Джон Браннер

Овцы смотрят вверх

© Brunner Fact and Faction Ltd, 1972

© Перевод. В. Миловидов, 2023

© Издание на русском языке AST Publishers, 2023

Памяти Изобель Грейс Сойер (1887–1970),

урожденной Розамонд,

посвящается

ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ЗАСОРЯЙТЕ ПРИЧАЛ!

МУСОР БРОСАТЬ В ВОДУ!

Неоновая надпись из экспозиции лондонского музея «Свалка Господня»; редактор Питер Блейк

Декабрь

Перспективы

Настанет день, когда все дети на Земле

Жить станут в сыте, в холе и в тепле.

А волки кровожадные и злые львы

Свирепой не поднимут головы.

И, с дерева слетев, сухой прогнивший сук

Жестоко не сразит ребенка вдруг.

И станет рощею дремучая тайга,

Среди пустынь раскинутся луга.

Счастливый и беспечный детский хоровод

Сольется в танце у спокойных вод,

И радостно воскликнет нежное дитя:

«На западе, откуда прибыл я,

Мой дед смирил могучий страшный океан,

И озерцом отныне стал титан».

Другой же скажет: «На востоке, где мой дом,

Где с матерью моею мы живем,

Не встретить боле кровожадного зверья,

Лишь в клетках львов и тигров видел я».

И дикий север, царство вечных холодов,

В сад райский обратится, и цветов

Ковер покроет прежде мертвые поля,

И оживет продрогшая земля.

И Южный полюс благородный человек

Уютным домом сделает навек.

Рождество в Новом Риме, 1862.

Кровавая резня

Дикие звери?

Средь бела дня на шоссе, ведущем к Санта-Монике?

Устроили охоту и рвут всех на части?

Это безумие! Безумие!

Такое привидится только в ночном кошмаре: ты зажат со всех сторон, ты не можешь даже пошевелиться, а отовсюду, дыша смрадом из разверстых пастей, на тебя наседают дикие звери. Растянувшиеся на целую милю, три полосы шоссе пытаются на выходе втиснуться в две. Машины ревут, норовят оттолкнуть друг друга, поцарапать друг другу борта. И ты хотел бы сбежать отсюда, но понимаешь: остаться в этом месиве безопаснее.

Серый свет неба тускло блеснул, отразившись от клыков пумы.

Волнообразный ягуар выпустил острые, как ножи, когти.

А вот, напружинившись, изготовилась к удару кобра.

В зените парит кровожадный сокол, а сбоку неслышно подплывает голодная барракуда.

И все-таки, когда нервы твои не выдерживают и ты бросаешься в бегство, настигают тебя не они, а скат-хвостокол.

Знаки времени

КУПАТЬСЯ С БЕРЕГА ОПАСНО

Вода не питьевая

ПОТРЕБЛЯТЬ В ПИЩУ ЗАПРЕЩЕНО

ВЫМЫТЬ РУКИ! (Штраф за нарушение правила – 50 долларов)

ДЛЯ ИСПОЛЬЗОВАННЫХ

ФИЛЬТРУЮЩИХ МАСОК

(Использовать не дольше чем в течение часа!)

КИСЛОРОД – 25 центов

Не на наших звездах

Голос из радиоприемника не унимался: «Безопасность – это все, что вам необходимо, и мы ее обеспечим! В наилучшем стиле. Мы – агентство “Твердыня”».

Въезд на парковку перегораживал огромный автобус. Немецкий, на электротяге. Из автобуса вываливались пассажиры. Нетерпеливо постукивая костяшками пальцев по рулевому колесу, Филип Мейсон напрягся. Это что, реклама конкурентов?

Вкрадчивый голос, сопровождаемый издевательски нестройными аккордами скрипок и виолончелей, между тем продолжал: «Вы заслужили того, чтобы спать спокойно. Если отправитесь в долгий отпуск, вам не нужно будет тревожиться о доме, что остался без хозяина. Дом человека – его крепость, и мы вам это докажем!»

Нет, это не страховая компания. Какая-то фирма по охране недвижимости. Но какого черта здесь делает этот автобус? Нашел где остановиться! Если судить по цвету, обычный, рейсовый из Лос-Анджелеса, и название на боку, как и положено, вот только пункта назначения не видно – там висит табличка «ЗАКАЗНОЙ». А кто там, внутри, через грязные окна и не увидишь. Впрочем, у него самого окна не чище. Филип Мейсон хотел было просигналить, но вместо нужной кнопки нажал рычаг стеклоочистителя. Дворники заработали, и через мгновение он понял, что поступил правильно. Через лобовое стекло он наконец различил с полдюжины унылых детских физиономий – три черненькие, две желтые и одну белую. На переднем сиденье автобуса угнездилась пара костылей. Вот те на!

Радиоприемник не унимался: «Это мы построили для вас вашу неприступную крепость, ваш замок. По ночам наши охранники стоят на всех входах, а там, где их нет, заборы поверху защищены шипами колючей проволоки. Агентству “Твердыня” служат лучшие из лучших! Наши специалисты – бывшие полицейские и отставные офицеры морской пехоты».

Конечно! С тех пор как нас вышибли из Азии, недостатка в головорезах у них нет. Ага! Автобус дает сигнал к отправке! Медленно тронувшись, надеясь проскочить на парковку, как только автобус отойдет на достаточное расстояние, и краем глаза заметив на заднем окне автобуса табличку с названием компании-нанимателя (какой-то фонд «Сообщество Земли»), Филип Мейсон мигнул фарами автомобилю, который двигался вслед за автобусом, дескать: пропусти! Увидев, что тот согласен, Филип надавил на газ, но тут же затормозил. Проезд, ведущий на парковку, пересекал калека, инвалид, азиат-подросток, вероятнее всего вьетнамец, – с усохшей ногой, согнутой в колене и подвязанной к бедру. Широко раскинув руки, мальчик поддерживал равновесие, ухватившись за края алюминиевых ходунков, от которых к его телу и ногам тянулись многочисленные ремни.

О, слава богу, с Гарольдом не все так плохо!

Въезд на парковку охраняют темнокожие. Мысль о том, что он мог бы переехать юного калеку прямо под дулами их автоматов, бросает Филипа в пот. Желтый – это почти что черный, только еще лучше. Цветной всегда придет на помощь цветному.

Думать о помощи! И в такое время? Лучше заткнуться!

«Вам не придется бояться за своих детей, – продолжало мурлыкать радио. – Бронированные автобусы станут ежедневно забирать их от ворот вашего дома и доставлять в школу, которую вы для них выбрали. Ни на секунду они не останутся без присмотра ответственных, заботливых взрослых».

Судорожно вихляясь и подскакивая, мальчик-калека наконец пересек въезд на парковку, и Филип смог тронуться вперед. Охранник разглядел на ветровом стекле его машины стикер с логотипом компании и, нажав кнопку, поднял полосатый красно-белый шлагбаум. Потея сильнее, чем обычно (он страшно опаздывал, хотя и не по собственной воле, но и понимая это, ощущал, как на него накатывало смутное чувство вины за все, что произошло сегодня, – от взрыва бомбы в Балтиморе до захвата Бали коммунистами), Филип осмотрелся. О черт! Все битком забито! Ни одного свободного местечка, куда бы он мог быстро припарковаться без посторонней помощи. Теперь придется втискиваться, подавая то назад, то вперед, выгадывая и выигрывая по паре дюймов.

