловких моментов, рабство по отношению к рутине, много старых экспонатов и отделов, которые остались почти нетронутыми с дореволюционных времен. Это обстоятельство часто затрудняет интерпретацию материала для зрителя при небольшой его подготовке. Методология выставки, которая нам чужда, не позволит должным образом осветить ее. Из-за этого плохо подготовленные посетители должны в обязательном порядке стараться посещать музеи с гидом. Он может использовать свое живое слово, чтобы заполнить любые пробелы или непонятные места в экспозиции, заложить основу для правильной интерпретации материала [Лебединский 1933: 85][210].

Поскольку частицы враждебной культуры были повсюду, казалось, что будет проще и надежнее сопровождать туристов к большинству достопримечательностей.

В музеях экскурсии, как правило, входили в компетенцию внутренних отделов образования. Они нанимали и обучали своих собственных экскурсоводов, предоставляя им должности в штате и регулярную зарплату. К 1936 году Комиссариат просвещения издал официальные правила, разделявшие экскурсоводов на три категории, в соответствии с подготовкой и опытом, и установил конкретные нормы числа экскурсий в день для одного гида. Теперь гиды, определяемые как «научные сотрудники», получали отгулы для методической подготовки, обучения и внутренних исследований [Гиленсон 1936: 45–49]. В зависимости от размеров музейной коллекции они либо работали над усовершенствованием единого стандартного тура, либо разрабатывали специализированные маршруты для тех или иных возрастных групп или тем. После изложения, тестирования и записи экскурсии представлялись для утверждения соответствующим комитетам. Пособия не играли в этом процессе никакой роли; теперь музеи несли полную ответственность за экскурсии и не имели стимула выпускать брошюры, призывавшие к помощи любителей с богатым воображением. Вместо этого исходной формой описания стал план экскурсии с пятью столбцами, лаконичная схема для внутреннего пользования с указанием маршрута, мест остановки, передаваемого содержания, метода разработки (повествования или вопросов и ответов) и затраченного времени. Последний пункт, как правило, рассчитывался с точностью до минуты, и это фактически доказывало, что весь текст по каждому разделу уже написан и рассчитан по времени[211]. Экскурсионные и туристические базы, хотя и с не столь научным подходом к материалу, использовали очень похожую процедуру для разработки новых маршрутов. Применявшаяся в течение 60 лет, эта система начала исчезать только в эпоху гласности. В какой-то степени она продолжает оказывать влияние на российскую экскурсионную работу и сегодня. Курсы для гидов в России по-прежнему в основном учат студентов использовать и писать планы. До недавнего времени обучаемым предлагали для запоминания тексты, а затем ожидали, что во время практических туров они будут произносить каждый монолог в течение времени, выделенного в соответствии с планом. Пропущенное или добавленное предложение означало вычитание баллов[212].

Все эти правила были призваны превратить экскурсии в удобные механизмы контроля, лишив их всякого внешнего сходства с их более творческими предшественниками. С начала 1930-х годов до конца советского периода в каждом городе фиксированный список маршрутов представлял собой стандартный элемент школьной программы. Те же туры с небольшими изменениями предлагались местным и в некоторых случаях иностранным туристическим группам. Подобно школьным учебникам и популярным фильмам, эти экскурсии сыграли важную роль в распространении официальных исторических взглядов и, следовательно, в укреплении советских представлений об идентичности. Учитывая этот факт, можно было бы разумно ожидать в начале 1990-х годов огромной негативной реакции против организованных экскурсий, категорического отказа от них, наряду с Коммунистическим союзом молодежи, как от ненавистных пережитков старых форм социальной организации. Однако ничего подобного на самом деле не произошло. Если сегодня россияне отказываются от экскурсии в музей, то чаще это происходит потому, что они не могут себе ее позволить. Многие продолжают рассматривать экскурсии с гидом как ценный образовательный опыт и приятное времяпрепровождение.

На самом деле, в некоторых отношениях экскурсии в постсоветскую эпоху процветали. Переиздание важных работ Гревса и Анциферова в начале 1990-х годов вновь приблизило российских деятелей культуры к идеям и высоким стандартам, которые когда-то пропагандировались в Петроградском экскурсионном институте, и побудило многих разрабатывать инновационные маршруты и монологи. При этом им неизбежно приходилось сталкиваться с наследием советской эпохи и с проблемой национальной и региональной идентичности. Они должны были решить, какие аспекты недавней истории вывести на первый план, а какие отбросить, переработать устоявшиеся исторические нарративы и обсудить новые пространственные, временные и концептуальные границы. В какой степени можно сказать, что Ленинград и Санкт-Петербург – это отдельные мифологические, исторические или даже географические реальности? Составляли ли артефакты Киевской Руси наследие одного или всех современных восточнославянских государств? Как соотносились русскость и советскость? Подобно деятелям культуры начала 1920-х годов, постсоветские экскурсоводы поставили перед собой задачу исследовать то, что во всех смыслах представляло собой неизведанное пространство: они стремились описать и концептуализировать новые территориальные образования, установить связь этих географических единиц как с их наиболее очевидными предшественниками, так и с ближайшими соседями.

Сегодня ведущие российские составители экскурсий зачастую считают себя частью более масштабного сообщества педагогов и ученых, вся работа которых связана с исследованием аналогичного круга вопросов. Они склонны, по крайней мере в той степени, в какой описываемые ими туры посвящены учреждениям, местам и материалам, расположенным в районах их проживания, идентифицировать себя как краеведов. Они склонны видеть себя наследниками не только традиций экскурсионных агентств, бюро и институтов начала XX века, но и всей обширной и разнообразной сети местных культурных и научных обществ, которые в начале 1920-х годов оказались связаны с Центральным бюро краеведения Академии наук. Эта вторая идентичность рассматривается в следующей главе. В ней изучается вопрос о том, каким образом интерес, часто проявлявшийся активистами экскурсионного движения на довольно ранней фазе его развития к региональным исследованиям (родиноведению или краеведению), постепенно трансформировался в более глубокую систему идентификации. В ней показано, как в течение 1920-х годов менялись смыслы термина «краеведение», как это во многих отношениях новое слово в конечном итоге стало восприниматься большинством носителей русского языка в значении, охватывающем широкий спектр методов и техник исследования местности.

Базировавшееся на протяжении всего своего короткого и бурного существования в Петербурге и/или Москве Центральное бюро было административным учреждением и непосредственно не занималось изысканиями на местах. Следовательно, изучение его истории и роли временно отвлечет нас от обсуждения конкретных усилий по описанию ландшафта северной столицы России. Вместо этого в следующей главе мы сосредоточимся на том, как в 1920-е годы региональные исследования были организованы на национальном уровне. В ней также будет рассказано о разрушительной чистке российских краеведческих организаций, начавшейся в 1929 году. Эта волна арестов, как я отмечала в предисловии к данной монографии, в значительной степени продолжает и сегодня формировать самооценку и мировоззрение российских краеведов.

Глава 6

Краеведение в Петербурге

Активисты экскурсионного дела, несмотря на свой давний интерес к краеведению, не сразу отождествили свою деятельность с работой сети региональных культурных организаций, которые в начале 1920-х годов объединились под руководством Центрального бюро краеведения. Учреждения, подобные Экскурсионному институту, иногда включали термин «краеведение» в план исследований, отмечая, что они будут изучать прошлое и настоящее тех или иных районов страны, но большинство специалистов не были заинтересованы в формальном объединении с новыми ассоциациями энтузиастов, называвших себя краеведами. Более того, когда весной 1922 года Гревс перед советом Экскурсионного института анонсировал создание Центрального бюро краеведения Академии наук, коллеги довольно прохладно отреагировали на это известие. Они уходили от разговора каждый раз, когда он предлагал институту более активно участвовать в процессе[213]. Впоследствии они разрешили Гревсу выполнять функции полуофициального связующего звена между этими двумя учреждениями, но реакция на предложения о совместных мероприятиях была скорее осторожной, чем восторженной. Если судить по протоколам заседаний организационного комитета, Гревс единственный заслужил похвалу за решение посвятить значительное время на Петроградской экскурсионной конференции 1923 года проблеме краеведения[214]. Он сам открыл трехдневное мероприятие докладом, который назывался «Краеведение и экскурсионное дело». В нем он, по сути, выступал за расширение сотрудничества между двумя движениями, указывая, что их интересы и методы исследований часто пересекаются:

В самом деле, краеведение и экскурсионное дело – братья. Краеведение оседлое, а экскурсионные исследования – это скорее путешествие, чем краеведение. В краеведении исследования более заметны (долгосрочные, постоянные, активные научные экспедиции), со стремлением к синтетической полноте. В экскурсионных исследованиях преобладает образовательная цель (однократное, более быстрое изучение отдельных аспектов) с чередованием отдельных тем. Но также можно отметить некоторые особенности, сближающие два движения: в краеведении используется экскурсионный метод, и организаторам экскурсий также необходимо практиковать исследовательский подход [Гревс 1923: 3–4].

Доклад Гревса, как следует из приведенного выше отрывка, привлекал внимание аудитории не только к общности взглядов, но и к существенным различиям. К началу 1920-х годов активисты экскурсионного дела четко определили себя в качестве деятелей образования, выступающих за принятие единого педагогического метода. Вся их активность, даже та, которая казалась наиболее далекой от практической преподавательской деятельности, в конечном счете предназначалась для содействия усилиям отдельных педагогов. Библиотечные исследования, полевые работы и составление путеводителей – все это представляло собой инструменты, используемые для достижения одной цели: разработки эффективных экскурсий. С другой стороны, понятие «краеведение» не имело четкого определения. Оно объединяло людей, зачастую всего лишь разделявших интерес к изучению регионов, в которых они, соответственно, жили. Самозваные эксперты непрерывно спорили обо всем – от целей и сфер деятельности до базовой терминологии. Они даже не могли договориться о том, как квалифицировать явление, в котором участвовали. Некоторые утверждали, что краеведение – это совершенно новая наука, другие более скромно называли его методом, а третьи подчеркивали его статус общественного движения[215]. Понимаемый в самом широком смысле, этот термин включает практически любое междисциплинарное исследование территории России. Это было желание «знать родину, чтобы ее понимать и ей служить», как правило, путем изучения своего родного региона, края, в котором человек жил [Гревс 1923: 3]. Если бы это действительно было так, то Экскурсионный институт, Общество «Старый Петербург» и Музей Города регулярно занимались бы краеведением. Другие определения, однако, устанавливали более узкие границы, задавая этому явлению рамки, которые либо явно исключали, либо оттесняли ученых Северной столицы с передовых позиций.

Современные исследователи, привыкшие понимать краеведение в самом широком смысле, могут не помнить, что в начале 1920-х годов этим словом в основном обозначалась конкретная сеть местных организаций (возникшая, по сути, только в конце 1921 года). В то время только начиналось восстановление страны после бурного периода Гражданской войны. Разруха еще была повсеместной, особенно в регионах: не работали заводы, ключевые транспортные и коммуникационные структуры находились в жутком состоянии, высока была безработица, многие жили за счет того, что могли раздобыть, воруя детали и материалы из бездействующих учреждений и предприятий. Перегруженные работой местные чиновники, часто недостаточно образованные и не имевшие специальной подготовки в области искусства, распределяли имущество, конфискованное у богатых семей, организовывали бригады, собиравшие макулатуру и металлолом, и играли ключевую роль в решении судьбы учреждений культуры.

В Москве Комиссариат просвещения признал, что в этой ситуации провинциальные музеи, архивы и коллекции фактически подвергаются повышенной опасности. Он хотел сделать все возможное, чтобы спасти их от риска повреждения или исчезновения, а также помочь местным исследователям и деятелям культуры. Испытывая нехватку как финансирования, так и персонала, он, однако, не мог направить своих представителей для координации работ по сохранению культурных ценностей на местах. В результате ему часто приходилось обращаться за помощью к добровольным ассоциациям. Во многих районах Советской России после революции продолжали функционировать старые исторические и географические клубы, общества любителей природы и защитников культуры и даже архивные комиссии царской эпохи. Лица, связанные с такими организациями, часто подвергались большому риску, они работали бесплатно и в годы Гражданской войны выступали против уничтожения документов и артефактов. Они сознавали ценность земских архивов, частных этнографических коллекций и материалов, собранных местными географическими обществами. В стране, испытывавшей нехватку специалистов, они представляли собой огромный ресурс, местную рабочую силу, которую можно было использовать для осуществления всевозможных трудоемких проектов.

С учетом этого в декабре 1921 года Академический центр Наркомпроса пригласил представителей различных локальных добровольных культурных и научных объединений в Москву на десятидневный съезд, названный Первой всероссийской конференцией научных обществ по изучению местного края. Воодушевленные возможностью обменяться мнением по текущим проблемам, делегаты быстро обнаружили, что, несмотря на все их очевидные различия, стоявшие за ними организации разделяли некие основополагающие принципы и имели общие потребности. Все местные научные и культурные общества хотели получить академические продовольственные карточки, финансовую помощь региональным музеям и какие-то средства эффективной связи с различными учреждениями в Москве и Петрограде. Все они также признали, что могли бы добиться большего, если бы координировали свои действия и программы. К концу конференции делегаты решили, что им нужна постоянная административная структура, которая связывала бы их всех вместе, а также представляла бы их интересы в центре. Возможно, по предложению чиновников Наркомпроса, они проголосовали за обращение в Академию наук. Делегаты попросили академию взять на себя ответственность за руководство советом, который они стали называть Центральным бюро краеведения.

Это название имеет большое значение. В 1921 году слово «краеведение» было незнакомо многим носителям русского языка. Появившись относительно недавно, это выражение, как было объяснено во введении, вошло в язык в начале века как калька немецкого термина Heimatkunde. Менее распространенное, чем конкурирующие формы «страноведение» и, конечно, «родиноведение», в дореволюционный период оно лишь изредка появлялось в печати, обычно в педагогических изданиях. Особенности употребления данного слова свидетельствуют о том, что в эти ранние годы термины «родиноведение», «страноведение» и «краеведение» по большей части функционировали как недифференцированные синонимы: все они относились к единой программе реформы образования, при этом редкие появления слова «краеведение» никоим образом не означали его более узкую географическую направленность. Активисты считали, что школьные программы слишком много времени уделяют абстрактным понятиям и классическому материалу. Они хотели, чтобы больше внимания уделялось родине, и либо вводили в учебную программу совершенно новый курс, либо поощряли изучение местных особенностей [Гревс 1926б][216]. В работу включались музеи и кампании по сохранению ценностей, экскурсии и экспедиции, но обычно все они служили лишь удобными инструментами для достижения больших педагогических целей, а не были самоцелью.

Выбрав относительно малоизвестный термин «краеведение» вместо его более знакомого синонима «родиноведение», делегаты Первой всероссийской конференции научных обществ по изучению местного края в 1921 году одновременно отдавали дань уважения этому дореволюционному наследию и дистанцировались от него. Многие из тех, кто участвовал во встречах, были по профессии учителями и явно надеялись возродить в школе изучение локальных тем. Другие, напротив, считали себя скорее исследователями, чем преподавателями, они хотели собирать информацию о национальных ресурсах и климате России, изучать региональный фольклор или находить и сохранять местные исторические памятники. Возникший недавно термин «краеведение» представлял собой удобный для всех зонтик. Он и напоминал «родиноведение», и в то же время потенциально наводил на мысль о чем-то большем. Этот термин связал воедино организации и отдельных лиц, которые никогда прежде не воспринимали себя как сообщество. К концу конференции делегаты начали видеть себя не только этнографами-дилетантами, историками, защитниками культурных ценностей и любителями природы, но и краеведами. Пожалуй, стоит отметить, что дореволюционное родиноведческое движение никогда не порождало подобного существительного, указывающего на род занятий. Это был педагогический подход, аргумент в защиту изучения родины, который можно было изложить в страстной редакционной статье, но он никогда не отождествлялся с конкретной сетью организаций. В 1921 году краеведение превратилось в нечто такое, к чему могли присоединиться энтузиасты[217].

Делегаты конференции имели четкое представление о том, как должно быть структурировано Центральное бюро краеведения и чем оно должно заниматься. Ожидая, что Академия наук одобрит их петицию, они избрали в будущую организацию 29 ученых: девять из Москвы, восемь из Петрограда и двенадцать из провинции. Как следовало из резолюций конференции, работа бюро должна была протекать в четырех направлениях: 1. учет краеведческого дела в России; 2. принятие мер к оказанию всяческого содействия деятельности региональных обществ и отдельных лиц; 3. установление регулярной связи бюро с обществами с целью координации краеведческих работ на местах и информирования обществ о положении краеведческого дела в России; 4. пропаганда идей краеведения в России[218]. Практические исследования, научные экспедиции и все другие формы активного участия в работе на местах явно остались вне списка. Делегаты московской конференции не рассматривали Центральное бюро в качестве общества краеведов, скорее они считали его внешним правлением, созданным для организации, надзора и оказания помощи стихийно развивавшемуся в регионах движению. Это различие между центром и периферией стало еще более явным, когда проект достиг стадии реализации.

В январе 1922 года Российская академия наук одобрила предложения московской конференции с одной существенной поправкой: первоначально она отказалась от всех провинциальных эмиссаров, созвав только представителей из Москвы и Петрограда. Было сформировано два полуавтономных подразделения, в каждое из которых входили академические светила. В работе этих структур приняли участие востоковед С. Ф. Ольденбург, историк С. Ф. Платонов, геохимик А. Е. Ферсман и основатель русской школы антропологии Д. Н. Анучин. Когда эти академики, президенты и бессменные секретари Академии наук обратились к аудитории, состоящей из местных энтузиастов, они не удержались и сформулировали методологические стандарты и интеллектуальные приоритеты, которые мгновенно заслонили собой большую часть работы на местах. Эти деятели были заметны на любом форуме, оставаясь вне движения, которое они стремились возглавить. Хотя представители регионов присоединились к бюро в октябре 1922 года, им не удалось приблизить его хоть немного к людям, интересы которых оно должно было представлять. В публикациях, появлявшихся в 1920-х годах, особенно в журналах «Краеведение» и «Известия ЦБК», авторы постоянно противопоставляли руководящий центр активистам из провинции, подчеркивая разницу между понятиями «мы» и «вы». «Мы» были уважаемыми редакторами и писателями, которые рассылали опросы, давали инструкции и лоббировали власти. «Вы» означало местные организации, нуждавшиеся в «нашем» руководстве и помощи. Профессиональные ученые Академии наук могли дать краеведам задание, попросив их, например, найти и сохранить архивы региональных призывных комиссий, но они также учитывали ограниченность возможностей своих помощников. Как писал Б. Н. Вишневский в статье 1923 года: «Краевед – ученый-любитель». Можно ожидать, что он отыщет документы и, возможно, при наличии соответствующих инструкций скопирует их, но ему не следует пытаться самому заниматься наукой. «Что касается научной обработки этих материалов, то таковая требует некоторых специальных знаний и успешнее может быть проведена в центре, куда надлежит направлять все материалы», – объяснял Вишневский[219].

Несмотря на крайнюю бестактность, в своей статье Вишневский формулирует основную идею, которая была довольно популярна в начале 1920-х годов. Большинство авторов журналов, издаваемых Центральным бюро в этот период, считали краеведение по своей сути «провинциальным» как в отношении его географического охвата, так и в отношении его характера. Например, в редакционной заметке, посвященной первому выпуску «Известий Центрального бюро краеведения» за 1925 год, отмечается, что «краеведы – это, прежде всего, “люди на местах”, которые стоят непосредственно лицом к деревне»[220]. Члены организации вели свою деятельность на безвозмездной основе. Они происходили из разных слоев общества, скорее всего, не имели полного образования и действовали не вполне предсказуемо. Как объяснил один автор:

Все провинциальные работники завалены, иногда свыше головы, работой обязательной, подконтрольной, иногда принудительного порядка, и им страстно хочется поработать над вопросами изучения окружающей жизни по своему собственному выбору, в порядке свободной инициативы, добровольно, необязательно, «для души», в истинном понимании общественности, как свободной организованной самодеятельности местных людей[221].

Реальный труд активистов движения держался на энтузиазме и тесных связях с сообществом, что компенсировало любые недостатки в научной подготовке. Такой стиль работы не всегда соответствовал «профессиональным» академическим стандартам столиц. Как выразился один из авторов статьи в журнале «Краеведение», с «провинциальной точки зрения», исследователи в центре,

…давно оторвавшиеся от своего родного угла, привыкшие к оперированию над голыми фактами и отвлеченными схемами, или же совершенно равнодушны к краеведению, или же понимают его как род географической дисциплины, как только часть своей общей схемы – источник статистического материала регистрируемых фактов. Совсем другое дело – провинциальные работники, осуществляющие работу краеведения на местах: для них дело краеведения есть нечто гораздо большее, они как-то неразрывно слиты с ним, черпая оттуда радость, смысл и оправдание своей собственной жизни[222].

Короче говоря, раскол прошел через все движение, разделив краеведов на два лагеря: активную провинцию и административную сердцевину. Первый занимался исследованиями на местах, второй, несмотря на все свои впечатляющие заслуги, играл вспомогательную роль в контексте движения в целом.

С учетом этого первоначального разделения труда организованное краеведение и правда мало что могло предложить тем, кто в начале 1920-х годов был заинтересован в активном исследовании Петрограда. Предлагавшаяся помощь в работе Центрального бюро краеведения, хоть и была благим делом, способствовала деятельности на местах, а не работе в Северной столице. Другой же очевидный вариант участия – создание там действующего филиала по образцу других групп краеведов – вероятно, казался просто абсурдным. Интеллектуалы с университетским образованием, имевшие публикации историки искусства и профессора, проживавшие в городе, до недавнего времени бывшем столицей, не считали себя ни «любителями», ни «провинциалами». С какой стати им идентифицировать себя в качестве краеведов, добровольно принимая ярлык, родившийся в областях с менее развитыми научными традициями? Более того, когда состоялась Первая всероссийская конференция научных обществ по изучению местного края, подлинные учреждения по изучению и сохранению наследия Санкт-Петербурга уже существовали. Музей Города, Общество «Старый Петербург» и Экскурсионный институт естественным образом вобрали в себя энергию и энтузиазм, в других местах питавшие краеведение. Каждое из этих трех учреждений имело свою собственную методологию, организационные процедуры и приоритеты. Инертность и территориальность сами по себе не позволяли кому-либо из них объединиться с крупной ассоциацией с неясными целями.

До 1925 года в районе Петрограда было лишь несколько небольших групп активных краеведов, которые сами считали себя таковыми. Большинство из них, что достаточно интересно, не акцентировали внимание на столичном центре и основных императорских летних резиденциях. Они работали в местах, в значительной степени игнорировавшихся известными исследовательскими институтами, в полусельских условиях, которые, возможно, были немного «провинциальными» по своему характеру. Одна группа, например, исследовала район к северу от Северной столицы. Начав в 1916 году работу как учебный кружок в старом Коммерческом институте в Лесном, она в 1923 году присоединилась к Обществу «Старый Петербург» в качестве полуавтономного филиала, став его отделением в северных окрестностях. Только этот постоянный филиал организации, ориентированный на географическую область за пределами центра города, регулярно описывал свою работу как краеведческую [Безбах 1926]. Большинство других ранних групп активистов в Северной столице, которые связывали свою работу с понятием краеведения, вышли из университета или других высших учебных заведений. Проводя исследования в Петрограде, они также ставили перед собой более широкую педагогическую цель: они хотели привлечь к работе молодых людей, студентов из других районов, чтобы «использовать время пребывания их в Петрограде для подготовки к практической работе в провинции»[223]. Поэтому организаторы обращали внимание на общие методы, которые можно адаптировать к любому региону, и призывали участников поддерживать связи со своими домами в провинции. В повестке дня доминировало краеведение как таковое, а не Петербург.

Первой организацией широкого профиля, специально созданной для проведения краеведческих работ в старой столице, было Ленинградское общество изучения местного края, или ЛОИМК. Оно появилось в мае 1925 года. В то время сеть филиалов Центрального бюро быстро росла, а его риторика становилась все более разносторонней. Многие члены бюро начали воспринимать сугубо провинциальную направленность краеведения как препятствие, которое в конечном итоге может помешать усилиям по дальнейшему признанию и получению ресурсов. Они считали создание сильных местных клубов в Москве и Ленинграде необходимым условием развития движения. В начале 1925 года, в знак уважения к этому мнению, Центральное бюро уполномочило специальную комиссию продвигать краеведение в столицах[224].

ЛОИМК, основной результат усилий бюро на севере, по крайней мере на начальном этапе привлек к своей работе ряд видных деятелей[225]. Экскурсионное движение постепенно разваливалось, и Общество «Старый Петербург» в то время балансировало на грани банкротства, в результате чего десятки опытных исследователей искали новый приют. Многие решили присоединиться к краеведческому движению, либо заняв должности в самом Центральном бюро, либо присоединившись к ЛОИМК. В результате первоначальные списки членов новой городской организации включали в себя таких светил, как бывший редактор журнала «Вопросы экскурсий» И. И. Полянский, автор эталонного текста по географическим экскурсиям Г. Г. Шенберг, а также Гревс[226]. В первоначальном порыве энтузиазма эта группа бросилась открывать подразделения в близлежащих городах, таких как Троцк (Гатчина), Петергоф и Луга. Она также создала комиссию по сохранению природных и культурных достопримечательностей, которая стала координировать свою деятельность с Музеем Города и запустила различные исследовательские и картографические проекты. Однако большая часть ее усилий была сконцентрирована на науке и технологиях. В ответ на растущие требования, чтобы краеведы вносили более существенный вклад в восстановление страны, группы сосредоточились на работе, имевшей прямое практическое применение, а все исторические занятия с этого времени нужно было обосновывать[227]. Великая эпоха свободной инициативы в искусстве и общественных науках уже миновала. Музейная и просветительская работа, усилия по сохранению национального культурного наследия постепенно становились исключительной прерогативой правительственных учреждений, которые по своему желанию отвергали инициативы «общественных» организаций, постепенно ограничивая свободу их действий. Поэтому, пожалуй, неудивительно, что ЛОИМК мало способствовал развитию новой литературы о Северной столице. В немногих публикациях, где делались попытки рассмотреть Ленинград с точки зрения краеведческого движения, таких как том 1928 года «Ленинград: краеведческий сборник», не обсуждалось почти ничего, кроме строительных проектов, городского планирования и промышленности [Бутин 1928].

Если активное краеведение так мало способствовало изучению Северной столицы, если ЛОИМК и другие местные организации явно меркнут по сравнению с Обществом «Старый Петербург» или Экскурсионным институтом, то чем объясняется звездная репутация петербургской школы краеведения среди современных специалистов? Когда закрепился самый широкий из возможных смыслов определения «краеведения» и были отодвинуты в сторону его более узкие значения, вплоть до того, что чуть ли не каждый ученый города стал краеведом? Почему российские ученые сейчас ассоциируют с термином «краеведение» почти все книги и учреждения, обсуждаемые в этом исследовании? Отчасти ответ опять же кроется в политике и риторике Центрального бюро краеведения (ЦБК) и его филиалов в 1920–1930-е годы. Как уже было отмечено, многие активисты, связанные с этими организациями, считали, что краеведение представляет собой нечто большее, чем просто новое общественное движение. Они рассматривали его как самостоятельную дисциплину, которая естественным образом выросла из усилий по изучению проблем, оставшихся без внимания других наук, и, несмотря на всю свою кажущуюся новизну, имела глубокие корни в российской почве. В серии статей, появившихся в журналах ЦБК в середине 1920-х годов, сторонники этой точки зрения отнесли к истории краеведения не только очевидно предшествовавшие ему течения, такие как дореволюционное родиноведение, но и множество более отдаленных явлений – в частности, литературно-этнографическую экспедицию, санкционированную в 1856 году великим князем Константином Николаевичем, и первую попытку рассылки опросных листов, предпринятую Ломоносовым[228]. Когда данные изыскания проводились, не существовало ни термина «краеведение», ни Центрального бюро с филиалами, так что включение информации о них в исторические отчеты о развитии краеведения означало, что внешние границы краеведения определяет не самоидентификация, как было принято полагать, а нечто иное. Авторы отмечали, что все экспедиции, опросы и исследования, которые они квалифицировали как примеры краеведения, проистекали из общего импульса: стремления к четкому ощущению региональной или национальной идентичности, которое, несомненно, представляло собой доминирующую тему в истории российской культуры. Все они представляли собой попытки описать конкретные области империи, показать как особенности, отличающие те или иные города, регионы и группы населения, так и общие черты, относящиеся ко всей России и всем россиянам.

Очевидно, эта линия рассуждений имела некоторые практические последствия. Во-первых, дисциплинарный статус неизбежно подразумевал необходимость увеличения финансирования. Дисциплины, в отличие от движений, требуют более развитой инфраструктуры: профессорско-преподавательского состава, кафедр, научно-исследовательских и учебных институтов. Во-вторых, задав краеведению максимально широкие рамки, активисты облегчили развитие сети филиалов Центрального бюро – как на бумаге, так и на практике. Если краеведение означало не более чем изучение какой-то части советской территории, то в нем участвовало множество региональных обществ. В 1923 году Центральное бюро заявляло о 230 местных организациях, занимавшихся непосредственно краеведением, а через три года их общее число выросло до 1405[229]. Как, казалось, негласно признавало само Центральное бюро, последняя цифра явно включала в себя и такие группы, с которыми оно мало контактировало[230]. Однако значительная часть этого прироста выглядит в целом естественной: за эти годы появились сотни новых региональных обществ со словами «край» или «краеведение» в названиях, а некоторые дореволюционные ассоциации согласились встать под защиту бюро. По общим оценкам ученых, к концу 1920-х годов краеведческое движение насчитывало 2000 отдельных групп и, в общей сложности, около 50 000 человек в своих рядах[231].

Существование огромной полунезависимой ассоциации с аванпостами по всей российской территории должно было вызвать у молодого советского правительства двойственные чувства[232]. Во многих отношениях ситуация слишком напоминала проблемы с Пролеткультом в 1920 году. Наркомпрос в очередной раз оказался в сложных отношениях с целой армией добровольцев, которые, похоже, не всегда были готовы следовать указаниям государственных властей[233]. Будучи филиалом сначала Академии наук, а затем, после 1924 года, Главнауки, Центральное бюро краеведения являлось подразделением Наркомпроса. Оно получало финансирование через комиссариат и, теоретически, ему подчинялось. Однако на протяжении большей части 1920-х годов региональные общества краеведов оставались формально независимыми, неподконтрольными какому-либо конкретному правительственному ведомству. Центральное бюро могло консультировать их, но оно было создано не для того, чтобы командовать. Это был координационный совет, который использовал периодические издания, циркуляры и конференции для объединения географически разрозненных организаций. Вырванные из своей относительной изоляции, преобразованные в настоящее сообщество, местные краеведы стали более эффективными работниками культуры, но они также, возможно, начали напоминать независимую политическую силу. Поскольку число обществ росло и ширилось, а риторика движения становилась все более экспансивной, неудивительно, что краеведы начали привлекать внимание партийных и государственных чиновников.

Было бы ошибкой повторять нападки властей периода чисток и изображать краеведов 1920-х годов оппозиционерами, всерьез интересующимися политикой. Однако стоит отметить, что иногда они проявляли склонность как к независимому мышлению, так и к скоординированным действиям. В период растущей централизации краеведы часто выступали за разнообразие и скромную региональную независимость. Многие хотели верить, что революция освободила регионы от произвола голодных столиц, чтобы они могли наконец развивать свою собственную культуру. Анциферов, перешедший после закрытия Экскурсионного института на работу в Центральное бюро, кратко выразил эту точку зрения в статье 1927 года:

Революция, сокрушившая централистическую империю, создала Союз Республик, в котором ярко обозначилась тяга к децентрализации культуры. Возрождение национальных культур, даже самых примитивных, является интересной чертой нашей эпохи. И русские области не могли, конечно, остаться незатронутыми общим движением, и у нас пробудился интерес к областным культурам. Великая территория бывшей Российской империи ожила во всех составляющих ее частях. Можно верить, что новая культура, в условиях бытия созданного Революцией Союза, будет слагаться по федеративному типу. Зарождается целое, которое сможет развиваться при гармоническом развитии своих частей. В наметившемся процессе крупную роль должно сыграть краеведческое движение[234].

В принципе Анциферов не говорит здесь ничего столь уж шокирующего или оригинального: заявления о региональной и этнической независимости регулярно всплывали на поверхность на протяжении всего советского периода. Однако казалось, что в 1920-х годах российские краеведы были готовы перейти от слов к делу, сопротивляясь, когда Москва заявляла о своих новых прерогативах. Например, в 1925 году, когда провинциальным организациям было приказано передать в Центрархив все свои архивные материалы, включая в некоторых случаях папки, необходимые для повседневной работы, краеведческие журналы громко запротестовали, и многие энтузиасты были арестованы за неподчинение [Хорхордина 1994: 124–132][235]. Что еще важнее, Центральное бюро краеведения оказалось удивительно стойким оплотом сопротивления централизации. Многие члены движения почти до конца 1920-х годов упорно продолжали отстаивать право местных краеведов выбирать проекты на основе своих личных исследовательских интересов, а не потребностей государства, несмотря на растущее давление со стороны государственных, партийных и плановых органов. В результате бюро постепенно втянулось в конфликт, который в какой-то степени разыгрывался по знакомой социокультурной модели: как рыцарский поединок между соперничавшими столицами России.

Когда в январе 1922 года Центральное бюро краеведения было открыто как филиал Академии наук, оно было разделено на два отделения, московское и петроградское, каждое из которых теоретически обладало равной властью. Все важные вопросы обсуждались на отдельных заседаниях каждой секции, а затем, в случае серьезных разногласий, – на совместном[236]. В декабре 1924 года, однако, делегаты Второй всесоюзной конференции по краеведению произвели ряд важных организационных изменений. Надеясь, по всей видимости, на то, что независимость в административных вопросах повысит их престиж, поможет укрепить связи с другими организациями и приведет к надежному финансированию, они порвали с Академией наук и перешли под юрисдикцию Главнауки[237]. Они также избрали новых членов бюро – 10 из Москвы и 14 из Ленинграда[238]. Предполагалось, что представители из провинции будут назначены на последующих региональных собраниях[239]. Однако тем временем группа из столиц приступила к работе, решив сразу после конференции покончить с утомительной системой двоевластия, действовавшей до этого момента, путем ликвидации московского филиала как самостоятельного подразделения. Они отправили все имущество бюро в Ленинград, где объявили о наличии нового «объединенного» офиса. С этого момента повседневные мероприятия и большая часть встреч будут проходить на севере. Иногда в Москве созывался специальный форум, но обычно, если московские делегаты хотели участвовать в делах бюро, им приходилось ехать в Ленинград.

Консолидация деятельности в одном городе, несомненно, принесла реальные выгоды: упростила многие процедуры и, предположительно, сократила расходы[240]. Однако в контексте исторического периода решение выбрать Ленинград, а не Москву в качестве места для нового объединенного офиса бросается в глаза. Отчасти это, вероятно, отражало географические привязанности членов Центрального бюро краеведения (ЦБК). В 1924 году ленинградцев в бюро было больше, чем москвичей, многие активисты имели прочные связи с академическими институтами, которые оставались на севере, включая Академию наук. Однако возможно, что в игру вступил и другой фактор. Я уже упоминала о том, что к этому времени как члены Центрального бюро, так и местные краеведы столкнулись с растущим давлением со стороны государственных, партийных и плановых органов. Чиновники хотели, чтобы добровольцы больше помогали в восстановлении национальной экономики, тратили больше времени на поиск месторождений природных ресурсов, участвовали в экстренных поездках и помогали рационализировать производство. Некоторые члены бюро, возможно, наивно надеялись, что в старой столице они будут привлекать меньше внимания и станут намного самостоятельнее.

Если решение о переносе повседневной деятельности бюро в Ленинград не было вызвано беспокойством по поводу вмешательства властей в его работу, то такие опасения, должно быть, значительно возросли вскоре после переезда. К январю 1926 года, когда бюро вернулось в Москву для проведения Шестой сессии, своего первого крупного выездного мероприятия после Второй конференции, внешнее давление начинало вызывать трения внутри организации. Московские делегаты бюро отчасти, без сомнения, под внешним влиянием начали действовать в качестве самостоятельной силы и противопоставлять себя «академикам» с севера. Хотя было бы ошибкой чрезмерно упрощать сложный переходный период в истории движения и описывать проблему в черно-белых тонах, в целом московская фракция заняла позицию, которую можно было бы назвать проправительственной. В дискуссиях на Шестой сессии московские делегаты неоднократно призывали к более тесным связям с партией, правительством и структурами планирования. Они также посчитали сомнительным решение бюро переехать на север, отметив, что этот шаг крайне затруднил совместную работу и лишил региональных краеведов, приезжавших в столицу, необходимой поддержки[241]. Ленинградцы утверждали, что краеведческое движение должно сохранить свою независимость, что его самостоятельных энтузиастов не следует принуждать к выбору исследовательских проектов, основываясь на их практической пользе.

Наиболее показательный спор между двумя группами был спровоцирован А. П. Пинкевичем, делегатом из Москвы. В первый день Шестой сессии он выступил с докладом о значении слова «краеведение», в котором заявил:

Краеведение не есть какая-то новая дисциплина, но метод синтетического научного изучения, какой-либо определенной, выделяемой по административно-политическому, национальному или хозяйственному признаку, относительно небольшой, территории; изучения, которое подчинено жизненно насущным, культурным и хозяйственным нуждам этой территории и которое имеет своим отправным пунктом производительные силы края. Изучение это ведется коллективами или отдельными лицами по общим директивам какой-либо организации[242].

Ситуацию мгновенно обострили два аспекта этого определения: утверждение о том, что исследования неизменно должны быть нацелены на решение практических проблем, особенно связанных с экономической инфраструктурой, и о том, что краеведы должны следовать указаниям неназванных внешних организаций. Согласно печатным сводкам касательно дискуссии, последовавшей за докладом Пинкевича, многие делегаты из Ленинграда немедленно выразили протест. Н. Н. Павлов-Сильванский, например, отметил, что «считает не нужным суживать задачи краеведения целевой установкой, что делает докладчик, так как и без целевой установки краеведение остается краеведением, как и наука не требует целевой установки для признания ее наукой»[243]. В. Б. Томашевский позже добавил:

Определение понятия должно исходить из общественной стороны вопроса. Краеведение отличается от других исследований тем, что в краеведческой работе принимают участие массы. Нельзя смотреть на краеведение как на подход, который сковывает себя какими-нибудь принудительными рамками[244].

Если опубликованные сводки точны, то делегаты из Москвы, которые внесли свой вклад в этот конкретный спор, защищали мнение Пинкевича, а реакция регионов на доклад была неоднозначной.

Дискуссия по докладу Пинкевича была бурной с обеих сторон, но, по-видимому, оставалась в рамках вежливой беседы. На Шестой сессии делегаты все еще могли найти достаточно точек соприкосновения, чтобы время от времени преодолевать свои разногласия, и в последний день заседаний они провели довольно открытое обсуждение текущих проблем. Делегаты из Ленинграда признали, что у Центрального бюро было много недостатков: оно не обеспечивало надлежащего руководства в провинции, многие его члены по тем или иным причинам бездействовали, а заседания бюро посещались плохо. Москвичи, такие как Б. М. Соколов и М. Я. Феноменов, которые, по-видимому, не участвовали в дебатах по поводу доклада Пинкевича, отмечали положительные аспекты недавнего отчета Центрального бюро[245]. Резолюции сессии включили в себя следующий пункт касательно раскола между Москвой и Ленинградом:

Отмечая посильную работу ЦБК, все же необходимо отметить недостаточную организационную связь между членами ЦБК Москвы и Ленинграда. В будущем необходимо найти и создать лучшие условия совместной работы, более частое взаимное посещение, более равномерное распределение всей работы между Москвой и Ленинградом[246].

Примирительный тон этого заявления помог завершить Шестую сессию на дружественной ноте. В долгосрочной перспективе, однако, это не привело к каким-либо существенным практическим изменениям. На протяжении 1926 и 1927 годов поляризация в Центральном бюро представляла собой растущую проблему. Судя по регулярным сообщениям, публикуемым в прессе, неопределенный статус московского отделения оставался главным яблоком раздора. В декабре 1927 года в бюллетене Третьей всероссийской конференции по краеведению была опубликована статья Пинкевича, в которой подробно излагались претензии московской фракции. Пинкевич отметил, что московские делегаты, «обреченные на бездеятельность» Второй конференцией, в конечном итоге решили вновь по собственной инициативе открыть московское отделение, надеясь таким образом устранить ряд организационных «неудобств». Они хотели предоставить региональным краеведам, приезжавшим в Москву по делам, доступ к бюро, а также обеспечить равномерное развитие движения в каждой из столиц страны[247]. Хотя «большинство присутствовавших москвичей» с энтузиазмом приняли участие в работе филиала, «общие условия», в которых ему приходилось работать, по словам Пинкевича, оставались «неблагоприятными». Поскольку стихийно воссозданный аванпост не имел никаких юридических полномочий, центральные органы не могли вести с ним переговоры и автоматически направляли все запросы в Ленинград. Московское отделение не обладало правом голоса при распределении бюджета и не могло направлять представителей в другие регионы для установления связей или участия в конференциях из-за нехватки финансовых ресурсов. У него был только один сотрудник, получавший зарплату, который занимался всей корреспонденцией и ведением документации. Самое главное, что «совместная работа» и «визиты», обещанные на Шестой сессии, на самом деле так и не осуществились: президиум Центрального бюро ездил в Москву только дважды, в двух других случаях одному члену московской группы удалось появиться на встрече в Ленинграде[248].