«Ваши дети будут играть в залах с кондиционированным воздухом, – обещающе продолжало радио. – И в любое время, если им понадобится врачебная помощь, врач будет под рукой. Двадцать четыре часа в сутки, цена минимальная!»

Это хорошо для тех, кто в год заколачивает сотню тысяч долларов. А для большинства эти «цены минимальные» – настоящий грабеж! Мне-то это отлично известно! Так что, никто из охранников не собирается мне помочь? Выходит, нет – все вернулись на свои посты!

Обуреваемый яростью, Филип Мейсон опустил боковое стекло и принялся отчаянно жестикулировать, стараясь привлечь внимание охранников. Воздух ворвался в салон автомобиля, Филип тотчас же закашлялся, а из глаз его брызнули слезы.

Нет, эта атмосфера не для него!

«А теперь – полицейские новости», – произнес диктор по радио.

Один из охранников повернулся в его сторону, и его физиономия, не отягощенная маской, выразила… удивление? Презрение? Как еще мог он отнестись к этому белому, который даже дышать простым воздухом не может и сразу сбивается на кашель? Охранник, вздохнув, направился к машине Филипа.

«Слухи о том, что в долине Санта-Инес солнце так и не встало, лишены оснований, – проговорило радио. – Я повторяю». И радиоприемник снова проговорил ту же новость, но голос его был заглушен ревом самолетных двигателей, донесшимся из-за облаков. Филип сунул руку в карман и выудил оттуда пятидолларовую бумажку.

– Найдите местечко и припаркуйте мою машину, – сказал он, протягивая деньги охраннику. – Я – Мейсон, менеджер денверского отдела. Опаздываю на встречу с мистером Чалмерсом.

Едва успел договорить, как приступ кашля вновь согнул его пополам. От едкого воздуха защипало горло. Он представил, как слизистая поверхность горла затвердевает, покрывается роговой оболочкой и начинает шелушиться. Если по работе придется чаще, чем обычно, ездить в Лос-Анджелес, придется покупать фильтрующую маску. И черт с ним, пусть считают меня неженкой. Он же видел, пока сюда ехал – не только девицы теперь носят маски.

Радио забормотало о немыслимых пробках, задушивших дороги, ведущие на север.

– Сделаем! – проговорил охранник, ловко сворачивая долларовую бумажку в трубочку, словно крутил косяк. – Не волнуйтесь. О вас спрашивали.

И он кивнул в сторону неоновой рекламы, сверкающей над вращающейся дверью и желающей всему миру веселого Рождества от лос-анджелесского бюро Федеральной службы спасения.

Спрашивали? Надеюсь, они не начали без меня?

На полу вращающейся двери – знаки созвездий: Весы, Скорпион, Стрелец. Дверь поворачивалась с нажимом – должно быть, воздушные замки по ее периметру были обновлены совсем недавно. По ту сторону двери Филипа принял в свои холодные объятья мраморный холл, также орнаментированный знаками зодиака. Философия жизни, которой придерживалось население Лос-Анджелеса, основывалась на идее бегства от предназначенной тебе судьбы, а потому такого рода полупоэтические украшения нравились и тем, кто верил в астрологию, и тем, кто был настроен скептически к подобной ерунде.

В холле воздух был не только очищен, но и слегка ароматизирован. На скамейке у стены сидела и, как видно, уже давно ждала кого-то хорошенькая девушка-мулатка в обтягивающем зеленом платье с длинными рукавами. Из-под платья у нее выглядывали черные туфли на высоченных каблуках, но весь ее строгий и неприступный вид нивелировал широкий разрез на платье, сделанный спереди, через который были видны трусики с кустиком шерсти, имитирующим лобковые волосы.

Господи! Вчера ночью в Вегасе я, должно быть, сошел с ума. Я же знал, что нужно хорошенько выспаться, чтобы сегодня быть в форме. Но кто из нас поступает разумно? Боже! Понятно было, что все этим и закончится. И зачем я это сделал? Захотелось разнообразия? Что-то срочно самому себе продемонстрировать? О, Денни! Клянусь, я люблю тебя! Я совсем не хочу отказываться от этой замечательной работы, а на эту девицу я даже и не посмотрю. Чалмерс сидит на третьем этаже. Где указатели? Здесь, за автоматом с фильтрующими масками.

(И тем не менее я чувствую некую гордость оттого, что работаю с фирмой, которая заботится о своем имидже – даже в мелочах: самая распоследняя секретарша у них одета по последней моде, и не в какой-то там орлон или нейлон, а в шерсть. Поистине прогрессивная компания!)

Ну и как, скажите на милость, не задержать на ней взгляд?! Девица поднялась со скамейки и приветствовала Филипа широкой улыбкой.

– Вы – Филип Мейсон, – произнесла она несколько хрипловатым голосом. Приятно было осознавать, что и все прочие люди, живущие в Лос-Анджелесе, страдают от местного воздуха. Единственное, что настораживает, так это некая сексуальность, что сквозит в этой легкой хрипотце. – Мы встречались, когда вы были здесь в прошлый раз, но вы, наверное, не помните. Я – помощница Билла Чалмерса, Фелиция.

– Конечно же, я вас помню, – отозвался Филип, превозмогая приступ кашля и чувствуя легкое покалывание в веках. Сказал он это не просто из вежливости – когда он был здесь в последний раз летом, он видел эту девицу; она была в коротком платье и с другой прической.

– Где можно помыться? – спросил он, демонстрируя Фелиции свои ладони и давая понять, что хочет ограничиться руками. Ладони были действительно липкими от грязи, которая сумела пробиться через электрофильтры, установленные в его машине. В Калифорнии нужны фильтры помощнее.

– Прямо по коридору и направо, – ответила помощница Чалмерса. – Я подожду вас здесь.

На дверях мужского туалета красовался знак Водолея, а на женском – Девы. Когда он только начал работать на эту компанию, он рассмешил коллег, заявив, что в целях достижения истинного равенства полов и для женщин, и для мужчин следовало бы оставить только одну дверь, украсив ее знаком Близнецов. Но сегодня он был отнюдь не в игривом настроении.

Филип зашел в мужскую комнату, увидел под дверным проемом одной из кабинок чьи-то ноги и насторожился – ограбления в туалетах нынче не редкость. Стоя над писсуаром, он краем глаза держал подозрительную кабинку в поле зрения. Послышался едва различимый всасывающий звук, после чего звякнуло стекло. О господи! Этот тип за дверью наполнил шприц! Неужели там наркоман, решивший удовлетворить свои недешевые интересы в укромном местечке? Не достать ли газовый пистолет на всякий случай?

Нет, это, конечно, паранойя. Башмаки незнакомца начищены до блеска. Наркоман не станет так заботиться о своей внешности. Последний раз на Филипа нападали пару лет назад, и с тех пор порядка стало больше. Он отошел к ряду умывальников, но, впрочем, выбрал тот, в зеркале которого отражалась опасная кабинка.

Стараясь не испачкать грязной рукой светлую ткань брюк, Филип осторожно проник в карман, чтобы достать монетку. Черт побери! С тех пор, когда он был здесь в последний раз, они перенастроили подачу воды. У него в кармане были монетки по пять и двадцать пять центов, а автомат принимал теперь лишь десятицентовики. А что насчет бесплатной воды? Увы!

Он уже готов был вернуться к Фелиции и попросить монетку у нее, как вдруг дверь подозрительной кабинки распахнулась и оттуда, одергивая пиджак, вышел человек, одетый в черный костюм. Правый карман пиджака у этого типа оттопыривался чем-то явно тяжелым, а в чертах лица проступило что-то знакомое. Филип почувствовал, как напряжение отпускает его. Никакой это не наркоман. Наверняка у него диабет или гепатит. Если судить по полным щекам и багровому цвету лица, могло быть и то и другое… Но кто он?

– О! Вы тоже пришли на эту встречу с Чалмерсом! – проговорил тип и, приветственно протянув ладонь, двинулся к Филипу, но тут же, хмыкнув, отдернул руку.

– Простите, но сперва я чуток ополоснусь, – сказал он и представился: – Я Хокин из Сан-Диего.

Тактичен, ничего не скажешь.

– А я – Мейсон из Денвера, – отозвался Филип. – Кстати, у вас не найдется лишнего десятицентовика?

– Не проблема! Буду только рад!

– Вот спасибо! – пробормотал Филип, аккуратно устанавливая пробку в сливное отверстие раковины – неизвестно, сколько воды они отвешивают за десять центов; но если столько же, сколько в прошлом году отпускали за пять, ее едва хватит на то, чтобы намылить и смыть руки. Филипу было уже тридцать два, но сегодня он чувствовал себя неуклюжим, растерянным подростком, которому со всех сторон грозила опасность. Правда, глянув в зеркало, он успокоился; все с ним было в порядке, зачесанные назад каштановые волосы выглядели вполне презентабельно, но вот беда: Хокин оделся, исходя из практических соображений, и на его почти черном костюме оседающая из воздуха грязь была незаметна; Филип же был в полуспортивном бледно-голубом, потому что Денис уверяла его, что этот цвет идеально подходит цвету его глаз, и, хотя ткань костюма не мялась, на воротнике и манжетах проступил пугающий темный налет. Взять на заметку: в следующий раз, когда поеду в Лос-Анджелес…

Вода была ужасна и вряд ли стоила десяти центов. Хорошо, что компания не брала плату за пропитанные мылом салфетки, но и от бесплатных толку было мало – Филипу едва удалось намылить ладони. Когда он ополаскивал лицо, в рот ему попало несколько капель, и он почувствовал вкус морской соли и хлорки.

– Как я вижу, вы тоже припозднились, как и я! – сказал Хокин, поворачиваясь к сушилке для рук. Слава богу, это тоже было бесплатно. – Меня притормозили эти грязные трейниты, которые заполонили весь Уилшир.

Зря он сполоснул лицо. Досадная ошибка – ни полотенец, ни бумажных салфеток в туалете не было и в помине. Нужно было сначала проверить, а потом уж полоскаться. Все дело, как он где-то читал (хотя и не связал эти два факта воедино), в волокнах целлюлозы, обнаруженных в водах Тихого океана. Вновь почувствовав себя беспомощным подростком, он наклонился и подставил лицо под струю горячего воздуха, бьющего из сушилки, и, усмехнувшись про себя, подумал: и до чего мы дойдем? Станем, как мусульмане, пользоваться камнями вместо туалетной бумаги?

Нет, лицо нужно сохранить во что бы то ни стало.

– Нет, я попал в аварию на шоссе у Санта-Моники.

– Да, я слышал об этом. Сплошные аварии. Ходят слухи, из-за солнца. Что, появлялось?

– На этот раз причина другая, – отозвался Филип и неожиданно для себя захотел удостовериться, что в пределах слышимости нет ни одного цветного или цветной – вроде Фелиции или охранников, что остались на парковке. – Какой-то черномазый выскочил из своей тачки, которая шла в середине потока, и попытался перебежать встречную полосу.

– Ничего себе! Под наркотой, что ли?

– Похоже на то… О, спасибо!

Хокин галантно придержал для Филипа открытую дверь.

– Естественно, что все, кто шел в нашу сторону по скоростным полосам, врубили по тормозам, – продолжил Филип. – Кого-то занесло, многие столкнулись. Штук сорок въехали друг в друга. Того типа только чудом не задело. Но на встречке автомобили делали под шестьдесят пять миль в час, и, перебравшись через бортик, он рухнул прямо перед спортивной машиной.

– О господи! – сокрушенно покачал головой Хокин.

Они подошли к Фелиции, которая придерживала для них лифт. Пропустив ее вперед, они вошли в кабинку, и Хокин протянул руку к панели управления.

– На третий, не так ли? – спросил он девушку.

– Нет, – покачала та головой. – На этот раз мы не у Билла в офисе, а в конференц-зале на седьмом этаже.

– И что, машину повредили? – спросил Хокин, вновь повернувшись к Филипу.

– Да нет, мне повезло. Ни царапины. Но пришлось посидеть с полчаса, пока дорогу не расчистили… А вас, как я понял, задержали трейниты.

– Да, в Уилшире.

Профессиональная улыбка на физиономии Хокина уступила место угрюмой усмешке.

– Вшивые пройдохи, – продолжил он. – Если бы я знал, что парился ради них… Вы ведь тоже хлебнули горюшка в свое время, верно?

– Конечно. В Маниле.

– А я тянул лямку во Вьетнаме и Лаосе, – покачал головой Хокин.

Кабинка лифта замедлила движение, и они посмотрели на цифры, светящиеся на панели управления. Как оказалось, они были на пятом, а не на седьмом. Двери раскрылись, и за ними оказалась женщина с лицом в пятнах.

– О черт! – пробормотала она, но тем не менее вошла в лифт.

– Я поеду с вами, а потом вернусь вниз, – сказала она более громко. – А то в этом вонючем здании лифта можно ждать до судного дня.

Тусклый свет в конференц-зал лился сквозь широкие желто-серые окна. Двоих опоздавших не стали ждать, и совещание уже началось. Филип был рад, что входит в зал не один. Человек восемь-девять сидели в удобных креслах с откидными столиками, на которых лежали книги, блокноты, записывающие устройства. Напротив них, за столом, сидел вице-президент компании, отвечающий за работу отделений, расположенных в разных штатах. Черноволосый, чуть меньше пятидесяти, он отрастил себе брюшко, которое никак не хотело мириться с обтягивающим фигуру костюмом хозяина. Войдя, Филип Мейсон и Хокинг прервали речь Томаса Грея, старшего менеджера по управлению рисками, лысого пятидесятилетнего человека, который носил очки с такими толстыми стеклами, что, казалось, именно их весу хозяин очков должен быть благодарен за свою сутулость. Грей недовольно посмотрел на вошедших, ограничившись сухим кивком. Чалмерс же, напротив, приветствовал опоздавших вполне радушно, махнул рукой, когда те принялись извиняться, и указал им на свободные места – конечно, в переднем ряду. Настенные часы показывали начало двенадцатого, в то время как совещание было назначено на десять тридцать. Филип постарался не зацикливаться на этом обстоятельстве, сел в предназначенное для него кресло, убрав оттуда папку с документами, и быстро обменялся механической улыбкой с коллегами, чьи физиономии показались ему отдаленно знакомыми.

Отдаленно…

Не думать о Лауре. Денни! Я люблю тебя! Я люблю Джози, я люблю Гарольда. Я люблю свою семью. Но если бы ты только не настаивала на моем…

О, заткнись! Прекрати делать из мухи слона!