Доклад Пинкевича звучал как призыв к сплочению, собиравший войска перед решающим сражением. Третья всероссийская конференция по краеведению открылась 11 декабря 1927 года, во время XV съезда партии. Делегаты более крупного форума были в процессе принятия директив по разработке Первого пятилетнего плана, вся Москва отозвалась призывами к «победе на культурном фронте как непременному условию, обеспечивавшему проведение в жизнь очередных задач индустриализации, рационализации и дальнейшего вовлечения масс в дело социалистического строительства»[249]. Поэтому неудивительно, что в текущей повестке конференции краеведов прозвучали похожие идеи. В почетный президиум Третьей конференции были назначены М. И. Калинин, А. И. Рыков, И. В. Сталин, А. В. Луначарский, Н. К. Крупская и М. Н. Покровский. Крупская предстала перед делегатами и произнесла ободряющую речь[250]. Председатель Центрального бюро Ольденбург решил сослаться на болезнь и остался дома в Ленинграде, что вызвало подозрения. Он отправил длинную телеграмму, где страстно защищал приоритет академических ценностей на фоне механистических требований уделять больше внимания производственным проблемам[251]. В то же время он, по-видимому, подал официальное заявление об отставке. Ольденбург утверждал, что его обязанности постоянного секретаря Академии наук не оставляли ему времени для второй должности[252].

Решение было своевременным: судьба вскоре резко отвернулась от ленинградской фракции в Центральном бюро и «академических» ценностей. Третья конференция 1927 года фактически отменила все организационные изменения, внесенные тремя годами ранее. В состав Центрального бюро были избраны новые члены. В него вошли 42 представителя из Москвы, 26 – из Ленинграда и 128 – из областей, краев и автономных республик[253]. Когда ситуация поменялась и москвичи стали большинством, делегаты быстро перешли к тому, чтобы юридически расширить полномочия московского отделения, предоставив ему полный мандат и дав реальную роль в работе бюро. Отныне Москва будет отвечать за все административные и организационные вопросы, в то время как Ленинград сосредоточит внимание на научных и методических проблемах. Седьмая сессия ЦБК, которая была созвана 15 декабря, сразу после закрытия Третьей конференции, использовала этот расплывчатый указ, чтобы разделить обязанности бюро, направления его деятельности и собственность на две обособленные сферы влияния. Москва взяла под свой контроль краеведение в школах, среди национальных меньшинств и среди учащихся старших классов средней школы. Она взяла на себя ответственность за музейную работу, за сохранение памятников искусства, старины и природы, координацию с внешними экскурсионными структурами и за поддержание контактов с центральными учреждениями, в том числе научными институтами, общественными и партийными организациями и комсомолом. Ленинграду была отведена явно второстепенная роль: ему было поручено разрабатывать методические рекомендации, руководить изысканиями в Ленинградской области и содействовать контактам с ленинградскими учреждениями. Он мог вести переписку с региональными сообществами, предлагая посетителям из провинции консультации только методологического характера, но при желании отправить эмиссаров на места он должен был получить разрешение президиума. Седьмая сессия также разделила роли отделений в сфере публикаций, возложив на Москву задачу печатать «Известия ЦБК», все листовки, брошюры и программы. Ленинградское отделение сохранило контроль над научным изданием бюро «Краеведение», и ему было разрешено выпускать методические руководства[254].

Смещение баланса сил с Ленинграда на Москву последовало сразу за другим значительным изменением, повлиявшим на статус краеведческого движения в целом. Как упоминалось ранее, Центральное бюро краеведения всегда функционировало как государственное учреждение, которое сначала находилось под контролем Академии наук, а затем оказалось напрямую связано с Главнаукой. Однако местные общества, которые оно курировало, до 11 августа 1927 года оставались принципиально независимыми. В этот день Совет народных комиссаров РСФСР принял постановление, согласно которому все учреждения и организации на территории России, специализировавшиеся на краеведении, были переданы в прямое подчинение Комиссариату просвещения. Отныне любой, кто хотел открыть новое общество такого рода, должен был работать непосредственно с комиссариатом. «Кроме того, – особо отмечалось в указе, – все работы краеведческого характера, проводимые на территории РСФСР научными учреждениями, состоящими при органах Союза ССР, подлежат также согласованию с Народным Комиссариатом Просвещения РСФСР»[255]. Центральное бюро в своих публикациях пыталось развеять опасения, что это внезапное изменение статуса лишит местные группы их независимости и они перестанут быть «добровольными общественными организациями». В успокаивающей статье, написанной Н. Н. Павловым-Сильванским, утверждалось, что указ, напротив, означал официальное признание важности краеведения. Это, соответственно, приведет к увеличению финансирования региональных организаций, а также, по всей вероятности, к расширению их полномочий. В прошлом любое агентство могло проводить важные исследования на местах без ведома или участия местных краеведов. Теперь, когда Наркомпрос получил полную власть над всеми проектами, определяемыми как краеведческие, региональные общества, которые он недавно присоединил, с большей вероятностью будут иметь какое-то влияние на деятельность, проходящую непосредственно у них во дворе. По сути, Павлов-Сильванский заявил:

Краеведческим организациям на местах, в тесном контакте с органами Наркомпроса, следует лишь всемерно следить за тем, чтобы столь благоприятное для них постановление Совнаркома не игнорировалось на местах и проводилось в жизнь со всей эффективностью. ЦБК со своей стороны примет все меры к поддержке тех краеведческих организаций и учреждений, которые не смогут собственными силами добиться на местах признания своих прав на широкое участие в разрешении стоящих перед ведомствами задач краеведческого характера[256].

Ссылаясь в своем выступлении на взгляды и планы ЦБК, Павлов-Сильванский фактически подразумевал, что он говорит от имени организации в целом. Возможно, его вполне поддержала большая часть коллег – членов бюро, но его статью не следует воспринимать как единогласно принятую позицию. В ноябрьском номере «Известий ЦБК» за 1927 год была опубликована длинная редакционная статья Райкова, ветерана ленинградского экскурсионного движения и члена Центрального бюро, в которой он выступал против взглядов Павлова-Сильванского. Райков писал:

Ведь надо же понять, что краевед не чиновник, не совслужащий, что он работает добровольно, постольку, поскольку это ему дает личное удовлетворение. Попробуйте поставить его под чью-нибудь указку, сделать его работу подневольной – и он бросит работу, и ничего с этим не поделаешь. <…> Форма сохранится, но жизни не будет за этой формой. Как только краеведам-общественникам начнут давать обязательные задания – «делай то-то и не делай то-то», как только их начнут помимо их желания «спланировывать» и «согласовывать», хотя бы с самыми лучшими намерениями и по самым лучшим рецептам, – так они понемножку начнут отходить от работы. <…>

Признавайте сколько угодно за краеведной работой «государственное значение», помогайте ей, чем можно, но оставьте ей ее независимый добровольно-общественный характер. Я думаю, что под этой мольбой подпишутся многие и многие тысячи краеведов. А дело выходит наоборот. Материальной помощи почти никакой, а по линии распоряжений – сколько угодно…[257]

По новому указу осуществилось все, чего опасались его противники, подобные Райкову. Общества местных «добровольцев» успешно национализировались, что в конечном итоге привело к приказам сверху и обязательному участию в национальных экономических проектах. Кроме того, это решение, вероятно, принималось для достижения важной краткосрочной цели: обеспечить присутствие на Третьей конференции более послушных делегатов, представителей областей, которые, по расчетам, будут поддерживать центр[258]. Как только Наркомпрос объединил региональные общества, как только московское отделение восстановило свой юридический мандат, судьба ленинградской группы в значительной степени была решена.

В течение следующих двух лет аванпост Центрального бюро в Северной столице был вынужден постепенно сворачивать свою деятельность. Сначала распалась его школьная комиссия, загнанная в тупик необходимостью координировать все усилия с аналогичным органом, который открылся на юге. Затем библиографическая комиссия была вынуждена передать большинство своих текущих проектов Москве; ее активисты в то время публично жаловались, что их конкуренты решили «приступить к публикации списков краеведческой литературы по СССР в другом масштабе и по иному плану»[259]. Еще в марте 1928 года ленинградское отделение пыталось вести дела как обычно, настаивая в прессе: «Обычная связь с местами, несмотря на перенос центра ЦБК в Москву, заметно не сократилась и осуществилась как путем переписки, так и путем приезда местных работников»[260]. К февралю 1929 года они стали более осторожны, заверяя при каждом удобном случае, что все проекты и контакты с провинциальными группами напрямую связаны с их официальной сферой влияния: научными вопросами и методологией. На еженедельных собраниях участники утверждали, что они сосредоточены на решении трех основных задач:

а) прослушивание и обсуждение докладов с мест по методической линии – это дает возможность учитывать методические нужды краеведческого движения; б) прослушивание и обсуждение докладов членов ЦБК и научных сотрудников в связи с их методическими командировками на места. При обсуждении докладов того и другого типа производится оценка деятельности краеведческих организаций и выносятся решения научно-методического характера, выясняется необходимость помещения той или иной методической статьи в печатных органах ЦБК и увязки данной краеведной организации с каким-либо научным учреждением и т. д.; в) на субботних совещаниях рассматриваются также проекты различных начинаний, как, например: направленный Институтом белорусской культуры на оценку ЦБК план краеведного курса, им разработанный…[261]

Даже эта новая скромная позиция не смогла удовлетворить власти, и к началу 1930 года начались полномасштабные репрессии[262].

В период с 1930 по 1931 год по всей стране проходили аресты, причем даже в самых мелких ячейках краеведческой сети. Однако репрессивные органы явно особое внимание уделяли Ленинграду. Вполне реальный раскол, возникший в Центральном бюро во второй половине 1920-х годов, послужил прекрасным оправданием для чистки. Когда началась эта кампания, государственные чиновники выпускали в свет бесконечное количество статей, в каждой из которых утверждалось, что «в Ленинграде вокруг Академии наук группируются наиболее реакционные, черносотенные элементы в краеведении, продолжает культивироваться заложенное за много десятилетий до революции архивно-археологическое, а также империалистическое краеведение», что противоречит целям социалистического строительства. Многие руководители бюро, в том числе Д. О. Святский и Гревс, были немедленно брошены в тюрьму[263]. Анциферов, который был арестован в апреле 1929 года и приговорен к трем годам заключения в печально известном Соловецком трудовом лагере за участие в еженедельном дискуссионном кружке, возглавляемом философом А. А. Мейером, летом 1930 года был возвращен в Ленинград и неоднократно подвергался допросам по поводу его причастности к Центральному бюро краеведения[264]. В своих воспоминаниях он позже писал, что следователи дали ему листы бумаги и велели дать «характеристику деятельности ЦБК». Пообещав ограничиться правдой, Анциферов вернулся в свою камеру и сел за стол:

С сознанием того, что я приступаю к бессмысленной работе, я сел в своей камере за столик. Писал добросовестно, словно годовой отчет, писал долго. Все же, думалось, что-нибудь да дойдет до сознания Стромина. Мы ведь так верили в нужность своего дела, в его патриотический смысл, так любили наше дело! Мы боролись с московским ЦБК, которое хотело свести краеведение с его широкими задачами лишь к «производственному краеведению», исключающему из своей программы изучение прошлого края. Мы, ленинградцы, выдвигали тезис: край нужно изучать не краешком, а целокупно, только тогда краевéдение сможет превратиться в краеведéние… [Анциферов 1992: 354] .

Первые наброски, сданные Анциферовым, были полностью отвергнуты как никуда не годные. Наконец, после нескольких месяцев одиночного заключения, следователю, приехавшему из Москвы, удалось вытрясти из него следующее блеклое признание: «Признаю себя виновным в том, что всюду, куда меня ни посылало ЦБК, я настаивал на необходимости изучать прошлое края, и в этом я расходился с пропагандой производственного краеведения» [Анциферов 1992: 362].

Представление о том, что Ленинград был своего рода оперативной базой для буржуазных краеведов, географическим центром оппозиции Москве и ее политике, часто всплывало на допросах в том числе и потому, что следователи надеялись связать краеведов с другой группой подозрительных интеллектуалов с севера. В 1929 году был арестован ряд академиков и сотрудников Академии наук, ставших жертвами кампании, которая, подобно нападению на «историческое» краеведение, заключалась в стремлении подчинить относительно независимую организацию. Академия наук упрямо решила остаться в Петрограде, после того как правительство переехало в Москву[265]. Хотя она согласилась сотрудничать с властями, оказывая научную поддержку государственным экономическим инициативам, она, как показала Вера Тольц, неоднократно сопротивлялась официальному вмешательству во внутренние дела, такие как прием на работу и выборы в 1920-е годы [Tolz 2000: 40–41]. До 1927 года в академии вообще не было партийной организации, и даже в марте 1928 года только семь из более чем тысячи ее сотрудников являлись полноправными членами партии, к тому же в основном они занимали неакадемические должности низкого уровня[266]. По мере того как темпы культурной революции ускорялись, на академию оказывалось все большее давление с целью исправления этой ситуации. В частных беседах с ее руководством правительственные чиновники наконец стали предлагать конкретных кандидатов на звание академика. В течение 1928 года постоянный секретарь академии Ольденбург и ряд других политически умеренных членов на официальных и неофициальных встречах пытались договориться о компромиссе. В конечном счете представители властей согласились разрешить академии ввести в штат новых беспартийных ученых при условии, что она также проголосует за обновленный список коммунистов. Это с трудом достигнутое соглашение вызвало яростные дебаты в стенах самого учреждения, причем многие ученые по-прежнему выступали вообще против любого компромисса по вопросу назначений[267]. Когда в январе 1929 года состоялись выборы, было подано столько протестных голосов, что трое коммунистов поначалу не прошли. В панике президиум Академии наук немедленно созвал второе заседание генеральной ассамблеи и протолкнул петицию, в которой просил Совнарком разрешить провести повторное голосование. В конце концов с нарушением всех установленных процедурных норм были проведены новые выборы, и три кандидата, о которых шла речь, все-таки прошли, но такая запоздалая победа едва ли смогла удовлетворить власти. Академия наук доказала, что способна на настоящий вызов. Как и следовало ожидать, множились призывы полностью закрыть эту организацию или по крайней мере коренным образом ее реформировать.

К лету собралась специальная правительственная комиссия, чтобы отсеять «чуждые и вредные элементы» из числа сотрудников академии, особенно тех, кто работал в ее библиотеке и в Пушкинском Доме. Проверка биографических данных и обнаружение «подозрительной» деятельности неизбежно привели к арестам; С. Ф. Платонов, Е. В. Тарле и целый ряд других выдающихся ученых осенью были заключены в тюрьму. Вдохновленные Шахтинским делом, судебным преследованием Промышленной партии (Промпартии) и другими крупными процессами, проходившими в Москве, ленинградские следователи быстро придумали столь же сложный сценарий. Академики, как они объявили, возглавляли «монархическую контрреволюционную организацию» под названием «Всенародный союз борьбы за возрождение свободной России». Надеясь создать аванпосты в провинции, они завербовали коллег в ленинградском Центральном бюро краеведения, постепенно превращая всю организацию в «информационно-организационный центр» контрреволюционного заговора. Деятельность бюро, конференции и командировки его членов предоставляли широкие возможности для антисоветской агитации, и поэтому необходимо было провести расследование по поводу всех 2000 местных краеведческих обществ на предмет их причастности к монархическому союзу [Перченок 1991: 221].

Академическая чистка 1929–1931 годов обрушилась на два потенциальных источника оппозиции централизации и гегемонии Москвы: ленинградскую интеллигенцию и движение за региональную культурную автономию. Для Академии наук данная кампания означала временный позор и окончательную потерю независимости. Краеведению это принесло почти полное уничтожение. Волны арестов чередовались с плохо продуманными схемами реорганизации. Весной 1930 года было ликвидировано ленинградское отделение, что предоставило Москве свободу для экспериментов в провинции. Она решила заменить старую систему слабо связанных обществ упорядоченной иерархией региональных бюро и местных ячеек, которые отныне все будут следовать директивам центрального планирования. В прессе авторы активно осуждали добровольный характер краеведения, его «любительщину и кустарничество» как пережитки прошлого[268]. Как отметил П. Г. Смидович: «В советском государстве все более стираются грани между общественностью и государственностью, и краеведческие организации вплоть до ЦБК занимают новое место в государстве»[269]. Согласно одной оценке, в 1934 году 94–95 % всех исследований по краеведению были посвящены изучению полезных ископаемых[270]. Эта жесткость, эта целенаправленная концентрация на целях пятилетнего плана, по мнению большинства историков, в дополнение к самим чисткам способствовала значительному сокращению числа членов движения по всей стране. Старые краеведы исчезли, и никто их не заменил[271]. Отчаявшись установить контакт с массами, организаторы приступили к новым реформам, постоянно переходя от одной неудачной программы к другой. К середине 1930-х годов движение в некоторой степени ушло в тень. Кратковременный всплеск его активности во время Второй мировой войны привел к нескольким экспедициям в поисках новых месторождений полезных ископаемых, но по большей части краеведение оставалось сонным царством[272]. В основном деятельность вращалась вокруг провинциальных музеев и создания скромных программ по изучению родного края для школ[273].

Краеведение вышло из этого состояния дремоты только во время хрущевской оттепели. Как и многие другие культурные традиции, полностью или частично подавленные в сталинские годы, оно приобрело новую жизненную силу, когда после смерти вождя в 1953 году начали сниматься ограничения на общественную жизнь. Не забытые до конца формы активности, творческого самовыражения и академических исследований, процветавшие в 1920-х годах, оказались важными латентными моделями, поскольку Советский Союз вступил в период сравнительной либерализации, а гражданское общество продемонстрировало некоторые начальные признаки возрождения. В случае с краеведением, как и со многими другими сферами деятельности, важную роль в возрождении к нему общественного интереса сыграли исторические публикации. Через год после того, как Хрущев произнес на XX съезде партии знаменитый «секретный» доклад, где осуждался культ личности Сталина, в профильных журналах начали появляться статьи о прошлом краеведческого движения[274]. Хотя авторы статей не могли объективно рассказать о событиях конца 1920-х и начала 1930-х годов, они напомнили читателям, что краеведение когда-то было очень популярно и обладало авторитетом. Это наследие и связанное с ним понятие были достойны возрождения, такая деятельность предлагала энтузиастам хорошие возможности для самореализации. По всей стране резко возросло участие активистов во всевозможных местных проектах, включая экологию, природоохранные работы и изучение региональной истории. Все подобные занятия в послесталинские годы, как правило, рассматривались как формы краеведения. После чисток и разгрома культурных учреждений 1920-х годов разногласия и споры, которые когда-то разделяли защитников наследия старины, организаторов экскурсий, краеведов и других местных активистов, вообще перестали казаться актуальными. Во время долгого затишья краеведения практически всеобщее признание получили широкие трактовки понятия, когда-то выдвинутые некоторыми фракциями в ЦБК. К этому времени уже стало очевидно, что этот термин охватывает обширный спектр научных подходов и культурных мероприятий.

В послесталинские годы власти рассматривали краеведение в целом как безобидную или, возможно, даже позитивную форму досуга для советских граждан, хобби, которое могло воспитывать и прививать чувство патриотизма. Следовательно, как отмечали в своей статье Л. Я. Лурье и А. В. Кобак, контроль, применявшийся к исследователям, как правило, был менее строгим, чем в таких областях, как советская история. Для молодых ученых в 1960-е и 1970-е годы краеведение служило своего рода спасательным люком, убежищем от идеологического давления, где «было позволено больше» [Лурье, Кобак 1993: 26]. В то время как другие писали о военных и трудовых победах, краеведы изучали обширные участки вытоптанной дикой природы и заросшие фундаменты средневековых церквей, проявляя фанатичный интерес к работе по сохранению памятников старины и ностальгическую привязанность к дореволюционному прошлому, которые плохо сочетались с общепринятыми советскими ценностями и государственными приоритетами. Как и в 1920-е годы, в годы оттепели и после краеведение несло в себе скрытую угрозу. Хотя оно часто воспринималось как безобидное выражение любви к Родине, оно потенциально могло вызвать протесты против властей и системы централизованного планирования. Почему государство решило уничтожить тот или иной памятник? Как оно могло безжалостно разрушать окружающую среду в той или иной области? В каждом случае, если местный краевед повышал голос, он неизбежно атаковал саму суть власти. Все директивы исходили из Кремля. Массовая критика любого аспекта планирования подразумевала сомнение в фундаментальном предположении системы: центр всегда знает лучше.

Даже в Москве после смерти Сталина в соответствии с этой общей закономерностью возродился интерес к краеведению. Москвичи, начавшие изучать местную историю, быстро узнали о памятниках, утраченных в результате сталинских строительных проектов в 1930-х годах, о бессмысленных актах вандализма, совершенных различными государственными учреждениями, и уникальных региональных традициях, забытых в стремлении создать единую национальную «советскую» культуру. Многие стали рассматривать центральное правительство как своего рода враждебную оккупационную силу, занимавшуюся бессмысленным разрушением города, который они любили. Как это ни парадоксально, но даже в самой столице росло недовольство центром. Многим гражданам власть стала казаться настолько сфокусированной в одном центре, правящие партократы – настолько чуждыми и непонятными, что все находившееся за пределами кремлевских стен почти в равной степени рассматривалось как часть периферии.

В 1960–1970-е годы Ленинград вновь превратился в ведущий центр краеведения. Большевики лишили город статуса имперской столицы. По мнению многих местных жителей, город с 1920-х годов медленными темпами душили экономически и культурно. Его неоднократно подвергали чисткам, «приносили в жертву», по некоторым данным, – чтобы спасти Москву во время войны. У города было много обид, и ему было что вспомнить, в частности моменты былой славы. Он оставался грандиозной исторической альтернативой России, другой столицей, где люди жили среди атрибутов исчезнувшей эпохи: дворцов с облупившейся краской, конных памятников царям, триумфальных арок и ветхих декоративных украшений. Облик города и его «душа» использовались на протяжении 900-дневной немецкой блокады, чтобы вдохновить местное население на новые подвиги сопротивления. Как по радио, так и в различных аудиториях кураторы музеев читали лекции по местной истории. Как позже вспоминала одна из них:

Все хотят знать о Ленинграде все, и в первую очередь его защитники, многие из которых впервые увидели его лишь в дни войны. <…> Поэтому беседы о городе, лекции по истории Ленинграда <…> пользовались особенным вниманием и были по-настоящему нужны. <…> Читали эти лекции на заводах, в учреждениях, школах, но особенно много – в воинских частях и госпиталях [Тихомирова 1984: 60][275].

Война превратила город в руины, и его элегантные пригороды были полностью разрушены. Поскольку почти половина довоенного населения погибла в боях или от голода, оставшиеся жители отчаянно хотели почувствовать, что жизнь наконец возвращается в нормальное русло, что ущерб можно как-то исправить, что победа и правда положит конец страшным лишениям. Стремясь удовлетворить эту потребность и создать материальный символ триумфального возрождения страны, правительство дало указание составить список памятников, нуждающихся в восстановлении, и направило армию экспертов для их реставрации или реконструкции. Когда средства массовой информации сообщили о том, что стены Петергофского и Екатерининского дворцов вновь предстали перед публикой во всем своем великолепии, Ленинград приобрел новую идентичность и цель: это город-герой, который выстоял и восстал из пепла таким же прекрасным, как и прежде. Любовь к Ленинграду в послевоенные годы превратилась в своего рода гражданскую миссию. Каждый заново высаженный парк, каждый изысканно инкрустированный пол свидетельствовал, в зависимости от точки зрения, либо о торжестве советского социализма, либо о бессмертии искусства.

Если говорить о Ленинграде, то интерес к краеведению в годы после оттепели помогли возродить: общий подъем, вызванный грандиозными проектами 1950-х годов, связи, установившиеся между городом и его населением в горниле войны, а также наличие множества визуальных напоминаний о славе имперской эпохи[276]. Толпы людей устремились на профильные лекции о малоизвестных архитекторах, на дореволюционные книги о городе взлетели цены, а профессия экскурсовода стала на удивление модной [Лурье, Кобак 1993: 26–27]. Новые краеведы, которые сами так себя называли, выходили на улицы, чтобы составить каталог металлических оград, мостов и фонарных столбов, рылись в частных и государственных архивах в поисках информации о местах, исторических личностях и событиях. Очарованные прошлым, которое они идеализировали, потрясенные очевидным упадком города, молодые краеведы 1960-х и 1970-х годов вполне естественно начали видеть себя частью чего-то, что противостояло официальной культуре[277]. К тому времени, когда в середине 1980-х годов началась перестройка, эти потенциальные защитники старины начали объединяться в соответствующие общества и устраивать массовые демонстрации. Наиболее примечательным стал момент, когда в начале 1987 года группа, известная как «Спасение», организовала массовый протест против сноса отеля «Англетер». Сотни граждан всех возрастов и профессий заняли Исаакиевскую площадь и отказывались уходить, несмотря на присутствие большого количества милиции. Хотя властям в конце концов удалось оцепить территорию, необходимую для сноса здания, демонстрация послужила важным импульсом для будущих усилий: протестующие видели, что правительство дрогнуло. Никто из демонстрантов не был арестован за свои действия, и в прессе даже появилось несколько сочувственных статей. Вскоре после этого последовала легализация движения за сохранение памятников прошлого и начала создаваться атмосфера, в которой можно открыто обсуждать историю и судьбу города.

В годы после оттепели ленинградских краеведов отчасти вдохновляли свидетельства прошлого. Просматривая в Публичной библиотеке картотеки, старые номера журналов и путеводители, они обнаружили наследие, оставленное их предшественниками начала XX века – учеными, связанными с Обществом «Старый Петербург», Музеем Города, Экскурсионным институтом и, в меньшей степени, с самим Центральным бюро краеведения. Бенуа, Столпянский, Курбатов и Анциферов написали о городе тысячи страниц и сыграли важную роль в сохранении памятников старины и в просветительской работе. Для молодых краеведов 1960-х и 1970-х годов они были героями, людьми, которые боролись за сохранение городского ландшафта и увековечивание его истории, несмотря на огромные трудности и периодическое противодействие сверху. Роль каждой личности оценивалась по-разному, однако особенно хочется отметить одно имя. Этот человек каким-то образом стал олицетворением всего, чего ученые Петербурга достигли и что выстрадали за десятилетия после революции: Николай Павлович Анциферов.

Ряд факторов, несомненно, способствовал тому, что Анциферов посмертно стал восприниматься как типичный краевед. За годы работы в экскурсионной секции музейного отдела и в Экскурсионном институте он создал множество бесспорно значительных и новаторских произведений. Он выработал свой особый стиль и зарекомендовал себя как выдающийся авторитет в конкретной теме: литературный Санкт-Петербург. Однако значимость писателя как образца для подрастающего поколения заключалась не только в его профессиональных достижениях, но и в его характере и биографии. Анциферов вышел из 1920–1930-х годов морально безупречным человеком: он не участвовал в политических дрязгах, не выслуживался и не гонялся за наградами. Более того, многочисленные аресты придали ему явный ореол мученичества. Единственный крупный специалист по городскому пейзажу и истории Петербурга, еще в 1920-х годах тесно связавший себя с краеведческим движением, Анциферов пережил страшные мучения, ставшие в некотором роде квинтэссенцией страданий целого поколения. Соловки, Беломорканал, Бутырская тюрьма в 1937 году – Анциферов побывал во всех этих местах[278]. Если в годы после оттепели молодые исследователи Ленинграда хотели заявить права на слово «краеведение», заимствуя как относительно узкие, так и более общие определения этого понятия из прошлого, если они хотели хоть в какой-то степени отдать дань уважения старому Центральному бюро и его филиалам, духу независимого мышления и общественной деятельности, которые были когда-то сметены в ходе чистки, то Анциферов представлял собой идеального знаменосца. Выживший представитель эпохи краеведения, он каким-то образом сумел после всех арестов вернуться к общественной жизни. Освободившись из лагерей в 1939 году, он уехал домой к своей второй жене в Москву[279]. В течение следующих 17 лет он работал в Государственном литературном музее, с 1944 по 1949 год он занимал должность заведующего отделом литературы XIX века. Его приняли в Союз писателей, он защитил диссертацию в Институте мировой литературы и снова начал публиковаться. В свободное время Анциферов работал над своими мемуарами. Хотя отрывки из повествования о его жизни начали появляться в печати только в 1981 году, некоторые главы, особенно посвященные чистке академии 1930 года, Соловкам и Беломорканалу, широко распространялись в рукописях после смерти писателя в 1958 году[280]. После краха старой системы цензуры они стали одним из наиболее часто цитируемых источников по этому аспекту советской истории, уникальным отчетом из первых уст о кампании 1920-х годов против краеведов.

Учитывая репутацию Анциферова как краеведа, не мешает изучить его работу в Центральном бюро. Привел ли его переход на новую должность после закрытия Экскурсионного института в 1924 году к существенным изменениям в изучении города? По большей части ответ, по-видимому, будет отрицательный. Почти все книги и статьи по методологии, опубликованные Анциферовым во второй половине 1920-х годов, представляли собой уточнения основных принципов урбанизма (градоведения), которые впервые были изложены в классической статье Гревса «Монументальный город и исторические экскурсии». В самой известной из подобных работ «Пути изучения города как социального организма» Анциферов повторил идею о том, что каждый городской центр – это своего рода коллективное живое существо. Его можно подвергнуть анализу с точки зрения общей анатомии (ядра, артерий, площадей и улиц), физиологии (транспорта, торговли, промышленности, медицины и других функций) и психологии или души [Анциферов 1926а]. Несмотря на то что эта книга примечательна наглядностью и скрупулезностью своих объяснений, она мало что предлагала в плане новых идей. Другой проект того же периода, трехтомник «Книга о городе», представлял собой богатую подборку известных литературных цитат о городах мира. Серия, задумывавшаяся, в частности, в качестве учебного пособия для преподавателей обществознания в средней школе, была составлена Анциферовым и его первой женой Татьяной [Анциферов, Анциферова 1926а; Анциферов, Анциферова 1926б; Анциферов, Анциферова 1927]. Помимо этих масштабных публикаций, Анциферов продолжал работать журналистом, регулярно публикуя в краеведческой прессе рецензии на книги и тематические статьи. Он занимал должность в Экскурсионно-информационном бюро ЦБК, представлял Центральное бюро на областных конференциях и собирал статистические данные о росте и деятельности движения[281].

Один аспект работы Анциферова в конце 1920-х годов все же заслуживает основательного независимого рассмотрения: роль, которую он сыграл в появлении литературного краеведения. Эта форма местных исследований, ставшая темой следующей главы, важна в контексте данной книги по двум причинам. Во-первых, история развития литературного краеведения точно отражает историю краеведения в целом. Выделенное как отдельное направление исследований и активно продвигавшееся сотрудниками Центрального бюро в середине 1920-х годов, литературное краеведение с самого начала представляло собой смесь ранее существовавших методов и традиций. Его ранняя история является наглядным примером того, как постепенно приобретавший все больше значений термин «краеведение» объединил различные и часто кажущиеся несовместимыми программы, группы и методы, позволив им наконец восприниматься как части единого научного направления. Кроме того, ряд произведений, традиционно относимых к подлинной классике литературного краеведения, в том числе, очевидно, «Душа Петербурга» Анциферова, сегодня занимают в русской культуре особенно важное место. Роскошно оформленные, прекрасно написанные и амбициозные, они предлагают отличную иллюстрацию того, к каким высотам стремится краеведение, и самим фактом своего существования помогают объяснить, каким образом эта дисциплинарная традиция, несмотря на ее исторические ассоциации с волонтерством и любительством, за последние полвека неоднократно пересекалась с более развитыми академическими областями и влияла на них.

Глава 7

Литературное краеведение

Когда в середине 1920-х годов Анциферов присоединился к ЦБК, литературного краеведения в принципе не существовало. Несмотря на все публичные заявления о необходимости изучения российской территории «со всесторонностью и полнотой методов исследования и определяющих точек зрения», по большей части краеведы никогда не пытались расширить область своих исследований, включив в нее литературные материалы[282]. Конечно, встречались отдельные сообщения об обществах в регионах, которые помогли спасти от разрушения поместье известного писателя, приобрели важные литературные рукописи для местного архива или даже создали небольшую музейную экспозицию, посвященную тому или иному автору[283]. Однако эти усилия были во многом спонтанными: реакция отдельных местных групп на открывшиеся возможности или внезапно возникшие обстоятельства. Они не координировались и даже не поощрялись центром, а также не были результатом какой-либо широкомасштабной кампании по сохранению памятников, относящихся к истории русской литературы, или по проведению литературных исследований на местном уровне. До середины 1920-х годов советское краеведческое движение в целом проявляло к этим темам мало интереса. В докладах Первой всероссийской конференции научных обществ по изучению местного края вообще не упоминается литература, а журнал «Краеведение» за первые три года своего существования, с 1923 по 1925 год, не опубликовал ни одной содержательной статьи на тему литературных программ или исследований. На самом деле сохранившиеся документы свидетельствуют о том, что первое значительное публичное заявление о литературе и краеведении, первый призыв к движению начать общенациональную кампанию литературных исследований был сделан в декабре 1924 года. Н. К. Пиксанов, профессор Московского государственного университета, который, по-видимому, никогда раньше не играл важной роли в организованном краеведческом движении, выступил в Москве на Второй всесоюзной конференции по краеведению с докладом под названием «Областные культурные гнезда»[284].

Если судить по краткому обзору его доклада, включенному в дневник конференции, и по более поздней опубликованной версии доклада, Пиксанов, по сути, призывал к интенсивному изучению литературного наследия различных регионов страны[285]. Слишком часто, утверждал он, «когда говорят о русской литературе, то разумеют великорусскую, а под великорусской разумеют собственно столичную» [Пиксанов 1928: 88][286]. Это весьма несовершенное понимание литературной географии, по словам Пиксанова, было печальным пережитком деспотического прошлого России. На протяжении веков страна страдала от «старого исторического процесса централизации, подчинявшего суровой власти, сначала московской, потом петербургской, малые национальности, независимые области, местную жизнь хозяйственную и т. д., подчинявшего по возможности все одной политической и полицейской униформе и стиравшего безжалостно местные особенности». Однако теперь, когда «великая русская революция произвела изумительный по смелости и размаху опыт с расчленением прежней деспотии на составные части», Пиксанов призывал к согласованной кампании по устранению центристских предубеждений в изучении литературы [Пиксанов 1928: 85–86]. В течение почти ста лет критики говорили о различии между литературой Санкт-Петербурга и Москвы. По мнению Пиксанова, пришло время признать, что другие города и географические регионы также создали уникальные литературные традиции.

По словам Пиксанова, такие города, как Холмогоры, Казань и Нижний Новгород, внесли ощутимый вклад в культурную жизнь России. Они воспитали молодые таланты, подтолкнули на первые шаги писателей, которые во многих случаях впоследствии сделали успешную карьеру в Санкт-Петербурге или Москве. Когда такие люди, как М. В. Ломоносов, С. Т. Аксаков и М. Горький, прибывали в столицы, они привозили с собой, хотя бы частично, дух и энергию своих родных мест. Независимо от того, как сильно они могли затем пытаться «освободиться от своего провинциализма», следы этого прошлого оставались. Как выразился Пиксанов, «их происхождение неизбежно отражается и на их культурной продукции» [Пиксанов 1928: 94]. Если уделить этому должное внимание, ученые могли бы научиться читать подсказки и различать творческую деятельность настоящих провинциалов, постоянных жителей столиц и ассимилированных приезжих; они могли бы разработать метод изучения текста с точки зрения его происхождения, определения географического региона. Учитывая текущие критические тенденции, такого рода исследования казались особенно многообещающими. Пиксанов отметил: «Социологический анализ произведения требует знакомства с автором и его социально-экономической средой. А это неизбежно возвратит исследователя из столицы, куда автор несет свое творчество, в тот край, который его воспитал» [Пиксанов 1928: 98]. К тому же место рождения писателя в целом правдиво указывало на его классовое происхождение. По словам Пиксанова, в русском литературном обществе XIX века можно было выделить три отдельные группы: писатели, выросшие в помещичьих усадьбах, столичные авторы и провинциалы. Принадлежавшие к первой категории, как правило, были дворянами, их голос – это голос знати; ко второй – лавочники и капиталисты, они представляли интересы буржуазии; а к третьей – провинциалы, которые выражали культурные устремления русских разночинцев. В литературной среде XX века можно обнаружить несколько иную картину: в провинции, заменив «разночинца-поповича, чиновника, мещанина», выступил на первый план крестьянский сын, в столицах бремя писательства начало переходить к заводскому рабочему, старое дворянское сословие писателей полностью исчезло [Пиксанов 1928: 99]. Другими словами, социалистическая революция передала инициативу в области культуры новым слоям населения. Однако это не привело к исчезновению фундаментальных различий между регионами России и центральными городами: при анализе текста по-прежнему следует учитывать такой фактор, как его географическое происхождение.

Ученым, по словам Пиксанова, необходимо, если они хотят когда-нибудь понять русскую культуру по-настоящему, изучать ее с учетом региональных особенностей. В каждом регионе были писатели, учреждения и целые литературные движения, которые практически не оставили о себе памяти. Местные краеведы, предположил Пиксанов, могли бы сыграть важную роль в сборе информации о таких явлениях. Хотя в принципе почти любой аспект региональной культуры мог бы заинтересовать этих добровольцев, когда появлялись определенные закономерности, они заслуживали особого внимания. Если исследователь узнавал о группе местных деятелей культуры, объединенных в организацию или имевших близкие личные связи, о литературном кружке или театральном клубе, существовавшем на протяжении нескольких десятилетий, то ему следовало заподозрить наличие «областного культурного гнезда». Пиксанов приложил немало усилий к объяснению того, что под этим термином он подразумевает нечто иное, чем «механическую совокупность культурных явлений и деятелей» в данной области. Это понятие означало группу, которая в некотором смысле была объединена общими интересами, члены которой работали согласованно и разделяли определенные цели. «Областное культурное гнездо» можно определить по трем основным признакам: четкий круг участников, постоянная активность и обучение последующих поколений художников [Пиксанов 1928: 60–63]. Поскольку они действовали как коллективы, то могли достичь больших успехов, чем любой человек в отдельности. Как правило, они оказывали огромное влияние на местное общество в целом, устанавливая стандарты вкуса и продвигая искусство. Областные гнезда воспитывали молодых художников, предоставляя им поддержку, поощрение и базовые навыки, необходимые для успешной карьеры в Москве и Санкт-Петербурге. Любое настоящее исследование взаимодействия российских регионов и столиц в области литературы должно учитывать деятельность этих групп.

Идеи Пиксанова об «областных культурных гнездах» поначалу не вызвали особого отклика у ведущих представителей краеведческого сообщества. Освещение Второй конференции в журналах Центрального бюро фокусировалось на других вопросах. Для публикации было отобрано 12 статей, но статья профессора в их число не вошла, и на его доклад даже не писали рецензию или резюме. Сейчас невозможно сказать, почему в то время редакторы так решили, но, возможно, сыграли свою роль несколько соображений. Любому, кто был знаком с современными критическими течениями, такими как формализм, довольно прямолинейный социологический подход Пиксанова к изучению литературы, вероятно, казался примитивным. Его проза была громоздкой, и сам он, по-видимому, не играл существенной роли в организованном краеведческом движении начала 1920-х годов[287]. По сути, он был лишь еще одним профессором из центрального университета, который не участвовал в краеведческом движении и которому для завершения программы исследований требовалась провинциальная рабочая сила. Таким образом, он столкнулся с огромной конкуренцией со стороны других ученых, многие из которых уже несколько лет работали в ЦБК и налаживали отношения с сетью местных добровольцев. В любом случае, в 1925 году было много такого, о чем надо было сообщить и что могло показаться более важным, чем «областные гнезда» Пиксанова: Центральное бюро находилось в процессе переезда в Ленинград и открытия второго периодического издания, местные организации сталкивались с растущим давлением – от них требовали содействия индустриализации, – и в самом бюро начали проявляться признаки фракционности[288]. У кого было время посреди всей этой суматохи продвигать новое начинание в области гуманитарных наук? Проигнорированный посреди всего этого волнения, Пиксанов, похоже, быстро отказался от какого-либо интереса к краеведческому движению и перешел к поиску других точек приложения своей энергии. Его карьера была на подъеме, и у него, вероятно, не было времени обдумывать еще один набег на мир краеведения. В 1925 году он был назначен заведующим кафедрой литературы и языкознания Второго московского государственного университета, а также он начал работать редактором в Государственном издательстве (Госиздате).