Но, в конце концов, ситуация действительно складывалась рисковая. Так уж получилось, что он был на семь лет моложе всех региональных менеджеров страховой компании «Город Ангела», которые сидели и в самом Лос-Анджелесе, и в Орегоне, и в Юте, и в Аризоне, и в Нью-Мексико, и в Техасе, и в Колорадо. Поговаривали, что на следующий год его переведут в Техас – главой подразделения, но пока этого не произошло. А что все это означало? А то, что ему в затылок дышат безработные толпы квалифицированных управленцев, да еще и с университетскими степенями. У него в Денвере шестеро обычных агентов – доктора философии! Долго оставаться на одном месте…

– Я могу продолжать? – недовольно произнес Грей. Филип устроился поудобнее. Когда он впервые встретил менеджера по управлению рисками, то решил, что тот является простым приложением к своему компьютеру и единственная реальность для него – это цифры.

Вскоре, однако, Филип узнал, что именно Грею принадлежит идея использовать астрологическую символику в рекламных материалах «Города Ангела», предназначенных для людей моложе тридцати, и что их бизнес среди данного контингента растет пропорционально росту этого сегмента населения – успех, которым не могла похвастаться ни одна фирма. Именно поэтому Грея, как человека, безусловно, умного, следовало послушать.

– Благодарю вас, – произнес Грей, не дождавшись ответа. – Я как раз объяснял цель вашего приезда.

Полуприкрытые безумные глаза, дыхание, хрипло вырывающееся из груди! Бессмысленно отрицать – ни с одной из женщин я не чувствовал себя до такой степени мужчиной!

Филип дотронулся кончиком языка до внутренней стенки щеки. Она наотмашь ударила его по лицу и, яростно сверкнув глазами, выбежала из номера в мотеле – как он посмел предложить ей деньги! Щеку она ему поранила, и кровь текла минут пять. Ранка была как раз напротив правого верхнего клыка, самого острого из его зубов.

– Просто с первого января мы повышаем премиальные выплаты по договорам страхования жизни. До этого, как известно, мы исходили из предположений, что средняя продолжительность жизни в Соединенных Штатах будет неуклонно расти. Но, как оказалось, в последние три года наблюдается ее неуклонный спад.

Насест для кур

Ровно в девять трейниты разбросали на улице кальтропы – сварные железяки с острыми концами, – чем спровоцировали монументальную пробку общей площадью в семь кварталов на двенадцать. Легавые, как обычно, были переброшены совсем в другое место – у трейнитов было множество сторонников, желающих совершить отвлекающий маневр и оттянуть полицию на себя. Невозможно даже предположить, где и сколько сторонников и противников имели сподвижники Трейна, но, грубо говоря, если в Нью-Йорке, Чикаго, Детройте, Лос-Анджелесе или Сан-Франциско любые выходки участников движения вызывали радостное одобрение, то в пригородах или в маленьких городках Среднего Запада, услышав об акциях трейнитов, люди готовы были, недолго думая, схватиться за оружие. Иными словами, меньше всего трейниты имели поддержки там, где люди голосовали за Президента.

Затормозив движение, трейниты стали травить стекла машин дешевым, но едким химикатом, а на дверях писать краской лозунги. Некоторые из них оказались достаточно длинными: «ЭТО ТРАНСПОРТНОЕ СРЕДСТВО ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ!». Некоторые – покороче: «ВОНЮЧКА!». Но чаще всего трейниты выводили на машинах ставшее популярным «ОСТАНОВИСЬ! ТЫ МЕНЯ УБИВАЕШЬ!».

И в конце каждого лозунга они малевали яйцеподобный овал, а под ним косой крест – упрощенный идеограмматический вариант главного символа трейнитов, черепа со скрещенными внизу костями.

Затем, сверившись со своими записями, которые через некоторое время уже гонял по дороге и по сточным канавам ветер от проезжавших машин, трейниты отправлялись к ближайшим магазинам и писали свои лозунги на витринах, причем подходили они к каждому магазину и магазинчику строго индивидуально.

Сделать это было нетрудно.

Подростки, школьники старших классов, свободные от уроков, развлекались тем, что потешались над злыми автомобилистами и владельцами изуродованных витрин. Некоторые из них соображали достаточно туго и не успели сбежать, когда налетела вызванная по радио полиция. Хулиганам пришлось совершить свою первую прогулку в суд, разбиравший дела несовершеннолетних. Но что ни делается – все к лучшему. Им было уже достаточно лет, чтобы понять: срок означает освобождение от призыва в армию. Срок – спасение от преждевременной смерти.

Большинству водителей, однако, хватило ума все это время не вылезать из машин, где они сидели за утратившими прозрачность стеклами и подсчитывали убытки. Практически все они были вооружены, но никто и не подумал достать пистолет. В Сан-Франциско один попробовал было, ровно месяц назад. Девица, из нападавших, была застрелена, а ее приятели, совершенно неотличимые один от другого в своих масках и домотканых балахонах, вытащили стрелявшего из машины и тем же едким химикатом, которым травили стекла, вытравили на его коже слово «УБИЙЦА».

А просто опустить окно и поругаться с демонстрантами смысла не было: долго дышать в этом воздухе человек не в состоянии – глаза и горло режет.

Захваченные и вовлеченные

– Нетрудно убедить людей в том, что автомобили и оружие опасны по самой своей природе. Если верить статистике, почти у каждого жителя нашей страны кого-то застрелили – дома или за границей; связь же между машинами и несчастными случаями на дорогах настолько очевидна, что общественное сознание уже не может отрицать сам факт этой связи, угрожающий обществу.

ЭКСКЛЮЗИВНЫЙ АВТОРЫНОК.

Новые и подержанные автомобили!

Свинец является причиной различных заболеваний у детей и взрослых. Концентрация свинца в водах, омывающих Калифорнию, превышает 12 миллиграммов на кубический метр. Свинец явился дополнительным фактором падения Римской империи, правящий класс которой поедал пищу, приготовленную на свинцовых жаровнях, и пил вино, ферментированное в чанах, изготовленных с добавлением свинца. Обычные источники свинца – краски, высокооктановый бензин (там, где он все еще используется), а также болота, в течение многих поколений загрязнявшиеся стоками, содержащими свинец.

* * *

– С другой стороны, людям гораздо труднее объяснить, почему представляет опасность такое внешне безобидное заведение, как салон красоты. Кстати, совсем не потому, что у некоторых женщин аллергия на обычные косметические средства.

Центр красоты «Нанетт». Средства косметики и парфюмерии. Парики

Полихлорированные бифенилы представляют собой отходы производства пластика, смазочных материалов и косметических средств. Объемы выбросов тождественны существующим выбросам ДДТ. Менее токсичны, чем ДДТ, хотя и оказывают точечное воздействие на стероидные гормоны. Обнаружены в музейных образцах, собранных начиная с 1944 года. Документально установлено, что полихлорированные бифенилы убивают птиц.

– Точно так же одного незначительного интеллектуального усилия достаточно для того, чтобы от убийства растений и насекомых перейти к убийству животных и людей. И та катастрофа, что произошла во Вьетнаме, никому и ничего нового не открыла.

САД И ОГОРОД. Ландшафтный дизайн и уничтожение вредителей. Экспертный подход

Начиная с 1969 года бурый пеликан уже неспособен размножаться в Калифорнии, месте своего обычного обитания, благодаря эстрогенному эффекту ДДТ. Яйца пеликана разрушаются в процессе формирования в теле самки.

– И наоборот: хотя мы почти не используем вещества, которые когда-то составляли основу фармакопеи, но от которых мы отказались как от безусловно ядовитых, таких как мышьяк, стрихнин, ртуть и так далее, люди в целом пришли в наше время к выводу, что любой медицинский препарат более или менее полезен. Изрядную долю своей жизни я потратил на то, чтобы ходить по фермам и убеждать людей, разводящих свиней и кур, не покупать корм, содержащий антибиотики, но они только отмахивались, полагая: чем больше пичкаешь кур и свиней этой гадостью, тем лучше. А когда их курам и свиньям становилось хуже, они покупали новые лекарства, чтобы купировать эффект прежних. Все это напоминает состязание между разработчиками новых пушек и создателями улучшенной брони – одни не дадут умереть с голода другим.