Если бы не вмешательство Гревса и Анциферова, речь Пиксанова на Второй конференции была бы полностью забыта. Его концепция «областных культурных гнезд» в лучшем случае заслужила бы комментария в учебнике истории краеведения[289]. После распада Экскурсионного института в конце 1924 года Гревс и Анциферов начали играть в краеведческом движении более значимую роль, занимая должности в Центральном бюро. В то время краеведческая работа, по общему мнению, в подавляющем большинстве случаев была сосредоточена на естественных науках; проекты в области истории и искусства встречались значительно реже, а некоторые области, включая литературу, оставались совершенно неисследованными. Стремясь как можно быстрее исправить эту ситуацию, Гревс и Анциферов отнеслись к Пиксанову как к потенциальному союзнику. В статьях и обзорах, опубликованных в период с 1926 по 1929 год, оба ученых неоднократно ссылались на достижения своего коллеги. Они восторженно уверяли, что ему удалось привлечь внимание к очень существенному и до сих пор мало изучавшемуся направлению в развитии духовной культуры на местах, что он открыл перед краеведами многообещающую задачу разработки истории провинциальной литературы[290]. Возможно, они посчитали некоторые выпады Пиксанова против центристских перекосов в литературной критике крайностью, но в целом, по их мнению, его подход к нуждам краеведения был практически идеальным. «Можно быть уверенным, – отмечал Анциферов в книге 1926 года, – что призыв Н. К. Пиксанова найдет теплый отклик у историков литературы и краеведов наших провинций» [Анциферов 1926б: 91–92]. Анциферов предложил рассматривать концепцию литературных гнезд комплексно, чтобы дать возможность принять участие в движении волонтерам из всех регионов России. Любой писатель, чья работа содержала описания того или иного края, который жил в этом районе или даже просто родился в нем, представлял собой легитимный предмет для изучения. Хотя, в зависимости от местных условий, волонтеры могут сосредоточить свои усилия на отдельной проблеме, в идеале они должны исследовать широкий круг вопросов, связанных с литературой. Они должны изучать жизнь местных писателей, их связи с сообществом, узнавать об интеллектуальной и социальной среде, существовавшей в данной местности в разное время, а также смотреть, как образ края отражен в литературных произведениях.

Без сомнения, Анциферов и Гревс с энтузиазмом отнеслись к работе Пиксанова потому, что видели в его «гнездах» ключ к разработке нового, упорядоченного подхода к литературной географии. Они сами в течение многих лет проводили исследования по смежным вопросам, но никогда по-настоящему не пытались приспособить свои объяснения для массовой и в подавляющем большинстве провинциальной аудитории, такой как краеведы. Работая в Экскурсионном институте, Анциферов призывал своих студентов, когда они изучают местные архитектурные памятники или размышляют над описаниями достопримечательностей, искать genius loci или дух своего родного города. Он утверждал, что их усилия постепенно приведут к некоему откровению и личному просветлению, у них разовьется более острое топографическое чутье и они станут подходить к чтению литературы творчески. Вся эта мистическая терминология, эти разговоры о видениях, внутреннем росте, «душах» и «духах» не находили места в творчестве Пиксанова. Он не испещрял свои статьи ссылками на Паскаля и Бергсона, как часто делал Анциферов, и не использовал второстепенных богов античной мифологии для иллюстрации своих аргументов[291]. Пиксанов свел изучение литературной топографии к гораздо более конкретным терминам, рассматривая ее в первую очередь как средство достижения единой научной цели. В своих статьях и выступлениях профессор призывал краеведов собирать информацию о местной культурной жизни, чтобы историки могли наконец составить географически беспристрастный отчет о развитии русской литературы.

То, что Пиксанов по своим взглядам придерживался позитивистской теории, и то, что он пользовался языком научно-популярной литературы, представляло ценность в контексте краеведческого движения: его идеи было относительно легко понять, и их можно было быстро донести до армии неодинаково подготовленных местных добровольцев. Даже термин, относительно которого Пиксанов хвастался, что придумал его сам, «областное культурное гнездо», вызывал четкие ассоциации и не требовал особых пояснений[292]. Настолько запоминающийся, что сразу показался знакомым, он был как раз тем лозунгом, который мог вдохновить местных добровольцев на исследование литературных тем. Во второй половине 1920-х годов, когда краеведы все чаще подвергались нападкам за «академизм» и «дилетантизм», они в любом случае нуждались в программах, обещавших, как у Пиксанова, немедленные практические результаты. Прямолинейный подход профессора к изучению провинциальной литературы и его готовность привязать свой проект к конкретной научной цели должны были показаться весьма удачными. Более того, искренняя приверженность Пиксанова делу региональной культуры сама по себе являлась ключевым аргументом. В отличие от Анциферова и Гревса, неизменно включавших в любое обсуждение литературной топографии многочисленные примеры из Санкт-Петербурга, Пиксанов и правда хотел говорить о провинции.

Все эти причины делали логичным продвижение Пиксанова, даже если оно означало примирение с менее привлекательными аспектами научной деятельности и карьеры профессора. К ним можно было отнести его эпизодические набеги на вульгарный социологический анализ, его активное участие в антиформалистской кампании 1927 года и письмо, отправленное им в «Известия» в феврале 1929 года, где он нападал на Академию наук за то, что она на недавних выборах не утвердила всех кандидатов-коммунистов[293]. Несмотря ни на что, Гревс и Анциферов регулярно хвалили работу Пиксанова. В 1926 году они убедили его снова взяться за теорию гнезд и выполнить свое старое обещание – воплотить ее в книгу[294]. Когда в 1928 году Пиксанов наконец опубликовал свой труд «Областные культурные гнезда», Гревс и Анциферов откликнулись целой серией лестных комментариев и рецензий, последняя из которых появилась только в июне 1929 года[295].

В конце 1920-х годов Гревс и Анциферов явно возлагали большие надежды на модель Пиксанова. По их мнению, она могла бы привлечь жителей регионов к изучению литературной топографии. Однако они никоим образом не рассматривали новое стремление к выявлению «культурных гнезд» как замену их собственной давней кампании по изучению ландшафта «монументального города». По их мнению, эти два подхода дополняли друг друга. Каждый раз, говоря во второй половине 1920-х годов о литературном краеведении, Гревс и Анциферов ссылались не только на недавние публикации Пиксанова, но и на свои собственные старые статьи и книги. Вероятно, они рассудили, что, хотя работа Пиксанова и соответствует потребностям региональных краеведов, она вряд ли понравится членам краеведческих организаций, которые открылись в столицах страны в 1925 году. Волонтеры в Москве и Ленинграде не склонны были считать себя или изучаемые ими темы «провинциальными», и, вероятно, им было мало пользы от теории, которая преуменьшала роль традиционных российских культурных центров[296]. Поэтому имело смысл предложить столичным краеведам не систему Пиксанова, а какую-то ее альтернативу.

Из всего, что они написали в прошлом, Анциферов и Гревс особенно часто в качестве образца литературного краеведения выдвигали одно произведение, а именно работу Анциферова «Душа Петербурга». Написанная в основном в 1919 году, до того как Наркомпрос занялся экскурсионной деятельностью, она содержала мало ссылок на педагогическую теорию и поэтому казалась потенциально привлекательной для краеведов. Хотя добровольцы, активно участвующие в местных ассоциациях краеведов, часто были профессиональными педагогами, краеведческое движение в целом всегда было ориентировано больше на исследования, чем на преподавание. Многих участников, которые, по крайней мере потенциально, интересовались литературными проблемами, вполне могли отпугнуть даже краткие экскурсы, посвященные педагогическим вопросам. Поэтому имело смысл обратить их внимание не на экскурсионные пособия Анциферова, а на его самую известную работу. Несмотря на то что написана она была задолго до того, как Анциферов присоединился к краеведческому движению – по сути, еще до того, как появились Центральное бюро и его филиалы, – «Душа Петербурга» все еще могла служить примером для краеведов того времени, вдохновляя их на проведение серьезных литературных изысканий.

Другими словами, в качестве моделей для изучения литературного краеведения в журналах, издаваемых ЦБК во второй половине 1920-х годов, было выдвинуто два подхода, разработанных вне контекста организованного краеведческого движения: методы интерпретации, используемые Анциферовым в «Душе Петербурга», и работа Пиксанова о культурных гнездах. Теоретически краеведы могли выбирать, какой системе следовать, исходя из своих личных склонностей и географических предпосылок. Однако относительно немногие местные добровольцы, похоже, вдохновились на то, чтобы воспользоваться этой возможностью: несмотря на все призывы Гревса и Анциферова, филиалы ЦБК, по-видимому, в 1920-х годах запустили лишь небольшое число проектов, связанных с изучением литературной топографии. В журналах и антологиях того периода ссылок на такие работы очень мало. Провинциальные писатели опубликовали лишь несколько статей об областных культурных гнездах; в Ленинграде же, казалось, вряд ли кто из участников краеведческого движения, кроме Анциферова и Гревса, был склонен проводить литературные исследования[297].

Почему местные краеведы не откликнулись на предложения Гревса, Анциферова и Пиксанова с бóльшим энтузиазмом и не предприняли немедленных шагов для проведения практических литературных исследований? Без сомнения, несколько факторов в совокупности помешали этой кампании добиться значительного успеха. Краеведческое движение всегда отдавало предпочтение проектам в области естественных наук, и, конечно, даже при благоприятных обстоятельствах многие волонтеры уклонялись от новых инициатив в области наук гуманитарных. В конце 1920-х годов, когда краеведческие организации столкнулись с растущим давлением, связанным с требованиями внести свой вклад в кампанию индустриализации, их нежелание следовать подобным проектам, вероятно, возросло. Все, начиная от природных наклонностей и дисциплинарных предубеждений ведущих волонтеров и заканчивая последними сообщениями из Москвы, способствовало непопулярности новых культурных инициатив. Более того, в период с 1925 по 1929 год краеведение находилось в состоянии неуверенности и смятения. Большой спор между ленинградским и московским отделениями ЦБК и проекты реорганизации поглощали много энергии и ресурсов, которые в противном случае могли быть направлены на новые программы. Независимо от того, насколько тщательно Гревс, Анциферов и Пиксанов пытались адаптировать свои предложения к потребностям и интересам местных краеведов, в этой враждебной среде их призывы к проведению филиалами ЦБК обширных литературных исследований, вероятно, достигли бы лишь скромных результатов. Наиболее значительные попытки изучения литературной топографии в конце 1920-х годов предпринимались – особенно в Ленинграде – вне контекста организованного краеведческого движения.

В старой имперской столице России работы Анциферова оставались популярны на протяжении всей второй половины 1920-х годов. Его экскурсионные пособия, статьи и такие сочинения, как «Душа Петербурга», захватили воображение деятелей культуры. Их читали и часто обсуждали организаторы экскурсий, музейные работники, ученые и критики. Учитывая все хвалебные отзывы, которые получила деятельность Анциферова в этот период, пожалуй, неудивительно, что в конце концов на сцене появились другие писатели, склонные предпринять нечто подобное. В конце 1920-х и начале 1930-х годов в Ленинграде было опубликовано несколько литературоведческих исследований, напоминавших по тематике, стилю или подходу хотя бы в какой-то степени творчество Анциферова. Наиболее важными из них были «Город муз: Царское Село в поэзии» Э. Ф. Голлербаха, выдающегося искусствоведа, работавшего в основном самостоятельно, и «Пушкинский Петербург» А. Г. Яцевича, ведущего члена и постоянного сотрудника Общества «Старый Петербург». Эти писатели никогда не играли значительной роли в краеведческом движении и, если уж на то пошло, не проявляли интереса к экскурсионному методу. Они, по-видимому, не считали себя краеведами. Во всяком случае, Голлербах, похоже, относился к движению региональных исследований с некоторой долей презрения и однажды в своей письменной работе зло высмеял его приверженцев как педантов [Голлербах 1993: 35, 172].

Лишь намного позднее, в советский период, «Город муз» Голлербаха и «Пушкинский Петербург» Яцевича стали восприниматься как классические образцы «литературного краеведения». Как я упоминала в предыдущей главе, краеведение, которое после катастрофической чистки 1930–1931 годов находилось в длительном простое, в постсталинские годы пережило бурное возрождение. До некоторой степени власти поддержали эту активность. Придерживаясь мнения популярного и до революции, некоторые партийные идеологи, теоретики общественных наук и видные педагоги считали, что краеведение естественным образом способствует возникновению более сильных патриотических настроений среди населения[298]. Они стряхнули пыль с идей Пиксанова об областных культурных гнездах и в несколько измененной форме ввели их, наряду с другими принципами и программами, давно связанными с термином «краеведение», в учебные программы как средних школ, так и высших учебных заведений. В 1960-е годы идеи Пиксанова пользовались бóльшим успехом, чем в 1920-е: появилось множество книг, в которых предпринимались попытки описать историю и влияние различных провинциальных культурных центров, создавались клубы и учебные кружки, привлекавшие восторженных участников[299].

В Ленинграде, где изучение истории литературы стало особенно популярным, молодые энтузиасты, роясь в местных библиотеках и архивах, быстро обнаружили книги, написанные их предшественниками начала XX века: Голлербахом, Яцевичем и Анциферовым. Поскольку, как я уже отмечала, значение термина «краеведение» в постсталинскую эпоху изменилось, расширившись и включив в себя почти все, что когда-либо было написано о городе, все работы этих авторов теперь можно было без колебаний назвать примерами литературного краеведения. Больше не имело значения, когда они были созданы и считал ли автор себя краеведом или нет; все тонкие различия, казавшиеся столь важными работникам культуры в 1920-х годах, исчезли. Экскурсионный институт и Общество изучения и сохранения Старого Петербурга теперь повсеместно считались «центрами русского краеведения». Все книги, статьи и экскурсии Анциферова, а также все, что написали о городской литературе Голлербах и Яцевич, по умолчанию стало классическими произведениями литературного краеведения.

В этой главе рассматриваются три произведения, которые часто называют ранними шедеврами «петербургской школы литературного краеведения»: «Душа Петербурга» Анциферова, «Город муз» Голлербаха и «Пушкинский Петербург» Яцевича. На самом деле эти тексты, не созданные организованным краеведческим движением 1920-х годов и даже не испытавшие его влияния, эстетически и философски далекие от регионального литературоведения, вдохновленного теорией Пиксанова о «культурных гнездах», представляют собой уникальную местную традицию, продукт условий и событий, характерных для Санкт-Петербурга начала XX века. Взятые вместе, они представляют собой превосходный пример того интеллектуально стимулирующего, творческого и глубоко личностного культурного исследования, с которым в конечном итоге стало ассоциироваться понятие «литературное краеведение».

Осень 1919 года, самый мрачный период Гражданской войны, Анциферов провел со своей женой Татьяной в маленьком городке недалеко от Павловска. Из-за дизентерии они недавно потеряли двух маленьких детей и устроились на работу в детский дом в надежде найти какую-нибудь цель, которая помогла бы им преодолеть горе. Войска Юденича продвигались к Петрограду, и школу отрезали от снабжения. Она неоднократно подвергалась обстрелам и была захвачена сначала одной армией, а затем другой. Годы спустя Анциферов вспоминал:

…я смотрел в сторону любимого города, стараясь понять, что означало зарево, что оно сулило Петрограду! Ведь решалась его судьба. Я стал писать об этом городе, о его трагической судьбе. И назвал его городом «трагического империализма», как А. Ахматова «Город славы и беды». Это было время, когда я работал над книгой, которую позднее решился назвать «Душа Петербурга»[300].

В этом кратком отрывке Анциферов создает для читателя полную картину, привязывая свое самое известное произведение к определенному времени и месту, конкретной визуальной и эмоциональной перспективе. Автор описывает, как с выгодной позиции за пределами Петрограда он оглядывался назад и размышлял о судьбе своего любимого города, возможно, в каком-то смысле все еще неясной, но явно «трагичной». Трудно не заметить апокалиптический подтекст: предполагаемое красноватое сияние вокруг старой столицы, взгляд автора на обреченный мегаполис.

Какой городской вид вспоминает Анциферов в этом отрывке? Действительно ли он однажды днем осенью 1919 года смотрел на Петербург с этого места? Возможно, но столь же разумным кажется истолковать эту сцену в переносном смысле, увидеть в ней прежде всего нарративную перспективу «Души Петербурга». В своей книге Анциферов часто говорит о городе так, как будто его отделяет от Петербурга огромная пропасть, как будто город каким-то образом был разрушен или исчез из поля зрения. «Если же Петербург не столица, то нет Петербурга», – говорит Анциферов, повторяя строчку из посвященного этому городу дореволюционного романа Андрея Белого, которая с переездом правительства в Москву в 1918 году стала казаться поразительно пророческой. Завершая цитату, он затем добавляет от себя: «Это только кажется, что он существует» [Анциферов 1991: 170][301].

Исчезла сует суетствий.

Медленно ползут трамваи, готовые остановиться каждую минуту. Исчез привычный грохот от проезжающих телег, извозчиков, автомобилей. Только изредка промчится автомобиль, и промелькнет в нем военная фуражка с красной звездой из пяти лучей. Прохожие идут прямо по мостовой, как в старинных городах Италии. Постоянно попадаются пустыри. Деревянные дома, воспоминания о «Старом Петербурге», уцелевшие благодаря приютившимся в них трактирам и чайным (много эти питейные учреждения спасли старины!), теперь сломлены, чтобы из их праха добыть топливо для других домов: так самоеды убивают собак в годину голода, чтобы прокормить худшими лучших. Зелень делает все большие завоевания. Весною трава покрыла более не защищаемые площади и улицы [Анциферов 1991б: 172–173].

Город был захвачен враждебной армией, по крайней мере метафорически, он лежит в руинах, он начал пожирать сам себя.

Прекратился рост города. Замерло строительство. Во всем Петербурге воздвигается только одно новое строение. Гранитный материал для него взят из разрушенной ограды Зимнего дворца. Так некогда нарождающийся мир христианства брал для своих базилик колонны и саркофаги храмов древнего мира. Из пыли Марсова поля медленно вырастает памятник жертвам революции. Суждено ли ему стать пьедесталом новой жизни, или же он останется могильной плитой над прахом Петербурга, города трагического империализма? [Анциферов 1991: 173].

В опубликованных версиях «Души Петербурга» этот тревожный вопрос следует примерно за три страницы до окончания книги и сразу же сопровождается датой: сентябрь 1919 года. Он представляет собой осторожную остановку, первый вывод, привязанный к определенному времени: «Вы помните, когда мы задавали себе этот вопрос?» Анциферов на мгновение, кажется, дает подсказку своему читателю, а затем текст снова устремляется вперед. Две короткие главы являются дополнениями к «Душе Петербурга» – первое датировано 12 марта 1922 года, второе осталось без даты[302]. В них Анциферов чуть более уверенно говорит о будущем своего города, как будто мир и новая экономическая политика дали ему новую надежду: «Пройдут еще года, и на очистившихся местах создадутся новые строения, и забьет ключом молодая жизнь. Начнется возрождение Петербурга. Петербургу не быть пусту» [Анциферов 1991: 173–174]. Однако, несмотря на то что 1922 год завершился довольно ярко, возрождение остается вопросом будущего. Санкт-Петербург того времени все еще лежит в руинах:

Проходят дни, года. Года, века. Destructio[303] Петербурга продолжается. На Троицкой площади снесены цирки. За ними ряд домов; образовалась новая площадь. За ней трехэтажный каменный дом, весь внутри разрушен, и сквозь него открывается целая перспектива руин. А там дальше в сторону огромный массив недостроенного здания и разоренный семиэтажный дом, а рядом с ним остаток стены и лестницы малого дома, похожий на оскал черепа.

Вот урочище нового Петербурга! Исчезают старые дома, помнившие еще Северную Пальмиру. На окраине, у Смоленского кладбища, воздвигнут новый высокий дом, единственный во всем городе: Крематориум.

Петрополь – превращается в Некрополь [Анциферов 1991: 173].

И снова Анциферов описал город пугающе натуралистическим языком: Санкт-Петербург – это изуродованный труп, «череп», который теперь ожидает утилизации в блестящем новом крематории. Любое исследование его физических останков, его разорванных лестниц и разрушающихся стен неизбежно приобретает характер вскрытия: по крайней мере на данный момент нет новой жизни, которую можно было бы исследовать.

Представление о том, что война и революция принесли в Санкт-Петербург разрушения, превратив некогда оживленный городской центр в пустынные руины, отнюдь не было уникальным для Анциферова. В холодные и голодные годы Гражданской войны многие интеллектуалы Петрограда считали старую имперскую столицу либо мертвой, либо умирающей. В этот период Е. И. Замятин создал знаменитый рассказ «Пещера» (1922), в котором он описал Петроград Гражданской войны как пустошь, оказавшуюся в давке второго ледникового периода. Художники-графики М. В. Добужинский и А. П. Остроумова-Лебедева выпустили тома этюдов и литографий заброшенных городских улиц, а Бенуа неоднократно комментировал очевидную гибель города в статьях[304]. Многие пытались воспеть город или увековечить память о нем и исчезающую культуру. Как отмечалось в главе третьей, новые добровольцы взялись за работу по сохранению ценностей в отчаянной попытке спасти то, что осталось от старого Петербурга.

Важно подчеркнуть, что в этом смысле «Душа Петербурга» представляет собой не слишком ностальгический текст. В нем Анциферов уделяет мало времени восхвалению величественного прошлого старой столицы и не призывает открыто своих читателей заняться традиционной работой по сохранению ценностей. Правда, Анциферова можно было бы справедливо обвинить в том, что его изображения черепов и недоеденных туш при описании Петрограда времен Гражданской войны препятствуют таким усилиям. Они ужасают и отталкивают, как тяжелое клиническое проявление, и, по-видимому, призваны напомнить читателям о непостоянстве любых чисто материальных вещей.

В «Душе Петербурга» состояние города как физического объекта, состояние конкретных зданий, улиц и площадей не является главной заботой Анциферова. Хотя беспокойство о судьбе архитектурных ансамблей столицы, возможно, сыграло определенную роль в его мотивации, Анциферов в конечном счете решил не уделять особого внимания описанию разрушений в центральных районах Петрограда. Цитаты, которые включены здесь, представляют собой большую часть того, что он посчитал нужным сказать об актуальном состоянии столицы. Во своем сочинении Анциферов преимущественно фокусируется на другом: он говорит о «душе» города.

Под этим термином он подразумевает ту составляющую города, которая воздействует на нас эмоционально, ее уникальную индивидуальность, ее дух или духовность. Точно так же, как в христианской теологии человеческая душа представляет собой нечто более чистое и близкое к божественному, чем тело, в котором она обитает, Анциферов изображает душу города как более возвышенную и менее подверженную разрушению субстанцию, в отличие от любого скопления зданий и памятников. В некотором смысле она представляет собой совокупность всех аспектов жизни муниципального образования: «сил природы, быта населения, его роста и характера его архитектурного пейзажа, его участие в общей жизни страны, духовное бытие его граждан» [Анциферов 1991: 48 прим.]. «Сокрытая» глубоко внутри «материальной оболочки города», эта душа может быть обнаружена только путем тщательного изучения и созерцания [Анциферов 1991: 30]. Хотя в результате исторических процессов она растет и меняется с течением времени, но в некотором смысле она все же вечна. В своей книге Анциферов вместе со словами «душа города» использует термины «дух места», «божество места» и genius loci (по-латыни «бог местности») [Анциферов 1991: 30, 31, 44]. Вводя эти синонимы, он призывает читателей рассматривать душу как некую бессмертную силу или субстанцию.

Идеи Анциферова о душе города во многом восходят к творчеству Вернон Ли (урожденной Вайолет Паже, 1856–1935), английской писательницы, наиболее известной своими путевыми заметками. В сборнике эссе об Италии, который был переведен на русский язык в 1914 году, Ли заметила:

Для некоторых из нас, несомненно, места, населенные пункты (я не могу найти для них достаточно почтительного и нежного выражения на нашем практическом, личном языке) становятся объектами сильных и сокровенных чувств. Совершенно независимо от их обитателей и, по сути, от их письменной истории, они могут касаться нас как живых существ, и с ними можно завести дружбу самого глубокого и приятного рода.

Места, как и люди, могут очаровывать и успокаивать. Они могут «петь» в голове, когда мы думаем о них, и вызывать в нашей душе отклик, «как мелодии, когда мы их слышим или вспоминаем, пусть хоть речь идет о щебетанье» [Lee 1899: 3, 4][305]. Отметив, что не существует подходящего современного термина для обозначения способности местности влиять на нас столь благотворно, Ли предложила позаимствовать из классической мифологии понятие «genius loci». Однако для обозначения гения места она воспользовалась римским термином с осторожностью, полностью отвергая старый обычай устанавливать статуи, олицетворяющие тот или иной город или область. Изображения genius loci, украшавшие собой монументы во многих городах, как древних, так и современных, казались Ли едва ли не кощунством. Она считала, что мраморная скульптура женщины с короной из стен и башен, подобная знаменитым статуям на площади Согласия в Париже, никогда не сможет должным образом отразить или даже проиллюстрировать эмоциональную силу места[306].

Genius Loci. Божество, безусловно, великое или малое, в зависимости от обстоятельств, и заслуживающее некоторого молчаливого поклонения. Но, ради всего святого, не персонификация, не мужчина или женщина с короной на фреске и атрибутами, с мерзким прошлым, как у ужасных дам, которые сидят на площади Согласия. Думать о месте или стране как о человеке – значит, несмотря на все тренировки в красноречии, вообще не думать об этом. Нет, нет. Genius Loci, как и все достойные божества, состоит из той же субстанции, что наше сердце и разум, являясь духовной сущностью. А что касается его видимого воплощения, то это само место или страна, а черты и речь духа – это рельеф местности, уклон улиц, звук колоколов или плотин, но самое главное, возможно, это удивительно яркое сочетание, отмеченное Вергилием, «реки, текущие вокруг старых стен» [Ли 1914: ][307].

Ли призывала своих читателей выйти из дома и найти для себя genius loci своего любимого города или места. Хотя в принципе она верила, что эти духи представляют собой эфирные существа, рассеянные в пространстве в границах территории, которую они населяли, и, следовательно, одинаково присутствующие в каждой достопримечательности и на каждом участке земли, Ли с готовностью признала, что духи часто в определенных местах кажутся существенно «ближе или более могущественными». Местное божество может наиболее ярко проявиться «в каком-нибудь отдельном памятнике или элементе ландшафта», «на определенном повороте дороги, или в тропинке на склоне холма, с перспективой огромных гор вдалеке, или, опять же, в церкви, подобной Классе, недалеко от Равенны». В таком месте, отметила Ли, «часто скрывается дух места <…>, или, точнее, он и есть оно» [Lee 1899: 6].

В своей трактовке души города Анциферов в значительной степени опирается на Ли, заимствуя у нее как идеи, так и терминологию, но также он вводит много нового. Он явно расходится с Ли в тех главах «Души Петербурга», где дает советы о том, как найти genius loci. Особенно важными там представляются два новаторских решения. Во-первых, хотя Анциферов, как и Ли, советует читателям не пытаться установить контакт с местным божеством через идола, воздвигнутого в его честь, он, по-видимому, понимает эту рекомендацию в очень ограниченном смысле. Автор разделяет презрение Ли к персонифицированным изображениям населенных пунктов, таким как статуи на площади Согласия, но он не исключает другие виды скульптурных памятников из числа мест, где «гении места» могут дать о себе знать [Анциферов 1991б: 30]. В отличие от Ли, которая обычно представляла, что общается с духом данной местности возле уединенного источника или на берегу реки, возможно, в живописной полуразрушенной церкви, Анциферов в своей книге неоднократно отождествляет душу Петербурга с расположенными в общественных местах скульптурами. Сфинксы на набережной Невы, ростральные колонны на стрелке Васильевского острова, Ши-тцу (маньчжурские львы) у домика Петра I и, самое главное, знаменитый Медный всадник Фальконе служат в тексте Анциферова символами природы и судьбы Санкт-Петербурга[308]. Реликвии или визуальные отсылки к великим империям прошлого, данные статуи напоминают нам, что Санкт-Петербург – это материальное проявление политических амбиций России, ее стремления к «владычеству над морем», завоеваниям и обогащению за счет своих соседей, что это «город великой борьбы», созданный благодаря титаническому усилию воли. Однако они также предполагают нечто более мрачное: все ссылки на империи прошлого, включенные в убранство Санкт-Петербурга, египетские, римские и китайские реликвии и мотивы можно прочесть не только как свидетельство величия города, но и как предзнаменования вероятного разрушения. Как отмечает Анциферов в конце краткой главы, которую он посвящает статуе Фальконе, всегда было ощущение, что «великая катастрофа веет над ним [Санкт-Петербургом], как дух неумолимого рока» [Анциферов 1991б: 35–37].

Во-вторых, и это более важно, трактовка художественных текстов Анциферова отличается от трактовки Ли. Хотя Ли иногда включала в свои эссе об Италии цитаты из произведений Вергилия и Данте, чтобы усилить впечатления от того или иного места, она не тратила много времени на анализ самих цитат; ее главной заботой всегда оставались материальные исследования. С другой стороны, Анциферов в «Душе Петербурга» недвусмысленно утверждает, что изучение литературы представляет собой существенную часть поиска genius loci. Отмечая, что «для понимания души города мало своих личных впечатлений», он предлагает тем, кто заинтересован в изучении души столицы, также «воспользоваться опытом других, живших и до нас, знавших Петербург в прошлом. Где же лучше всего искать материал для нахождения этих следов Петербурга в душах людей? Наша художественная литература чрезвычайно богата ими» [Анциферов 1991б: 44].

Безусловно, большая часть «Души Петербурга» посвящена анализу художественных текстов. В этой книге Анциферов рассматривает описания столицы в произведениях литераторов от Сумарокова до Маяковского, прилагая все усилия, чтобы указать на существенные тенденции и общие черты. Он утверждает, что представления о Санкт-Петербурге, записанные в книгах, не следует рассматривать как продукт случайности, «творческий произвол ярко выраженных индивидуальностей», за всем этим «чувствуется определенная последовательность, можно сказать, закономерность». Анциферов говорит: «Создается незыблемое впечатление, что душа города имеет свою судьбу, и наши писатели, каждый в свое время, отмечали особый момент в истории развития души города» [Анциферов 1991б: 44]. Другими словами, образы Санкт-Петербурга, встречающиеся в классических произведениях русской прозы и поэзии, являют собой целостную литературную традицию, которая постепенно развивалась и менялась, но во все эпохи была связана с одними и теми же основными проблемами. Более того, эти литературные пейзажи в какой-то степени отражают основополагающие истины о городе. Они могут предоставить исследователям информацию о старой столице, которую нельзя получить путем простого личного изучения внешнего облика города. В них раскрывается не только настоящий момент, но и вечная природа Санкт-Петербурга. Как отмечает Анциферов в кратком объяснении своего метода: «Цитаты здесь рассматриваются не только как иллюстрации, поясняющие ту или другую мысль автора. Они здесь являют самый образ и заменяют, таким образом, картины в тексте» [Анциферов 1991б: 48]. В этом отрывке часто упоминаются визуальные формы представления и сопоставляются субъективные «иллюстрации» и по-настоящему точные «картины». Все это, а также тот факт, что слово «образ» в русском языке может иметь значение «икона», по-видимому, призвано напомнить читателю о традиционных православных верованиях в связи с религиозной живописью. По сути, Анциферов предполагает, что в «Душе Петербурга» литературные цитаты действуют едва ли не как иконы: как своего рода открытые двери, они предлагают читателям взглянуть на город, который никак не может быть сметен «космическим ветром» войны и революции [Анциферов 1991б: 170].

В «Душе Петербурга» Анциферов прослеживает историю образа города в литературных произведениях – примерно так же, как можно было бы рассматривать изменение на протяжении веков икон Богородицы или особо почитаемого святого[309]. Признавая, что задача, которую он поставил перед собой, огромна, что он, вероятно, не сможет включить «весь богатый материал отражения Петербурга в сознании русского общества», он концентрируется на установлении предварительных «ориентиров», обозначающих этапы развития образа [Анциферов 1991б: 48]. Поэтому, хотя Анциферов был склонен рассматривать все изображения города как потенциально ценные, в «Душе Петербурга» он сосредоточился на работах, которые, по его мнению, представляли собой важные поворотные моменты, на зарисовках, в которых раскрывались новые черты внешнего облика города и новые аспекты его души. В тексте Анциферов дает краткую характеристику описаниям Санкт-Петербурга, сделанным несколькими десятками литераторов (например Ломоносовым, Державиным, Батюшковым, Одоевским, Лермонтовым, Герценом, Гаршиным, Полонским), и подробно анализирует творчество пяти авторов: мастеров XIX века Пушкина, Гоголя и Достоевского, а также символистов начала XX века Блока и Белого[310].

Какую роль сыграли эти писатели в формировании образа Санкт-Петербурга? Анциферов затрагивает данный вопрос мимоходом в нескольких местах «Души Петербурга» и в целом, по-видимому, проводит некое различие между Пушкиным и всеми другими петербургскими авторами. А. С. Пушкин, говорит нам Анциферов, является «в той же мере творцом образа Петербурга, как Петр Великий – строителем самого города. Все, что было сделано до певца “Медного всадника”, является лишь отдельными изображениями скорее идеи Северной Пальмиры, чем ее реального бытия». Пушкин, по словам Анциферова, наделил образ Санкт-Петербурга «силой самостоятельного бытия». «Его образ Петербурга есть итог работы всего предшествующего века и вместе с тем пророчество о судьбе» [Анциферов 1991б: 58–59]. Другими словами, Пушкин, по сути, породил образ Санкт-Петербурга. Однако Анциферов полагает, что после этого первичного акта творения образ вырвался на свободу и начал жить «своей жизнью, как и сам город, независимой от впечатлений отдельных его обитателей» [Анциферов 1991б: 47]. Он органично развивался, проходя различные этапы, становясь «деловитым» и «суетливым», «иностранцем своего отечества», или, с другой стороны, «неуловимым, манящим затаенной загадкой» [Анциферов 1991б: 68][311]. Анциферов добавляет, что, «конечно, личность, созерцающая город, кладет на отображенное ею впечатление печать своей индивидуальности, но эта печать видоизменяет только детали» [Анциферов 1991б: 47]. В своих основных чертах образ Петербурга существует сам по себе: он может быть хорошо или плохо выражен, но ни в коем случае не следует считать его просто продуктом видения конкретного автора. Следовательно, описав творчество нескольких незначительных поэтов XIX века, Анциферов может объявить, что их «настойчивость в повторении этих образов не свидетельствует о бедности художественного воображения». Скорее это «однообразие» указывает на «известную объективность образа Петербурга, начерченного художниками русского слова» [Анциферов 1991б: 123][312].

Методологический подход, который Анциферов использует в «Душе Петербурга», полностью базируется на представлении о том, что описания Северной столицы, встречающиеся в отдельных литературных произведениях, без сомнения, заслуживают доверия, что они согласуются с более обширной традицией, образом Санкт-Петербурга, который, в свою очередь, в той или иной мере соответствует объективной реальности. В противном случае как могло бы изучение поэзии или прозы привести человека к видению genius loci? Анциферов четко заявляет в «Душе Петербурга», что он использует литературу как инструмент, средство изучения столицы [Анциферов 1991б: 47]. Он изучает пейзаж Санкт-Петербурга не для того, чтобы проникнуть в классические литературные тексты, как он делал позже во многих своих экскурсиях. Он также не анализирует здесь произведения Достоевского и Пушкина ради них самих. В «Душе Петербурга» Анциферов хочет выяснить, что литература может рассказать ему о Санкт-Петербурге.

Почему Анциферов уделял так много внимания той роли, которую произведения искусства и литература в частности могут сыграть в поисках genius loci? Почему он, подобно Ли, не призвал своих читателей искать душу города, посещая разрушающиеся церкви или очаровательные уголки местных парков? Подход Анциферова к изучению Санкт-Петербурга, кажется, отчасти отражает влияние философии символизма и эстетической теории. В молодости Анциферов посещал собрания Петербургского религиозно-философского общества. Также он был участником дискуссионного кружка «Воскресенье» (самого известного наследника этого общества после революции), организованного философом Мейером. Он усваивал ключевые понятия и лексику, читая и перечитывая работы В. С. Соловьева, религиозного философа XIX века, чьи идеи оказали столь сильное влияние на российских символистов[313]. В своих опубликованных и неопубликованных работах Анциферов постоянно ссылался на понятие трансцендентности, на проникновение за завесу, отделяющую материальный мир от вечного царства духа, и поиск духа мест или вещей[314]. Он, по-видимому, принял многие основные элементы символистского принципа «жизнетворчества», полагая, что посредством определенных творческих актов и процессов, включая как романтическую любовь, так и художественное созидание, человек может преобразить физический мир, «одухотворяя» материю и разрывая оковы смерти [Анциферов 1991б: 30]. Многие рукописи, созданные Анциферовым в 1940–1950-х годах, содержат размышления о роли, которую романтическая любовь и память могут сыграть в поиске человеком бессмертия[315]. Во время работы над «Душой Петербурга» он, похоже, сосредоточил свое внимание на значении принципа жизнетворчества для эстетической теории.

В известном трактате 1890 года, озаглавленном «Общий смысл искусства», Соловьев определил истинную задачу искусства как «превращение физической жизни в духовную» через воплощение «живой идеи» или «слова» и утверждал, что этот процесс, если он осуществляется до конца, автоматически приводит к «бессмертию» [Соловьев 1911–1914, 6: 84]. «…При непосредственном и нераздельном соединении в красоте духовного содержания с чувственным выражением, при их полном взаимном проникновении материальное явление, действительно ставшее прекрасным, т. е. действительно воплотившее в себе идею, должно стать таким же пребывающим и бессмертным, как сама идея» [Соловьев 1911–1914, 6: 82]. Другими словами, в акте истинного творчества художник разрушает стену, отделяющую дух от плоти. Произведение, которое он создает, существует одновременно в материальном мире и в небесном идеальном царстве. Хотя в каком-то смысле это в значительной степени физический объект, продукт человеческих усилий, земных наблюдений и материалов, оно также имеет духовное значение, поскольку несет в себе уникальную идею или слово.

В «Душе Петербурга» Анциферов развивает идеи Соловьева, рассматривая проблему смысла искусства с точки зрения восприятия, а не творчества. Он смотрит не столько на то, как создается искусство, на роль поэта или художника в качестве своего рода шамана, посредника между «здесь и сейчас» и неким высшим царством, сколько на то, каким образом читатель или зритель может участвовать в процессе откровения. Как могут и должны влиять на нас произведения литературы и искусства в целом? Как нам следует подходить к ним, чтобы максимально приблизиться к содержащимся в них тайнам? Ведя нас мимо тех или иных монументов и описаний Санкт-Петербурга, Анциферов показывает нам, как мы могли бы, созерцая конкретные художественные образы, общаться с душой города, создавая видение вечного, одухотворенного Санкт-Петербурга.

Поразительно мало внимания в книге Анциферова уделяется одной из форм искусства, которая на первый взгляд могла бы показаться идеальным вместилищем духа города. Если Соловьев в «Общем смысле искусства» прямо относит архитектуру к видам искусства, определяемым им как предвестники «совершенной красоты», которая в конечном итоге преобразит мир, воздействуя на союз между духовным содержанием и чувственным выражением, то Анциферов в «Душе Петербурга» редко связывает с genius loci фасады отдельных зданий или великие архитектурные ансамбли города [Соловьев 1911–1914, 6: 85]. Этот выбор нельзя объяснить присущей им уязвимостью к повреждениям: на самом деле статую царя-реформатора или сфинкса разрушить так же легко, как улицу или площадь. По всей вероятности, Анциферов избегал использовать в качестве символов архитектурные памятники, потому что для него они казались слишком материальными по своей природе, частью физиологии города, его мускульной структуры, его костей, и по этой причине плохо подходили для того, чтобы служить выражением его души[316].

Когда Анциферов связывает с genius loci архитектурную деталь, здание или даже, если на то пошло, какую-то городскую статую, он часто предпочитает прямо или косвенно ссылаться в тексте на известное литературное описание данного объекта. Краткие замечания о невских сфинксах он завершает цитатой из стихотворения Вячеслава Иванова «Сфинксы над Невой». После упоминания Эрмитажа он цитирует Бунина [Анциферов 1991б:

36]. Для Анциферова это практически равносильно магии, помогающей одухотворить тот или иной объект или вид, превращая его в достойный сосуд или место обитания души города. Эта тенденция наиболее отчетливо прослеживается в пассажах, которые он посвящает памятнику Петру I работы Фальконе – статуе, которую он наиболее настойчиво и прямо отождествляет с духом Петербурга. Анциферов пишет:

Если кому-нибудь случится быть возле него [памятника] в ненастный осенний вечер, когда небо, превращенное в хаос, надвигается на землю и наполняет ее своим смятением, река, стесненная гранитом, стонет и мечется, внезапные порывы ветра качают фонари, и их колеблющийся свет заставляет шевелиться окружающие здания, – пусть всмотрится в такую минуту в Медного Всадника, в этот огонь, превратившийся в медь с резко очерченными и могучими формами. Какую силу почувствует он, силу страстную, бурную, зовущую в неведомое, какой великий размах, вызывающий тревожный вопрос: что же дальше, что впереди? Победа или срыв и гибель? [Анциферов 1991б: 35][317]

Ссылки на «хаос», бурную ночь и беспокойную, бурлящую реку сразу же вызывают в памяти строки «Медного всадника». Вопросы, которые ставит Анциферов, напоминают знаменитые вопросы из поэмы:

Куда ты скачешь, гордый конь, И где опустишь ты копыта? О мощный властелин судьбы!