«Стейси и Шварц»

ИМПОРТНЫЕ ДЕЛИКАТЕСЫ

Трейн, Остин П. (Праудфут). Родился в Лос-Анджелесе в 1938 году. Закончил Калифорнийский университет в 1957 году со степенью бакалавра. В 1961 году получил в Лондонском университете степень доктора философии. В 1960 году женился на Кларе Шульман. Развелся в 1963 году. Детей не имеет. Сотрудничает с различными издательствами. Публикации: диссертация «Метаболическая деградация сложных органофосфатных соединений» (издательство Лондонского университета, 1962); «Великие эпидемии» (издательство «Поттер и Васарлей», 1965, переиздано в 1972 году как «Смерть на ветру» в серии «Библиотека здравого смысла»); «Исследования по рефрактивной экологии» (издательство «Поттер и Васарлей», 1968, переиздано в 1972 году как «Движение сопротивления в природе» в серии «Библиотека здравого смысла»); «Стабилизаторы и добавки в рационе американцев» (издательство «Поттер и Васарлей», 1971, переиздано в 1972 году как «Вы есть то, что вы едите» в серии «Библиотека здравого смысла»); «Пособие по выживанию для человечества» (Международный информационный бюллетень. Принято к печати – 1972 год, публикация – 1973 год); «Справочник для выживших к 3000 году от Рождества Христова» (Международный информационный бюллетень. Принято к печати – 1973 год, публикация – 1975 год). Статьи в журналах «Биологические науки», «Экология», «Биосфера», «Международное экологическое ревью», «Природа», «Наука Америки», «Вестник Американской академии естественных наук», «Субботнее обозрение», «Нью-Йоркер», «Новая наука» (Лондон), «Окружающая среда» (Лондон), «Пари Матч», «Шпигель» (Бонн), «Блитц» (Индия), «Манчетте» (Рио-де-Жанейро).

Это газ

Оставив половину тарелки недоеденной (в кофейне, где он обычно завтракал весь последний год, было довольно посетителей, но обычному человеку сидеть бок о бок с легавыми неуютно, а потому столики вокруг его стола оставались пустыми), Пит Годдард встал, подошел к кассе и решил дождаться сдачи. Через дорогу, на щитах, закрывавших здание, где раньше располагался магазин сельхозинструментов и кормов для домашних животных (хотя он исправно торговал совсем не этим, а снегоходами, запчастями к мотоциклам и прочим спортивным железом), а теперь, после реконструкции, должны были продаваться дорогие апартаменты, а еще открыться тауэрхилльские отделения банков «Америкэн Экспресс» и «Колорадо Кемикэл», он увидел с дюжину нарисованных краской черных черепов со скрещенными костями внизу.

Картинка соответствовала его настроению. Накануне вечером они с Джинни устроили вечеринку по поводу первой годовщины своей свадьбы. Во рту у него было черт знает что, а голова ныла немилосердно, да к тому же Джинни пришлось встать как обычно, потому что она тоже работала, на гидропонной ферме Бамберли, а он не исполнил данного ей обещания убраться на кухне и в гостиной, и теперь, когда она вернется вечером, то увидит весь вчерашний бардак… Да, еще это пятно у нее на ноге! Вроде не болит, но все-таки… Правда, у них на ферме есть доктора. Должны быть, во всяком случае.

Девушка-кассир, неприязненно глянув на Годдарда, уронила в его ладонь несколько монет и, отвернувшись, продолжила болтать с приятелем.

Часы на стене были единодушны с ручными часами Годдарда – у него было ровно восемь минут на четырехминутную поездку до участка. Но на улице стоял жуткий холод, да еще и с ветерком в придачу. Для туристов, лазающих по склонам Маунт-Хейз в поисках местной экзотики, это, может, и неплохо, но для полицейского, который по морозцу вымеряет длину тормозного пути разбившегося автомобиля, откапывает из снега обмороженный труп или разбирается с мелкой кражей, совершенной бедолагой, выброшенным с работы, в такой погоде нет ничего хорошего.

Причем воруют как мужчины, так и женщины.

А может быть, перед уходом… Возле входной двери стояла большая красная штуковина с зеркалом в верхней части. Установили ее здесь прошлой осенью. Японская. На никелированной пластине сбоку начертано: «Митсуяма. Ософай». Выглядит эта штуковина как медицинские весы. Нужно встать на платформу внизу, у пола, и вставить в щель монетку в двадцать пять центов. Курить при этом запрещается. Заплатив, подносишь физиономию к черной мягкой маске на уровне лица. Ее прикосновение напоминает поцелуй крупного животного. Отвратительно!

Обычно Пит Годдард смеялся над теми, кто пользовался этой штуковиной, – здесь, в горах, воздух был достаточно чист, а кислорода в нем хватало, чтобы обойтись без разовой подпитки, если собрался идти куда-то далеко. С другой стороны, люди говорят, что это – отличное средство от похмелья.

Пит обратил внимание еще на несколько деталей (он очень гордился тем, что был способен обращать внимание на мелкие, но значимые детали – когда его испытательный срок закончится, он попытается перейти в следственный отдел; в конце концов, женатый человек по определению амбициозен): зеркало, изогнувшееся вокруг маски, дало трещину. Щель для монеток в зазубринах, будто кто-то пытался открыть машинку с этой стороны ножом и забрать деньги.

Пит вспомнил о водителях, убитых из-за содержимого разменных аппаратов, установленных в автобусе.

Повернувшись к официантке, он произнес:

– Мисс!

– Что?

– Ваша кислородная машинка…

– О черт! – произнесла девушка, щелкнув кнопкой на кассе. – Только не говорите мне, что этот вонючий аппарат опять полетел! Вот ваш четвертак. Можете пойти в аптеку на Тремонт-стрит, у них там три таких же урода…

Холод, тишина и покой

Белоснежная плитка, белая эмаль, нержавеющая сталь… Здесь говорят приглушенно, тихо, словно в церкви, но исключительно из-за эхо, которое гулко отскакивает от твердых стен, пола и потолка, а совсем не из уважения к тому, что спрятано за дверками, которые вертикально поднимаются от высоты колена к голове и уходят горизонтальными рядами далеко вправо и влево. Дверки эти напоминают крышки печей, только предназначены печи не для жарки и парки, а для охлаждения и замораживания.

Мужчина, идущий впереди, тоже весь в белом – халат, брюки, хирургическая маска, которая болтается у него на подбородке, нелепая тесная шапочка, прикрывающая волосы. Даже пластиковые туфли – и те белые. Если не принимать во внимание цвет ее костюма (уныло-коричневый), то здесь, кроме белого, присутствует еще только один цвет.

Кроваво-красный.

Навстречу им шел работник морга и толкал перед собой тележку, нагруженную небольшими белыми контейнерами из навощенной бумаги. К каждому из контейнеров была пришпилена красная этикетка, говорящая, в какую из лабораторий нужно доставить образец. Пока человек с тележкой и ее спутник обменивались приветствиями, Пег Манкиевич успела пробежать глазами несколько этикеток: «108562, СЕЛЕЗ. ПОДОЗР. ТИФ», «108563, ПЕЧ. ВЕРИФ. ДЕГЕНЕР. ИЗМ», «108565, АНАЛИЗ ПО МАРШУ».

– Что такое «анализ по Маршу»? – спросила она у доктора.

– Исследование на присутствие стрихнина, – ответил доктор Стэнвей, скользнув мимо тележки и продолжив движение вдоль бесконечных рядов холодильников, за дверцами которых находились мертвецы. Доктор был неестественно бледен, словно окружение, в котором он существовал, выбелило его и уничтожило в его внешности присутствие каких бы то ни было красок: щеки цветом и фактурой напоминали контейнеры для органов, которые только что проехали мимо них, волосы были пепельно-белыми, а глаза, белесо-голубые, смахивали на два озерца мелкой воды. Пег он понравился больше, чем все прочие мужчины-работники морга, – он был начисто лишен эмоций (может, он гомосексуалист?), а потому не прилипал к ней похотливыми взглядами, как это успели сделать все без исключения его коллеги-мужчины, с которыми Пег успела столкнуться в морге.

Черт! Может, следовало помыться с купоросом?

Пег была хороша собой: стройная, пяти футов и шести дюймов, с бархатистой кожей, огромными темными глазами и губами сочными, как персики. Как нынешние персики. Но ей была ненавистна собственная внешность, поскольку Пег понимала – она обречена быть постоянным объектом охоты со стороны мужчин, коллекционирующих скальпы, изготовленные из женского лобкового волоса. Пег пыталась снизить градус женственности в своем облике и поведении, добавить мужеподобия; но и это не помогало: мужчинам нравится преодолевать препятствия, и они не оставляли ее своими похотливыми приставаниями даже в этом случае. И теперь, без всякого макияжа, без духов и украшений, в намеренно убогом коричневом костюме и разношенных башмаках, Пег представляла собой горшочек меда, вокруг которого бесконечно и назойливо жужжали пчелы.

Готовые немедленно выпрыгнуть из штанов в ответ на ее совершенно нейтральную улыбку.

Чтобы отвлечь себя от невеселых мыслей, она спросила, продолжая разговор про «анализ по Маршу»:

– Там что, убийство?

– Непреднамеренное. Фермер в Ориндже опрыскивал фрукты запрещенными препаратами. Заявление поступило в тамошний окружной суд.

Доктор Стэнвей, скользнув глазами по рядам пронумерованных дверок, наконец сказал:

– Пришли.

Но открывать нужную дверцу не торопился.

– Выглядит он так себе, – сказал доктор. – Машина вышибла ему мозги.

Пег поглубже засунула кулаки в карманы костюма, чтобы доктор не увидел, как побледнели у нее костяшки пальцев. Человек, лежавший внутри, при благоприятном раскладе, кстати, мог оказаться тем самым вором, что украл у Децимуса его документы…

– Ничего страшного, – сказала она.

Нет, это был не вор.

Вся правая сторона черной головы была, мягко говоря, смята. Кроме того, нижнее веко на правом глазу оторвано и кое-как прилеплено на место, отчего видна нижняя сфера глазного яблока. Глубокая кровавая ссадина шла от уголка рта и скрывалась под подбородком. А череп был раздроблен до такой степени, что его пришлось обмотать пластиковой лентой, чтобы не развалился при транспортировке.

Притворяться смысла не было. Децимус, без сомнений.

– Ну? – спросил доктор Стэнвей.

– Можно убирать. Это он.

Доктор задвинул тело в глубь холодильной камеры и закрыл дверку. Повернувшись, чтобы сопроводить Пег к выходу, он спросил:

– Как вы про это узнали? И почему вы считаете этого парня важным человеком?

– Люди звонят в газету. Например, водители скорой помощи. А мы им немного приплачиваем за информацию.

Она шла по коридору, и ей виделся впереди, на некотором от нее расстоянии, воображаемый воздушный шар в форме раздавленной головы. Она сглотнула комок, подступивший к горлу.

– И он был, – продолжала она, – одним из главарей в окружении Остина Трейна.

Стэнвей поднял брови.

– Теперь мне понятен ваш интерес. Он из местных? Я слышал, трейниты сегодня опять устроили акцию.

– Нет, из Колорадо. Живет в коммуне возле Денвера. Точнее, жил.

Они дошли до конца коридора. Доктор Стэнвей придержал дверь, отдав дань традиционным приличиям, и она прошла вперед, приняв эту любезность как формальный ритуал, а не знак внимания к ее женской сути, которую она ненавидела, дав возможность доктору впервые увидеть и оценить ее.

– Не хотите ли… – начал доктор, не очень умелый собеседник, когда речь шла о женщинах, – не хотите ли присесть? Что-то вы позеленели…

– Нет, благодарю, – ответила Пег через силу, более всего боясь, что ее слабость кто-то примет за «женственность». Впрочем, секундой позже она смягчилась. Из всех мужчин этот вряд ли воспользуется прорехами в ее фортификационных сооружениях.

– Видите ли, – сказала она наконец, – я его хорошо знала.

– Вот как? – удовлетворенно промычал доктор. – Близкий друг?

Они повернули за угол и вошли в другой коридор, более жизнерадостный по тону и виду: стены здесь были обклеены зелеными обоями, приглушенно звучала фоновая музыка. Им встретилась девушка с подносом, на котором дымились чашечки с кофе. Пег втянула носом армат напитка.

– Да, – ответила она доктору. – А полиция уже присылала дознавателя?

– Пока нет. Они же перегружены. Из-за этой демонстрации, я думаю.

– А вещи из машины они забрали?

– Вероятно. У нас нет даже его документов. Только копия полицейского протокола с места происшествия.

Бог знает, сколько таких эпизодов у них случается на дню! Доктор не проявлял особого интереса к этому конкретному делу.

– Как я понимаю, они должны скоро объявиться, – тем не менее сказал он. – Наверняка он был под воздействием наркотика. Иначе никак не объяснить того, что он сделал. А если полицейские знают, что он из близкого окружения Трейна, то будут здесь совсем скоро.

Они добрались до входной двери, и Пег поспешно надела маску, чтобы скрыть лицо, которое готово было выдать ее.

Идти до машины пришлось долго. У Пег был спортивный вариант «хейли», и пользовалась она им из принципа. К моменту когда она наконец добралась до автомобиля, она почти ничего не видела из-за рези в глазах и слез. Причем причиной этому был не только воздух – она пару раз подняла и опустила замок на маске. Когда Пег осознала реальную причину своих слез, то разволновалась настолько, что, открывая дверь, сломала ноготь. Попыталась аккуратно откусить отломавшийся кусок, но не рассчитала и оторвала его. Из пальца потекла кровь.

Боль вернула Пег к осознанию реальности. Успокоившись, она достала из бардачка салфетку, обернула кровоточащий палец и задумалась. Да, это была настоящая история. Она отлично прошла бы и на телевидении, и в газете. Погиб на шоссе: Децимус Джонс, в возрасте тридцати лет, дважды задерживался полицией за употребление наркотиков и один раз – за нападение с целью ограбления. Обычный в наши дни набор для молодого афроамериканца. Но в возрасте двадцати шести лет – неожиданное прозрение! И все – под влиянием идей Остина Трейна. А потом – правая рука Трейна, когда тот перенес свою активность в Колорадо. И, может быть, Децимус был трейнитом в гораздо большей степени, чем сам Трейн. Кстати, Трейн считал более уместным иное названием для тех, кто исповедует его взгляды: не «трейнит», а «комми» или «комменсалист», то есть участник и защитник различных симбиотических союзов в природе. Трейн исходил из того, что когда-то за общим столом окажутся и человек, и его собака, и блоха, сидящая в собачьей шерсти, и корова, и кролик, и заяц, и суслик, а еще – круглые черви, инфузории и даже спирохеты. Но это был, так сказать, радикальный аргумент, которым Трейн пользовался в споре, когда понимал, насколько устал от людей, называющих его предателем их общего дела.