Не так ли ты над самой бездной

На высоте, уздой железной

Россию поднял на дыбы?

[Пушкин 1977–1979, 6: 393].

Возможно, даже в большей степени вопросы Анциферова вызывают в памяти знаменитую аллюзию на поэму Пушкина в романе Белого «Петербург»:

Ты, Россия, как конь! В темноту, в пустоту занеслись два передних копыта, и крепко внедрились в гранитную почву – два задних.

Хочешь ли и ты отделиться от тебя держащего камня, как отделились от почвы иные из твоих безумных сынов, – хочешь ли и ты отделиться от тебя держащего камня и повиснуть в воздухе без узды, чтобы низринуться после в водные хаосы? Или, может быть, хочешь ты броситься, разрывая туманы, чрез воздух, чтобы вместе с твоими сынами пропасть в облаках? [Белый 1994: 98].

Очевидно, когда Анциферов отождествлял «Медного всадника» с genius loci Санкт-Петербурга, он понимал, что это понятие включает не только саму статую, но и ее отражение в литературе. Он отдавал дань уважения творчеству Пушкина и Белого в той же степени, что и творчеству Фальконе, и полагал, что, отчасти благодаря их усилиям, памятник обильно наполнен смыслами: борьбой человека со стихиями, вечной битвой между порядком и хаосом, неопределенной судьбой России, болью отдельного человека, обнаружившего, что его мечты расходятся с историческими силами [Анциферов 1991б: 58–67, 73, 145–146]. Они помогли превратить статую из простого материального объекта, сооружения из металла и камня, в нечто, по сути обладающее духовным значением [Анциферов 1991б: 170].

Литература, слово, занимает в книге Анциферова центральное место. Она представляет собой основное средство как одухотворения, так и изучения пространства. В литературе автор находит Санкт-Петербург, одновременно и вечный, и легко отображаемый на карте, святой город, готовый открыться тем, кто предается осмысленному созерцанию. Подобно экскурсионным пособиям, которые Анциферов напишет позже, в 1920-х годах, «Душа Петербурга» в определенном смысле представляет собой практическое руководство, которое дает читателям наставления по конкретному процессу исследования. Здесь, однако, автор обращается не к профессиональным педагогам, а к аудитории индивидуальных искателей, и описываемый им подход – более личностный, он обращен внутрь и не так четко ориентирован на исполнение и отображение.

К непосредственным современникам Анциферова принадлежит и Эрих Федорович Голлербах – писатель, чье творчество в наибольшей степени напоминает «Душу Петербурга». Известный на Западе прежде всего как корреспондент и друг философа В. В. Розанова, Голлербах сделал в России успешную карьеру в качестве литературного критика, искусствоведа, коллекционера и редактора. После революции он работал в различных культурных учреждениях, в том числе в Художественно-исторической комиссии в Царском Селе, Отделе по сохранению произведений искусства и древностей в Петрограде, Русском музее и петроградском филиале Госиздата. Сильно привязанный к месту своего рождения и своему дому в первые годы жизни – Царскому Селу, Голлербах опубликовал в 1920–1930-х годах целую серию трудов, посвященных культурным достопримечательностям и истории имперского пригорода: популярные путеводители по местным дворцам и паркам, научные статьи о различных памятниках архитектуры, а также множество книг и брошюр о богатом литературном наследии этого места. Последняя тема вызывала у него особый восторг. Важнейшая из работ Голлербаха о Царском Селе и русской литературе, «Город муз», впервые увидела свет в 1927 году и привлекла довольно благосклонное внимание литературных кругов, что привело к выпуску второго, расширенного издания три года спустя. Иллюстрированное рисунками, выполненными самим автором, второе издание могло похвастаться значительно переработанным и дополненным текстом, поэтому оно и легло в основу обсуждения на этих страницах[318].

Рис. 6. Э. Ф. Голлербах. Силуэт памятника Пушкину в Царском Селе. Фронтиспис из книги «Город муз», 2-е изд. [Голлербах 1993: 20]

В предисловии ко второму изданию «Города муз» Голлербах предупреждает своих читателей, что следует ждать «скорее повесть, чем исследование». «Давайте согласимся, – отмечает он, – с Гонкурами: “Il faut pour s’intéresser au passé qu’il nous revienne dans le coeur. Le passé qui ne revient que dans l’espirit est un passé mort”»[319]. Стремясь оживить для своих читателей прошлое Царского Села, чтобы они могли лучше понимать и ценить многие классические произведения прозы и поэзии, отдававшие дань уважения этому месту, Голлербах в своей книге пытается запечатлеть уникальные характерные «лица» различных литературных эпох. Он предлагает своей аудитории серию слабо связанных между собой глав, каждая из которых посвящена отдельному периоду: славному царствованию Екатерины II, великой эпохе лицея, 1830–1840-м годам, 1890-м годам, периоду непосредственно перед Октябрьской революцией и сразу после нее. В каждой главе Голлербах сплетает воедино разнообразный материал, умело сочетая неожиданные общие замечания о художественных и литературных тенденциях, цитаты из поэзии, мемуаров и частных писем ключевых исторических личностей, яркие описания литераторов за работой и за игрой в разных уголках Царского Села. Пушкин лежит без сна на своей койке и что-то шепчет И. И. Пущину сквозь стены лицея, В. А. Жуковский отправляется в императорский парк на вечернюю прогулку, в кабинете И. Ф. Анненского всю ночь горит свет. Подход Голлербаха к изложению истории литературы побуждает нас рассматривать наших любимых писателей как продукт социокультурной среды и природного ландшафта, в которых они жили: признать роль, которую могут играть в подпитке литературного творчества время и место.

В течение примерно ста пятидесяти лет, с конца XVIII по начало XX века, уверяет нас в своей книге Голлербах, Царское Село порождало нечто поистине вечное – литературное наследие, которое никогда не потеряет своего блеска. По его мнению, после революционных потрясений и разрушений только этот аспект прошлого остался в данном месте незапятнанным. Возможно, все апокалиптические предчувствия, преследовавшие таких людей, как Блок, в первые годы XX века, сбылись. Возможно, «чья-то могучая мозолистая рука навсегда задернула плотной завесой из домотканой холстины маленькую сцену, которая называлась Царским Селом и на которой двести лет разыгрывалась трагикомедия царской власти». Возможно, великие архитектурные ансамбли Царского Села, лишенные жизни, стали напоминать безмолвное, пустынное «кладбище воспоминаний» [Голлербах 1993: 162, 206–208]. Тем не менее, настаивает Голлербах, кое-что еще осталось от некогда оживленной культурной арены, которую Пушкин называл своим отечеством[320]. «Что нам дорого в Царском Селе, так это то, что оно не “царское”, а вечное. Больше, чем что-либо другое, в нем пленяет очарование литературных достижений» [Голлербах 1993: 44].

Как «Город муз» соотносится с «Душой Петербурга» Анциферова? Как, возможно, следует из приведенного выше краткого описания, эти книги похожи во многих ключевых отношениях. Подобно «Душе Петербурга», «Город муз» организован в хронологическом порядке и представляет собой, по крайней мере частично, попытку проследить эволюцию литературного отображения географического места, установить «ориентиры», определить важные этапы и точки перехода [Анциферов 1991б: 48]. Более того, Анциферов и Голлербах часто используют одни и те же образы и понятия: как и Анциферов, Голлербах приравнивает Октябрьскую революцию к апокалипсису, он связывает идею имперской власти с «трагедией» и говорит о «гениях места», которые видны по крайней мере тонко чувствующим жителям[321]. Оба автора говорят о своих городах как о имеющих физические «тела», «души», «образы», «лица» и «судьбы», оба также предполагают, что к концу Гражданской войны описываемые ими места с точки зрения их физического состояния представляли собой не более чем «кладбища», непригодные для новой жизни. Общие характеристики населенных пунктов, содержащиеся в обеих книгах, также часто совпадают. Например, из «Города муз», как и из «Души Петербурга», мы узнаем, что, возможно, «у каждого города есть тайное пристрастие к тому времени года, которое ему более всего к лицу», он может лучше выглядеть, например, весной или зимой, когда он занесен снегом [Голлербах 1993: 161–163, 174, 178].

Конечно, эти две книги также и различаются между собой. В «Душе Петербурга» Анциферов фокусируется почти исключительно на анализе художественных текстов. Голлербаха больше интересуют биографии авторов, повседневная жизнь и историческая атмосфера. Возможно, самое поразительное различие между «Душой Петербурга» и «Городом муз» заключается в том, что Голлербах явно помещает самого себя в текст, превращая его в своего рода литературные мемуары. Он представляет Царское Село не только как город Пушкина и Анненского, но и как свой собственный. Он рассказывает нам о том, когда родился, вспоминает о школьных учителях, о своих встречах с Розановым. От первого лица единственного числа и часто в скобках автор рассказывает нам о своей любви к этому месту: «Старый парк… Сколько раз, вернувшись к тебе после разлуки, хотелось упасть на гравий твоих дорожек и целовать каждую песчинку, каждый листик травы… Сколько раз ты исцелял тревогу и тоску, развеивал злые кошмары, шелестом вековых своих дерев заглушал вкрадчивые голоса лярв…» «Город муз» показывает, что отношение Голлербаха к духу Царского Села – очень страстное и чувственное. Книга читается как любовное письмо, адресованное давно ушедшей возлюбленной: «Сейчас в неживой ночной тишине ленинградской квартиры, в остывающем к утру кабинете, вижу тебя, мой город. Откидываюсь в объятия кресла, закрываю глаза, оборачиваюсь назад…» По сути, само Царское Село представляет собой огромное соблазнительное женское тело, которое рассказчик может вызвать в воображении из юношеских воспоминаний. В какой-то момент он пишет: «Я ощущаю тебя, мой город, как собственное свое тело, и вот эту поломанную скамейку чувствую, как царапину на пальце, поврежденную статую – как заусеницу. Осенью, когда дожди разрыхляют аллеи и слюнявят шоссе, я чувствую, кажется, на всем теле налет дождевой сырости» [Голлербах 1993: 163, 166, 200]. Уязвимость города вызывает у него сочувствие. Он – служит автору музой, и поэтому его роль вдохновителя и источника стольких произведений русской поэзии вполне естественна.

В какой степени работа Анциферова оказала непосредственное влияние на Голлербаха? Сознательно ли он использовал «Душу Петербурга» в качестве модели при создании «Города муз»? Несмотря на очевидное сходство между двумя текстами, этот вопрос в последние годы вызывал немало критических дебатов. Первая работа Голлербаха о литературном наследии Царского Села, небольшой том под названием «Царское Село в поэзии», была опубликована в 1922 году, в том же году, когда появилось первое издание «Души Петербурга». Поэтому некоторые ученые были склонны утверждать, что Голлербах независимо ни от кого проявлял интерес к литературной географии. Они характеризуют связь между «Душой Петербурга» и «Городом муз» скорее как случайное сходство, чем как результат влияния одной книги на другую [Острой 1989: 45]. Однако, по-видимому, стоит отметить, что творчество Анциферова было довольно хорошо известно в Санкт-Петербурге еще до 1922 года. В период с 1919 по 1921 год он прочел большое количество публичных лекций и провел много экскурсий на литературные темы. В 1921 году он издал статьи о Петербурге Достоевского и Блока[322]. Более того, книга Голлербаха 1922 года лишь знакомит читателя с ролью Царского Села в истории русской литературы[323]. Скорее антология художественных текстов (с краткой вступительной статьей), чем полноценное исследование, она не приближается к «Городу муз» по сложности. В период с 1922 по 1927 год, когда появилось первое издание «Города муз», Голлербах, вероятно, потратил много времени на разработку своих идей о литературном образе Царского Села. Кажется почти невероятным, чтобы в какой-то момент этого процесса он не наткнулся на текст «Души Петербурга».

Андрей Григорьевич Яцевич, последний писатель, обсуждаемый в этой главе, был по своему призванию популярным историком. Его самая значительная работа о литературе столицы, «Пушкинский Петербург» (1931), ориентирована в первую очередь на фактический материал. В ней практически нет абстрактных символов и общих утверждений о природе городских районов, а также литературных образов, наполняющих творчество Анциферова и Голлербаха[324]. В своей книге Яцевич прослеживает историю сотен отдельных зданий, предоставляя своим читателям основанный на большом количестве деталей разноплановый взгляд на повседневную жизнь российской столицы во времена Пушкина. Пропуская самые известные памятники города, поскольку эти «дворцы, соборы и замки» уже получили достаточно внимания, Яцевич фокусируется в первую очередь на сооружениях, которые менее известны публике, «домах <…>, связанных с именами великих людей, их современниками и событиями той [пушкинской] эпохи», которым «еще предстоит найти себе исследователей» [Яцевич 1993: 4].

Посвящая каждую главу более или менее ограниченной территории, Яцевич на протяжении 12 глав пересекает большинство центральных районов Санкт-Петербурга начала XIX века. В первом разделе книги описывается Коломна, район, где Пушкин жил со своими родителями после окончания лицея; в последнем рассматривается история доходного дома на Мойке, где поэт умер, и рассказывается о других близлежащих строениях. Структура каждой главы относительно свободная: Яцевич иногда переезжает из дома в дом в пределах одного квартала, в других случаях он перескакивает с одной улицы на другую за несколько кварталов, чтобы развить ту или иную ассоциацию или следовать линии мысли. На протяжении всей книги в центре внимания остается история, а не конкретно архитектура или литература. Мы узнаем, кто жил в каждом здании, когда и почему дома были проданы. Мы слышим о девушках, вступивших в неудачные браки, коррумпированных чиновниках, суеверных старухах и хозяйках известных литературных салонов. Дружеские или романтические связи Пушкина и его контакты с различными политическими и художественными кругами – все это привлекает внимание автора. Яцевич часто упоминает о сносе зданий, но в целом без особой печали. Он, кажется, признает, что некоторые изменения в облике города неизбежны, и в любом случае многие дома, о которых он говорит, не имеют большого архитектурного или исторического значения. Их исчезновение представляет собой конец какой-то истории, возможно, немного печальный, но вряд ли это большая трагедия.

Яцевич, если говорить о писателях его поколения, по-видимому, имеет много общего со Столпянским, и это вполне естественно. Эти два человека очень тесно сотрудничали в Обществе изучения и сохранения Старого Петербурга в конце 1920-х и начале 1930-х годов. В то время как Столпянский был председателем организации, Яцевич занимал должность его заместителя. Хотя в их отношениях не обошлось без напряженности, Яцевич, похоже, искренне восхищался Столпянским как ученым[325]. Он обращался к нему за советом, когда нуждался в информации по истории города, и, очевидно, был хорошо знаком с большинством опубликованных работ Столпянского[326].

Помимо общей страсти к историческим анекдотам, Столпянский и Яцевич в своих работах придерживались схожих организационных стратегий. Многие работы, которые Столпянский написал для своей серии «Старый Петербург», такие как «Петербург Пушкина», имеют, по крайней мере частично, географическую структуру: повествование перемещается от одного дома к другому, пока не будут охвачены описанием вся улица или район [Столпянский 1923]. Эта система позволяет объединить в один том огромное количество разнообразных материалов. Однако ее результатом также становится отсутствие тематической согласованности. В «Пушкинском Петербурге» Яцевич иногда отклоняется от географического принципа ради конкретной темы или мысли, что помогает ему избежать этой проблемы. Как и Пыляеву, Яцевичу удается сплести огромное количество исторических анекдотов и деталей в целостный портрет эпохи.

Работа Яцевича представляет собой важный поворотный момент в истории литературного краеведения. В значительной степени лишенная лиризма и мистицизма, которые были характерны для сочинений Голлербаха и Анциферова, она не упоминает о genius loci и совсем не пропагандирует ритуальное служение культу места: созерцание образа города в избранных святынях, поиск личного откровения с помощью тщательно разработанных упражнений. К началу 1930-х годов писатели уже не могли проводить литературные исследования, используя такие духовные понятия. Труды о литературном Петербурге почти по умолчанию стали фокусироваться на подробном описании повседневной жизни в ту или иную эпоху. Они документально фиксировали то, как жили известные русские писатели, с кем они общались и что видели за своими окнами. Они указывали конкретные адреса домов как исторических личностей, так и литературных персонажей, приводили экономическую статистику и оценивали уровень технологического и социального развития того времени. Больше всего в них говорилось о противостоянии царской тирании и об истории русского революционного движения. Во всех более поздних советских работах о Петербурге в эпоху Пушкина, подобно «Пушкинскому Петербургу» Яцевича, огромное внимание уделялось дискуссиям о декабристах, пороках крепостного права, царской цензуре и эмиграции[327].

Это не означает, что более поздние советские исследования литературного Санкт-Петербурга обязательно были плохими или неинтересными для чтения. Многие работы, особенно написанные в годы после оттепели, содержат увлекательную информацию: они рассказывают нам об уличных фонарях и системах мощения дорог, о том, куда ходили безработные слуги в поисках работы и как покупались и продавались книги. Произведение A. М. и M. А. Гординых «Путешествие в пушкинский Петербург» 1983 года дает читателям представление о том, что значило жить и работать в столице в начале XIX века: как обычные горожане покупали одежду, что они ели, видели и думали. Прошлое, воплощенное в таких великолепных деталях, может быть завораживающим. Более того, помимо простого развлечения такие исторические очерки могут улучшить наше понимание классических произведений литературы. Хороший пример «литературного краеведения» может научить нас обнаруживать смыслы, сокрытые в кажущихся несущественными событиях, понимать кодексы этикета и чести, управлявшие обществом в определенном месте и в конкретный период времени, различать нормальное и необычное поведение. Как мы можем претендовать на понимание мотивации персонажей в произведениях Пушкина и Лермонтова без таких индикаторов?

Признав, что изучение повседневной жизни XVIII и XIX веков дает практические преимущества, несколько десятилетий назад ряд ведущих российских ученых начали писать исторические очерки, которые во многом напоминали труды «литературного краеведения». Особенно активны в этом отношении были члены авторитетной тартуской школы семиотики. В последние годы своей жизни Ю. М. Лотман, например, написал серию очерков о культуре российского дворянства в XVIII и начале XIX века. В них он, как правило, использовал информацию, собранную из литературных текстов и исторических документов, чтобы воссоздать некий культурный ритуал и исследовать его значение для общества в целом: балы, дуэли и званые обеды – все это в то или иное время привлекало его внимание. Теоретически Лотман обычно рассматривал эти явления в контексте российского общества в целом, не ограничивая свои рассуждения одним городом или географическим районом, как это было принято у краеведов. Однако на практике он почти всегда фокусировался на той или иной столице страны, чаще всего на Санкт-Петербурге. Многие произведения, которые он создал для «Бесед о русской культуре», можно считать исследованиями Северной столицы. В соавторстве с Еленой Погосян Лотман написал «Великосветские обеды», и эта книга посвящена непосредственно Санкт-Петербургу [Лотман 1994; Лотман, Погосян 1996]. В обоих томах авторы, по крайней мере частично, рассказывают о прошлом города и повседневной жизни его жителей 150 или даже 250 лет назад в надежде помочь читателям достичь нового понимания классических литературных текстов. Как прямо заявляет Лотман во введении к своим «Беседам о русской культуре», «чтобы понимать смысл поведения живых людей и литературных героев прошлого, необходимо знать их культуру, их простую, обычную жизнь, их привычки, представления о мире и т. д. и т. п.» [Лотман 1994: 9].

Помимо собственных исследований, напоминающих как по своим задачам, так и по основному замыслу лучшие образцы литературного краеведения, Лотман и его коллеги из Тартуского университета также проявили большой интерес к ранним работам Анциферова по литературной топографии. В 1970-х и 1980-х годах ряд ведущих семиотиков, вдохновленных примером «Души Петербурга», стали внимательнее присматриваться к описаниям Северной столицы Серебряного века. Развивая и в некоторых ключевых аспектах модифицируя работу Анциферова, эти ученые разработали теорию, которую они назвали «единым петербургским текстом»[328]. По сути, вместо того чтобы утверждать, как это сделал Анциферов, что петербургская тема в принципе представляет собой последовательную литературную традицию со времен Пушкина, семиотики предположили, что иллюзия этой целостности была, по меньшей мере отчасти, создана российскими символистами. Они взяли «достаточно пестрое наследие XIX века» и упорядочили его, выбрав из огромного множества произведений, посвященных «петербургской теме», ряд сочинений, которые казались значительными и взаимодополняющими: «Медного всадника» и «Пиковую даму» Пушкина, «Петербургские повести» Гоголя и некоторые произведения Достоевского [Минц и др. 1984: 79, 81]. «Семантически связанные» в некотором ключевом смысле, эти работы, несмотря на то что были написаны разными авторами, имели тенденцию уделять внимание одним и тем же проблемам и использовать одни и те же мотивы. По сути, их можно рассматривать как «единый петербургский текст» [Минц и др. 1984: 78]. Такой писатель, как Белый, в своем романе «Петербург» мог ссылаться на различные произведения и авторов, почти незаметно переходя от одного к другому, он мог создавать символы, одновременно предполагавшие аллюзии на несколько классических текстов. Традиция XIX века, по мнению семиотиков, если понимать ее исключительно в этом смысле, по сути выполняла функцию некоего «кода»: условного языка, который символисты использовали для передачи идей и образов [Минц и др. 1984: 80].

Советские семиотики очень высоко ценили «Душу Петербурга» отчасти потому, что видели в книге «ключ», способный помочь как читателям, так и критикам понять такие произведения, как «Петербург» Белого. Методичный рассказ Анциферова об эволюции образа столицы в русской литературе помог привлечь внимание к мотивам, доминирующим в «едином тексте»: это мелкие чиновники, фантасмагория, город как призрачное видение, способное испариться, Петр I как демиург, грядущий апокалипсис, потоп и разруха. Возможно, Анциферов, по мнению представителей московско-тартуской научной школы, не до конца осознавал, до какой степени символисты преобразовали наследие XIX века; тем не менее он создал базовый научный фундамент, от которого зависело последующее изучение образа Санкт-Петербурга. Как неоднократно и открыто признавали в своих статьях семиотики, они во многих отношениях были в огромном долгу перед «Душой Петербурга»: это была работа, в которой «вопрос о “поэтике Санкт-Петербурга” в рамках академического исследования» был поставлен впервые, источник многих ключевых концепций и идей[329].

Интересно отметить, что, несмотря на явное восхищение Анциферовым, тартуские ученые отнеслись к его наследию избирательно. Они, как правило, почти полностью игнорировали его мистические идеи о genius loci, его убежденность в том, что города представляют собой живые существа с лицами, телами, душами и даже, возможно, трагическими судьбами. В отличие от Анциферова, семиотики не посылали своих читателей приобщаться к духу Северной столицы, их мировоззрение было лишено элементов пантеизма. Для них культ Петербурга представлял собой увлекательный предмет для научного исследования; им и в голову не приходило самим исповедовать веру в него. Вместо этого они хотели подвергнуть его анализу, обнаружить его составляющие и определить их значение. Какие силы и факторы в российском обществе стоят за широко распространенной верой в то, что Санкт-Петербург однажды будет смыт апокалиптическим наводнением? Почему в большинстве описаний строительства города подчеркивается тот факт, что он возник «почти волшебным образом» за одну ночь? В своих сочинениях Анциферов поднимал те же самые вопросы, но каждый раз в какой-то момент он переставал анализировать процессы, которые породили те или иные культурные убеждения, и начинал исповедовать их сам. Он был посвященным, служившим культу Петербурга, помимо того что был его исследователем.

Для тартуских семиотиков мир не выглядел столь сверхъестественным. Для них тело Санкт-Петербурга, городской миф и его «образ» или литературное отражение представляли собой акты человеческого общения, обширные символические тексты, которые требовали расшифровки, а не независимые, органично развивающиеся сущности. Что изменилось к середине XX века? Почему специалисты по культуре перестали испытывать и описывать трансцендентные видения? Почему они больше не подходили к культу Санкт-Петербурга с субъективной, эмпатической точки зрения? Несколько десятилетий советской власти, несомненно, сыграли свою роль: даже ученым, которые не принимали официальную идеологию, возможно, было трудно полностью избежать ее влияния, мыслить в рамках воззрений, отличных от позитивизма и материализма. Мистический, символический язык, излюбленный такими сочинителями, как Анциферов и Голлербах, давно исчез, на страницах книги он казался странным и незнакомым, таким же древним и, по крайней мере изначально, непостижимым, как выражения древнерусских летописей. Его можно было проанализировать и расшифровать, но он не представлял собой жизнеспособную форму современной коммуникации. Во второй половине XX века исследовать вопросы культуры стали профессионалы с учеными степенями и признанными дипломами. Привыкшие воспринимать себя как ученых, стремящиеся к научным стандартам точности и объективности в своей работе, очерняющие все, что не было однозначно доказано, что не было должным образом аргументировано или подкреплено свидетельствами, они вряд ли примут интуицию и сочувствие в качестве методов исследования.

Заключение

Что история краеведения говорит о природе дисциплин в целом и о дисциплинах идентичности в частности? В какой степени российское краеведение представляет собой исключительное явление и в чем оно сравнимо с другими областями исследований? В данном заключении я перейду от частного к общему и предложу некоторые предварительные выводы.

Во-первых, предложенный мной здесь рассказ о развитии современного краеведения хорошо согласуется с актуальными западными теориями формирования дисциплин. Исследователи сегодня редко выдвигают однозначные объяснения происхождения дисциплин, рассматривая появление новой области как прямой результат того или иного научного открытия, теоретического развития или достижений той или иной школы светил-основателей. Вслед за работами Фуко большинство ученых вместо этого склонны воспринимать дисциплины как сложные культурные конструкции, которые возникают из сети социальных отношений, специфичных для данного времени и места, и о которых, следовательно, нельзя сказать, что они происходят из какого-то одного источника. Никто, – любят напоминать нам нынешние специалисты по дисциплинарным исследованиям, – не создает дисциплины. Как объясняет в одной статье Тимоти Ленуар,

…неоднородность и разбросанность взаимосвязанных элементов в дискурсивных формациях <…> подразумевает, что телеологического раскрытия основной идеи или настойчивых усилий отдельных исследователей, даже групп отдельных исследователей в одной и той же области, недостаточно для создания дисциплин. Многомерные связи, исключения и различия между дискурсивными практиками, необходимыми для создания дисциплины, превосходят возможности отдельных людей по проектированию и организации. Таким образом, сложность нарратива об основателях заключается не просто в сложности задачи построения дисциплины; проблема заключается в том, что дисциплины не имеют единых источников происхождения, их более уместно воспринимать как интерактивный общесистемный результат [Lenoire 1993: 76].

Другими словами, дисциплины лучше всего понимать как побочные продукты социального обмена, взаимодействия между сообществами ученых, государственными и частными агентствами, институтами и заинтересованными кругами. Удерживающие их границы возникают постепенно в результате множества мелких действий: индивидуальных и институциональных решений и заявлений, попыток самоопределения или самоутверждения, создаваемых или разрушаемых союзов, усилий по обеспечению поддержки, установлению стандартов, мобилизации ресурсов, использованию преимуществ новых открытий и теоретических разработок, а также решению насущных культурных, экономических или политических проблем.

Поскольку в их формировании играет роль так много факторов, поскольку они вырастают из спонтанного социального взаимодействия, а не в соответствии с каким-либо фиксированным планом, дисциплинарные конструкции часто, особенно на ранних стадиях своего развития, напоминают неуклюжие конгломераты. Большинство из них, такие как краеведение, сочетают в себе элементы, которые можно было бы обоснованно считать разнородными: группы исследователей, теории и научные работы, исходящие из разных интеллектуальных традиций и во многих отношениях отличающиеся друг от друга. Требуется время, чтобы стерлись различия между этими компонентами, чтобы появилась новая объединенная область специализации и она начала восприниматься как естественная. Сначала формирующаяся дисциплина должна обзавестись независимыми институтами, традициями и стандартами, связанные с ней ученые должны забыть старые предпочтения и принять свою новую коллективную идентичность. Они должны осознать, что общие черты более важны, чем любые различия, и начать активно способствовать развитию новой категории, написав ее историю, обозначив цели, объявив о наборе студентов и лоббировании финансирования. По этой причине, как указал Джозеф Кигер, возраст и дисциплинарный статус неизбежно взаимосвязаны: относительно новые образования часто не признаются устоявшимися дисциплинами – даже инсайдерами [Kiger 1971][330]. Во многих случаях должно пройти не одно поколение, прежде чем дисциплина вступит в свои права.

Как было отмечено во введении к этой книге, на признание дисциплины идентичности может потребоваться особенно много времени из-за особенностей ее структуры. Как внутренним, так и внешним наблюдателям такие дисциплины часто кажутся совершенно аморфными сообществами ученых, объединенных не более чем желанием исследовать ту или иную форму идентичности. Их очевидная связь с исторически и культурно обусловленными представлениями об идентичности, их неизбежная ассоциация с кампаниями за права меньшинств, социальное и политическое равенство или защиту определенной культурной традиции могут настолько доминировать в обсуждении, что другие определяющие характеристики остаются незамеченными.

Однако, как и другие виды дисциплинарных образований, связанные с идентичностью области приводят к возникновению отделов, центров, институтов, дипломных программ, профессиональных организаций, издательств и источников финансирования. Как правило, они связаны с определенными теориями, методами, техниками и дискурсивными стратегиями. Ученые, работающие в них, разрабатывают механизмы обучения, проверки и аккредитации преемников, они используют особую терминологию, ссылаясь на некоторые книги и авторов чаще, чем на других, они создают дисциплинарные каноны и пантеоны. По мере того как они пытаются разобраться в прошлом, ученые постепенно создают коллективные мифологические нарративы, которые объясняют происхождение, историю и цель соответствующей дисциплины. Другими словами, связанные с идентичностью области могут проявлять многие структурные атрибуты, связанные с истинной дисциплинарностью. Ученые, работающие в одной области, во многих случаях будут иметь одинаковые институциональные пристрастия и традиции, а также интересы, представления, ценности и взгляды: они будут связаны сложной сетью пересекающихся связей.

В этой монографии утверждалось, что одним из факторов, который помог объединить русское краеведение, позволив его составным частям достаточно сплотиться, чтобы начать порождать такого рода развитую надстройку, была литература. Большинство исследователей, которых обычно называют родоначальниками современного краеведения, разделяли интерес к текстам, известным на русском языке как путеводители. Защитники наследия прошлого, организаторы экскурсий и активисты, связанные с Центральным бюро краеведения, – все они составляли и использовали подобные работы в качестве источников. Понимание такого рода описательной литературы представляло собой один из наиболее очевидных общих элементов между этими группами, часть того, что позволило им, несмотря на имеющиеся различия, в конечном счете быть отнесенными к одной категории. Поскольку интерес к путеводителям был одной из общих черт, объединявших многие ключевые компоненты, из которых выросло современное краеведение, он неизбежно стал одной из определяющих характеристик этой дисциплины. Каждое поколение краеведов подражало своим предшественникам, следуя образцам и опираясь на традиции, сложившиеся в период становления краеведения. Подобно Бенуа, Курбатову, Столпянскому и Анциферову, краеведы ХХ века одновременно писали и изучали путеводители. В результате со временем краеведение и путеводитель стали настолько тесно связаны, что сегодня российские издатели, библиотекари и книготорговцы регулярно классифицируют путеводители как краеведческие работы.

Существует мало очевидных параллелей с этой ситуацией в других дисциплинах. Большинство современных областей специализации отличаются своей исследовательской направленностью, методами, жаргоном и оценочными нормами, но не ассоциацией с конкретной текстовой формой. Что характерного для соответствующих дисциплин производят социологи, химики и политологи? Хотя, конечно, можно утверждать, что в каждой из этих областей исследователи пишут книги и статьи немного по-разному, такие различия существуют на уровне подрода. Одна и та же терминология обычно используется для исследований, написанных как политологами, так и социологами; такие фразы, как «рецензируемая статья» или «научная монография», не вызывают в памяти никакой конкретной дисциплины. Было бы справедливо сказать, что в краеведении литературная форма играет более явную организационную роль, чем в большинстве других систем знаний.

Если мы понимаем дисциплины как культурные конструкции, которые развиваются из общественных отношений, специфичных для определенного времени и места, тогда разумно спросить: в какой степени эти образования будут отражать ценности и интересы обществ, из которых они возникли? Работы Мишеля Фуко предполагают существование связей на многих уровнях. Дисциплина может возникнуть в результате поиска решения конкретных социальных проблем, она может отражать или усиливать распространенные предубеждения, оппозиции и различия, она может зависеть от эпистемологической структуры или мировоззрения исследователя [Фуко 1994; Фуко 1999]. В случае краеведения по крайней мере одна связь с российской социальной реальностью вполне очевидна. Проблемы, занимающие центральное место в этой дисциплине, отражают навязчивые идеи, распространявшиеся среди российской образованной элиты на протяжении как XIX, так и XX веков. Краеведы изучают регионы, города и деревни с холистической точки зрения. Они рассматривают, как человеческое общество и окружающая среда влияют друг на друга, какие особенности отличают определенные группы населения и районы, а также то, как возникают и развиваются местные мифы и характер описаний. Они отслеживают развитие региональных и национальных патриотических настроений, а в некоторых случаях явно пытаются манипулировать ими. Таким образом, их работа неизбежно затрагивает проблему местной специфики. Все ли человеческие общества развиваются одинаково, или можно сказать, что отдельные города, регионы и страны имеют особую судьбу, характер и историческую роль? Должны ли развивающиеся районы стремиться подражать своим более могущественным соседям, или им следует ограничиться опорой на традиции коренных народов? Как можно согласовать региональные различия и национальный тип? В какой степени города и районы, составляющие страну, будут иметь схожие характеристики и в чем они могут отличаться?

Подобные вопросы напоминают о непрекращающихся дебатах по поводу национального характера и судьбы России, которые разгорелись в результате радикальных реформ, проведенных в начале XVIII века Петром I, а в 1830-х годах достигли кульминации: славянофильства и западничества как интеллектуальных движений. Несмотря на то что славянофилов и западников часто изображают полярными противоположностями, они разделяли интерес к исследованию и описанию разнообразных регионов России. Они рецензировали и активно продвигали различные типы географической литературы, включая тексты, которые позже стали классифицироваться как путеводители [Белинский 1991а: 6–8]. В написанных ими очерках и полемических эссе они часто сравнивали между собой различные города и районы, давали им характеристику, уделяя особое внимание столицам – Москве и Санкт-Петербургу [Белинский 1991б; Герцен 1954; Аксаков 1915]. Каждый лагерь был склонен считать географическое описание средством решения более масштабных проблем, выражения своих взглядов на природу русскости, прогресса и развития. Были ли усилия Петра I по реформированию и модернизации российского общества большим скачком вперед или трагическим просчетом? Какую роль Россия может сыграть в мировой истории в будущем? Какие части российской территории и какие аспекты русской культуры заслуживают наибольшей похвалы? Должна ли имеющая западный вид столица (Санкт-Петербург) служить образцом для развития, или же более старые регионы – ключ к будущему страны? В описаниях России и русского народа славянофилы и западники давали ответы на эти вопросы, всегда подразумевая наличие противостояния между центром и периферией, традицией и реформами, Россией и Западом.

Идеи, сформулированные славянофилами и западниками, термины и дискурсивные формы, используемые в дебатах, сохраняли свою культурную ценность долгое время после исчезновения первоначальных кругов обоих течений. На протяжении всего XIX века эти мысли и суждения регулярно появлялись в газетных статьях, работах по социальной теории, литературной критике, истории, художественной литературе, очерках и даже путеводителях. Постоянно возникали новые группы писателей и интеллектуалов, которые отстаивали взгляды, напоминающие славянофильство или западничество, старые вопросы и проблемы порождали новые споры. Само краеведение можно было бы с полным основанием назвать результатом этого постоянного диалога. В нем дискурсивные формы, связанные со славянофильством и западничеством, приобрели в некотором смысле институциональный и дисциплинарный характер, усилия поколений русской интеллигенции по содействию изучению, описанию и пониманию родины наконец нашли структурное выражение.

Укорененность краеведения, тот факт, что оно казалось настолько органично связанным с давними отечественными культурными традициями и общественными дискуссиями, позволили специалистам на начальном этапе легко представить себе эту дисциплину как обладающую сложной предысторией. В 1920-х годах, как уже было отмечено, исследователи, связанные с Центральным бюро краеведения, начали оглядываться на предыдущие столетия в поисках возможных предшественников. Как правило, осуществленные ими идентификации принимались последующими поколениями краеведов и в некоторой степени даже населением Российской Федерации в целом. Россияне сегодня часто относят исследователей отдельных географических местностей XVIII и XIX веков к категории краеведов, особенно если считают, что их работа каким-то образом продвинула развитие «путеводителя» как литературной традиции.

Утверждая, что краеведение во многих отношениях представляет собой сугубо русскую дисциплину, подчеркивая тот факт, что оно возникло в результате давнего внутреннего культурного диалога, что оно отчасти определялось его ассоциацией с литературной формой, которая с конца XVIII века пользовалась значительной популярностью у российских читателей, я не хочу сказать, что эта дисциплина полностью лишена иностранного влияния и не имеет иностранных предшественников. Конечно, пример Heimatkunde в Германии сыграл свою роль в появлении краеведения в России. В первые два десятилетия ХХ века российские педагогические журналы регулярно публиковали статьи о движении за изучение родины в Германии и поощряли отечественных педагогов к проведению соответствующих реформ. Когда чиновники Комиссариата просвещения предприняли шаги по организации Первой конференции научных обществ по изучению местного края в декабре 1921 года, они, вполне возможно, отчасти думали о той положительной роли, которую Heimatkunde стала играть в провинциальной культурной жизни Германии, о том, как немецкие региональные общества создавали, развивали и содержали музеи, возглавляли кампании по сохранению ценностей и реализовывали важные образовательные инициативы. Они явно надеялись, что, объединив добровольные культурные и научные организации, существовавшие на всей советской территории, они поддержат аналогичную модель развития.

Важно отметить, однако, что влияние Heimatkunde на краеведение не выходило далеко за рамки таких первоначальных контактов. В начале 1920-х годов, по мере роста значимости и престижа российского краеведения, когда сам термин «краеведение» начал приобретать свои современные коннотации, расширяясь за счет включения движений и групп, изначально не связанных с Центральным бюро и его филиалами или, если на то пошло, с дореволюционным педагогическим родиноведением, исследователи в значительной степени перестали ссылаться на немецкую Heimatkunde. Политические обстоятельства несомненно сыграли в этом сдвиге свою роль. После революции российские педагоги и деятели культуры постепенно потеряли контакт с коллегами и друзьями в Западной Европе, у них больше не было такого легкого доступа к текущим публикациям из-за рубежа, диктат большевистской идеологии часто мешал им признавать связь между их работой и культурными или научными тенденциями в капиталистических странах Запада. Однако также представляется вероятным, что советские краеведы перестали говорить о Heimatkunde, потому что по мере расширения концепции того, что представляло собой краеведение, связь между этой формой региональной науки и ее немецкой предшественницей стала казаться более слабой. Лишь некоторые из элементов и тенденций, начавшие в 1920-х годах определяться как формы краеведения, возникли под влиянием Heimatkunde. Ряд подходов к локальному исследованию, которые развивались в России, включая, в частности, формы экскурсионной работы и охраны памятников, практикуемые в Санкт-Петербурге и Москве, возможно, казались многим специалистам несовместимыми по духу с немецкой провинциальной наукой.

С начала 1920-х годов краеведение пошло в значительной степени независимым курсом развития. Оно эволюционировало в отрыве от Heimatkunde и каких-либо других западных форм региональных исследований. Сформировавшись под влиянием уникальных исторических обстоятельств и особой социальной среды, оно взяло на себя различные функции и приобрело собственные традиции. Оно вобрало в себя тренды как высокой, так и низкой культуры, движения, программы и подходы, как разработанные в исторических столицах России, так и те, которые чаще ассоциируются с провинциальными областями, типы исследований, характерные как для профессионалов, так и для различных любителей. Подвергнутое поистине жестокой чистке в начале 1930-х годов, оно потеряло большую часть своего импульса к росту и превратилось в интеллектуальное захолустье. Оно дождалось своего возрождения лишь в постсталинские годы, и даже тогда посторонние часто относились к нему с определенной долей снисходительности из-за его неоднородной истории и ассоциаций с дилетантизмом. Отчасти по этой причине краеведению, как правило, уделялось меньше внимания, чем более устоявшимся дисциплинам, и оно регулировалось менее строго. В поздний советский период это стало удобным выходом для разного рода разочарованных интеллектуалов: ученые, заинтересованные в изучении культурного наследия, экологии или географии какой-либо части советской территории (определенного города, области или даже автономной республики), часто обнаруживали, что они могут сказать больше как краеведы, чем как историки, этнографы и географы. По крайней мере в некоторой степени эта область представляла собой форум для выражения антицентристских настроений, связующее звено в сопротивлении диктату Кремля и гегемонии официальных советских (в отличие от региональных) культурных моделей.