Нужно было удостовериться, что Децимуса после смерти возвратят в биосферу. Забыла сказать об этом доктору. Может, вернуться? Черт! А ведь он наверняка отметил это в своем завещании. Только кто станет обращать внимание на последнюю волю чернокожего?

Кто-то должен сообщить обо всем Остину. Ужасно будет, если он узнает о трагедии из газет или телевизионного репортажа.

«Придется это сделать мне. Ведь я была к нему ближе всех».

Образы сразу трех людей хаотично замелькали в ее сознании. Стэнвей задал ей вопрос, на который она меньше всего была расположена давать ответ. Даже самой себе. «Близкий друг?»

Близкий? Гораздо больше, чем то, что имел в виду доктор. Децимус, афроамериканец, гетеросексуал, был счастливо женат и более не интересовался белыми девушками. Теперь эта экзотика – не для него (а кто, кстати, расскажет про случившееся Зене и их детям?). Экзотика состояла как раз в том, что к Пег Манкиевич, настоящему эталону роскошной женственности, он относился как к… другу.

Пусть Остин сам скажет Зене. И веселого вам всем Рождества!

После этого хаос окончательно воцарился в ее голове. Словно в магическом кристалле, Пег увидела последовательность событий, спровоцированных этой смертью. Она буквально услышала, как тысячи людей станут повторять версию, озвученную Стэнвеем: «Он был под наркотой, потому и выпрыгнул из машины. Либо он был полный идиот!»

Но она-то знала Децимуса Джонса как в высшей степени разумного и рассудительного человека! А если в его жизни и были наркотики, то с ними он давно завязал. Наверняка кто-нибудь подсунул ему таблетку. В еду или в питье. А он и не заметил. Зачем? Чтобы любой ценой дискредитировать!

Неожиданно Пег осознала, что сидит, тупо уставившись на череп со скрещенными костями, намалеванный на дверце соседней припаркованной машины, – знак того, что трейниты совсем недавно прошлись по парковке, где стоял ее «хейли». Ее собственный автомобиль они, естественно, не тронули.

Да, именно так. Дискредитировать. Эти тупые, находящиеся во власти стереотипов пластиковые люди, которые ничего не ценят, кроме долларов, конечно же, не хотят делить свою полуразрушенную планету хоть с кем-либо, кто решил выбраться из раз и навсегда предназначенной ему жизненной колеи. Чернокожий малолетний правонарушитель, каковым Децимус был в ранней юности, обязан был умереть либо в уличной драке, либо в тюрьме. Но чтобы он сменил стиль жизни, получил образование и в свои тридцать лет выглядел как врач или даже священник – от этого их с души воротило.

Пег вдруг почувствовала, как и ее охватывает приступ тошноты. О господи! Она схватила сумочку, нащупала в ее глубине таблетку, которую следовало выпить еще час назад, положила в рот и, несмотря на ее размер, постаралась проглотить – даже не запивая.

Сегодня без этого нельзя.

Наконец Пег окончательно взяла себя в руки и повернула ключ, торчащий из приборной доски. Запасов пара было вполне достаточно, и машина двинулась вперед мягко и бесшумно.

И совершенно не загрязняя окружающую среду. Никаких соединений свинца, совсем немного углекислого газа и в основном вода. Слава и хвала тем, кто изобрел такие машины во имя спасения человечества от его собственной глупости.

Чтобы попасть в свой офис, ей после выезда со стоянки следовало бы повернуть направо. Но она повернула налево. Во всей Америке было, вероятно, не больше сотни людей, способных найти Остина Трейна тогда, когда он им был нужен. Если бы редактор газеты, где работала Пег, знал, что она является одной из этой сотни, он устроил бы преизрядную истерику из-за того, что она ни разу не воспользовалась этим обстоятельством во благо газеты.

Неизлечимо кровоточащее сердце

…ветеран кампаний в Индокитае и на Филиппинах стал еще одним из бывших офицеров, принявших участие в реализации программы усыновления «Дубль-В». Офицер взял в свою семью восьмилетнюю девочку-сироту с ужасным шрамом, ставшим, как предполагают врачи, результатом воздействия напалма. Комментируя свой шаг, офицер заявил: «Я никогда не воевал с детьми. Мы воевали с теми, кто хотел разрушить нашу жизнь». В ответ на просьбу прокомментировать рост популярности программы «Дубль-В» Президент, отправляясь на ланч, организованный членом его фан-клуба (там он должен был произнести речь о международных делах), заявил: «Если для них закрыть парадную дверь, они обязательно вломятся через заднюю». Запрос конгресса относительно возможных взяток, полученных Федеральным земельным комитетом…

Корень проблемы

– «Гуси-гуси, га-га-га…»

Дождь шел сплошным потоком, и дворники не успевали сметать воду с ветрового стекла. Дорога была отвратительна. Леонард Росс с трудом удерживал свой полноприводный «лендровер» на дороге, болезненно морщась, когда колесо попадало в очередную выбоину.

– «Есть хотите? – На хрена?!»

Из-за рева двигателя и шума дождя разобрать слова песни доктора Уильямса было трудно, но общий смысл был понятен – старая детская песенка, хотя и с вариациями.

– «Так летите! – Сам лети…»

Очередная выбоина. Рефлекторно Леонард глянул назад – все ли в порядке с оборудованием – и тут же пожалел: сзади сидел эскортировавший его полицейский, у которого кожа на физиономии мокла от какой-то болезни, а Леонарда и так мутило.

– «Да не сдохни по пути…» – радостно завершил куплет доктор и, даже не переведя дыхания, спросил: – Сколько вы уже работаете с этой конторой, «Спасем Землю»?

Леонард не сразу понял, что это вопрос.

– Около четырех лет, – наконец сказал он.

– И раньше здесь никогда не были?

– Боюсь, что нет.

– Чему тут удивляться! – хмыкнул Уильямс. – Надеюсь, хоть вас вооружили всем необходимым.

Леонард кивнул. Чего-чего, а уж информации у него предостаточно – даже в голове звенело. Но сама страна – это был сплошной парадокс! Начать хотя бы с того, что когда он увидел имя человека, который должен был стать его контактным лицом в Гуанагуа, то подумал, что тот окажется американцем. Уильям же, как выяснилось, был англичанином да еще и маньяком, который в этой удушливой субтропической жаре и влажности имел глупость и терпение носить твидовый пиджак! Хотя все это вполне соотносилось с традициями страны, жители которой еще триста с лишком лет назад отказались считать свой главный город столицей только потому, что губернатор завел себе любовницу. Да и сейчас они к своей столице относятся с таким пренебрежением, что даже не построили к ней толковой железной дороги, а международные авиакомпании отказываются туда летать – некого возить!