Освобожденное практически от всех внешних ограничений с приходом гласности и перестройки, краеведение пережило еще один ренессанс, захватив воображение широких слоев населения. Во многих районах Советского Союза в конце 1980-х и начале 1990-х годов изучение местной истории, культурных традиций и экологических проблем стало чрезвычайно модным. Издательства стремились опубликовать как старые, так и новые путеводители, в некоторых случаях выпуская книги тиражом более 100 000 экземпляров. Возникали новые общества охраны памятников культуры и учебные кружки, специализирующиеся на региональной истории, ветераны-краеведы стали признанными авторитетами и, в какой-то степени, местными знаменитостями. Они постоянно появлялись на телевидении и радио, в региональных газетах, входили в состав комитетов, которым было поручено определять судьбу памятников советской эпохи, играли важную роль в восстановлении дореволюционных топонимов во многих районах и разрабатывали образовательные программы для школ.

В самый ранний постсоветский период интерес к краеведению часто воспринимался как важный показатель либеральных политических взглядов. В своих научных работах и в презентациях, которые российские краеведы делали для средств массовой информации, они постоянно указывали на беспорядок, привнесенный старой советской системой экономической и политической централизации. Они документировали экологические катастрофы и разрушение архитектурных ансамблей, они боролись за возвращение забытых названий улиц и давно демонтированных памятников царской эпохи, они говорили о пренебрежении, которое партийные лидеры и правительственные чиновники часто проявляли к местным нуждам, традициям и устремлениям. В результате их часто считали (и во многих случаях они сами себя так воспринимали) решительными сторонниками либеральных реформ, введенных правительством Б. Н. Ельцина. Эта ситуация начала меняться в 1993 году, когда Ельцин приказал танкам стрелять по Белому дому, штаб-квартире российского парламента, убив, по официальным подсчетам, 144 человека. Во многих регионах политические активисты понимали большой конфликт, разразившийся в Москве между исполнительной и законодательной ветвями власти, как борьбу между центральным правительством и местными интересами и зловеще говорили о возвращении централизации в советском стиле. Новая конституция, которую администрация Ельцина протолкнула после трагедии в Белом доме, мало что сделала для успокоения таких опасений: она передала огромные полномочия в руки президента, ограничив прерогативы региональных представителей и чиновников по ряду важных аспектов.

На протяжении середины и конца 1990-х годов росла напряженность между центральным правительством в Москве и различными регионами. Враждебные передовицы заполняли газеты после особенно спорных президентских актов и кампаний. Критики утверждали, что Ельцин и его соратники проявляют столь же малую терпимость к местной инициативе, как и советские лидеры, и демонстрируют аналогичную склонность контролировать каждый шаг управляющих региональными делами. По мере обострения споров вокруг новой централизации краеведение, как и следовало ожидать, постепенно возобновило свою традиционную функцию форума для выражения оппозиционных по отношению к центральному правительству взглядов. Хотя некоторые самопровозглашенные краеведы придерживались «либеральной» позиции и защищали политику президента как необходимую для осуществления фундаментальных экономических и политических реформ, стали высказываться и противоположные мнения. На конференциях, посвященных региональным исследованиям, в путеводителях, написанных для российских читателей, в опубликованных сборниках статей и учебниках краеведы все чаще выражали беспокойство по поводу роли Москвы (то есть центра) в русской культуре. Они описывали проблемы и страдания, вызванные вмешательством москвичей в дела других городов и регионов в прошлом, они делали завуалированные намеки на нынешнюю борьбу за власть. Антицентристская риторика с особой регулярностью всплывала в исследованиях и обсуждениях истории культуры таких городов, как Санкт-Петербург и Новгород, которые когда-то соперничали с Москвой по влиянию и, по крайней мере по некоторым данным, в разные периоды подвергались террору со стороны агентов столицы. Грандиозная чистка Новгорода Иваном IV в XVI веке, отправка в лагеря и казни огромного числа местных жителей в обоих городах в сталинские годы, неспособность центра защитить западные районы Советского Союза во время Второй мировой войны свидетельствовали, по мнению некоторых исследователей, о постоянной ревности и нетерпимости Москвы по отношению ко всем бывшим и потенциальным соперникам[331].

По некоторым данным, в середине и конце 1990-х годов интерес к краеведению снизился: не так успешно продавались путеводители на русском языке и другие публикации по региональной истории и культуре, сократилась посещаемость собраний краеведческих организаций, уменьшился интерес к сохранению наследия прошлого и решению экологических проблем. Эти изменения наверняка стали результатом более масштабных процессов в российском обществе. Многие семьи располагали небольшим доходом и покупали меньше книг, изо всех сил пытаясь свести концы с концами. Россияне дольше работали и меньше времени тратили на чтение и социальную активность. Экономические потрясения и политическая коррупция привели к повсеместному отчаянию, когда, отдыхая от трудов, люди искали не только знаний, но и избавления от проблем. Резко улучшился доступ как к западной, так и к национальной популярной культуре, а социальные механизмы, которые в советский период поощряли практически всеобщий интерес к высокой культуре и научной деятельности, сломались. В результате массовое участие во многих самообразовательных начинаниях и добровольных культурных проектах сократилось: набор на общеобразовательные курсы для взрослых в большинстве крупных музеев снизился, учебные кружки при культурных центрах прекратили свое существование, продажи книг во многих академических областях уменьшились.

Поскольку аналогичные тенденции затронули широкий спектр других областей и культурных начинаний, снижение вовлеченности взрослых неспециалистов в региональные исследования, произошедшее в середине и конце 1990-х годов, вероятно, не следует воспринимать как признак того, что сама дисциплина претерпевала серьезный кризис. По многим другим показателям краеведение на протяжении последнего десятилетия продолжало процветать. Проходили конференции, регулярно появлялись новые публикации (хотя и небольшими тиражами), постепенно росли академические секции и центры, посвященные краеведению. Во многих городах, включая Санкт-Петербург, краеведение стало важным и обязательным компонентом учебной программы начальной и средней школы. Учащиеся получали не менее часа в неделю занятий по местной истории, географии и культуре. В некоторых регионах были открыты специализированные академии, в которых краеведение являлось основным направлением учебной программы. Учителя математики давали своим ученикам решать словесные задачи, основанные на географии и истории города, с вычислением возраста зданий, спроектированных разными архитекторами. На уроках русского языка учащиеся писали сочинения с обилием причастий о любимых памятниках или ставили знаки препинания на рабочих листах с текстами об особо примечательных местах или событиях. Учителя музыки рассказывали своим ученикам о местных ансамблях, учителя рисования выводили учеников на улицу делать эскизы фасадов известных зданий или изображать панорамные виды[332]. В Санкт-Петербурге учащиеся средних и старших классов как обычных, так и специализированных школ читали отрывки из ключевых произведений Бенуа, Курбатова, Анциферова и Столпянского. Для них регулярно публиковались антологии и учебники, содержащие фрагменты известных путеводителей, эссе и классических литературных описаний города[333].

Сторонники как создания отдельных курсов по краеведению, так и введения в школьную программу учебных материалов, связанных с изучением местных достопримечательностей, часто утверждают, что краеведение по своей природе способствует росту национально-патриотических настроений, что приобретение знаний о местной истории и культуре неизменно помогает привить молодежи искреннее уважение к родине в целом. Этот аргумент отнюдь не нов: как уже было отмечено в основной части этой работы, в первые десятилетия XX века и в постсталинские годы российские педагоги, интересующиеся краеведением, часто утверждали то же самое[334]. Только научившись любить свой родной город или регион, говорили они, учащиеся могут обрести истинную привязанность к стране в целом.

Несомненно, учебная программа по краеведению способна выполнить такие задачи. Если научить видеть то, что находится рядом, считать его ценным и интересным не только из-за внутренних свойств, но и потому, что оно представляет собой часть большего (и даже более увлекательного) целого, многие изучающие краеведение, вероятно, совершат скачок от любви к своей окрестности, городу и региону к более масштабным формам географической привязанности. Но главная ли это цель краеведения сегодня? Так ли последовательно проводились в России исследования на местном уровне? Краеведение – сложное и неоднозначное явление. Хотя его часто пропагандируют как помощника в объединении обширного и разнородного государства, оно также часто служило отдушиной для региональных и сепаратистских устремлений, что в целом способствовало разделению не меньше, чем консолидации. Оно более явно поощряет местную гордость и соперничество, чем национально-патриотические чувства. В этом отношении краеведение, по всей видимости, отличается от родственной ему зарубежной дисциплины Heimatkunde, которая, по мнению многих современных ученых, сыграла важную роль в объединении современного немецкого государства в конце XIX века [Confino1997: 9–13].

В последние годы российские краеведы предприняли некоторые предварительные шаги по налаживанию связей со своими наиболее явными коллегами в таких странах, как Германия, Франция и Соединенные Штаты. Они участвовали в ряде международных конференций по региональным исследованиям и сами их организовывали. Они приглашали иностранных ученых, работающих над темами, не связанными с российской территорией, для участия в публикациях[335]. По большей части, однако, контакты со специалистами по другим формам науки о местности оставались довольно поверхностными и, как правило, привлекали внимание к особенностям краеведения не в большей степени, чем к любой более широкой общности интересов. Необычайно драматичная история краеведения и его связь с различными формами политической активности отличают его от многих западных аналогов. Рассматриваемые во многих западных странах, в том числе и в первую очередь в Соединенных Штатах, с точки зрения социальной функциональности, а не тематической направленности, дисциплины идентичности, которые исследуют пол, сексуальные предпочтения, этническую принадлежность и расу, представляют собой более близкие аналоги краеведения, чем те, которые сосредоточены на регионализме. Они кажутся более актуальными для современных политических и культурных дебатов, они чаще вовлечены в борьбу между силами, борющимися за и против фундаментальных социальных изменений.

Вероятно, это не должно вызывать удивления. В Соединенных Штатах, возможно, самые значительные и продолжительные культурные дебаты за всю нашу короткую историю вращаются вокруг вопроса о правах личности и групп. С момента зарождения нашей нации мы изо всех сил пытались дать определение понятию равенства и спрашивали себя, на какие слои нашего населения оно должно распространяться. Некоторые из наиболее очевидных трещин в нашей политической системе сегодня указывают на различия в расовой, этнической и половой принадлежности и в некоторой степени в сексуальных предпочтениях. Хотя проблеме индивидуальных и групповых прав в России уделялось и уделяется значительное внимание, можно утверждать, что видное место в национальном нарративе занимала проблема отсталости. Многократно на протяжении последних трех столетий российские интеллектуалы поднимали вопрос о развитии. Они пытались выделить Россию по отношению к различным западным странам – находится ли она впереди, позади или вообще в каком-то отдельном континууме? Они задавали себе вопрос, должно ли государство следовать по стопам Германии, Англии, Франции и Соединенных Штатов или оставаться верным местным культурным традициям. Этот большой диалог о моделях развития, как я предлагала выше в данном заключении, часто проводился с помощью географического описания. Русские писатели и общественные мыслители, начиная с XVIII века, в произведениях о Москве, Санкт-Петербурге и провинции описывали состояние своей родины и размышляли о ее судьбе. Когда они указывали на позитивные или негативные события, когда они хвалили или критиковали те или иные аспекты местной жизни, они также косвенным образом занимали позиции по более масштабным проблемам и вопросам: успех или провал национальных политических, экономических и социальных реформ, желательность продолжения вестернизации или модернизации. В результате как региональные ландшафты, так и идентичности приобрели в российской культуре иное значение, чем во многих других обществах. Идентификация себя как москвича, петербуржца или жителя провинции во многих случаях подразумевала что-то связанное с идеологической ориентацией (поддержкой / ассоциацией с той или иной моделью развития), а не только с местом происхождения или проживания и привычками (манерой речи, поведения, преобладающим стилем одежды).

В России ассоциации, вызываемые специфическими ландшафтами и маркерами местной идентичности, периодически менялись в ответ на изменения социальных и политических обстоятельств. Например, после того как Петербург в 1918 году потерял свой статус столицы, город и его жители перестали восприниматься как представители бюрократии и имперской мощи. Аналогичным образом, после распада Советского Союза Москва в значительной степени заменила Петербург как самый «западный» российский город, и ее жители, как и их северные собратья в XIX веке, все чаще приобретают репутацию «иностранцев в своем отечестве»[336]. В таких случаях конкретное значение, придаваемое тем или иным географическим маркерам, изменилось, но сами термины не утратили своего общего культурного значения. В каждый период современной российской истории, включая нынешнюю постсоветскую эпоху, региональные ландшафты и категории идентичности оставались семантически заряженными. Неудивительно, что в этой культурной среде процветает краеведение – дисциплина, которая одновременно исследует и продвигает местные привязанности.

В течение последнего столетия дисциплины, связанные с идентичностью человека, стали пользоваться огромной популярностью во многих частях земного шара. Кажется, что мы, достигнув удовлетворительных знаний о физическом существовании и проверив самые очевидные пути философской и теологической мысли, наконец обратились к рассмотрению базового словаря идентичности, терминов и категорий, которые люди используют в своем стремлении отличить себя от других. На Западе мы начали задаваться вопросом, представляет ли раса культурную конструкцию или имеет какую-то основу в природе. Мы исследуем, изучаем гендерные и сексуальные стереотипы и манипулируем ими. В России ученые изучают, как местные ландшафты могут порождать мифы и модели идентичности, что значит быть москвичом, петербуржцем или одесситом, исследователи анализируют связи людей с регионами, в которых они проживают.

Поскольку конструкции идентичности ни в коем случае не универсальны, поскольку культура по всему миру понимает и оценивает даже такие базовые понятия, как раса и пол, очень по-разному, следует ожидать по крайней мере некоторых различий в том, как изучается идентичность в разных странах. Дисциплины, которые впервые появились на Западе, такие как «гендерные исследования», при переносе в другую среду могут приобретать новые черты и развиваться неожиданным образом. В таких странах, как Россия, несмотря на давление западничества, традиции национальной идентичности иногда сохраняются и даже процветают. Хотя экономическое и политическое господство великих демократий Запада и нынешняя система распределения академической и культурной помощи на международном уровне, как правило, способствуют гомогенизации систем научных исследований, представляется маловероятным, что культурные различия в стремлении к знаниям когда-либо исчезнут полностью. Дисциплины, как и большинство сложных социальных структур, чрезвычайно устойчивы: они могут адаптироваться и изменяться в соответствии с новыми научными открытиями, финансовыми, политическими или культурными реалиями, но если они полностью не перестанут выражать потребности, стремления и навязчивые идеи общества, в котором они функционируют, то они вряд ли исчезнут полностью.

Архивы

ОР РНБ – Отдел рукописей Российской национальной библиотеки

РГИА – Российский государственный исторический архив

СПбФ АРАН – Санкт-Петербургский филиал Архива Российской академии наук

ЦГАЛИ СПб – Центральный государственный архив литературы и искусства Санкт-Петербурга

ЦГИА СПб – Центральный государственный исторический архив Санкт-Петербурга

Библиография

Академическое дело 1993 – Академическое дело 1929–1931 гг. Вып. 1. СПб.: Библиотека Российской академии наук, 1993.

Аксаков 1915 – Аксаков К. С. Семисотлетие Москвы // Сочинения. Т. 1. СПб.: без издателя, 1915. С. 598–605.

Аксаков 1981 – Аксаков К. С. Физиология Петербурга… // Аксаков К. С., Аксаков И. С. Литературная критика. М.: Современник, 1981. С. 161–166.

Александров 1986 – Александров Ю. М.: Диалог путеводителей. М.: Московский рабочий, 1986.

Анненский 1979 – Анненский И. Ф. Книги отражений // Литературные памятники. М.: Наука. 1979.

Анциферов 1921 – Анциферов Н. П. Непостижимый город: Петербург в поэзии А. Блока // Об Александре Блоке: сборник статей. Пг.: без издателя, 1921. С. 285–325.

Анциферов 1925 – Анциферов Н. П. Наша улица (Опыт подхода к изучению города) // Экскурсия в современность / Ред. Н. А. Кузнецов, К. В. Ползикова-Рубец. Л.: Губоно, 1925. С. 5–51.

Анциферов 1926а – Анциферов Н. П. Пути изучения города как социального организма: опыт комплексного подхода. Изд. 2-е. Л.: Сеятель, 1926.

Анциферов 1926б – Анциферов Н. П. Теория и практика литературных экскурсий. Л.: Сеятель, 1926.

Анциферов 1926в – Анциферов Н. П. Теория и практика экскурсий по обществоведению. Л.: без издателя, 1926.

Анциферов 1926г – Анциферов Н. П. Лица рынков (Садовая, ныне улица 3-го июля в Ленинграде): Краеведческий материал для экскурсии по социальному и экономическому быту // По очагам культуры: Новые темы для экскурсий по городу / Ред. И. М. Гревс. Л., 1926. С. 57–108.

Анциферов 1929 – Анциферов Н. П. Пушкин в Царском Селе (Литературная прогулка по Детскому Селу). Экскурсионно-лекторская база Облоно. В помощь экскурсанту и туристу. Л.: Типография Облфо, 1929.

Анциферов 1940 – Анциферов Н. П. Лермонтовские места в окрестностях Ленинграда // По лермонтовским местам. М.: Гослитмузей, 1940. С. 102–110.

Анциферов 1946 – Анциферов Н. П. Пригороды Ленинграда. М.: Государственный литературный музей, 1946.

Анциферов 1949 – Анциферов Н. П. Методика изучения и показа литературной жизни края в экспозиции краеведческих музеев. М.: Госкультпросветиздат, 1949.

Анциферов 1950 – Анциферов Н. П. Пушкин в Царском Селе. М.:, Госкультпросветиздат, 1950.

Анциферов 1990 – Анциферов Н. П. Душа Петербурга: В 2 т. Л.: Лира, 1990.

Анциферов 1991а – Анциферов Н. П. Быль и миф Петербурга // Анциферов Н. П. Душа Петербурга. Петербург Достоевского. Быль и миф Петербурга: Репринт изданий 1922, 1923 и 1924 годов. М.: Книга, 1991.

Анциферов 1991б – Анциферов Н. П. Непостижимый город… Душа Петербурга; Петербург Достоевского; Петербург Пушкина. Л.: Лениздат, 1991.

Анциферов 1992 – Анциферов Н. П. Из дум о былом: Воспоминания. М.: Феникс; Культурная инициатива, 1992.

Анциферов, Анциферова 1926а – Анциферов Н. П., Анциферова Т. Н. Книга о городе 1. Город как выразитель сменяющихся культур. Л.: Брокгауз-Ефрон, 1926.

Анциферов, Анциферова 1926б – Анциферов Н. П., Анциферова Т. Н. Книга о городе 2. Современные города. Л.: Брокгауз-Ефрон, 1926.

Анциферов, Анциферова 1927 – Анциферов Н. П., Анциферова Т. Н. Книга о городе 3. Жизнь города. Л.: Брокгауз-Ефрон, 1927.

Анциферов, Петри 1924 – Анциферов Н. П., Петри Г. Э. Исторические экскурсии по Эрмитажу. Л.: Прибой, 1924.

Ахматова 1979 – Ахматова А. А. Стихотворения и поэмы. 2-е изд. Библиотека поэта. Большая серия. Л.: Советский писатель, 1979.

Батюшков 1984 – Батюшков К. Н. Прогулка в Академию художеств // Петербург в русском очерке XIX в. / Ред. М. В. Отрадин. Л.: Издательство ЛГУ, 1984. С. 25–31.

Бахтиаров 1994 – Бахтиаров А. А. Брюхо Петербурга: Очерки столичной жизни. СПб.: Ферт, 1994.

Башуцкий 1834 – Башуцкий А. Панорама Санкт-Петербурга: В 3 т. СПб.: Типография вдовы Плюшара, 1834.

Башуцкий 1986 – Башуцкий А. Наши, списанные с натуры русскими. СПб.: Я. А. Исаков, 1841–1842. Факсимильное издание с обширными комментариями, 2 тома. М.: Книга, 1986.

Безбах 1926 – Безбах С. А. К истории краеведческой работы в Ленинграде: Общество «Старый Петербург – Новый Ленинград». Отделение общества в северных окрестностях. Л., 1926.

Бейсов 1966 – Бейсов П. С. Свободное слово бессмертно. Саратов: Приволжское книжное издательство, 1966.

Белинский 1991а – Белинский В. Г. Введение // Физиология Петербурга / Ред. В. И. Кулешов. М.: Наука, 1991. С. 6–13.

Белинский 1991б – Белинский В. Г. Петербург и Москва // Физиология Петербурга / Ред. В. И. Кулешов. М.: Наука, 1991. С. 14–38.

Белый 1994 – Белый А. Собрание сочинений: В 14 т. Т. 2: Петербург: Роман в восьми главах с прологом и эпилогом / Ред. В. М. Пискунов. М.: Республика, 1994.

Бенуа 1910 – Бенуа А. Царское село в царствование императрицы Елисаветы Петровны. [СПб:] Типография «Товарищество Р. Голике и А. Вильборга», 1910.

Бенуа 1968 – Бенуа А. Н. Александр Бенуа размышляет / Ред. И. С. Зильберштейн, А. Н. Савинов. М.: Советский художник, 1968.

Бенуа 1990–1993 – Бенуа А. Н. Мои воспоминания в пяти книгах. Изд. 2-е, дополненное: В 2 т. М.: Наука, 1993.

Бенуа 1991 – Бенуа А. Н. Живописный Петербург // Сказ о Санкт-Питербурхе: из истории города Санкт-Петербурга в бытность его столицею государства российского: сборник подлинных повествований, составленных для пользы и удовольствия почтенных горожан и уважаемых господ путешественников / Сост. С. Надежкин. Л.: Библиотека «Звезды», 1991. С. 131–138.

Бенуа 1994 – Бенуа А. Н. Возникновение «Мира искусства». 1928. Репринт: Старая книга по искусству. М.: Искусство, 1994.

Беспятых 1991 – Беспятых Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях: Введение. Тексты. Комментарии. Л.: Наука, 1991.

Беспятых 1997 – Беспятых Ю. Петербург Анны Иоанновны в иностранных описаниях: введение, тексты и комментарии / Ред. Ю. Н. Беспятых. СПб.: Блиц, 1997.

Бестужев-Марлинский 1988 – Бестужев-Марлинский А. А. Подражание первой сатире Буало. Л.: Издательство ЛГУ, 1988. С. 57–59.

Блинов 1988 – Блинов А. М. Эти люди были подвижниками // Ленинградская панорама. 1988. № 9. С. 38–39.

Богданов 1779 – Богданов А. И. Историческое, географическое и топографическое описание Санкт-Петербурга от начала создания его с 1703 по 1751 год / Ред. В. Рубан. СПб.: Без издателя, 1779.

Богданов 1997 – Богданов А. И. Описание Санктпетербурга: Полное издание уникального российского историко-географического труда середины XVIII века / Под ред. К. И. Логачева и В. С. Соболева. СПб.: Северо-Западная Библейская комиссия; Санкт-Петербургский филиал Архива РАН, 1997.

Божерянов 1903 – Божерянов И. Невский проспект, 1703–1903. Культурно-исторический очерк двухвековой жизни С.-Петербурга: В 2 т. СПб.: Тип. А. И. Вильборга, 1903.

Бурьянов 1838 – Бурьянов В. Прогулка с детьми по Санкт-Петербургу и его окрестностям: В 3 т. СПб: Типография Главного Управления путей сообщения и общественных организаций, 1838.

Бутин 1928 – Краеведный сборник (пособие для школ 1-й и 2-й ступени) / Ред. И. А. Бутин. Л.: Издание Леноблоно, 1928.

Вейнерт 1921 – Вейнерт Я. А. Общая согласованная программа художественно-исторических экскурсий // Школьные экскурсии, их значение и организация: Сборник научно-педагогических статей. Изд. 2-е., перераб. и доп. / Сост. Б. Е. Райков. Пг.: Госиздат, 1921. С. 397–406.

Векслер 2000 – Векслер А. Ф. Санкт-Петербург. XX век. Что? Где? Когда? СПб.: Паритет, 2000.

Виганд 1933 – Виганд М. Г. Путеводитель по Ленинграду с приложением нового плана г. Ленинграда / Ред. М. Г. Виганд. Л.: Леноблисполком и Ленсовет, 1933.

Вильчковский 1992 – Вильчковский С. Н. Царское Село. 1911. Репринт: СПб.: Титул, 1992.

Враская 1982 – Враская О. Б. Архивные материалы И. М. Гревса и Н. П. Анциферова по изучению города // Археологический ежегодник за 1981 год. М.: Наука, 1982. С. 303–316.

Вяземский 1988 – Вяземский П. А. Петербург // Петербург в русской поэзии. XVIII – начало XIX века / Ред. М. В. Отрадин. Л.: Издательство ЛГУ, 1988. С. 67–70.

Вялова 1979 – Вялова С. О. К творческой биографии профессора И. М. Гревса // Из истории рукописных и старопечатных собраний (Исследования. Обзоры. Публикации.). Сборник научных трудов / Ред. Л. Л. Альбина, И. Н. Курбатова, М. И. Стецкевич. Л.: Государственная публичная библиотека, 1979. С. 128–141.

Гейрот 1991 – Гейрот А. Ф. Описание Петергофа. 1868. Репринт: Л.: Аврора, 1991.

Георги 1996 – Георги И. Г. Описание российско-императорского столичного города Санкт-Петербурга и достопамятностей в окрестностях оного с планом. СПб.: Лига, 1996.

Герцен 1954 – Герцен А. И. Новгород Великий и Владимир-на-Клязьме // Герцен А. И. Собрание сочинений: В 30 т. Т. 2. М.: Академия наук СССР, 1954. С. 33–48.

Герцен 1984 – Герцен А. И. Москва и Петербург // Петербург в русском очерке XIX в. / Ред. М. В. Отрадин. Л.: Издательство ЛГУ, 1984. С. 51–58.

Гиленсон 1936 – В помощь работнику музея: законы, разъяснения, распоряжения по музейному строительству / Ред. А. Б. Гиленсон. М.: Наркомпрос РСФСР, 1936.

Голлербах 1922а – Голлербах Э. Ф. Детскосельские дворцы-музеи и парки: Путеводитель. СПб.: Госиздат, 1922.

Голлербах 1922б – Голлербах Э. Ф. Царское Село в поэзии / Ред. Н. О. Лернер. Пг.: Парфенон, 1922.

Голлербах 1990а – Голлербах Э. Ф. Диоскуры и книга: Библиофильский дифирамб (1920–1930). Л.: Издание автора на правах рукописи, 1930. Факсимильное издание: М.: ДоК РСФСР. Всероссийская ассоциация библиофилов, 1990.

Голлербах 1990б – Голлербах Э. Ф. Город муз. Царское Село в поэзии. Приложение к факсимильному изданию / Статья и комментарий О. С. Острой и Л. И. Юниверга. М.: Книга, 1990.

Голлербах 1993 – Голлербах Э. Ф. Город муз. Царское Село в поэзии. 1930. Репринт: СПб.: Арт-Люкс, 1993.

Голлербах, Лансере 1924 – Чарльз Камерон: Сборник / ред. Э. Ф. Голлербах и Н. Е. Лансере. М.: Госиздат, 1924.

Головин 1903 – Головин Н. А. Петербург в петровское время: Исторический очерк. СПб: Товарищество М. О. Вольф, 1903.

Голубева 1997 – Голубева И. А. Историк-петербурговед Петр Николаевич Столпянский (1872–1938): Биографический очерк // Журнал любителей искусства. 1997. № 8–9. С. 74–82.

Голубева 2000 – Голубева И. А. Неизвестный П. Н. Столпянский // Феномен Петербурга: Труды международной конференции, состоявшейся 3–5 ноября 1999 года во Всероссийском музее А. С. Пушкина / Ред. Ю. Н. Беспятых. СПб.: Блиц, 2000. С. 166–177.

Гордины 1983 – Гордин А. М., Гордин М. А. Путешествие в пушкинский Петербург. Л.: Лениздат, 1983.

Гордины 1995 – Гордин А. М., Гордин М. А. Пушкинский век: Панорама столичной жизни. СПб.: Пушкинский фонд, 1995.

Грабарь 1994 – Грабарь И. Э. Петербургская архитектура в XVIII и XIX вв. // История русского искусства. Т. 3. Репринт: СПб.: Лениздат, 1994.

Гревс 1910 – К теории и практике «экскурсий», как орудия научного изучения истории в университетах / Ред. И. М. Гревс. СПб.: Сенатская типография, 1910.

Гревс 1923 – Гревс И. М. Краеведение и экскурсионное дело // Вопросы экскурсионного дела: По данным Петроградской экскурсионной конференции 10–12 марта 1923 г. / Ред. Б. Е. Райков. Пг.: Культ.-просвет. кооп. изд-во «Начатки знаний», 1923. С. 3–10.

Гревс 1925а – Гревс И. М. Тургенев и Италия (культурно-исторический этюд). Л.: Брокгауз и Эфрон, 1925.

Гревс 1925б – Экскурсии в культуру: Методический сборник / Ред. И. М. Гревс. М.: Мир, 1925.

Гревс 1926а – По очагам культуры: Новые темы для экскурсий по городу. Методический сборник / Ред. И. М. Гревс. Л.: Сеятель, 1926.

Гревс 1926б – Гревс И. М. Краеведение в современной германской школе: Материалы для реформы учения. Л.: Брокгауз и Эфрон, 1926.

Гревс 1946 – Гревс И. М. Тацит. М.: Академия наук СССР, 1946.

Гурвич 1931 – Гурвич Л. М. Очередные задачи туристического движения. 2-е изд. Библиотека пролетарского туриста. М.; Л.: ОГИЗ; Физкультура и туризм, 1931.

Гурьянов 1827–1831 – Гурьянов И. Г. Москва, или Исторический путеводитель по знаменитой столице Государства Российского, заключающий в себе: 1. Историю сего Престольного города от начала оного до наших времен; 2. Подробное описание всех важных событий, случившихся в оном; 3. Описание находящихся в нем редкостей, монастырей, церквей и разных зданий и памятников, с показанием времени и причин их основания; 4. Сведение о всех местах, замечательных по какому-нибудь Историческому происшествию; 5. Обычаи древних времен; 6. Различные церковные и гражданские церемониалы; 7. Богатство и штат Двора Царского; 8. Описание одежды, монетного курса и цен произведений, к разным временам относящихся; 9. Биографии Митрополитов и Патриархов; 10. Статистическое и топографическое обозрение сей столицы в нынешнем ее состоянии. В 4 т. М.: Типография С. Селивановского, 1827–1831.

Данилов 1915 – Данилов В. В. Дедушка русских исторических журналов: «Отечественные записки» П. П. Свиньина // Исторический вестник. 1915. № 7. С. 109–129.

Дарвинский 2000 – Санкт-Петербург. 1703–1917 / Ред. А. В. Дарвинский. СПб.: Глагол, 2000.

Дарвинский, Старцев 1997 – История Санкт-Петербурга XX в. / Ред. А. В. Дарвинский, В. И. Старцев. СПб.: Глагол, 1997.

Державин 1988 – Державин Г. Р. Шествие по Волхову российской Амфитриты // Петербург в русской поэзии. XVIII – начало XX века / Ред. М. В. Отрадин. Л.: Издательство ЛГУ, 1988. С. 44–45.

Добужинский 1921 – Добужинский М. В. Петербург в двадцать первом году. [Пг:] Комитет популяризации художественных изданий при Российской академии истории материальной культуры, 1921.

Добужинский 1987 – Добужинский М. В. Воспоминания. М.: Наука, 1987.

Долгополов 1984 – Долгополов Л. К. Петербург Александра Бенуа // Ленинградская панорама / Ред. Я. А. Гордин. Л.: Советский писатель, 1984. С. 385–405.

Долгополов 1985 – Долгополов Л. К. Миф о Петербурге и его преобразование в начале века // Долгополов Л. К. На рубеже веков: О русской литературе конца XIX – начала XX века. Л.: Советский писатель, 1985. С. 150–194.

Дриалицын 1989 – Дриалицын Д. Из истории Соловецкого общества краеведения (СОК) // Анциферовские чтения. Материалы и тезисы конференции 20–22.12.1989 г. / Ред. А. И. Добкин, А. В. Кобак. Л.: Ленинградское отделение советского фонда культуры, 1989. С. 68–71.

Животов 1894–1895 – Животов Н. Н. Петербургские профили: В 4 т. СПб.: Без издателя, 1894–1895.

Жуков 1989 – Жуков Ю. Н. Становление и деятельность советских органов охраны памятников истории и культуры, 1917–1920 гг. М.: Наука, 1989.

Закс 1976 – Закс А. Б. Опыт изучения и пропаганды истории революционной Москвы в 20-е годы XX в. // Из истории экономической и общественной жизни России. Сборник статей к 90-летию академика Николая Михайловича Дружинина / Ред. Л. В. Черепнин. М.: Наука, 1976. С. 273–286.

Ионова 1957 – Ионова О. В. Создание сети краеведческих музеев РСФСР в первые десять лет Советской власти // Очерки из истории музейного дела в СССР. Т. 1 // Труды Научно-исследовательского института музееведения. М.: Госиздат культурно-просветительной литературы, 1957. С. 37–72.

Ионова 1961 – Ионова О. В. Из истории строительства краеведческих музеев РСФСР // Очерки истории музейного дела в СССР. Т. 5 // Труды Научно-исследовательского института музееведения. М.: Советская Россия, 1961. С. 80–175.

Каган 1996 – Каган М. С. Град Петров в истории русской культуры. СПб.: Славия, 1996.

Каганович 1986 – Каганович Б. С. И. М. Гревс – историк средневековой городской культуры // Городская культура: Средневековье и начало Нового времени / Ред. В. И. Рутенбург. Л.: Наука, 1986. С. 216–235.

Карнович 1860 – Карнович Е. П. Санкт-Петербург в статистическом отношении. СПб.: Военная типография, 1860.

Каспаринская 1991 – Музей и власть. Часть 1 / Ред. С. А. Каспаринская М.: НИИК, 1991.

Качурин и др. 1996 – Качурин М. Г. и др. Санкт-Петербург в русской литературе: Учебник-хрестоматия для 9–11 кл. средних школ, гимназий, лицеев, колледжей. Изд. 2-е., перераб. и доп.: В 2 т. СПб.: Свет, 1996.

Кобак и др. 2000 – Методология региональных исторических исследований: Материалы международного семинара, 19–20 июня 2000 года, Санкт-Петербург / Ред. А. Кобак и др. СПб.: Нотабене, 2000.

Кобленц 1958 – Кобленц И. Н. Андрей Иванович Богданов, 1692–1766. М.: АН СССР, 1958.

Ковачев 1999 – Ковачев А. Българското краезнание в периода 1878–1912 г. Велико Търново, 1999. [Болгарский]

Кон 1934 – Сборник постановлений по музейному строительству РСФСР, 1931–1934 гг. / Ред. Ф. Я. Кон. М.: Издание музейного отдела НКП РСФСР, 1934.

Конечный 1987 – Конечный А. М. Общество «Старый Петербург – Новый Ленинград», 1921–1938. По материалам Государственной публичной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина // Т. 7. М.: Советский художник, 1987. С. 249–252.

Конечный 1989 – Конечный А. М. Н. П. Анциферов – исследователь Петербурга // Петербург и губерния: Историко-этнографические исследования / Ред. Н. В. Юхнева. Л.: Наука, 1989. С. 154–161.

Конечный 1994 – Конечный А. М. К истории гуманитарного отделения Петроградского научно-исследовательского экскурсионного института (1921–1924) // Этнография Петербурга–Ленинграда: Материалы ежегодных научных чтений. Вып. 3 / Ред. Н. В. Юхнева. СПб.: Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера), Российская академия наук, 1994. С. 50–63.

Конради 1924 – Конради В. Г. Экскурсия на государственный фарфоровый завод. Л.: Прибой, 1924.

Костригина 1989 – Костригина Н. А. В. Я. Курбатов – химик // Анциферовские чтения: Материалы и тез. конф. Л., 1989. С. 56–58.

Кузнецов, Ползикова-Рубец 1925 – Экскурсии в современность. Экскурсионная практика Ленинградского Губсоцвоса / Ред. Н. А. Кузнецов, К. В. Ползикова-Рубец. Л.: Издание книжного сектора Губоно, 1925.

Кузьменко 1968 – Материалы к биобиблиографии ученых СССР: Николай Кирьякович Пиксанов / Сост. Р. И. Кузьменко. М.: Наука, 1968.

Курбатов 1912 – Курбатов В. Я. Павловск. Художественно-исторический очерк и путеводитель. СПб.: Издание общины Св. Евгении Красного Креста, 1912.

Курбатов 1913 – Курбатов В. Я. Петербург. Художественно-исторический очерк. СПб.: Издание общины Св. Евгении Красного Креста, 1913.

Курбатов 1916 – Курбатов В. Я. Сады и парки. СПб.: М. О. Вольф, 1916.

Курбатов 1925а – Курбатов В. Я. Детское Село. Прогулки по окрестностям Ленинграда. Л.: ЛГСПС, 1925.

Курбатов 1925б – Курбатов В. Я. Гатчина. Прогулки по окрестностям Ленинграда. Л.: ЛГСПС, 1925.

Курбатов 1925в – Курбатов В. Я. Павловский дворец и парк. Прогулки по окрестностям Ленинграда. Л.: ЛГСПС, 1925.

Курбатов 1925г – Курбатов В. Я. Петергоф. Прогулки по окрестностям Ленинграда. Л.: ЛГСПС, 1925.

Курбатов 1925д – Курбатов В. Я. Стрельна и Ораниенбаум. Прогулки по окрестностям Ленинграда. Л.: ЛГСПС, 1925.

Курбатов 1993 – Курбатов В. Я. Петербург. Художественно-исторический очерк. СПб.: Лениздат, 1993.

Лансере и др. 1995 – Лансере Н. Е. и др. Гатчина при Павле Петровиче Цесаревиче и Императоре. СПб.: Лига, 1995.

Лапшин 1983 – Лапшин В. П. Художественная жизнь Москвы и Петрограда в 1917 году. М.: Советский художник, 1983.

Лапшина 1977 – Лапшина Н. П. Мир искусства. Очерки истории и творческой практики. М.: Искусство, 1977.

Лебединский 1933 – Лебединский С. П. Музеи Ленинграда // Путеводитель по Ленинграду: С приложением нового плана г. Ленинграда / Ред. М. Г. Виганд. Л.: Леноблисполком и Ленсовет, 1933.

Левыкин, Хербст 1988 – Музееведение: Музеи исторического профиля / Ред. К. Г. Левыкин, В. Хербст. М.: Высшая школа, 1988.

Ли 1914–1915 – Ли В. Италия: избранные страны / Ред. П. Муратов; пер. Э. Урениус: В 2 т. М.: Типография М. и С. Сабашниковых, 1914–1915.

Лимонов 1989 – Россия XVIII в. глазами иностранцев. Библиотека «Страницы истории отечества» / Ред. Ю. А. Лимонов. Л.: Лениздат, 1989.

Лимонов 1991 – Россия первой половины XIX в. глазами иностранцев. Библиотека «Страницы истории отечества» / Ред. Ю. А. Лимонов Л.: Лениздат, 1991.

Логачев, Соболев 1987 – Логачев К. И., Соболев В. С. Описание Санкт-Петербурга: Препринт. Л.: ЛО АН СССР, 1987.

Ломоносов 1965 – Ломоносов М. В. Избранные произведения. Изд. 2-е. М.: Советский писатель, 1965.

Лотман 1984 – Семиотика города и городской культуры: Петербург // Труды по знаковым системам XVIII. Ученые записки Тартуского государственного университета. Тарту: Тартуский государственный университет, 1984.

Лотман 1992 – Лотман Ю. М. Символика Петербурга и проблемы семиотики города // Лотман Ю. М. Избранные статьи: В 3 т. Т. 2. Таллинн: Александра, 1992. С. 9–21.

Лотман 1994 – Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре: Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века). СПб.: Искусство-СПб, 1994.

Лотман, Погосян 1996 – Лотман Ю. М., Погосян Е. А. Былой Петербург: Великосветские обеды. СПб.: Пушкинский фонд, 1996.

Лотман, Успенский 1993 – Лотман Ю. М., Успенский Б. А. Отзвуки концепции «Москва – Третий Рим» в идеологии Петра Первого (К проблеме средневековой традиции в культуре барокко) // Лотман Ю. М. Избранные статьи: в 3 т. Т. 3. Таллинн: Александра, 1993. С. 201–212.

Лукомский 1916а – Лукомский Г. К. Современный Петроград: Очерк истории возникновения и развития классического строительства, 1900–1915 гг. Пг.: Свободное искусство, [1916].

Лукомский 1916б – Лукомский Г. К. Старый Петербург: Прогулки по старинным кварталам. Изд. 2-е. Пг.: Свободное искусство, [1916].

Лукомский 1923а – Лукомский Г. К. Санкт-Петербург (Исторический очерк архитектуры и развития города). Мюнхен: Orchis-Verlag, 1923.

Лукомский 1923б – Лукомский Г. К. Старые годы. Берлин: Е. А. Гутнов, 1923.

Лурье, Кобак 1993 – Лурье Л. Я., Кобак А. В. Рождение и гибель петербургской идеи // Музей и город. Тематический выпуск журнала «АРС». СПб.: АО «Арсис», 1993. С. 23–31.

Меркульева 1931 – Меркульева К. Город Ленина. Изд. 2-е. Краевая библиотека школьника. М.: Учебно-педагогическое издательство, 1931.

Милонов 1963 – Милонов Н. А. Писатели Тульского края. Тула: Тульское книжное издательство, 1963.

Милонов 1964 – Милонов Н. А. Русские писатели в Саратовском Поволжье. Саратов: Приволжское книжное издательство, 1964.

Милонов 1985 – Милонов Н. А. Литературное краеведение. М.: Просвещение, 1985.

Минц и др. 1984 – Минц З. Г., Безродный М. В., Данилевский А. A. «Петербургский текст» и русский символизм // Семиотика города и городской культуры: Петербург. Труды по знаковым системам XVIII. Ученые записки Тартуского государственного университета / Отв. ред. серии Ю. М. Лотман. Тарту: Тартуский государственный университет, 1984. С. 78–123.

Михневич 1874 – Михневич В. О. Петербург весь на ладони, с планом Петербурга, его панорамой с птичьего полета, 22 картинками и с добавлением календаря. СПб.: Издание книгопродавца Н. Н. Плотникова, 1874.

Мудров 1997 – Павловск: Императорский дворец, страницы истории / Ред. Ю. В. Мудров СПб.: Арт-Палас, 1997.

Музей Города 1928 – Музей Города к октябрю 1927 года. Л.: Музей Города, 1928.

Н. Н. 1910 – Н. Н. Экскурсионное дело в России и заграницей // Школьные экскурсии, их значение и организация. Педагогический ежегодник, издаваемый при С.-Петербургском лесном коммерческом училище / Под ред. Б. Е. Райкова. Т. 2. С. 249–250.

Общество «Старый Петербург» 1923 – Общество «Старый Петербург», 1921–1923 гг. Пг.: Гос. учебно-практическая школа, типография им. Т. Алексеева, 1923.

Ожегов, Милонов 1985 – Ожегов С. И., Милонов Н. А. Словарь русского языка. М.: Просвещение, 1985.

Окрестности Ленинграда 1927 – Окрестности Ленинграда: Самостоятельная экскурсия. Л.: Прибой, 1927.

Омельченко 1991 – Омельченко Б. Ф. Экскурсионное общение: Познание, воспитание, отдых. М.: Наука, 1991.

Острой 1989 – Острой О. С. Город муз в жизни Э. Ф. Голлербаха // Анциферовские чтения. Материалы и тезисы конференции 20–22.12.1989 г. / Ред. А. И. Добкин, А. В. Кобак. Л.: Ленинградское отделение советского фонда культуры, 1989. С. 43–48.

Острой 1997 – Острой О. С. С чего начиналась петербургиана: Описание путеводителей по городу с момента их возникновения до середины XIX столетия // Невский архив: Историко-краеведческий сборник. Вып. 3 / Ред. А. И. Добкин, А. В. Кобак. СПб.: Атенеум-Феникс, 1997. С. 481–491.

Острой 1998 – Острой О. С. П. Н. Столпянский и его «Петербургиана» в Российской национальной библиотеке. Историко-библиографическое исследование. СПб., 1998.

Острой, Юниверг 1990 – Острой О. С., Юниверг Л. И. Эрих Федорович Голлербах как коллекционер и издатель. Л.: Ленинградская организация добровольного общества книголюбов, 1990.

Остроумова, Бенуа 1922 – Петербург. Автолитографии А. П. Остроумовой. Вступительная статья Александра Бенуа. СПб.: Комитет популяризации художественных изданий при Российской академии истории материальной культуры, 1922.

Отрадин 1984 – Петербург в русском очерке XIX века / Ред. М. В. Отрадин. Л.: Издательство ЛГУ, 1984.

Павелкина 1993 – Павелкина А. М. Музей Старого Петербурга // Музей и город. Тематический выпуск журнала «АРС». СПб.: АО «Арсис», 1993. С. 10–15.

Памятная книжка 1902 – Памятная книжка Тенишевского училища в С.-Петербурге за 1900/1901 учебный год. Год первый. СПб.: Общественная политика, 1902.

Перченок 1991 – Перченок Ф. Ф. Академия наук на великом переломе // Звенья: Исторический альманах. Вып. 1. М.: Прогресс–Феникс–Atheneum, 1991. С. 163–235.

Петров 1884 – Петров П. Н. История Санкт-Петербурга с основания города до введения в действие выборного городского управления, по учреждениям о губерниях, 1703–1782 гг. СПб.: Типография Глазунова, 1884.

Петров, Каменский 1991 – Петров В., Каменский А. Мир искусства. Объединение русских художников начала XX века. СПб.: Аврора, 1991. С. 134.

Пиксанов 1925 – Пиксанов Н. К. Областной принцип в русском культуроведении. К разработке культурно-исторической схемы // Искусство. 1925. № 2. С. 82–99.

Пиксанов 1928 – Пиксанов Н. К. Областные культурные гнезда: Историко-краеведческий семинар. М.: Госиздат, 1928.

Ползикова-Рубец 1926а – Экскурсионная практика. Сборник 1: Темы «рынок», «кооператив» и «хлебозавод» / Ред. К. В. Ползикова-Рубец // Сборники Ленинградской школьной экскурсионной станции. Л.: Сеятель, 1926.

Ползикова-Рубец 1926б – Экскурсионная практика. Сборник 2: Тема транспорта в школах 1-ой ступени / Ред. К. В. Ползикова-Рубец // Сборники Ленинградской школьной экскурсионной станции. Л.: Сеятель, 1926.

Ползикова-Рубец 1926в – Экскурсионная практика. Сборник 3: Город, быт и производство / Ред. К. В. Ползикова-Рубец // Сборники Ленинградской школьной экскурсионной станции. Л.: Сеятель, 1926.

Попова 1993 – Попова Г. Музей Города // Музей и город. Тематический выпуск журнала «АРС». СПб.: АО «Арсис», 1993. С. 16–22.

Прессман 1928 – Прессман А. П. Петербург–Ленинград в прошлом и настоящем. Пособие для экскурсантов и туристов. Л.: Ленинградское областное отделение народного образования, Политпросвет, 1928.

Прокопович 1788 – Прокопович Ф. История императора Петра Великого, от рождения его до Полтавской баталии, и взятия в плен остальных шведских войск при Переволочне, включительно. Изд. 2-е. СПб.: 1788.

Прохватилова 1996 – Город под морем или Блистательный Санкт-Петербург: Воспоминания, рассказы, стихи / Ред. С. А. Прохватилова. СПб.: Лениздат, 1996.

Прохоров 1987 – Советский энциклопедический словарь. Изд 4-е / Ред. А. М. Прохоров М.: Советская энциклопедия, 1987.

Путеводитель 1792 – Путеводитель к древностям и достопамятностям Московским, руководствующий любопытствующего по четырем частям сея столицы к дее-место-описательному познанию всех заслуживающих примечание мест и зданий, как-то: соборов, монастырей, церквей, государственных и частных заведений как старых, так и новых, с надписей и из других достоверных источников собранный, и для удобнейшего оных приискиания азбучною росписью умноженный: В 2-х ч. М.: Университетская типография В. Окорокова, 1792.

Путеводитель 1991 – Путеводитель по С.-Петербургу: Образовательные экскурсии. 1903. Репринт: СПб.: ИКАР, 1991.

Пушкарев 1839–1842 – Пушкарев И. И. Описание Санкт-Петербурга и уездных городов Санкт-Петербургской губернии: В 4 т. СПб, 1839–1842.

Пушкарев 1843 – Пушкарев И. И. Путеводитель по Санкт-Петербургу и окрестностям его. СПб.: Департамент внешней торговли, 1843.

Пушкарев 1846 – Пушкарев И. И. Исторический указатель достояний Санкт-Петербурга. СПб.: Конрад Вайнберг, 1846.

Пушкин 1977–1979 – Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 10 т. Изд. 6-е. Л.: Наука, 1977–1979.

Пыляев 1990а – Пыляев М. И. Старое житье: Очерки и рассказы о бывших в отошедшее время обрядах, обычаях и порядках. 2-е изд. 1879. Репринт: М.: Книга, 1990.

Пыляев 1990б – Пыляев М. Старый Петербург. 1889. Репринт: Л.: Титул, 1990.

Пыляев 1996 – Пыляев М. И. Забытое прошлое окрестностей Петербурга. СПб.: Лениздат, 1996.

Равикович 1960 – Равикович Д. А. Музеи местного края во второй половине XIX – начале XX века (1861–1917 гг.) // Очерки истории музейного дела в России. Вып. 2. Труды Научно-исследовательского института музееведения. М.: Советская Россия, 1960. С. 145–224.

Разумовский 1949 – Разумовский В. В. В. Я. Курбатов (К 70-летию со дня рождения и 50-летию научной деятельности) / Природа. 1949. Январь. С. 88–90.

Райков 1910а – Литературные экскурсии. Школьные экскурсии. Изд. 1-е / Ред. Б. Е. Райков 1910.

Райков 1910б – Школьные экскурсии, их значение и организация. Педагогический ежегодник, издаваемый при Санкт-Петербургском лесном коммерческом училище / Ред. Б. Е. Райков. Т. 2. СПб.: Типография Б. М. Вольфа, 1910.

Райков 1921 – Райков Б. Е. Школьные экскурсии, их значение и организация: Сборник научно-педагогических статей. Изд. 2-е, перераб. и доп. Пг.: Госиздат, 1921.

Райков 1922 – Райков Б. Е. Методика и техника ведения экскурсий. По данным Петроградской экскурсионной конференции 10–12 марта 1923 г. Изд. 2-е Пг.: Время, 1922.

Райков 1923а – Вопросы экскурсионного дела: По данным Петроградской экскурсионной конференции 10–12 марта 1923 г. / Ред. Б. Е. Райков. Пг.: Культ.-просвет. кооп. изд-во «Начатки знаний», 1923.

Райков 1923б – Естественно-исторические экскурсии по Петрограду: Сборник научно-педагогич. статей, сост. Отд. естествознания Петрогр.-экскурсионного ин-та. Сб. 1 / Ред. Б. Е. Райков. Пг.: Без издателя, 1923.

Решетникова 1996 – Душа Петербурга: Петербург в произведениях русских писателей XIX века. Школьная библиотека / Ред. Л. Л. Решетникова. СПб.: Лениздат, 1996.

Рубинштейн, Зеленский 1931 – Против вредительства в краеведческой литературе / Ред. Н. Рубинштейн, М. Зеленский. М.; Иваново; Вознесенск: ОГИЗ РСФСР, 1931.

Рылеев 1988 – Рылеев К. Ф. Давно мне сердце говорило // Петербург в русской поэзии. XVIII – начало XIX века / Ред. М. В. Отрадин. Л.: Издательство ЛГУ, 1988. С. 59–60.

Санкт-Петербург 1868–1870 – Санкт-Петербург: исследования по истории, топографии и статистике столицы. Издание Центрального комитета Министерства внутренних дел: В 3 т. СПб.: Типография В. Безобразова, 1868–1870.

Сборник 1934 – Сборник постановлений по музейному строительству РСФСР, 1931–1934. М.: Музейный отдел Наркомпроса, 1934.

Свиньин 1813 – Свиньин П. П. Зарисовки Москвы и Санкт-Петербурга. Филадельфия: Томас Добсон, 1813.

Свиньин 1816–1828 – Свиньин П. П. Достопримечательности Санкт-Петербурга и его окрестностей: В 5 т. СПб.: Типография В. Плавильщикова; А. Смирдин, 1816–1828.

Свиньин 1997 – Свиньин П. П. Достопримечательности Санкт-Петербурга и его окрестностей. СПб.: Лига Плюс, 1997.

Свиньин, Петрова 1992 – Свиньин П. П., Петрова Е. Путешествие по Америке. Акварели русского дипломата П. Свиньина. СПб.: Художник РСФСР, 1992.

Свободов 1925 – Свободов А. Н. В Нижнем Новгороде на заре XX века. К характеристике культурного и литературного гнезда // Нижегородский краеведческий сборник. Т. 1. Нижний Новгород: Без издателя, 1925. С. 252–279.

Семевский 1877 – Семевский М. И. Павловск: Очерк истории и описание, 1777–1877. СПб.: Тип. 2 Отд-ния Собств. е. и. в. канцелярии, 1877.

Семевский 1991 – Семевский М. И. Описание Петергофа, 1501–1868. 1868. Репринт: СПб.: Аврора, 1991.

Семевский 1997 – Семевский М. И. Павловск: Очерк истории и описание, 1777–1877. Репринт: СПб.: Лига Плюс, 1997.

Серова 1998 – Серова З. А. Петербургский задачник для малышей. СПб.: МиМ, 1998.

Синдаловский 1994 – Синдаловский Н. А. Петербургский фольклор. СПб.: Максима, 1994.

Синдаловский 1997 – Синдаловский Н. А. История Петербурга в преданиях и легендах. СПб.: Норинт, 1997.

Скржинская 1946 – Скржинская Е. Ч. Иван Михайлович Гревс: Биографический очерк // Гревс И. М. Тацит. М.; Л.: АН СССР, 1946. С. 223–248.

Слуховский 1973 – Слуховский М. И. К биографии первого русского книговеда А. И. Богданова // Книга. Исследования и материалы. Сб. 26. М.: Книга, 1973. С. 191–212.

Снессорева 1993 – Снессорева С. И. Земная жизнь Пресвятой Богородицы и описание святых чудотворных Ея икон, чтимых Православной Церковью, на основании Священного Писания и церковных преданий, с изображениями в тексте праздников Божией Матери. Изд. 2-е. Репринт: Ярославль: Верхне-Воложское книжное издательство, 1993.

Соболев-Томилин 1932 – Соболев-Томилин Н. Н. Спутник туристу по Ленинграду и окрестностям. М.; Л.: ОГИЗ физкультуры и туризма, 1932.

Сокольницкая и др. 1999 – Упражнения по русскому языку для петербургских школьников. Изд. 2-е, перераб. и доп. / Сост. Т. Н. Сокольницкая и др. СПб.: Химера, 1999.

Соловьев 1911–1914 – Соловьев В. С. Собрание сочинений: В 10 т. Изд. 2-е. СПб.: Книгоиздательское товарищество «Просвещение», 1911–1914.

Столпянский 1922а – Столпянский П. Н. Революционный Петербург: У колыбели русской свободы. Пг.: Колос, 1922.

Столпянский 1922б – Столпянский П. Н. Старый Петербург: Колыбель русской свободы (Дело 1 марта 1881 г.). Пг.: Госиздат, 1922.

Столпянский 1923 – Столпянский П. Н. Старый Петербург. Дворец Труда: Исторический очерк. Пг.: Госиздат, 1923.

Столпянский 1924а – Столпянский П. Н. Ленин в Петербурге. Л.: Госиздат, 1924.

Столпянский 1924б – Столпянский П. Н. Старый Петербург. У медного Петра. Л.: Гублит, 1924.

Столпянский 1925 – Столпянский П. Н. Жизнь и быт петербургской фабрики за 210 лет ее существования, 1704–1919 гг. Л.: Ленгубсоветпрофсоюзов, 1925.

Столпянский 1926 – Столпянский П. Н. Библиография Санкт-Питербурха (Ныне Ленинграда). Выпуск первый. Описания и планы. По экземплярам Публичной библиотеки. Рукопись. Л.: Государственная публичная библиотека, 1926.

Столпянский 1995 – Столпянский П. Н. Петербург: Как возник, основался и рос Санкт-Питер-Бурх. 1918. Репринт: СПб.: Нега, 1995.

Сурожский 1925 – Сурожский П. Н. По земле советской: В городе Ленина: Путевка первая. М.; Л.: Молодая гвардия, 1925.

Сухарникова 2000 – Сухарникова Е. А. Музыкальный Санкт-Петербург: Учебник-тетрадь. Изд. 2-е. СПб.: СпецЛит, 2000.

Тименчик 1973 – Тименчик Р. Д. Поэтика Санкт-Петербурга эпохи символизма/постсимволизма // Ученые записки Тартуского государственного университета: XVIII, Семиотика города и городской культуры: Петербург. Тарту: Тартуский государственный университет, 1984. С. 117–124.

Титов 1903 – Дополнение к историческому, географическому и топографическому описанию Санкт-Петербурга с 1751 по 1762 гг., сочиненному А. Богдановым. Издание гласного Санкт-Петербургской городской думы П. А. Фокина в память 200-летнего юбилея / Ред. А. А. Титов. М.: Типо-литография И. М. Машистова, 1903.

Тихомирова 1984 – Тихомирова М. А. Памятники. Люди. События: Из записок музейного работника. Л.: Художник РСФСР, 1984.

Толстов 1932 – Толстов С. П. Введение в советское краеведение. 1932.

Топоров 1973 – Топоров В. Н. О структуре романа Достоевского в связи с архаическими схемами мифологического мышления («Преступление и наказание») // Structure of Texts and Semiotics of Culture / Ed. by J. van der Eng, M. Grygar). Te Hague: De Gruyter Mouton, 1973. С. 225–302.

Трофимов 1963 – Трофимов И. Т. Писатели Брянского края. Брянск: Брянский рабочий, 1963.

Фатигарова 1991 – Фатигарова Н. В. Музейное дело в РСФСР в годы ВОВ (аспекты государственной политики) // Музей и власть: Государственная политика в области музейного дела (XVIII–XX вв.). Сб. науч. трудов НИИ культуры. Ч. I. М.: НИИ культуры, 1991. С. 173–225.

Фатов 1926 – Фатов Н. Н. О краеведческом изучении истории литературы // Родной язык в школе: Научно-педагогический сборник / Ред. А. М. Лебедев, В. Ф. Переверзев. Сб. 9. М.: Работник просвещения, 1926.

Федоров 1926 – Федоров В. А. Экскурсии в область финансового капитализма // По очагам культуры: Новые темы для экскурсий по городу / Ред. И. М. Гревс. Л., 1926.

Фуко 1994 – Фуко М. Слова и вещи: археология гуманитарных наук / Пер. В. П. Визгина, М. С. Автономовой. СПб.: A-cad, 1994.

Фуко 1999 – Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы / Пер. В. Наумова. М.: Ad Marginem, 1999.

Хорхордина 1994 – Хорхордина Т. И. История Отечества и архивы: 1917–1980 гг. М.: РГГУ, 1994.

Шредер 1820 – Шредер Ф. А. Новейший путеводитель по Санкт-Петербургу с историческими указаниями. СПб.: Первый кадетский корпус, 1820.

Экономико-технические экскурсии 1923 – Экономико-технические экскурсии: Сборник работ в области методики и в исследовательском выявлении объектов для экон.-техн. экскурсий. Пг.: Петроградский научно-исследовательский экскурсионный институт, 1923.

Элиашевич 1930 – Спутник безбожника по Ленинграду / Ред. И. Я. Элиашевич. Л.: Прибой, 1930.

Эткинд 1965 – Эткинд М. А. Александр Николаевич Бенуа, 1870–1960. М.: Искусство, 1965.

Эткинд 1989 – Эткинд М. А. Н. Бенуа и русская художественная культура конца XIX – начала XX века. Л.: Художник РСФСР, 1989.

Яхонтов 1921 – Яхонтов А. А. Краеведение и школа // Дневник Всероссийской конференции научных обществ по изучению местного края, созданный Академическим центром Наркомпроса в Москве, 10–20 декабря 1921 г.: 5 вып. Вып. 3. М.: Печатный техник, 1921. С. 39–41.

Яцевич 1993 – Яцевич А. Г. Пушкинский Петербург. СПб.: Петрополь, 1993.

Amariglio et al. 1993 – Amariglio J., Resnick S., WolffR. D. Division and Difference in the «Discipline» of Economics // Knowledges: Historical and Critical Studies in Disciplinarity / Ed. by E. Messer-Davidow, D. R. Shumway, D. J. Sylvan. Charlottesville: University of Virginia Press, 1993. P. 150–184.

Andrews 2001 – Andrews J. T. Local Science and Public Enlightenment: Iaroslavl Naturalists and the Soviet State, 1917–1930 // Provincial Landscapes: Local Dimensions of Soviet Power, 1917–1953 / Ed. by D. J. Raleigh. Pitt Series in Russian and East European Studies. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2001. P. 105–124.

Andrews 2003 – Andrews J. T. Science for the Masses: The Bolshevik State, Public Science, and the Popular Imagination in Soviet Russia, 1917–1934 // Eastern European Studies. Vol. 22. College Station: Texas A&M University Press, 2003.

Applegate 1990 – Applegate C. A Nation of Provincials: The German Idea of Heimat. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1990.

Becher, Trowler 2001 – Becher T., Trowler P. R. Academic Tribes and Territories. 2nd ed. Buckingham: The Society for Research into Higher Education and Open University Press, 2001.

Bourdieu 1975 – Bourdieu P. The Specificity of the Scientific Field and the Social Conditions of the Progress of Reason // Social Science Information. 1975. Vol. 14. P. 19–47.

Bowlt 1982 – Bowlt J. The Silver Age: Russian Art of the Early Twentieth Century and the World of Art Group. Newtonville, Mass.: Oriental Research Partners, 1982.

Baedeker 1914 – Baedeker K. Russia with Tehran, Port Arthur, and Peking: Handbook for Travellers. Leipzig: Karl Baedeker, 1914.

Bradley 1991 – Bradley J. Voluntary Associations, Civic Culture, and Obshchestvennost’ in Moscow // Between Tsar and People: Educated Society and the Quest for Public Identity in Late Imperial Russia / Ed. by E. W. Clowes, S. D. Kassow, J. L. West. Princeton: Princeton University Press, 1991. P. 129–148.

Buckler 2005 – Buckler J. A. Mapping St. Petersburg: Imperial Text and Cityshape. Princeton: Princeton University Press, 2005.

Clark 1983 – Clark B. R. The Higher Education System: Academic Organization in Cross National Perspective / Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1983.

Clark 1991 – Clark K. The «Quiet Revolution» in Soviet Intellectual Life // Russia in the Era of NEP: Explorations in Soviet Society and Culture / Ed. by S. Fitzpatrick, A. Rabinowitch, R. Stites. Bloomington: Indiana University Press, 1991. P. 210–230.

Clark 1995 – Clark K. Petersburg: Crucible of Cultural Revolution. Cambridge: Harvard University Press, 1995.

Cohen 1993 – Cohen E. Are We (Not) What We Are Becoming? Gay «Identity», «Gay Studies», and the Disciplining of Knowledge» // Knowledges: Historical and Critical Studies in Disciplinarity / Ed. by E. Messer-Davidow, D. R. Shumway, D. J. Sylvan. Charlottesville: University of Virginia Press, 1993. P. 397–421.

Confino 1997 – Confino A. The Nation as a Local Metaphor: Würtemberg, Imperial Germany, and National Memory, 1871–1918. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1997.

Cracraft2003 – CracraftJ. St. Petersburg: The Russian Cosmopolis // Russia Engages the World, 1453–1825 / Ed. by C. H. Whittaker. Cambridge: Harvard University Press, 2003. P. 24–49.

Crone, Day 2004 – Crone A. L., Day J. My Petersburg / Myself: Mental Architecture, and Imaginative Space in Modern Russian Letters. Bloomington, IND: Slavica Pub, 2004.

David-Fox 2000 – David-Fox M. The Assault on the Universities and the Dynamics of Stalin’s «Great Break», 1928–1932 // Academia in Upheaval:

Origins, Transfers, and Transformations of the Communist Academic Regime in Russia and East Central Europe / Ed. by M. David-Fox, G. Peteri. Westport, Conn.: Bergin & Garvey, 2000. P. 73–104.

Downing 2000 – Downing D. B. The «Mop-Up» Work of Theory Anthologies: Theorizing the Discipline and the Disciplining of Theory // Symplokë. 2000. Vol. 8, № 1–2. P. 129–150.

Easton, Schelling 1991 – Divided Knowledge: Across Disciplines, Across Cultures / Ed. by D. Easton, C. S. Schelling. Newbury Park, Calif.: Sage Publications, 1991.

Ely 2002 – Ely C. This Meager Nature: Landscape and National Identity in Imperial Russia. Dekalb: Northern Illinois University Press, 2002.

Fanger 1965 – Fanger D. Dostoevsky and Romantic Realism / Chicago: University of Chicago Press, 1965.

Fitzpatrick 1970 – Fitzpatrick S. The Commissariat of Enlightenment. Cambridge: Cambridge University Press, 1970.

Fitzpatrick 1992 – Fitzpatrick S. The Cultural Front: Power and Culture in Revolutionary Russia (Studies in Soviet History and Society). Ithaca: Cornell University Press, 1992.

Foucault 1972 – Foucault M. The Archeology of Knowledge and the Discourse on Language / Transl. by A. M. Sheridan Smith. New York: Pantheon Books, 1972.

Franklin, Widdis 2004 – Franklin S., Widdis E. National Identity in Russian Culture: An Introduction / Ed. by S. Franklin, E. Widdis. Cambridge: Cambridge University Press, 2004.

Gellner 1983 – Gellner E. Nations and Nationalism. New Perspectives on the Past. Ithaca: Cornell University Press, 1983.

Gleason 1991 – Gleason A. The Terms of Russian Social History // Between Tsar and People: Educated Society and the Quest for Public Identity in Late Imperial Russia / Ed. by E. W. Clowes, S. D. Kassow, J. L. West. Princeton: Princeton University Press, 1991. P. 15–27.

Hamilton 1954 – Hamilton G. H. The Pelican History of Art: The Art and Architecture of Russia. New York: Penguin, 1954. P. 352–354.

Harkins 1997 – Harkins W. E. The Literary Context of «The World of Art» // Studies of the Harriman Institute: Literary Journals in Imperial Russia / Ed. by D. A. Martinsen. Cambridge: Cambridge University Press, 1997. P. 197–206.

Heard 1954 – Heard H. The Art and Architecture in Russia. Baltimore: Penguin Books, 1954.

Hoskin 1993 – Hoskin K. W. Education and the Genesis of Disciplinarity: The Unexpected Reversal // Knowledges: Historical and Critical Studies in Disciplinarity / Ed. by E. Messer-Davidow, D. R. Shumway, D. J. Sylvan. Charlottesville: University of Virginia Press, 1993. P. 271–304.

Jahn 2004 – Jahn H. F. «Us»: Russians on Russianness // National Identity in Russian Culture: An Introduction / Ed. by S. Franklin, E. Widdis. Cambridge: Cambridge University Press, 2004. P. 53–73.

Kanevskaia 1993 – Kanevskaia M. Nikolai Pavlovich Antsiferov: «Teacher of Human Science» // East/West Education. 1993. Vol. 14, № 2. P. 139–155.

Kassow 1991 – Kassow S. D. Russia’s Unrealized Civil Society // Between Tsar and People: Educated Society and the Quest for Public Identity in Late Imperial Russia / Ed. by E. W. Clowes, S. D. Kassow, J. L. West. Princeton: Princeton University Press, 1991. P. 367–372.

Kenez 1985 – Kenez P. The Birth of the Propaganda State: Soviet Methods of Mass Mobilization, 1917–1929. Cambridge: Cambridge University Press, 1985.

Kennedy 1977 – Kennedy J. The «Mir iskusstva» Group and Russian Art, 1898–1912. New York: Garland Publishing, 1977.

Kiger 1971 – Kiger J. C. Discipline // Encyclopedia of Education. New York: Philosophical library. 1971. Vol. 3. P. 99.

Klein 1993 – Klein J. T. Blurring, Cracking, and Crossing: Permeation and the Fracturing of Discipline // Knowledges: Historical and Critical Studies in Disciplinarity / Ed. by E. Messer-Davidow, D. R. Shumway, D. J. Sylvan. Charlottesville: University of Virginia Press, 1993. P. 185–214.

Kockelmans 1979 – Interdisciplinarity and Higher Education / Ed. by J. J. Kockelmans. University Park: Pennsylvania State University Press, 1979.

Lee 1899 – Lee V. Genius Loci: Notes on Places. London: Grant Richards, 1899.

Lenoire 1993 – Lenoir T. The Discipline of Nature and the Nature of Disciplines // Knowledges: Historical and Critical Studies in Disciplinarity / Ed. by E. Messer-Davidow, D. R. Shumway, D. J. Sylvan. Charlottesville: University of Virginia Press, 1993. P. 70–102.

Monas 1983 – Monas S. St. Petersburg and Moscow as Cultural Symbols // Art and Culture in Nineteenth-Century Russia / Ed. by T. G. Stavrou. Bloomington: Indiana University Press, 1983. P. 27–39.

Morson 1981 – Morson G. S. The Boundaries of Genre: Dostoevsky’s Diary of a Writer and the Traditions of Literary Utopia. Evanston: Northwestern University Press, 1981.

Moscowitische Brieffe 1738 – Die so genannte Moscowitische Brieffe, Oder Die, wider die löbliche Rußische Nation. Von einem Aus der andern Welt zurück gekommenen Italiäner ausgesprengte abendtheuerliche Verläumdungen und Tausend-Lügen. Aus dem Frantzösischen übersetzt, Mit einem zulänglichen Register versehen, und dem Brieffsteller so wohl, als seinen gleichgesinnten Freunden, mit dienlichen Erinnerungen wieder heimgeschickt, von einem Teutschen. Frankfurt; Leipzig: n. p., 1738.

Panfilov 1992 – Traveling Across North America, 1812–1813: Watercolors by the Russian Diplomat Pavel Svinin / Ed. by Yu. Panfilov; transl. by K. Carroll. New York: Harry N. Abrams, 1992.

Paperno, Grossman 1994 – Paperno I., Grossman J. D. Creating Life: The Aesthetic Utopia of Russian Modernism. Stanford: Stanford University Press, 1994.

Peris 1998 – Peris D. Storming the Heavens: The Soviet League of the Militant Godless. Ithaca: Cornell University Press, 1998.

Raymond 1996 – English as a Discipline; or, Is there a Plot in the Play? / Ed. by J. C. Raymond. Tuscaloosa: University of Alabama Press, 1996.

Rosenberg 1991 – Rosenberg W. G. Introduction: NEP Russia as a Transitional Society // Russia in the Era of NEP: Explorations in Soviet Society and Culture / Ed. by S. Fitzpatrick, A. Rabinowitch, R. Stites. Bloomington: Indiana University Press, 1991. P. 1–11.

Said 1994 – Said E. W. Orientalism. New York: Vintage Books, 1994.

Schenker 2003 – Schenker A. M. The Bronze Horseman. New Haven: Yale University Press, 2003.

Seregny 1989 – Seregny S. J. Russian Teachers and Peasant Revolution: The Politics of Education in 1905. Bloomington: Indiana University Press, 1989.

Shumway, Messer-Davidow 1991 – Shumway D. R., Messer-Davidow E. Disciplinarity: An Introduction // Poetics Today. 1991. Vol. 12, № 2. P. 201–225.

Siegelbaum 1992 – Siegelbaum L. H. Soviet State and Society between Revolutions, 1918–1929. Cambridge: Cambridge University Press, 1992.

Stites 1989 – Stites R. Revolutionary Dreams: Utopian Vision and Experimental Life in the Russian Revolution. New York: Oxford University Press, 1989.

Swoboda 1979 – Swoboda W. W. Disciplines and Interdisciplinarity: A Historical Perspective // Interdisciplinarity and Higher Education / Ed. by J. J. Kockelmans. University Park: Pennsylvania State University Press, 1979. P. 49–92.

Tolz 1997 – Tolz V. Russian Academicians and the Revolution: Combining Professionalism and Politics. Studies in Russian and East European History. New York: St. Martin’s Press, 1997.

Tolz 2000 – Tolz V. The Formation of the Soviet Academy of Sciences // Academia in Upheaval: Origins, Transfers, and Transformations of the Communist Academic Regime in Russia and East Central Europe / Ed. by M. David-Fox, G. Peteri. Westport, Conn.: Bergin & Garvey, 2000. P. 39–72.

Tyler 1986 – Tyler A. The Accidental Tourist. Ontario: Penguin, 1986.

Weiner 1988 – Weiner D. Models of Nature. Bloomington: Indiana University Press, 1988.

Wellek 1970 – Wellek R. Vernon Lee, Bernard Berenson, and Aesthetics / Discriminations: Further Concepts of Criticism. New Haven: Yale University Press, 1970.

West 1991 – West J. L. The Riabushinsky Circle Burzhuaziia and Obshchestvennost’ in Late Imperial Russia // Between Tsar and People: Educated Society and the Quest for Public Identity in Late Imperial Russia / Ed. by E. W. Clowes, S. D. Kassow, J. L. West. Princeton: Princeton University Press, 1991. P. 41–56.

Wortman 1985 – Wortman R. Moscow and Petersburg: The Problem of Political Center in Tsarist Russia, 1881–1914 // Rites of Power: Symbolism, Ritual and Politics since the Middle Ages / Ed. by S. Wilentz. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1985. P. 244–271.

Wortman 1995 – Wortman R. S. Scenarios of Power: Myth and Ceremony in Russian Monarchy. Vol. 1. Princeton: Princeton University Press, 1995.

Список иллюстраций

1. Карта Санкт-Петербурга от Карла Бедекера [Baedeker 1914: VIII].

2. Вид на Исаакиевский мост и на город от Адмиралтейства до Сенатской площади. Гравюра с рисунка Патерсена (1794) [Пыляев 1990б: 42].

3. Процессия со слонами, подаренными русскому царю персидским шахом. Гравюра с акварели Воробьева [Пыляев 1990б: 44].

4. Открытие памятника Петру I работы Этьена-Мориса Фальконе «Медный всадник» в 1782 году. Гравюра Мельникова, сделанная по рисунку Давыдова [Пыляев 1990б: 48].

5. Е. Е. Лансере. Фронтиспис для «Мира искусства». 1902. № 1. Специальный выпуск, посвященный двухсотлетию Санкт-Петербурга. С. 55.

6. Эрих Голлербах, фронтиспис из книги Эриха Голлербаха «Город муз», 2-е изд. [Голлербах 1993: 20]

Примечания

1

В Болгарии, например, аналогичная дисциплина, известная как «краезнание», оформилась после Второй мировой войны, предположительно, по крайней мере частично, под советским влиянием. Как отмечает Александр Ковачев, слово «краезнание» редко встречается в болгарских публикациях до этого периода. Хотя, безусловно, явление может существовать до того, как оно получит название, появление терминологии часто сигнализирует о новом этапе самосознания и, следовательно, формальной организации. Cм. [Ковачев 1999: 4].

2

См. также определения в «Словаре русского языка» С. И. Ожегова и в [Милонов 1985: 3].

3

Описание истории и значение Heimatkunde см. в [Confino 1997].

4

Обсуждение роли идентичности в исследованиях, посвященных сексуальным меньшинствам, см. в [Cohen 1993].

5

Попытки аргументировать внутреннюю интеллектуальную согласованность как неотъемлемый атрибут «истинной» дисциплинарности кажутся в некоторых случаях основанными на неправильном понимании Мишеля Фуко. Фуко утверждал, что особый вид единства представляет собой неотъемлемое свойство индивидуализированных дискурсов, но это не упрощенное единство концепций, тем или стиля. Он допускал большую неоднородность внутри дискурсов. Единство, которое он воспринимал как удерживающее вместе индивидуализированные дискурсивные образования, лежит за пределами границ дискурса, в правилах и отношениях, которые регулируют его формирование. См. [Foucault 1972: 72].

6

См., например, описание организации пятой ежегодной конференции по изучению лесбиянок и геев в [Cohen 1993: 418–419].

7

В июне 2000 года Л. Я. Лурье выступил с докладом, где затрагивался этот вопрос, на международном семинаре по краеведению и западным формам региональных исследований, который проходил в Мраморном дворце в Санкт-Петербурге. Его доклад назывался «Использование регионального исторического мифа в современной политической борьбе».

8

Когда мы считаем что-то авторитетным, мы предполагаем, что оно нетипично: мы подразумеваем, что оно устанавливает нормы, а не придерживается их. Несмотря на всю свою широко разрекламированную «неповторимость», Санкт-Петербург на протяжении всей своей истории оказывал заметное влияние на архитектуру и культуру других населенных пунктов России.

9

Как я объясняю в первой главе, по крайней мере в некоторые периоды времени и для некоторых авторов путеводитель выходил за рамки утилитарного и нелитературного и приобретал некоторые функциональные возможности и характеристики художественного жанра. При этом, когда я использую здесь слово «литературный», я имею в виду в первую очередь самые прозаичные значения слова «литература»: форма или массив текста, в отличие от творческого произведения, обладающего признанной художественной ценностью.

10

Большинство путеводителей описывают географические районы, города, музеи, памятники или другие объекты. Однако этот термин также может использоваться для обозначения определенных форм библиографической литературы, включая руководства по библиотечным и архивным коллекциям и обзоры текущих исследований в какой-то научной области.

11

Издание вышло в свет под псевдонимом «H. G.» и называлось «Точное известие о новопостроенном его царским величеством на большой Неве, или Ние-реке, городе и крепости С.-Петербург, а также о крепостце, называемой Кроншлот, наряду с некоторыми частными замечаниями» [Беспятых 1991: 47–90].

12

Как отмечает Джеймс Кракрафт, некоторые европейские посетители все же писали о Санкт-Петербурге негативные отзывы. См. [Cracraft2003: 42–43].

13

См. комментарии Ю. Н. Беспятых о путешествии Элизабет Джастис в Россию (Йорк: без издателя, 1739) в [Беспятых 1997: 12].

14

О зачатии и здании царствующаго града Санктпетербурга в лето от первого дня Адама 7211. По рождеству Иисуса Христа 1703 [Беспятых 1991: 258–262].

15

Выдержка из [Прокопович 1788: 82–89]. Перепечатано в [Беспятых 1991: 255–257].

16

В отношении фактов, касающихся публикации этой книги, я полагаюсь на [Беспятых 1997: 34–36].

17

Большинство более поздних Романовых прилагали большие усилия, чтобы создать у своих подданных впечатление, будто они продолжают политику Петра I. Как показал Ричард Вортман, они постоянно связывали свои имена с именем Петра в скульптурах, картинах и фейерверках, создавая мощную символическую сеть, которая гарантировала, что любое упоминание о великих деяниях Петра также имеет тенденцию положительно отражаться на династии в целом. См. [Wortman 1995: 85].

18

Как я укажу далее в этой главе, более негативные оценки реформ все же фигурируют в народной традиции. См. [Лотман, Успенский 1993: 203].

19

В 1778 году краткий отрывок из работы Богданова был опубликован в «Месяцеслове на лето от Рождества Христова 1778». Для получения дополнительной информации об этом см. [Кобленц 1958: 58].

20

Сын Отечества. 1839. № 8. С. 8–10. Цит. по: [Кобленц 1958: 60].

21

См. [Александров 1986: 20].

22

Во введении к этой книге Шредер упоминает, что он хочет опубликовать второй том, посвященный имперским пригородам, окружающим столицу. Этот план не был реализован. Однотомный путеводитель, который был издан, полностью посвящен городу Санкт-Петербургу [Шредер 1820: VII].

23

Работа Свиньина первоначально появилась как двуязычное издание с французским и русским текстами на соседних страницах.

24

Склонность к преувеличению была отличительной чертой Свиньина как писателя. Второстепенная фигура в истории литературы XIX века, он был предметом многих злобных эпиграмм и, по слухам, послужил образцом для Хлестакова в «Ревизоре» Гоголя. Свиньин оказал одну большую услугу литературному миру: в 1818 году он основал журнал «Отечественные записки». См. [Данилов 1915].

25

Джули Баклер утверждает, что литературные произведения XVIII века описывают Санкт-Петербург в более эклектичной манере, чем обычно считают ученые. Поэты часто писали о городе как в среднем, так и в высоком регистре, в контексте одного стихотворения они могли перейти от одического к более мягкому элегическому или идиллическому стилю. Точка зрения Баклер понятна, но я бы отметила, что все авторы, которых она цитирует, остаются в подавляющем большинстве доброжелательными в своей оценке города. Хотя, возможно, в какой-то степени эклектичные по форме, описания Санкт-Петербурга в литературных произведениях XVIII века удивительно последовательны в своей идеологической направленности [Buckler 2005: 67–73].

26

За исключением «Шинели», «Петербургские повести» Гоголя были написаны между 1833 и 1835 годами и опубликованы в 1835 и 1836 годах. Гоголь работал над различными набросками «Шинели» с 1839 по 1842 год. Впервые она появилась в его собрании сочинений 1842 года. Достоевский закончил свой первый роман «Бедные люди» в 1845 году и опубликовал его в 1846 году.

27

Включающая в себя элементы разных литературных жанров, «Панорама» пытается удовлетворить множество потребностей одновременно. В предисловии сам Башуцкий дает понять, что она представляет собой нечто среднее между традиционной историей, статистическим сборником и путеводителем. Он подчеркивает, что выбрал небольшой шрифт, чтобы читатели могли брать с собой на прогулки отдельные тома. Запланированный четвертый том должен был содержать больше материалов для туристов, включая подробные описания местной архитектуры и серию исторических экскурсов. Его публикации помешали финансовые проблемы [Башуцкий 1986, 2: 8–9]. Комментарии Башуцкого см. в [Башуцкий 1986, 1: VIII, XIII].

28

В последней главе этой работы я обсуждаю ряд книг, условно относящихся к путеводителям, в которых образ Санкт-Петербурга пронизан ужасом и пафосом. Написанные в трудные годы Гражданской войны, когда многие российские интеллектуалы стали воспринимать Северную столицу как мертвую или умирающую, эти тексты представляют Санкт-Петербург в виде безжизненных руин. Однако стоит отметить, что даже в этих мрачных произведениях прошлое Санкт-Петербурга, его культурное наследие воспеваются, словно в панегирике.

29

Можно, конечно, представить себе путеводитель, где автор дает советы, как свести к минимуму неудобства жизни в городе, который считается крайне неприятным, не прилагая никаких усилий для восхваления его достоинств или описания примечательных мест. Такая работа, однако, фактически отменила бы стандарт дискурсивных особенностей как для российского, так и для американского/западноевропейского путеводителя. Не поэтому ли описания путеводителей в романе Энн Тайлер «Случайный турист» так остроумны? Заставляя своего героя писать безрадостные путеводители для деловых путешественников, Тайлер одновременно высмеивает американскую ксенофобию и восторженную интонацию, которую мы ассоциируем с путеводителем как жанром. [Tyler 1986: 12–13].

30

См., например, предисловие к [Пушкарев 1839–1842, 1].

31

Князь-папа был главой Всешутейшего, всепьянейшего и сумасброднейшего собора – форума для пьяного разгула, созданного Петром I как пародия на обряды и церемонии официальной православной церкви.

32

Башуцкий, например, внес свой вклад в разработку очерка, а также путеводителя. В начале 1840-х годов он опубликовал антологию «Наши, списанные с натуры русскими», которая была составлена по образцу известного французского издания «Les Français et les Anglais peints par eux-mêmes» («Англичане и французы в их собственном описании»). Раздел, озаглавленный «Мелкая промышленность и шарлатанство в С. Петербурге» в [Пушкарев 1839–1842, 3: 1–55], можно с полным основанием назвать очерком.

33

На самом деле последний абзац рецензии Аксакова, хотя и негативный в его оценке роли Санкт-Петербурга в русской культуре, может быть истолкован как поощрение изображения различных регионов России: «С того времени, как в русской литературе появилась мысль о народности, отдельные области огромной России начали выказывать свои особенности и в литературе. Покорный общему движению, и Петербург выразился в литературной деятельности и придал ей свой особенный характер; сосредоточивая в себе богатства России, он усилил книжную торговлю и этот торговый характер придал и литературе» [Аксаков 1981: 166].

34

Стоит отметить, что в Москве традиция путеводителей во второй половине XIX века процветала. Два фактора, вероятно, объясняют ее продолжающееся развитие: образ Москвы в этот период не был столь проблематизирован, как образ Санкт-Петербурга, южная столица занимала менее заметное место в произведениях русской литературы, чем ее северный аналог, поэтому авторы путеводителей сталкивались с несколько меньшей конкуренцией. Обзор путеводителей по Москве второй половины XIX века см. в [Александров 1986: 27–32].

35

В этот период также появилось несколько новых путеводителей по современному Санкт-Петербургу. См., например, [Михневич 1874]. Также продолжали появляться очерки, посвященные текущей жизни, в том числе множество работ, изображавших столичное «подбрюшье» и низшие классы. Две из лучших подборок физиологических зарисовок конца XIX века: [Бахтиаров 1994; Животов 1894–1895].

36

См., например, [Бурьянов 1838, 1: 33, 43].

37

Первая статья Бенуа о «Старом Петербурге» появилась в «Мире искусства» № 15 (1899) под псевдонимом Б. Вениаминов. И. Э. Грабарь и И. А. Фомин также опубликовали статьи, восхвалявшие художественное наследие начала XIX века. Фомин писал главным образом о Москве.

38

Бенуа А. Н. Монплезир // Мир искусства. 1901. № 2–3. С. 121–122.

39

Бенуа А. Н. Архитектура Петербурга // Мир искусства. 1902. № 4. С. 84.

40

Вениаминов Б. [А. Н. Бенуа]. Агония Петербурга // Мир искусства. 1899. № 15. С. 17.

41

Статья впервые опубликована: Мир искусства. 1902. № 1. С. 1–5.

42

Я имею в виду памятники работы Карло Растрелли и Этьена-Мориса Фальконе. См. [Heard 1954: 352–354]. Ученые по-разному воспринимают одежду, в которую облачен Петр I на памятнике Фальконе. Лавровый венок на голове царя наводит на мысль о связи с Римом. Халат, плащ и сапоги, в которые одет царь, и медвежья шкура, служащая ему седлом, как отмечает Джули Баклер, кажутся скорее «фольклорными» и, возможно, связывают Петра I с Александром Невским. Взятая в целом, статуя отчетливо напоминает памятник Марку Аврелию на Капитолии в Риме [Buckler 2005: 73].

43

Грабарь описал работу Росси в следующих выражениях: «Какой размах, какая ширь архитектурных проектов! Этому человеку не терпелось построить целые площади и улицы. Римляне – то были его учителя, и он хотел, чтобы его архитектура была сравнима с их архитектурой. Величие и великолепие римских сооружений времен Агриппы, Адриана и Каракаллы привлекли его воображение, и он мечтал превратить Петербург во второй Рим» [Грабарь 1994: 354].

44

В своих пышно украшенных композициях архитекторы конца XIX века специально выступали против чистых, строгих линий и однообразных фасадов обширных имперских ансамблей Санкт-Петербурга. Однако в более широком смысле их работа также сигнализирует о бунте против классических стандартов в целом. Величественные дворцы, построенные во времена правления Екатерины II и Павла I в стиле «ранней классики», в определенной степени также подверглись нападкам. Сторонники русского стиля часто шли еще дальше, отвергая все построенное в «чужом», заимствованном стиле.

45

Ричард Вортман подробно рассказывает о политических последствиях русского стиля в своей статье [Wortman 1985].

46

В статье 1984 года «Петербург Александра Бенуа» Л. К. Долгополов предполагает, что в своей критической прозе Бенуа сосредоточился исключительно на великолепном «внешнем облике» Санкт-Петербурга и не смог обнаружить «скрытую сущность», которая занимала русских писателей от Пушкина до Белого. Долгополов, однако, утверждает, что в своем творчестве как художника, особенно в иллюстрациях к пушкинскому «Медному всаднику», Бенуа вышел за пределы собственной точки зрения, отказавшись от «идеалистического отношения к городу, которое было характерно для XVIII века и было возрождено в “ретроспективных” работах кружка “Мир искусства”», и следовал основному направлению российского культурного развития. Как будет показано далее, я полагаю, что Долгополов заходит в своем анализе слишком далеко [Долгополов 1984: 391, 401, 403].

47

Еще до выхода первого номера «Мира искусства» Бенуа беспокоился, что данное периодическое издание может оказаться слишком современным по своей направленности, чтобы соответствовать его наклонностям. См. цитаты из переписки Бенуа, приведенные в [Лапшина 1977: 42–43].

48

Журнал привлек к себе благосклонное внимание читателей, и число подписчиков выросло. Однако это не принесло денег. А. В. Прахов, искусствовед, сменивший Бенуа на посту редактора журнала «Художественные сокровища России» в 1903 году, жаловался, что у его предшественника возник огромный дефицит. Крупные художественные журналы начала века редко становились прибыльными из-за огромных затрат на создание качественных репродукций. «Мир искусства», «Художественные сокровища России» и «Старые годы» – все эти издания испытывали финансовые трудности. См.: Деятельность Императорского Общества поощрения художеств // Художественные сокровища России. 1907. № 11–12. С. 232–233.

49

В 1901 году большинство репродукций и фотографий, включенных в «Мир искусства», стали появляться единым блоком в начале каждого выпуска. Затем следовали основные статьи и хроника текущих событий.

50

Выпуски 1 и 2–3 за 1903 год были посвящены теме «Петр I: материал для иллюстрации своего времени». Эти выпуски были почти полностью собраны Бенуа, но напечатаны после того, как он ушел с поста редактора журнала. О маске см.: Гипсовая голова Петра I в Императорском Эрмитаже // Художественные сокровища России. 1903. №. 2–3. С. 83–84.

51

См., например: Мир искусства. 1902. № 1 (о Санкт-Петербурге); 1902. № 8–9 (посвященные выставке западноевропейского искусства). Как я уже упоминала, «Мир искусства» экспериментировал с тематическими выпусками еще до появления «Художественных сокровищ России».

52

См., соответственно, номера за июль–сентябрь 1907, 1908, 1914 и 1916 годов.

53

См. рецензию Грабаря на статью В. Курбатова «Павловск»: Старые годы. 1912. Апрель. С. 52. Рецензия включает в себя общие замечания о недостатках доступных источников по Санкт-Петербургу. Грабарь приводит «Историю С. Петербурга» П. Петрова в качестве примера некомпетентной работы с научным аппаратом.

54

Рецензия на книгу Д. Д. Иванова «Объяснительный путеводитель по художественным собраниям Петербурга». Мир искусства. 1904. № 6. С. 126–127.

55

Рассказ Бенуа об этом конфликте см. в [Бенуа 1990–1993, 2: 382]. Оригинал рецензии см.: Французская выставка // Мир искусства. 1903. № 1. С 13–15. Прахов руководил художественным отделом журнала «Пчела», или «Русская иллюстрация», как его еще называли, в 1870-х годах. Он был профессором Санкт-Петербургского университета и популярным лектором. Как и Бенуа, в конце 1890-х годов он иногда помогал княгине Марии Тенишевой приобретать произведения искусства для ее коллекции.

56

Художественные сокровища России. 1903. № 9–12. Выпуск был переиздан в конце 1990-х годов как часть более крупного сборника материалов о Павловске. См. [Мудров 1997]. В 1905 году Прахов подготовил еще один тематический выпуск о Павловске, на этот раз сосредоточив внимание на императорском парке и памятниках, которые в нем находились. См.: Художественные сокровища России. 1905. № 6–8.

57

Художественные сокровища России. 1904. №№ 9, 10, 11, 12. Хотя эти номера в основном посвящены дворцовому комплексу, они также содержат некоторые статьи на другие темы.

58

И Яремич, и Курбатов играли роль в движении «Мир искусства» и регулярно посещали редакционные собрания журнала Дягилева. В главе третьей я кратко расскажу о Курбатове. Яремич известен главным образом как иллюстратор, искусствовед и коллекционер. После революции он был куратором отдела рисунка в Эрмитаже [Бенуа 1990–1993, 2: 283, 378, 430–431, 680; Добужинский 1987: 210, 416].

59

Мир искусства. 1904. № 2. Ненумерованная страница.

60

Бенуа, однако, продолжал самостоятельно собирать материалы о Царском Селе. В 1910 году он опубликовал прекрасный том о дворцовом комплексе. См. [Бенуа 1910]. Описание исследовательского процесса см. в [Бенуа 1990–1993, 2: 405].

61

Более подробный рассказ о финансовых трудностях журнала см. в [Bowlt 1982: 62–65].

62

Деятельность императорского общества поощрения художеств // Художественные сокровища России. 1907. № 11–12. С. 233.

63

Там же.

64

Старые годы. 1907. Февраль. С. 75. См. также программное заявление, написанное первым редактором журнала В. А. Верещагиным для первого номера: Старые годы. 1907. Январь. С. 1.

65

Хроника // Старые годы. 1907. Май. С. 175; Курбатов В. Проект порчи Инженерного замка // Старые годы. 1907. Июль–сентябрь. С. 446.

66

Дворцовые постройки императора Николая I // Старые годы. 1913. Июль–сентябрь. С. 173.

67

Там же. С. 174. Барон Врангель также опубликовал важную статью в том же тематическом выпуске. Подобно Бенуа и Лансере, он начинает свою работу с признания того, что вкусы меняются с каждым новым поколением. Однако он предполагает, что временами «дети» могут, будучи слишком увлечены погоней за новизной, случайно разрушить старые храмы искусства. Врангель, похоже, видел, что попытки его коллег пересмотреть роль Николая I в русской культуре чреваты подобной опасностью. См. Искусство и государь Николай Павлович // Старые годы. 1913. Июль–сентябрь. С. 54.

68

В своей книге о Санкт-Петербурге Катерина Кларк предполагает, что Бенуа и его коллеги – защитники наследия старины имели «явно утопическую жилку», что у них было четкое представление о том, как, по их мнению, должен выглядеть Санкт-Петербург, и они стремились придать городу «статичный, монументальный вид» посредством процесса «пространственной очистки». Кларк предполагает, что движение за сохранение памятников касалось «власти и контроля», формы «государственного усиления и централизации», и, следовательно, в некоторых отношениях могло быть приравнено к более поздней соцреалистической традиции и ценностям сталинизма. Я считаю, что этот аргумент не учитывает эволюцию мышления защитников наследия прошлого во втором десятилетии XX века. См. [Clark 1995: 60, 63, 64, 73].

69

Тематический выпуск «Старых годов» за лето 1914 года был переиздан в виде книги в 1995 году. Статистика публикаций, которую я привожу здесь, взята из предисловия к данному изданию. См. журнал «Старые годы» и его авторы [Лансере и др. 1995: 4]. Для сравнения, у «Мира искусства» редко было больше 1000 подписчиков [Bowlt 1982: 62].

70

Работая над «Старыми годами», Тройницкий и Врангель занимали должности в Эрмитаже. Бенуа в 1911 году опубликовал путеводитель по картинным галереям музея, предоставив посетителям беспрецедентный доступ к ключевой информации о коллекции. Врангель каталогизировал фонды Академии художеств. Маковский продолжал редактировать художественные журналы «Аполлон» в 1909 году и «Русская икона» в 1913 году.

71

Обсуждение значений, придаваемых терминам «общество» и «общественность», см. в [Gleason 1991].

72

Курбатов В. Запоздалые заботы // Старые годы. 1909. Июль–сентябрь. С. 482; Старые годы. 1910. Май–июнь. С. 80.

73

В. Охрана памятников старины // Старые годы. 1909. Май. С. 146–147; Старые годы. 1909. Декабрь. С. 694; Защита старины // Старые годы. 1910. Апрель. С. 45; Бутафорский проект // Старые годы. 1911. Апрель. С. 55–57; Старые годы. 1911. Июнь. С. 45; Верещагин В. Законопроект об охране старины // Старые годы. 1912. Март. С. 49–54; Закон об охране старины // Старые годы. 1914. Февраль. С. 47–50.

74

Врангель Н. Н. Защита старины // Старые годы. 1910. Апрель. С. 45.

75

Старые годы. 1907. Апрель. С. 142–143.

76

Старые годы. 1907. Ноябрь. С. 578–579; В Комиссии по изучению и описанию Старого Петербурга // Старые годы. 1908. Июль–сентябрь. С. 573.

77

Мой отчет об организации музея взят в основном из: Блинов А. М. Эти люди были подвижниками… // Ленинградская панорама. 1988. № 9. С. 38–39; Павелкина А. Музей Старого Петербурга // Ars. 1993. № 2. Специальный выпуск: Музей и город. С. 10–15.

78

Такое совпадение в кадрах порой делает практически невозможным определение того, какая организация отвечала за работу на данном объекте или предложила тот или иной проект. Когда группа известных защитников старины прибывала для осмотра здания и изъятия ценных декоративных деталей, была ли она там в качестве представителей Комиссии по изучению и описанию Старого Петербурга или в качестве членов совета Музея Старого Петербурга? Во многих случаях представляется вероятным, что и сами защитники старины об этом не знали.

79

Старые годы. 1907. Ноябрь. С. 578; 1912. Март. С. 56.

80

Старые годы. 1911. Май. С. 48.

81

Блинов А. М. Эти люди были подвижниками… С. 39.

82

Позднее состав комиссии был расширен. См. [Бенуа 1968: 144–145].

83

Эта фраза взята из обзора, напечатанного в газете «День» 12 марта 1917 года, с негативным упоминанием «Комиссии Горького». Цитаты из обзора приведены в [Лапшин 1983: 90].

84

ЦГИА. Ф. 794. Оп. 1. Д. 13. Л. 13. «К деятелям искусства». Цит. по: [Лапшин 1983: 94].

85

«Комиссия Горького» также предприняла некоторые усилия, чтобы расширить свою деятельность на удаленные регионы, направив Лукомского и Г. И. Нарбута, например, для осмотра дворцов в Твери и Киеве. В Петрограде комиссия участвовала в современных культурных инициативах, а также в мероприятиях по сохранению наследия старины; она помогла выбрать место захоронения для тех, кто погиб во время революции, разработала декорации для празднования Первого мая в Царском Селе и предложила крупную реформу Академии художеств.

86

Речь. 1917. 11 марта; 21 апреля. Цит. по: [Лапшин 1983: 83].

87

К сожалению, помещение, найденное «Комиссией Горького» для Музея Старого Петербурга, было маленьким и дорогим. К осени 1918 года хранилище снова отчаянно нуждалось в переезде. См. анкету, заполненную администрацией музея 1 марта 1921 г. для КУИНС: СПбФ АРАН. Ф. 155. Оп. 3. Ед. хр. 47. Л. 232.

88

Архитектурно-художественный еженедельник. 1917. № 15–17. Опубликовано в [Лапшин 1983: 149].

89

Лукомский возглавлял комиссию в Царском Селе. Вейнер работал под руководством В. П. Зубова в Гатчине [Жуков 1989: 53, 144].

90

Верещагин имел звание гофмейстера при дворе и до революции служил как в Министерстве юстиции, так и в Государственном совете. Судя по всему, он не испытывал особой симпатии к большевикам.

91

ЦГАЛИ СПб. Ф. 2816. Оп. 2. Д. 15. Л. 68. Цит. в [Лапшин 1983: 143].

92

См., например, переписку Бенуа этого периода в [Бенуа 1968: 525–528].

93

Поведение защитников старины во многом сравнимо с поведением ученых Академии наук. Несмотря на то что они во многих случаях негативно относились к большевистскому режиму, академики проголосовали в 1918 году против забастовки, поддержав сотрудничество с властью. Они считали миссию своего учреждения слишком важной, чтобы откладывать ее по какой-либо причине [Tolz 2000: 43–44].

94

Бенуа заведовал отделом живописи в Эрмитаже с 1918 года, пока в середине 1920-х годов не эмигрировал в Европу. После того как осенью 1918 года последняя художественно-историческая комиссия была ликвидирована, Верещагин вошел в штат заменившей их структуры – Петроградского отдела по делам музеев и охране памятников искусства и старины. Тройницкий занимал пост директора Эрмитажа с 1918 по 1927 год. Вейнер в послереволюционную эпоху занимал должность директора Музея Старого Петербурга и был членом правления Музея Города [Жуков 1989: 173–174].

95

Информацию о контактах Курбатова с Наркомпросом см. в СПбФ АРАН. Ф. 858. Оп. 2. Ед. хр. 1. Л. 68. Вклад Курбатова в историю искусств особенно впечатляет, учитывая тот факт, что его основная профессия – химик. Ученик Д. И. Менделеева, он всю свою сознательную жизнь работал химиком. В 1918 году, когда Менжинская впервые обратилась к нему за помощью, он был заведующим лабораторией физической и коллоидной химии Петроградского технологического института. См. [Костригина 1989].

96

В ноябре 1918 года официальным указом музею также был передан в собственность соседний особняк графини Н. Ф. Карловой [Попова 1993: 16]. См. также внутренний отчет без названия в фонде Музея Города: ЦГАЛИ СПб. Ф. 72. Оп. 1. Д. 3. Л. 38–41.

97

Музею потребовалось несколько лет, чтобы выселить из зданий, находившихся под его контролем, старых арендаторов. Другие менее удачливые советские организации регулярно пытались отторгнуть какой-нибудь участок территории. В отдельные периоды музей сдавал помещение в аренду Центральной станции для школьных экскурсий по гуманитарным наукам, Обществу Старого Петербурга – нового Ленинграда и различным организациям по краеведению. См. ЦГАЛИ СПб. Ф. 72. Оп. 1. Д. 3. Л. 3. Ильин Л. А. Доклад заведующему отделом образования Петросовета, 2 августа 1920 г.; ЦГАЛИ СПб. Ф. 72. Оп. 1. Д. 9. Протоколы общих собраний служащих Музея и заседаний комитета служащих.

98

Первоначально основной административный орган музея был известен как рабочая коллегия или рабочая комиссия. Позже она была переименована в «Совет музея». Для простоты я всегда буду называть эту организацию «совет». См. ЦГАЛИ СПб. Ф. 72. Оп. 1. Д. 3. Л. 30. От рабочей комиссии Музея города Комиссару народного просвещения, 30 сентября 1918 г.

99

Музей Города // Музей. 1923. № 1. С. 71–72.

100

ЦГАЛИ СПб. Ф. 72. Оп. 1. Д. 3. Л. 52. Доклад Льва Ильина «История возникновения Музея города», 29 ноября [1918]. См. также [Музей Города 1928: 11].

101

В период с 1918 по 1931 год Музей Города неоднократно перестраивался. Названия отделов, которые я здесь перечислила, взяты из описания музея, подготовленного в 1927 году по случаю десятой годовщины Октябрьской революции [Музей Города 1928: 36, 54–55, 63].

102

ЦГАЛИ СПб. Ф. 72. Оп. 1. Д. 1. Л. 27–28. В Комиссариат по народному просвещению – Докладная записка об организации Музея Города.

103

ЦГАЛИ СПб. Ф. 72. Оп. 1. Д. 6. Л. 36. Л. 50.

104

Об аресте и вероятной казни Вейнера см. ЦГАЛИ СПб. Ф. 72. Оп. 1. Д. 166. Л. 31. Протокол заседания совета музея, 19 августа 1925 г.; [Бенуа 1990–1993, 2: 336]; Бенуа А. Н. Памяти П. П. Вейнера // Последние новости [Париж]. 1931. 11 февраля.

105

Г. Г. Мекленбург-Стрелицкий был внуком великого князя Михаила Павловича (брата Николая I). Информацию о его жизни и жизни его жены см. [Попова 1993: 17–18].

106

ЦГАЛИ СПб. Ф. 72. Оп. 1. Д. 119. Л. 35. Протокол заседания совета музея 22 августа 1923 г.

107

Согласно одному из ежегодных отчетов музея, за период в 12 месяцев с 1925 по 1926 год через исторические залы Аничкова дворца прошли более 18 000 посетителей. Для сравнения, в отделе архитектуры было зарегистрировано 2 402 посетителя, 2 764 в Музее Старого Петербурга, 3 013 в Секции внутреннего убранства жилья, 5 078 в библиотечно-справочном отделе, 11 791 в отделе коммунальной гигиены (популярное место для школьных экскурсий). Никаких данных по техническому отделу сообщено не было. Входные билеты на каждую экспозицию оплачивались отдельно, и цены на них сильно варьировались, при этом вход на исторические выставки стоил дороже. См. ЦГАЛИ СПб. Ф. 72. Оп. 1. Д. 148. Л. 60.

108

ЦГАЛИ СПб. Ф. 72. Оп. 1. Д. 10. Л. 14. Доклад художественной комиссии.

109

Там же.

110

Иногда на заседаниях совета вспыхивали споры между двумя группами. Например, в августе и ноябре 1923 года Е. К. Замысловская, заведующая культурно-просветительским отделом музея, резко критиковала отдел внутреннего убранства за то, что он не смог проиллюстрировать условия жизни бедных. См. ЦГАЛИ СПб. Ф. 72. Оп. 1. Д. 119. Л. 35–36. Протокол заседания совета музея, 22 августа 1923 г.; Л. 90–91. Протокол заседания совета музея, 14 ноября 1923 г.

111

Музей стал активно заниматься вопросами коммунального хозяйства после того, как в 1920 году вышел из-под юрисдикции Наркомпроса и стал филиалом Петроградского губернского Совета коммунального хозяйства (Петрогубкомхоза). В 1920-х годах название головной организации музея неоднократно менялось. Петрогубкомхоз, Петрогуботкомхоз, Ленгуботкомхоз, Ленгороткомхоз и Леноблоткомхоз, по сути, представляют собой одно и то же административное образование. Для получения информации об изменениях названия см. опись вышеупомянутого фонда.

112

См. также: ЦГАЛИ СПб. Ф. 72. Оп. 1. Д. 150. Л. 57. Протокол заседаний совета музея, 7 мая 1924 г.

113

ЦГАЛИ СПб. Ф. 72. Оп. 1. Д. 150. Л. 120–121. Протокол заседаний совета музея, 15 ноября 1924 г.

114

ЦГАЛИ СПб. Ф. 72. Оп. 1. Д. 3. Л. 72–75. Акт обследования Музея Города при Откомхозе членами секции коммунального хозяйства Ленинградского Совета XI созыва.

115

ЦГАЛИ СПб. Ф. 72. Оп. 1. Д. 3. Л. 66. Доклад Ленинградского областного отдела рабоче-крестьянской инспекции. Без даты.

116

ЦГАЛИ СПб. Ф. 72. Оп. 1. Д. 3. Л. 65; [Попова 1993: 21].

117

В 1931 году Музей Города был переименован в Музей социалистической реконструкции города и передан в ведение Ленинградского совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. В 1933 году ему вновь было присвоено новое название: «Музей строительства и городского хозяйства». См. ЦГАЛИ СПб. Опись. Ф. 72.

118

Полный список членов совета см. в [Общество «Старый Петербург» 1923: 11].

119

В 1922 году были проведены вторые выборы и состав совета значительно изменился: светил науки в значительной степени заменили лица, участвовавшие в повседневной деятельности [Общество «Старый Петербург» 1923: 15].

120

Общество восстановило среди прочего усадьбу Безобразова, памятник Петру I работы Фальконе (Медный всадник) и тайную часовню, которой старообрядцы пользовались более ста лет. Оно открыло Музей купеческого быта 1840–1860-х годов на Васильевском острове (дом В. И. Ковригина) и создало первый в России кладбищенский музей (Лазаревское кладбище в Александро-Невской лавре) [Общество «Старый Петербург» 1923: 22–25].

121

Летом 1922 года общество провело семинар в Павловске (продолжение семинара 1921 года), на этот раз уделив особое внимание экскурсиям и другим формам практической работы. В 1923 году оно спонсировало летний семинар в Петергофе, а также в Павловске и открыло экспериментальную экскурсионную базу в Ораниенбауме. Более подробно вклад общества в экскурсионную работу рассматривается в главе пятой.

122

ЦГАЛИ СПб. Ф. 32. Оп. 1. Д. 74. Протоколы заседаний комиссии по использованию средств и комитета помощи. Сентябрь 1922 – август 1924 года; ЦГАЛИ СПб. Ф. 32. Оп. 1. Д. 75. Отчеты о деятельности комитета. Март 1922 – июнь 1924 года.

123

Первоначально общество не было напрямую связано с каким-либо государственным учреждением. Когда оно было создано осенью 1921 года, оно, будучи добровольным научным объединением, должно было подать копию своего устава в администрацию Петроградского совета и пройти официальную процедуру регистрации. Как только эти шаги были завершены, оно смогло работать практически автономно [Общество «Старый Петербург» 1923: 11, 16].

124

ЦГАЛИ СПб. Ф. 32. Оп. 1. Д. 1. Л. 34. Протокол заседания совета общества. 1 апреля 1924 г.; ЦГАЛИ СПб. Ф. 72. Оп. 1. Д. 150. Л. 57. Протокол заседания совета музея. 7 мая 1924 г.

125

Ожидалось, что как летние семинары, так и народные гуляния принесут доход. См.: ЦГАЛИ СПб. Ф. 32. Оп. 1. Д. 1. Л. 64. Протокол заседания совета общества. 17 июня 1924 г.

126

ЦГАЛИ СПб. Ф. 32. Оп. 1. Д. 1. Л. 64. Протокол заседания совета общества. 17 июня 1924 г.

127

ЦГАЛИ СПб. Ф. 32. Оп. 1. Д. 1. Л. 84. Тезисы доклада С. Н. Жарновского. 18 сентября 1924 г.

128

Опыт тюремного заключения сыграл такую же значительную роль в отступничестве Столпянского, как и крах революции 1905 года. Запертый с группой молодых радикалов, которых он считал безнадежно наивными, Столпянский быстро разочаровался в деле, ради которого он так многим пожертвовал. См. переписку Столпянского с членами семьи: ОР РНБ. Ф. 741. Оп. 2. Ед. хр. 447. Столпянский П. Н. Письмо М. Г. Столпянской. 20 мая 1907 г.; Ед. хр. 448. Письмо к отцу Н. П. Столпянскому.

129

Дневник Столпянского за 1921 и 1922 годы дает представление о его душевном состоянии. В нем содержится много прямой критики большевистского режима и подробно описываются его все более отчаянные попытки поддержать свою семью. См. ОР РНБ. Ф. 741. Оп. 2. Ед. хр. 31. Л. 8, 17–19. Революционные путеводители Столпянского включают «Революционный Петербург: У колыбели русской свободы» (Петроград: Колос, 1922) и «Старый Петербург: Колыбель русской свободы: дело 1 марта 1881 г.» (Петроград: Госиздат, 1922).

130

См. протоколы заседаний, состоявшихся 3 и 10 февраля, в: ЦГАЛИ СПб. Ф. 32. Оп. 1. Д. 18. Л. 3–4.

131

В официальной описи фонда общества в ЦГАЛИ СПб дата принятия нового названия указана как 1 апреля 1924 года. Я привожу здесь дату, которую взяла из отчета общества за 1923–1925 годы: ЦГАЛИ СПб. Ф. 32. Оп. 1. Д. 3. Л. 114.

132

Финансовые перспективы общества стали еще более мрачными, когда Губисполком в октябре 1925 года запретил его комитету заниматься коммерческими операциями. Комитету пришлось вне сезона ликвидировать все свои оставшиеся запасы, чтобы собрать инвестиционный капитал и вложить его в производственные предприятия – единственная сфера, в которой ему согласно указу разрешалось работать. Ни одно из его вложений не окупилось, и в мае 1926 года комитет был ликвидирован. См. ЦГАЛИ СПб. Ф. 32. Оп. 1. Д. 11. Л. 15–16. В Ленинградский Губисполком – Докладная записка об оказании содействия обществу. Без даты; Д. 17. Л. 32. Протокол заседания общего собрания членов общества. 11 мая 1926 г.

133

К марту 1926 года финансовое положение общества было настолько тяжелым, что оно сдавало в аренду свою пишущую машинку. В мае активы общества были арестованы и проданы на аукционе для погашения долгов его обанкротившегося комитета. Хотя общество протестовало, утверждая, что оно не может нести юридическую ответственность за обязательства комитета, оно не смогло обеспечить возврат своего имущества. См.: ЦГАЛИ СПб. Ф. 32. Оп. 1. Д. 1. Л. 157–183.

134

См. отчеты общества за 1928–1935 гг.: ОР РНБ. Ф. 443. Ед. хр. 109–113.

135

ОР РНБ. Ф. 741. Оп. 1. Ед. хр. 361. Яцевич А. Г. Письма к П. Н. Столпянскому. 1926–1936 гг.

136

См., например: [David-Fox 2000: 77; Siegelbaum 1992: 221; Fitzpatrick 1992: 41].

137

Самая известная работа Анциферова «Душа Петербурга» не является результатом его деятельности в качестве организатора экскурсий и поэтому здесь не упоминается. Она обсуждается в главе седьмой.

138

См., например, [Анциферов 1991б] – отпечатано 100 000 экземпляров. [Анциферов 1991а] – 10000 экземпляров. Когда «Брокгауз-Ефрон» впервые опубликовало книги Анциферова в 1920-х годах, тираж каждой из них составлял 2000 экземпляров.

139

См., например, Добкин А. И. Предисловие к книге [Анциферов 1992: 3–4].

140

Только одна из опубликованных научных работ Гревса посвящена столице. Краткое эссе, озаглавленное «Тургенев и Петербург», включено в качестве приложения в монографию [Гревс 1925а: 105–125]. Исторический и филологический факультеты Санкт-Петербургского университета в конце XIX и начале XX века были объединены, что, вероятно, побуждало преподавателей работать по обеим дисциплинам. Хотя его основной специальностью была средневековая история, Гревс писал и вел семинары на литературные темы на протяжении всей своей карьеры. См. [Анциферов 1992: 171–173, 277–280].

141

Подробности биографии Гревса см. в [Скржинская 1946].

142

Немецкий историк Отто Хиршфельд опубликовал статью, о которой идет речь, в журнале «Klio» в 1901 году. Более подробный разбор этого кризиса см. в [Скржинская 1946: 237].

143

Скржинская предполагает, что Гревс в студенческие годы заигрывал с радикальными группировками, в том числе с террористической организацией «Народная воля». В своих мемуарах сам Гревс утверждал, что лишь немного участвовал в революционном деле и разочаровался в нем еще в 1880-х годах. Примерно в это же время он сблизился с Федором и Сергеем Ольденбургами, помогая им основать Студенческое научно-литературное общество – организацию, которая пыталась отвлечь студентов от террористических кругов. Как бы то ни было, имя Гревса, по-видимому, оставалось в каком-то официальном списке наблюдения, и после демонстрации 1899 года он был уволен из университета. См. [Скржинская 1946: 229]; СПбФ АРАН. Ф. 726. Оп. 1. Ед. хр. 15/1.

144

Гревс проявлял некоторый интерес к образовательным поездкам еще до своего увольнения из университета. Однако, как он отмечает и в своих незаконченных мемуарах, он изначально рассматривал экскурсии как ценный дополнительный опыт для молодых учителей и подчеркивал достоинства спокойного отдыха в отличие от школьной зубрежки. СПбФ АРАН. Ф. 726. Оп. 1. Ед. хр. 187, 213. См. также СПбФ АРАН. Ф. 726. Оп. 1. Ед. хр. 205. Л. 1–2. Проект образовательно-увеселительной поездки из С. Петербурга в Париж. Летом 1896 года.

145

В некоторых источниках как год открытия училища указан 1896. Моя оценка основана на «Памятной книжке училища Тенишева в С.-Петербурге за 1900/1 учебный год. Год 1-й» (СПб.: Общественная политика, 1902. С. 5–7). Князь Тенишев был мужем М. К. Тенишевой, хозяйки художественного сообщества в селе Талашкино и финансового спонсора журнала «Мир искусства».

146

Училище Тенишева агитировало против книжности в образовании и стандартизированных учебников, а не книг как таковых. Чтение играло важную роль в образовательном процессе. С точки зрения уровня как преподавателей, так и выпускников Тенишевское училище вполне можно сравнить с лицеем в Царском Селе. Среди его учеников были В. В. Набоков, О. Э. Мандельштам, Лидия и Николай Чуковские, Д. А. Гранин и ряд видных советских ученых. Ю. Н. Тынянов и Анциферов в разное время там преподавали. К. И. Чуковский ставил с детьми младших классов рассказы в школьном театре.

147

Несколько теоретических замечаний об общеобразовательном значении экскурсий // Памятная книжка Тенишевского училища за 1900/1 год. С. 108.

148

Расписание экскурсий, произведенных весной 1901 года // Памятная книжка Тенишевского училища за 1900/1 год. С. 112.

149

Неопубликованный доклад, прочитанный Гревсом в Тенишевском училище, указывает на то, что в этот период он начал заниматься ключевыми методологическими вопросами. Он отмечает, что экскурсии необходимо планировать и интегрировать в учебную программу. Он также предлагает создать единую программу экскурсий для школы, которая начиналась бы с экскурсий по местным достопримечательностям для младших классов, а затем постепенно распространялась бы на более отдаленные объекты. Однако термин «экскурсия» остается неопределенным, и, опять же, автор не пытается описать конкретные процедуры их проведения. См.: СПбФ АРАН. Ф. 726. Оп. 1. Ед. хр. 171. К вопросу об организации исторических экскурсий. Доложено в заседании попечительного совета 13 февраля 1901 г.

150

Рим, единственное исключение, был добавлен в список в качестве уступки естественным пожеланиям группы [Гревс 1910: 44].

151

Заметки Гревса о поездке см. в: СПбФ АРАН. Ф. 726. Оп. 1. Ед. хр. 187. Гревс несколько раз начинал писать мемуары об этой поездке. Сохранившиеся фрагментарные черновики хорошо освещают собственную подготовительную работу Гревса: СПбФ АРАН. Ф. 726. Оп. 1. Ед. хр. 188.

152

На протяжении всей своей карьеры Гревс подчеркивал в статьях важность длительных поездок, особенно в чужие страны. Даже в 1922 году, несмотря на очевидные проблемы, связанные с отправкой студенческих групп за границу, Гревс продолжал настаивать на том, что такие поездки необходимы и учителя не должны отказываться от попыток их организовать. См.: Гревс И. М. Дальние гуманитарные экскурсии и их воспитательно-образовательный смысл // Экскурсионное дело. 1922. № 4–6. 12.

153

В защиту ценности музейных экскурсий см.: Ульянский В. Политехнический музей как материал для учебных экскурсий // Экскурсионный вестник. 1914. № 1. С. 16–32.

154

В 1915 и 1916 годах «Экскурсионный вестник» выходил под названием «Хождение по Руси и за рубеж», при этом первоначальное название значилось вторым. Многие из тех же авторов продолжали писать статьи для журнала, но, возможно, из-за условий военного времени качество печати снизилось и номера выходили со значительными задержками.

155

От редакции // Экскурсионный вестник. 1914. № 1. С. 5.

156

Золотарев Д. К вопросу об организации учебно-образовательных экскурсий // Русский экскурсант. 1914. № 2. С. 8. В этом отрывке Золотарев специально цитирует статью Г. Г. Шеренбурга «Цель и характер географических экскурсий», опубликованную в третьем томе «Трудов Общества землеведения при С. Петербургском университете».

157

«Экскурсионный вестник» часто предлагал прямо противоположное, иногда даже намекая, что плохо спланированные поездки могут повредить уму студентов, потакая их склонности к поверхностным наблюдениям. См.: Гордон Г. Экскурсия в Азиатский зал Музея изобразительных искусств имени Александра III в Москве // Экскурсионный вестник. 1914. № 2. С. 112.

158

Студитский К. 1500 верст пешком по берегу Волги (Опыт организации пеших экскурсий с детьми) // Русский экскурсант. 1914. № 1 С. 54–66; № 2. С. 43–54.

159

Земские экскурсии Воронежской губернии // Русский экскурсант. 1915. № 5. С. 307–314; Бытовые экскурсии // Русский экскурсант. 1915. № 9. С. 491–494.

160

Когда вышел первый номер «Русского экскурсанта», «Вестник» опубликовал весьма критическую рецензию, в которой в шутку отверг пешеходные экскурсии Студитского как угрозу железным дорогам, поставил под сомнение ценность печати путевых заметок учащихся младших классов и высмеял краткое стихотворение, включенное в номер. С особым ликованием автор С. Гинтовт рассказал об основных моментах статьи директрисы одной гимназии с совместным обучением, похоже, рассматривавшей экскурсии в первую очередь как способ отвлечь учеников от их опасной озабоченности карточными играми. См. Экскурсионный вестник. 1914. № 3. С. 130–132.

161

Освещение дебатов о профессиональных школах в Наркомпросе см. в [Fitzpatrick 1970: 29–33].

162

Два педагогических идеала // Педагогическая мысль. 1921. № 1–4. С. 17.

163

Что есть трудовая школа? // Педагогическая мысль. 1922. № 3–4. С. 8.

164

«Педагогическая мысль» (1918–1924) служила важным форумом для жалоб ветеранов-реформаторов. Начав выходить в 1918 году, он фактически заменил целую серию старых либеральных образовательных журналов, практически полностью поглотив редакционный состав «Русской школы», «Педагогического сборника», «Школы и жизни», «Воспитания и обучения» и «Народного образования». Гревс был его постоянным автором, а к 1922 году числился одним из трех редакторов. Информацию об истории журнала см.: На верном ли мы пути? // Педагогическая мысль. 1918. № 5–8. С. 154–156.

165

Лесное коммерческое училище открылось в 1904 году; его учебная программа и философия были основаны на опыте училища Тенишева. Консультанты, спонсоры и даже преподаватели этих двух школ часто пересекались. Преподаватели в Лесном составили важнейший дореволюционный сборник статей об экскурсионной работе: [Райков 1910б]. В 1921 году он был переиздан Государственным издательством (Госиздат) в существенно расширенном и переработанном виде.

166

Как отмечает Шейла Фитцпатрик, Наркомпрос уходил из Петрограда довольно медленно. До начала 1919 года комиссар просвещения Луначарский сохранял в городе свою основную резиденцию и лично контролировал местные школы [Fitzpatrick 1970: 18].

167

Хотя московское экскурсионное движение, безусловно, достойно самостоятельного изучения, оно не имело такой педагогической базы, как петроградское. Когда возникали местные течения, они часто выражали экстремистские идеи. Одна группа требовала, чтобы все обучение в школах проходило в форме экскурсий, другая хотела свести все экскурсии, связанные с искусством, к тренировке восприятия. Довольно рано появились и революционные маршруты. См. [Закс 1976].

168

В Петропрофобре также существовала своего рода экскурсионная структура для обслуживания школ рабочей молодежи. См.: Краснуха Е. Экскурсионное дело в Петрограде // Экскурсионный вестник. 1922. № 1. С. 6.

169

Экскурсионная секция Коллегии единой трудовой школы в 1921 и 1922 годах издавала свой собственный журнал «Экскурсионное дело». Раздел «Экскурсионная хроника» в конце каждого номера содержал отчеты о работе на различных станциях. Если не указан другой источник, информация о станциях взята из этих хроник.

170

Павловские курсы приняли 150 преподавателей летом 1919 года и 200 в 1920 году. Для получения дополнительной информации об этих курсах и их дореволюционных предшественниках см.: Полянский И. И. Опыт новой организации экскурсионного дела в школах // Экскурсионное дело. 1921. № 1. С. 18; а также рецензию Б. Райкова на эту статью: Экскурсионный вестник. 1922. № 1. С. 8.

171

О проблемах, с которыми сталкивались станции, см.: Дерюгин К. М. Петергофская экскурсионная станция // Экскурсионное дело. 1921. № 1. С. 94–106.

172

В 1921 году к названию станции было добавлено слово «инструкторская», привлекавшее внимание к ее педагогической работе. См.: Ковальская-Ильина П. Центральная инструкторская станция гуманитарных экскурсий // Экскурсионное дело. 1921. № 2–3. С. 192–196.

173

Полянский И. И. Опыт новой организации экскурсионного дела в школах // Экскурсионное дело. 1921. № 1. С. 18.

174

Финансируемая и частично управляемая из Петрограда, псковская станция могла похвастаться программами как по гуманитарным, так и по естественным наукам, но в основном была сосредоточена на истории. См.: Федоров В. А. Псковская экскурсионная станция и экскурсии по городу Пскову // Экскурсионное дело. 1921. № 2–3. С. 196–203; Он же. Работа Псковской экскурсионной станции в 1921 и 1922 гг. // Экскурсионное дело. 1922. № 4–6. С. 282–284.

175

Деятельность Музейного отдела по организации школьных экскурсий // Экскурсионное дело. 1921. № 2–3. С. 207.

176

В 1910 году группа студентов университета, в том числе несколько участников семинаров Гревса, создала учебный кружок с целью организации для рабочих образовательных экскурсий по Эрмитажу. Их план так и не был полностью реализован, но они провели пару экскурсий. По крайней мере в одном случае их пригласила администрация Эрмитажа, которая сама не имела экскурсоводов и не знала, как обращаться с запросами на экскурсии. В тот же период в Русском музее сформировался аналогичный частный учебный кружок. Существование этих групп подчеркивает неспособность самих музеев более активно взять на себя образовательную функцию [Анциферов 1992: 202–214].

177

Деятельность Музейного отдела… С. 209.

178

Деятельность Музейного отдела… С. 209–210.

179

Эти замечания содержатся в заключительном отчете семинара по подготовке экскурсоводов по историческим залам Зимнего дворца, проводившегося Обществом изучения, популяризации и художественного сохранения Старого Петербурга. См.: ОР РНБ. Ф. 741. Оп. 2. Ед. хр. 663. Л. 1.

180

См. подробные записи, которые Столпянский вел о своей деятельности на протяжении 1920-х годов: ОР РНБ. Ф. 741. Оп. 2. Ед. хр. 416–417, 419–420. Проблема также упоминается в протоколах заседаний Петроградского экскурсионного института: ЦГАЛИ СПб. Ф. 53. Оп. 1. Д. 33. Л. 90; Д. 27. Л. 22; Д. 76. Л. 66.

181

Краснуха Э. Экскурсионное дело в Петрограде // Экскурсионный вестник. 1922. № 1 С. 5–6. Центральная экскурсионная база Политпросвета в Доме экскурсанта в 1925 и 1926 годах выпускала собственное издание «Спутник экскурсанта».

182

Там же. С. 6. Информацию о конфликте с другой экскурсионной организацией см. в: ЦГАЛИ СПб. Ф. 32. Оп. 1. Д. 1. Л. 18, 20.

183

ЦГАЛИ СПб. Ф. 53. Оп. 1. Д. 1–2.

184

ЦГАЛИ СПб. Ф. 53. Оп. 1. Д. 5. Л. 42. Протокол заседания временного правления Высшего Экскурсионного института. 25 июля 1921 г.; ЦГАЛИ СПб. Ф. 53. Оп. 1. Д. 7. Л. 69. Протокол заседания института. 21 августа 1922 г.

185

Цель и задачи «Русского экскурсанта» // Русский экскурсант. 1914. № 1. С. 3.

186

Там же. С. 3–4.

187

Из пояснительной записки, предваряющей проект устава института. ЦГАЛИ СПб. Ф. 53. Оп. 1. Д. 2. Л. 1.

188

ЦГАЛИ СПб. Ф. 53. Оп. 1. Д. 3. Протоколы заседаний научно-педагогической секции государственного ученого совета (Москва) об организации Экскурсионного института в Петрограде.

189

Отсутствие финансирования привело к прекращению деятельности «Экскурсионного вестника». Сборники, подготовленные факультетом, включали [Экономико-технические экскурсии 1923; Райков 1923б; Гревс 1925б].

190

Северная экспедиция была организована совместно с Московским музейно-экскурсионным институтом под руководством А. Я. Закса. См.: ЦГАЛИ СПб. Ф. 53. Оп. 1. Д. 27. Л. 5. Протокол заседания совета института. 11 сентября 1922 г.

191

ЦГАЛИ СПб. Ф. 53. Оп. 1. Д. 33. Л. 88. Протокол заседания гуманитарного отдела. Без даты.

192

Гревс И. М. Монументальный город и исторические экскурсии // Экскурсионное дело. 1921. № 1. С. 25–26.

193

Там же. С. 30–31.

194

Там же. С. 21.

195

Там же. С. 22.

196

Там же. С. 27.

197

Гревс И. М. Монументальный город и исторические экскурсии // Экскурсионное дело. 1921. № 1. С. 26.

198

См., например, [Анциферов 1991а: 28].

199

См., например: Керов Н. З. Экскурсия в подмосковные дворянские гнезда // Экскурсионный вестник. 1914. № 3. С. 43–71; Золотарев С. Один из образовательных элементов экскурсии // Русский экскурсант. 1916. № 5. С. 7.

200

См., например, статьи в сборнике [Лотман 1984].

201

В 1926 году Центральная школьная экскурсионная станция опубликовала целую серию антологий, посвященных повседневной жизни. См., например, [Ползикова-Рубец 1926а].

202

ЦГАЛИ СПб. Ф. 32. Оп. 1. Д. 3. Л. 17. Отчет о деятельности общества за 1921–1923 гг.

203

ЦГАЛИ СПб. Ф. 32. ОП. 1. Д. 3. Л. 18–27, 49–51. Протоколы заседаний совета общества. Весна 1924 г.; Ф. 32. Оп. 1. Д. 18. Протоколы заседаний экскурсионного бюро общества и международной комиссии экскурсионного семинара. Январь 1923 – март 1924 г.

204

ЦГАЛИ СПб. Ф. 32. Оп. 1. Д. 1. Л. 93. Протокол заседания совета общества. 25 июня 1925 г.

205

ЦГАЛИ СПб. Ф. 53. Оп. 1. Д. 7. Л. 45–64. Протоколы заседаний правления института. Март–июль 1922 г.; Ф. 53. Оп. 1. Д. 29. Протоколы заседаний правления института о сокращении штата и приложения к нему. Июнь–июль 1922 г.

206

ЦГАЛИ СПб. Ф. 53. Оп. 1. Д. 27. Л. 31–38. Протоколы заседаний совета института. Июнь–сентябрь 1924 г.

207

ОР РНБ. Ф. 741. Оп. 2. Ед. хр. 410. Л. 4. К сожалению, в документе не указан год. Вероятно, это относится к концу 1920-х годов, когда Столпянский регулярно выступал перед профсоюзными и заводскими группами. В этот период он числится работающим в Союзе металлистов.

208

Традиционно создание ОПТЭ считается подлинным началом советского массового туристического движения. См. [Омельченко 1991: 14–15].

209

См., например, [Окрестности Ленинграда 1927; Прессман 1928].

210

См. также [Сборник 1934: 6].

211

Архив В. М. Лосева содержит ряд примеров. См., например: ОР РНБ. Ф. 443. Оп. 1. Ед. хр. 153. План экскурсий по городу, организуемых для слушателей цикла «Петербург-Ленинград» Ленинградским лекторием (середина 1930-х годов). Экскурсионные планы, хотя и получили неожиданное распространение в начале 1930-х годов, не были совершенно новыми. Они использовались на ограниченной основе в Экскурсионном институте, особенно в связи с программой сертификации, которую сотрудники проводили для гидов в 1923 и 1924 годах. Заявители представляли папки с материалами, которые включали описание по крайней мере одного маршрута, часто в формате столбцов, подобно описанному здесь. Указания о времени, однако, появлялись в этих ранних набросках редко, а когда появлялись, то в виде приблизительных оценок, рассчитанных с точностью до ближайшей пятиминутной отметки. В отличие от более поздних планов, эти документы не были жестким расписанием. См. ЦГАЛИ СПб. Ф. 53. Оп. 1. Д. 60.

212

Частично я полагаюсь на интервью с практикующими гидами. Хорошее письменное описание процесса разработки темы включено в [Левыкин, Хербст 1988: 281–282].

213

ЦГАЛИ СПб. Ф. 53. Д. 7. Л. 45–50. Протокол заседания правления института. 24 апреля 1922 г.

214

См., например, прения института на Четвертой сессии Центрального бюро краеведения (март 1923 года): ЦГАЛИ СПб. Ф. 53. Д. 64. Л. 1–3; Протокол заседания организационного бюро по созыву в Петрограде экскурсионной конференции. 15 февраля 1923 г.: ЦГАЛИ СПб. Ф. 53. Д. 64. Л. 1–3.

215

В статье 1932 года И. Клабуновский утверждал, что один опытный краевед собрал 150 различных определений слова «краеведение». См. Клабуновский И. В борьбе за принципы советского краеведения // Советское краеведение. 1932. № 11–12. С. 6.

216

См. также: Духовницкий Н. Родиноведение в высших начальных училищах // Русский экскурсант. 1916. № 9. С. 7–11.

217

Гревс утверждает, что попытки провести различие между родиноведением и краеведением тщетны, оба термина пропагандируют один и тот же принцип локализации. Гревс, безусловно, прав, если смотреть на значение краеведения/родиноведения для школ. Однако с точки зрения более общих организационных вопросов существуют огромные различия между дореволюционным родиноведением и краеведческим движением 1920-х годов [Гревс 1926б: 12].

218

Центральное бюро краеведения // Краеведение. 1923. № 1. С. 47.

219

Вишневский Б. Н. К изучению населения России // Краеведение. 1923. № 1. С. 19, 25.

220

От редакции // Известия ЦБК. 1925. № 1. С. 2.

221

Райков Б. Е. Еще по поводу передачи краеведных организаций Наркомпросу // Известия ЦБК. 1928. № 9. С. 300.

222

Владимирский Н. К пониманию краеведческого движения // Краеведение. 1924. № 3. 217–218.

223

Центральное бюро краеведения // Краеведение. 1923. № 1. С. 50. См. также: Воробьев К. И. Краеведческая работа студенческих организаций Ленинграда, Саратова и Нижнего Новгорода // Известия ЦБК. 1928. № 9. С. 18.

224

Известия ЦБК. 1925. № 1. С. 6–7; Отчет о деятельности Центрального бюро краеведения за первое полугодие 1925 года // Известия ЦБК. 1925. № 2. С. 38.

225

О ситуации в Москве см.: Феноменов М. Я. Задачи губернского общества изучения местного края в деле плановой организации краеведческой работы // Краеведение. 1926. № 2. С. 153–165. Феноменов отмечает существование трех отдельных центров краеведения в Москве, один из которых, по-видимому, был создан в 1924 году, а другие – в 1925 году.

226

Ленинград // Известия ЦБК. 1927. № 2. С. 51–52.

227

См., например: Гревс И. М. История в краеведении // Краеведение. 1926. № 4. С. 487–508.

228

Успенский М. И. Литературно-этнографическая экспедиция 1856 года // Краеведение. 1928. № 3. С. 149–156; Святский Д. О. М. В. Ломоносов и краеведение (Страничка из истории краеведения в России) // Краеведение. 1924. № 4. 369–374.

229

Центральное бюро краеведения // Краеведение. 1923. № 1. С. 48; Святский Д. О. Современное положение работы краевых организаций // Краеведение. 1926. № 2. С. 237.

230

Там же. С. 238.

231

См. комментарий А. И. Добкина к книге [Анциферов 1992: 448]. В «Моделях природы» Дуглас Вайнер дает намного более высокую оценку пикового членства в организации. Ссылаясь на постановление президиума Центрального бюро краеведения, он отмечает, что в 1931 году его структура насчитывала 115 000 членов, 2700 ячеек и филиалов. См. Постановление президиума ЦБК от 25 марта 1931 г. Цит. в [Weiner 1988: 274].

232

Я пишу «российской» сознательно. В начале 1920-х годов движение было сосредоточено в РСФСР. По данным Центрального бюро, на 1 марта 1926 года из 1405 обществ, кружков и музеев, посвященных краеведению, только 25 % находились за пределами территории России. См. Современное положение работы краеведческих организаций в РСФСР // Краеведение. 1926. № 2. С. 237.

233

Пролеткульт был организацией широкого профиля, занимавшейся содействием развитию «пролетарской культуры». Он возник в начале 1917 года и первоначально пользовался поддержкой некоторых видных большевиков. После Октябрьской революции структура вошла в состав вновь созданного Комиссариата просвещения. Однако она регулярно отказывалась подчиняться директивам Наркомпроса и в 1920 году была, в сущности, закрыта лидерами большевиков.

234

Анциферов Н. П. Краеведение как историко-культурное явление // Известия ЦБК. 1927. № 3. С. 84.

235

См. полемику в краеведческой прессе: Маяковский И. Архивы, как одна из областей краеведческой работы // Краеведение. 1927. № 1. С. 47–62; К вопросу о хранении архивных материалов // Известия ЦБК. 1927. № 5. С. 154–155; О сдаче учреждениями Главнауки архивных материалов органам Центрархива РСФСР // Известия ЦБК. 1927. № 9. С. 305–306.

236

Положение о Центральном бюро краеведения при Российской академии наук // Краеведение. 1923. № 2. 209–210.

237

Разрыв с Академией наук был дружественным. Такие академики, как Н. Я. Марр, С. Ф. Ольденбург и А. Е. Ферсман, оставались членами бюро даже после раскола. Другие добровольно жертвовали своим временем или писали статьи в периодические издания движения. См. Резолюции // Дневник Второй всесоюзной конференции по краеведению. Вып. 4. М.: Мосполиграф, 1924. С. 17. Дальнейшие дебаты по существу этого шага см. Шестая сессия (пленум) Центрального бюро краеведения // Известия ЦБК. 1926. № 1. С. 20.

238

Эти цифры взяты из списков, приведенных в: Вторая всесоюзная конференция по краеведению // Краеведение. 1925. № 1–2. С. 103–104. Несколько иная цифра приведена в: Отчет о деятельности Московского отделения Центрального бюро краеведения (МОЦБК) // Бюллетень Третьей всероссийской конференции по краеведению. Вып. 5. М.: ЦБК, 1927. С. 121.

239

Избрание региональных членов оказалось трудным и медленным делом. Большинство организаций краеведения через год после Второй конференции все еще не выбрали делегатов, поэтому в январе 1926 года Центральное бюро краеведения отказалось от формальных процедур выборов и разослало приглашения областным структурам на Шестую сессию краеведения, предложив им, проконсультировавшись с другими группами в своей области, назначить участника. См. Шестая сессия (пленум) ЦБК // Известия ЦБК. 1926. № 1. С. 2.

240

Резолюции пленума // Дневник Второй всесоюзной конференции по краеведению. Вып. 4. С. 17.

241

См. замечания московского делегата В. Д. Виленского-Сибирякова: Шестая сессия (пленум) Центрального бюро краеведения // Известия ЦБК. 1926. № 1. 6–7.

242

VI сессия (пленум) Центрального бюро краеведения // Известия ЦБК. 1926. № 1. С. 4.

243

Там же. С. 4.

244

Там же. С. 6.

245

Соколов был действительным членом Центрального бюро. Имя Феноменова не включено в списки членов бюро, опубликованные в период с 1924 по 1927 год. Вероятно, он присутствовал на Шестой сессии в каком-то другом качестве. См.: Состав Центрального бюро краеведения // Дневник Второй всесоюзной конференции по краеведению. Вып. 4. С. 2–3; Бюллетень Третьей всероссийской конференции по краеведению. Вып. 1. С. 4–6. О последнем дне дебатов на Шестой сессии см. VI сессия (пленум) Центрального бюро краеведения // Известия ЦБК. 1926. № 1. С. 17–21.

246

Резолюции сессии // Известия ЦБК. 1926. № 1. С. 23–24.

247

Пинкевич А. П. Отчет о деятельности Московского отделения Центрального бюро краеведения (МОЦБК) // Бюллетень Третьей всероссийской конференции по краеведению. Вып. 5. С. 121.

248

Там же. С. 121–124.

249

Резолюции Третьей Всероссийской конференции по краеведению по основным докладам Главнауки, ЦБК и по организационным вопросам // Известия ЦБК. 1927. № 10. С. 346.

250

III всероссийская конференция по краеведению // Краеведение. 1928. № 1. С. 43–46.

251

Обращение акад. С. Ф. Ольденбурга к III всероссийской конференции по краеведению // Известия ЦБК. 1927. № 10. С. 351.

252

Телеграмма акад. С. Ф. Ольденбургу от ЦБК // Известия ЦБК. 1927. № 10. С. 352.

253

III всероссийская конференция по краеведению // Известия ЦБК. 1927. № 10. С. 345.

254

Первое периодическое издание бюро «Краеведение» выходило нерегулярно с 1923 по 1929 год. В нем печатались полноценные научные статьи и большое количество рецензий на книги. Толстое и дорогое, оно имело слишком высокую цену подписки для многих местных организаций. На Второй конференции в 1924 году делегаты проголосовали за создание второго, менее амбициозного журнала, который мог бы выходить более регулярно и продаваться дешевле. Называемый «Известия Центрального бюро краеведения», он выходил с 1925 по 1929 год. О создании «Известий ЦБК» см. От редакции // Известия ЦБК. 1925. № 1. С. 1–3. О распределении обязанностей после Третьей конференции см. Деятельность ЦБК // Известия ЦБК. 1928. № 2. С. 14–18.

255

Постановление Совета народных комиссаров РСФСР о порядке производства краеведческих работ на территории РСФСР // Известия ЦБК. 1927. № 8. С. 272–273.

256

По поводу постановления Совнаркома РСФСР «О порядке производства краеведческих работ на территории РСФСР» // Известия ЦБК. 1927. № 8. С. 273–274. На Шестой сессии Центрального бюро в январе 1926 года Павлов-Сильванский, как я уже отмечала, встал на сторону ленинградских делегатов. Возможно, к 1927 году он сломался под давлением. Не исключено, однако, что он искренне верил, что подчинение Наркомпросу поможет краеведческому движению. В конце 1920-х годов российские культурные организации стояли перед трудным выбором: каждый раз, когда они оказывались под ударом, их членам приходилось решать, идти ли на компромисс, искать ли защиты у более влиятельной государственной структуры или попытаться переждать сложившуюся ситуацию. Люди с благими намерениями часто расходились во мнениях относительно того, что представляет собой правильный курс действий.

257

Еще по поводу передачи краеведных организаций Наркомпросу // Известия ЦБК. 1927. № 9. С. 301–302. За письмом Райкова следует опровержение Павлова-Сильванского.

258

На ранних этапах культурной революции Москва часто манипулировала голосами регионов, чтобы получить рычаги воздействия на учреждения, базирующиеся в Ленинграде. Дискуссию и примеры см. в предисловии к [Академическое дело 1993: XVII].

259

Ленинградская группа ЦБК (за период январь–март 1928 года) // Известия ЦБК. 1928. № 5. С. 14. И действительно, как только власть перешла к Москве, библиографическая работа практически остановилась.

260

Там же. С. 11.

261

Ленинградская группа (Обзор работы за 1927–1928 гг. // Известия ЦБК. 1929. № 2. С. 10.

262

На самом деле в период с 1927 по 1929 год отдельные краеведы уже подвергались массовым арестам как из-за их сопротивления политике архивирования, так и по другим несвязанным обвинениям. Власти, однако, в целом сохраняли терпимое отношение к движению в течение этого периода, даже позволяя некоторым энтузиастам продолжать заниматься своим хобби, отбывая наказание в трудовых лагерях. См. [Дриалицын 1989]; Известия ЦБК. 1926. № 5. С. 139–140.

263

Святский содержался в тюрьмах и лагерях с 1930 по 1932 год, а Гревс был ненадолго арестован, а затем освобожден. См. примечания, сделанные Добкиным в книге [Анциферов 1992: 473, 499].

264

Анциферов посещал дискуссионный кружок Мейера «Воскресение» в период с 1918 по 1925 год. В последние несколько лет он приходил нечасто, постепенно теряя интерес к группе. Среди других участников были М. М. Бахтин и С. А. Аскольдов. См. [Анциферов 1992: 323, 337].

265

Академия наук окончательно перенесла свою ведущую оперативную базу в Москву в 1934 году, после того как чистки начала 1930-х годов полностью разрушили ее иллюзии независимости.

266

Еще четыре сотрудника были указаны в качестве кандидатов в члены партии [Академическое дело 1993: XIII].

267

Враждебное отношение как к процессу достижения компромисса, так и к участникам переговоров было в то время обычным явлением. Например, одна эпиграмма, популярная в академических кругах, гласила: «Академик Ольденград [Ольденбург] / Коммунистам лижет зад. / Секретарь его Молас / Коммунистам лижет фас!» Автором стихов принято считать С. Ф. Платонова. Несмотря на то что сам он придерживался умеренных взглядов и неоднократно принимал непосредственное участие в переговорах, Платонов, вполне возможно, испытывал большую горечь по поводу достигнутых компромиссов [Перченок 1991].

268

Клабуновский И. В борьбе за принципы советского краеведения // Советское краеведение. 1932. № 11–12. С. 6. Старые издания «Краеведение» и «Известия ЦБК» в 1930 году были заменены «Советским краеведением». Первоначально оно служило рупором как Центрального бюро, так и организованной осенью 1929 года секции краеведения Коммунистической академии. В 1931 году секция краеведения была преобразована в Общество краеведов-марксистов при Коммунистической академии (Комакадемии). Год спустя эта вторая организация была преобразована в Центральный научно-исследовательский институт методов краеведческой работы (ЦНИМКР). Во всех случаях осуществлять методологическое руководство ЦБК должна была марксистская организация. См. Гельгардт Р. ЦБК и Всесоюзная академия наук // Советское краеведение. 1934. № 8. С. 3–12.

269

Смидович П. Г. На путях социалистического строительства // Советское краеведение. 1930. № 1–2. С. 5.

270

Феноменов М. Что пишут в советских газетах о краеведческой работе? // Советское краеведение. 1934. № 4. С. 34.

271

Потемкин М. П. X пленум ЦБК // Советское краеведение. 1931. № 2. С. 2–4; Организованно провести краеведные конференции // Советское краеведение. 1934. № 8. С. 1. См. также трактовку этого кризиса О. В. Ионовой в ее историческом обзоре [Ионова 1961: 152].

272

О краеведении во время войны см. [Фатигарова 1991: 199–203].

273

В книге «Модели природы» Дуглас Вайнер завершает краткое описание чистки 1930–1931 годов, отмечая, что «эта политическая шумиха, хотя и была разрушительной в общем смысле, на удивление мало повлияла на фактическую политику ЦБК» [Weiner 1988: 140]. Точка зрения Вайнера, по-видимому, заключается в том, что сторонники жесткой линии в Комакадемии, которые возглавили атаку, позже сами стали жертвами обвинений в экстремизме, как часто происходило во время культурной революции, а точка зрения умеренных членов партии в конечном итоге победила. Я согласна, но думаю, что важно не упускать из виду непоправимый ущерб, нанесенный чисткой. Краеведение как самостоятельное движение было существенно подавлено. Особенно пострадала работа в области гуманитарных и общественных наук. Даже «умеренные» марксисты хотели, чтобы краеведы работали над проектами, обещавшими практическую выгоду.

274

См., например, [Ионова 1957].

275

Цит. в [Фатигарова 1991: 198].

276

Дворец в Павловске в итоге открылся в 1957 году – в том же году, когда появилась первая статья Ионовой об истории краеведческого движения. Екатерининский дворец в Пушкине открылся два года спустя [Ионова 1957: 37–72].

277

Лурье и Кобак прямо приравнивают ленинградских краеведов к московским диссидентам. Они отмечают, что в каждом городе оппозиция фокусировалась на разных проблемах: в Москве дискуссия вращалась вокруг религии и политики, в Ленинграде первостепенными были вопросы культуры. Хотя это замечание и интересно, оно несколько затушевывает тот факт, что в Москве в годы после оттепели также существовало активное краеведческое движение [Лурье, Кобак 1993: 27].

278

Анциферов был впервые арестован в 1925 году и ненадолго сослан в Новосибирск и Омск. В 1929 году он был задержан в связи с философским дискуссионным кружком Мейера и приговорен к трем годам заключения в трудовом лагере. Отсидев десять месяцев в Кеми, он был арестован во время расследования в лагере, к его сроку был добавлен год, и его перевели на Соловки. Несколько месяцев спустя его отправили обратно в Ленинград для допроса в связи с чисткой Академии наук. В 1931 году его срок был увеличен до пяти лет, и его отправили на Медвежью гору для работы на стройке Беломорканала. Освободившись в 1933 году, Анциферов переехал в Москву в надежде избежать повторного ареста. В 1937 году его снова задержали. Смотрите график, предоставленный А. И. Добкиным в книге [Анциферов 1992: 411–417].

279

Первая жена Анциферова умерла в 1929 году от туберкулеза, когда он находился в лагерях.

280

А. И. Добкин, предисловие к книге [Анциферов 1992: 6–9].

281

Экскурсионно-информационное бюро было создано в конце 1925 года, отчасти, несомненно, для работников сферы экскурсионного дела. Бюро, по-видимому, само не проводило экскурсий и семинаров. Оно собирало библиографию, предоставляло консультации и собирало статистическую информацию о региональной экскурсионной работе. См. Доклад о деятельности Центрального бюро краеведения за период 1 января 1925 г. – 1 марта 1927 г. // Бюллетень Третьей всероссийской конференции по краеведению. Вып. 1. С. 19–21.

282

Дзенс-Литовский А. И. К вопросу о предмете и методе курса «Краеведение» // Краеведение. 1923. № 2. С. 113.

283

Такие программы и мероприятия иногда упоминаются в разделе «Хроника» журнала «Краеведение». См., например: Краеведение. 1923. № 1. С. 61; 1923. № 2. С. 156, 165, 170–173.

284

Пиксанов работал над развитием и популяризацией теории культурных гнезд по крайней мере с 1913 года. Однако до конференции 1924 года он не выступал перед краеведческой аудиторией с докладами о своих исследованиях. См. [Пиксанов 1925].

285

Резюме см. в: Дневник Второй всесоюзной конференции по краеведению. Вып. 1. С. 13. Статья была опубликована в 1925 году в журнале «Искусство», по словам Пиксанова, в «очень сокращенной форме». Позже она легла в основу книги «Областные культурные гнезда». В комментариях и введении к своей работе Пиксанов неоднократно настаивал на том, что все его публикации и лекции на тему «культурных гнезд» по сути представляют собой версии одной статьи, скорее отличающиеся длиной и тщательностью изложения, чем содержанием изложенных идей. По крайней мере для реферата и публикаций 1925 и 1928 годов это действительно так. Следовательно, для реконструкции основных тезисов выступления Пиксанова на конференции 1924 года здесь представляется разумным использовать его более поздние работы [Пиксанов 1928; Пиксанов 1928: 3].

286

Из этой цитаты понятно, что Пиксанов обычно использует прилагательное «русский» в несколько расширенном смысле, подразумевая под ним объединенное наследие восточных славян – украинцев, белорусов и русских.

287

Когда Пиксанов с 1918 по 1921 год был директором Саратовского педагогического института, он организовал для студентов и преподавателей «Общество литературы и этнографии». Вполне возможно, что эта группа интересовалась местными вопросами. Однако к концу 1921 года Пиксанов переехал в Москву. Его имя не фигурирует в публикациях Центрального бюро краеведения до 1924 года, поэтому следует предположить, что он либо не был вовлечен в краеведческое движение начала 1920-х годов, либо по крайней мере не был в нем особенно заметен [Кузьменко 1968, 4].

288

Периодическое издание «Новости ЦБК» начало выходить в июле 1925 года.

289

Гревс присутствовал на Второй конференции по краеведению и выступил с докладом на том же заседании, что и Пиксанов, поэтому он, по всей вероятности, слышал его речь. См. Дневник Второй всесоюзной конференции по краеведению. Вып. 1. С. 8–9.

290

Гревс И. М. История в краеведении // Краеведение. 1926. № 4. С. 502.

291

Анциферов открывает «Душу Петербурга» обсуждением взглядов Паскаля на человеческую историю [Анциферов 1991: 27]. Его статья 1927 года «Беллетристы-краеведы» содержит объяснение теории интуиции Бергсона. См. Анциферов Н. П. Беллетристы-краеведы // Краеведение. 1927. № 1. С. 31.

292

В 1929 году известный краевед В. Золотарев заявил, что это он изобрел популярный термин «гнездо». Он заявил, что этот термин впервые появился в его изданной в 1916 году книге «Литература в цифрах и схемах». Претензии на этот термин Пиксанова более веские: он использовал его в печати в 1913 году. Однако вероятно, что Золотарев утверждал совершенно искренне. Термин «культурное гнездо» кажется настолько естественным, что нетрудно представить себе двух людей, пришедших к нему независимо друг от друга. См. Пиксанов Н. К. Письмо в редакцию // Литературная газета. 1929. Июль. № 8. С. 4.

293

Информацию о полемике Пиксанова с формалистами см. в [Кузьменко 1968: 11–12]. О нападках Пиксанова на Академию наук см. Пиксанов Н. К. В ответ на мнение академика В. М. Истрина (К выборам новых академиков) // Известия. 1929. 5 февраля. С. 1. В 1931 году Пиксанов сам был избран членом-корреспондентом Академии наук, несмотря на то что он никогда не писал диссертации. В 1934 году он получил степень доктора филологических наук на основе своих предыдущих публикаций.

294

Гревс И. М. История в краеведении // Краеведение. 1926. № 4. С. 502–503.

295

Анциферов Н. П. Краеведный путь в исторической науке // Краеведение. 1928. № 6. С. 336–337; Гревс И. М. Очередная задача краевого культуроведения // Краеведение. 1928. № 6. С. 368–376; Гревс И. М. Памятники культуры и современность // Краеведение. 1929. № 6. С. 311–320.

296

Хотя можно утверждать, что в этот период Ленинград постепенно становился частью провинции, это не означает, что изучающие культуру данного региона считали себя или темы, которые они исследовали, «провинциальными». Напротив, жители северного города даже сейчас нередко настаивают на том, что он остается культурной столицей России.

297

См., например, [Свободов 1925; Фатов 1926].

298

См., например, отчет об этом возрождении в: [Милонов 1985: 40–51].

299

См., например: [Милонов 1963; Милонов 1964; Трофимов 1963; Бейсов 1966].

300

ОР РНБ. Ф. 27. Л. 7. Анциферов Н. П. 1919-й год. Цит. по введению А. М. Конечного и К. А. Кумпан «Петербург в жизни и трудах Н. П. Анциферова» к книге [Анциферов 1991б: 16]. Этот отрывок опущен в опубликованном издании воспоминаний Анциферова «Из дум о былом». В цитате автор ссылается на стихотворение Ахматовой 1915 года «Ведь где-то есть простая жизнь и свет» [Ахматова 1979: 99].

301

В «Душе Петербурга» Анциферов работал с романом Белого «Петербург» 1916 года издания. Контекст этой цитаты см. в [Белый 1994: 5].

302

Даже если даты в конце «Души Петербурга» были вставлены для литературного эффекта и не отражают композиционную историю текста с идеальной точностью, их наличие указывает на то, что Анциферов хотел, чтобы читатели воспринимали последние три раздела его работы в контексте конкретных моментов истории.

303

Разрушение (лат.).

304

См. [Добужинский 1921], введение к книге написал С. П. Яремич; Петербург: Автолитографии А. П. Остроумовой (1922), введение Александра Бенуа, переиздано в качестве дополнения к книге [Анциферов 1990]. Примеры комментариев Бенуа см. на странице 2 последнего тома. Смотрите также гравюры Остроумовой-Лебедевой, которые были использованы для иллюстрации оригинального издания «Души Петербурга».

305

Анциферов включает эту цитату, за вычетом замечания в скобках, в «Душу Петербурга» [Анциферов 1991б: 30].

306

Скульптурные изображения восьми французских городов являются частью архитектурного ансамбля площади Согласия в Париже: изображения Бреста и Руана работы Корто, Лилля и Страсбурга – Прадье, Лиона и Марселя – Петито, Бордо и Нанта – Кайлуэтта.

307

В начале XIX века в Царском Селе имелись памятники, посвященные «гению места». Энгельгардт, директор лицея, соорудил в своем саду куб из дерна. Сверху была установлена мраморная доска с надписью «genius loci». Позже аналогичный памятник появился в саду самого лицея. Он стал для студентов своего рода святыней, они оставляли на нем небольшие записки, рассказывая о своих тревогах и надеждах на будущее. Ли, возможно, сочла бы эти памятники не такими неприятными, как дам на площади Согласия, потому что они были абстрактными. Анциферов не нашел в них ничего отталкивающего; он неоднократно упоминает о них в своих более поздних книгах [Анциферов 1926б: 52; Анциферов 1950: 70].

308

Сфинксы на Неве являются подлинными египетскими артефактами. Найденные в Луксоре в 1820 году и привезенные в Россию в 1832 году, они имеют черты лица фараона Аменхотепа III, правившего в золотой век Египта (1417–1379 годы до н. э.). Ростральные колонны на Васильевском острове были спроектированы архитектором Тома де Томоном в начале XIX века. Созданные по образцу памятников, воздвигавшихся в Риме в честь морских побед, они украшены персонифицированными изображениями четырех главных рек России и резными изображениями носов лодок. Две статуи Ши-тцу, мифологического существа, напоминающего льва, были привезены в Санкт-Петербург в 1907 году из Маньчжурии. Конный памятник Петру I, известный в народе как Медный всадник, заказала Екатерина Великая. Как было отмечено в главе второй, на статуе Петр I одет в костюм, который в некоторых отношениях напоминает римский.

309

См. для сравнения [Снессорева 1993].

310

Анциферов посвятил примерно девять страниц Пушкину, девять – Гоголю, восемь – Достоевскому, 14 страниц Блоку и девять – Белому. Мой подсчет основан на издании [Анциферов 1991б].

311

В цитируемом мной отрывке Анциферов говорит конкретно о Петербурге Гоголя. Строка об «иностранце в своем отечестве» взята из «Петербургских записок 1836 года» Гоголя.

312

Анциферов в «Душе Петербурга» использует слово «образ» по-разному. Иногда это явно относится к независимому объекту, который я здесь описываю, в других случаях это указывает либо на образ города в произведении конкретного автора, либо на литературный образ (конкретное изображение). В первом случае слово встречается только в единственном числе, в последних двух случаях оно может стоять во множественном числе.

313

Ссылки на Соловьева и более поздних символистов изобилуют в опубликованных и неопубликованных автобиографических работах Анциферова. См. [Анциферов 1992: 29, 58, 70, 99, 171, 213, 368–369, 378, 426].

314

См., например, [Анциферов 1991б: 47].

315

ОР РНБ. Ф. 27. Ед. хр. 108. Любовь Герцена; Ф. 27. Ед. хр. 72. Историческая наука как одна из форм борьбы за вечность.

316

Как отмечалось в главе шестой, Анциферов во многих работах, которые он написал в 1920-е годы, использовал троп, тесно связанный с физиологическими очерками XIX века: сложные сравнения между различными частями города и органами человеческого тела. См., например, [Анциферов 1926а: 15–28].

317

Другие отрывки, где Анциферов ассоциирует genius loci со скульптурой Фальконе, см. на страницах 124, 145 и 146 того же издания.

318

«Чтобы заинтересоваться прошлым, нужно, чтобы оно пришло к нам в сердце. Прошлое, которое приходит лишь на ум, это прошлое мертвое» (фр.). Голлербах опубликовал оба издания за свой счет. Первое издание «Города Муз» было проиллюстрировано рисунками других российских художников [Острой, Юниверг 1990: 48–58].

319

Я цитирую «Город муз» по постсоветскому факсимильному изданию [Голлербах 1993: 34].

320

См. стихотворение Пушкина «19 октября» в [Пушкин 1977–1979, 2: 245].

321

Два автора используют термин genius loci несколько по-разному. Голлербах явно связывает это понятие прежде всего с памятником на территории лицея. Он, по-видимому, верил, что одной из основных функций гения места была «защита поэзии». В его книге genius loci прочно ассоциируется с музами [Голлербах 1993: 198–199]. См. также [Голлербах 1922: 3].

322

См. [Анциферов 1921]; Петербург Достоевского: Опыт литературной экскурсии // Экскурсионное дело. № 2–3. 1921: 49–68.

323

Голлербах вполне мог почерпнуть большую часть основной информации из краткой брошюры, опубликованной в 1899 году Анненским [Анненский 1979: 304–321].

324

Вторая, переработанная версия «Пушкинского Петербурга» появилась в 1935 году. К сожалению, это издание было серьезно омрачено добавлением марксистской риторики. Мои комментарии здесь основаны на тексте 1931 года, воспроизведенном в книге [Яцевич 1993].

325

См. их переписку в: OР РНБ. Ф. 741. Оп. 1. Ед. хр. 361.

326

Яцевич особо благодарит Столпянского за помощь в написании в предисловии к «Пушкинскому Петербургу». Он также неоднократно на протяжении всей книги ссылается на его публикации либо в качестве источников, либо оспаривая второстепенные факты. См., например, [Яцевич 1993: 4, 120].

327

В работах, которые он писал с 1930-х годов, Анциферов даже перешел к подобного рода анализу истории. См. «Петербург Пушкина» в [Анциферов 1991б: 258–293]. См. также [Анциферов и др. 1940; Анциферов 1950].

328

Этот термин впервые был использован Владимиром Николаевичем Топоровым в [Топоров 1973: 277]. Меня здесь особенно интересует то, как эта теория была позже развита З. Г. Минц, М. В. Безродным и А. A. Данилевским в их статье [Минц и др. 1984: 78].

329

Эта цитата взята из первой фразы работы Р. Д. Тименчика [Тименчик 1984: 117]. Статья Минц, Безродного и Данилевского из того же тома открывается ссылкой на работу Анциферова как на основной источник идеи «единого текста» [Минц и др. 1984: 78] В своей работе «Миф о Петербурге и его преобразование в начале века» Л. К. Долгополов упоминает Анциферова пять раз [Долгополов 1985].

330

Цит. в [Swoboda 1979: 52].

331

См., например, следующий учебник, предназначенный для использования на уроках краеведения в средней и старшей школе: [Дарвинский, Старцев 1997: 127, 132–141, 151]. На обложке изображен вид на Петропавловскую крепость сквозь арку над Зимней канавкой. Небо, вода в канавке, здания и слова «XX век» в названии – все это местами выкрашено в красный цвет, как будто забрызгано кровью. Серп и молот парят в небе рядом с Петропавловским собором.

332

В последние годы издательства Санкт-Петербурга выпустили значительное количество учебников и пособий для школ и классов, использующих локализованный подход. См. [Серова 1998; Сухарникова 2000; Сокольницкая и др. 1999].

333

См., например, [Прохватилова 1996; Решетникова 1996; Качурин и др. 1996; Дарвинский 2000; Векслер 2000].

334

См., например: Золотарев Д. Родиноведение и народный учитель // Русский экскурсант. 1914. № 5–6. С. 6; [Милонов 1985: 3].

335

См., например, Методология региональных исторических исследований: Материалы международного семинара, 19–20 июня 2000 года, Санкт-Петербург, Александр Кобак, Стефан Коткин и Алла Севастьянова (ред.) (Санкт-Петербург: Нотабене, 2000).

336

Обсуждение этого аспекта образа Санкт-Петербурга см. в книге [Анциферов 1991б: 68].

Content

Эмили Д. Джонсон
Как Санкт-Петербург научился себя изучать. Российская идея краеведения

Благодарности

Предисловие Способы познания: российское краеведение как дисциплина идентичности

Глава 1 Традиция XVIII и XIX веков

Глава 2 Художественные журналы Серебряного века, движение за сохранение наследия Петербурга и путеводитель

Глава 3 Старый Петербург после революции

Глава 4 Экскурсионное движение и его методология

Глава 5 Письменные экскурсии и литературные туры

Глава 6 Краеведение в Петербурге

Глава 7 Литературное краеведение

Заключение

Архивы

Библиография

Список иллюстраций

Примечания