– Каждый раз, – говорил между тем доктор Уильямс, – когда кто-то пытается вытащить эту страну из задницы, что-то случается и все идет прахом. Бог, что ли, так развлекается? Ведь эти «Тупамарос» действительно способны на многое. Понятно, не здесь, а в городах. А здесь…

Уильямс вновь хмыкнул и продолжил:

– Посмотрите на эту дорогу. По местным стандартам это шикарное шоссе. Но люди не могут вывезти товар на рынок, продать и заработать. А нет денег – ничего не купишь, даже инструменты. Но время от времени какой-нибудь умник решает спасти страну. Все по его совету начинают сажать не то, что обычно сажают для себя, – кофе, хлопок, а то, что хорошо идет на внешнем рынке. Вся страна дышит энтузиазмом, надеждой. И тут раз – и кризис! И вся напряженная работа коту под хвост! Как и в этот раз. Впрочем, вы все…

Не закончив предложения, доктор Уильямс тронул руку Леонарда и тот, повинуясь, нажал на тормоза. Вглядевшись через залитое дождем стекло, Леонард увидел, что они подъехали к убогой деревеньке, вокруг которой росли кофейные деревья, маис и бобовые. На первый взгляд поля и посадки были вполне ухоженными, но, приглядевшись, Леонард увидел – и деревья, и кустарник почти совсем завяли, словно хозяин давно покинул их.

Выбравшись из машины, Уильямс сказал:

– Возьмите приборы.

– Как?

– Дождь не прекратится еще несколько недель, поэтому придется привыкать.

Леонард нехотя подхватил сумку с оборудованием и нырнул в водный поток, извергающийся с небес. Очки сразу же запотели, но снять он их не мог – без них он был совершенно беспомощен по причине никудышного зрения. Чувствуя, как вода заливается ему за воротник, Леонард двинулся за Уильямсом по мокрой земле.

– Совершенно не важно, где вы будете искать, – сказал Уильямс, остановившись возле первого кофейного дерева. – Эти твари здесь повсюду.

Кивнув, Леонард достал совок и принялся копаться в грязи. Поработав несколько секунд, он поднял голову и спросил:

– Вы ведь англичанин, доктор, верно?

– Если быть точным, валлиец, – ответил Уильямс.

– Вас не обидит, если я спрошу, зачем вы сюда приехали?

– Из-за девушки, если угодно.

– О, простите, я не хотел…

– Лезть в мои личные дела? Ничего страшного! Она была дочерью одного из работников посольства в Лондоне. Очень красивая. Мне двадцать четыре, ей девятнадцать. Но ее родители были католиками из Комайагуа, и очень строгих правил, и они не хотели, чтобы их дочь выходила за методиста. Поэтому ее отправили домой, а я закончил учебу, все это время экономя на всем, чтобы купить себе билет. Я думал, что, когда приеду, мне удастся убедить ее родителей в серьезности моих намерений. Я был готов даже перейти в католичество.

Между обнажившимися корнями кофейного дерева что-то шевелилось.

– И что произошло? – спросил Леонард.

– Когда я сюда приехал, оказалось, что она умерла.

– Что?

– От тифа. Эндемичная форма. И случилось это в тысяча девятьсот сорок девятом году.

Наступила пауза. Что тут можно сказать? Леонард поддел комок земли и принялся разминать его на ладони. Наконец показалось существо длиной в два дюйма, на первый взгляд напоминающее дождевого червя, но синевато-красного цвета, с небольшим утолщением на одном конце тела и щетинками, которое извивалось гораздо энергичнее, чем самый энергичный дождевой червь.

– И тем не менее, – продолжил доктор Уильямс, – я не жалею, что остался. Должен быть кто-то, чтобы помогать этим людям на месте; дистанционное управление здесь не сработает… Ну что, поймали?

Он заговорил нормальным тоном:

– Узнали, что за зверь? Я не нашел ему названия в английских источниках. Конечно, мои книги не для специалистов. По-испански эта штука называется сото-джуэла, а местные называют ее джигра.

Одной рукой, пачкая сумку комками грязи, Леонард вытащил пробирку и опустил туда свою добычу. Попытался рассмотреть ее с помощью увеличительного стекла, но не смог – дождь лил как из ведра.

– Мне бы посмотреть на нее где-нибудь под крышей, – пробормотал он.

– Здесь, в деревне, наверняка есть непротекающая крыша, – предположил доктор. – А это то, что этот вредитель делает с растениями?

Уильямс потянул куст кофейного дерева, и тот легко, без всякого сопротивления выскользнул из почвы. Ствол ниже уровня земли был пронизан порами и напоминал губку, а безвольно провисшие листья покрывал слой чего-то липкого.

– Они нападают и на зерновые, и на бобы? – спросил Леонард.

– Нам так и не удалось найти того, что эти твари не едят.

В ямке, оставленной на месте дерева, копошилось пять или шесть этих существ.

– И давно они у вас тут живут?

– Постоянно, – ответил Уильямс. – Но раньше они встречались только в лесу и жили в корнях подлеска. За все первое десятилетие, что я живу в Гуанагуа, я видел с десяток, не больше. Потом местные расчистили этот участок под кофейные деревья, и года два с половиной назад мы получили взрывной рост популяции этих существ. Настоящий бум!

Леонард выпрямился, и ноги его, пребывавшие до этого в напряжении, были ему за это благодарны.

– Нет никаких сомнений, что вы правы и ситуация действительно крайне серьезная, – сказал он. – Я запрошу разрешение на использование сильных инсектицидов, а потом мы…

– Сколько, вы сказали, вы работаете с ассоциацией «Спасем Землю»?

Леонард, прищурившись, посмотрел на доктора, почувствовав, как в нем поднимается необъяснимая волна злости.

– Вы хоть знаете, кому принадлежит эта земля? – сказал доктор. – Это – частные угодья, которыми владеет какой-то урод из правительства, а для таких закон не писан! Они вертят указами и параграфами по своему усмотрению. И земли эти буквально пропитаны инсектицидами.

Со стороны деревни к ним, покачиваясь под дождем, медленно приближались люди, целая толпа – мужчины, женщины, дети. Все худые как скелеты, все в лохмотьях, босые. Некоторые из детей были явно больны пеллагрой, если судить по их вздувшимся животам.

– Этот идиот вылил сюда так много всякой дряни, что джигру уже не берут ни ДДТ, ни гептахлор, ни дильдрин, ни пиретрум. Вы что, считаете меня последним дураком? Думаете, что эта идея никогда не приходила мне в голову? Этим людям нужны не химикаты! Им нужна еда.

Дефицит

Петронелла Пейдж:

– Привет, Америка! Привет, планета Земля!

Аудитория в студии:

– Привееет! Привееет!!!

Пейдж:

– Итак, сегодня, как и всегда, вы встретитесь с интереснейшими людьми, героями самых горячих последних новостей! Среди прочих мы рады приветствовать в нашей студии Большую Маму Прескотт, чей хит «Человек за сорок» попал нынче в самый центр горячих дебатов по поводу того, что может и что не может быть темой поп-музыки (смех в аудитории). Затем мы побеседуем с целой компанией бывших офицеров, которые подарили детям из Юго-Восточной Азии на Рождество замечательные подарки, а также дали им новые семьи и новый дом. Но для начала поприветствуем человека, который стал героем газетных публикаций совсем иного рода. Он – ученый, и вы, конечно, слышали его имя, ибо, если он прав в своих расчетах, нашу нацию очень скоро ждут далеко не лучшие времена. Итак, с нами профессор Лукас Кворри из Колумбийского университета (аплодисменты).

Профессор:

– Добрый… простите, привет!

Пейдж:

– Профессор! Поскольку сейчас наше внимание не так часто обращено к научным проблемам, как нам хотелось бы, то, может быть, вы освежите в памяти наших зрителей тот предмет, о котором вы говорили в новостях?

Кворри:

– С радостью! И если среди уважаемых зрителей есть те, кто не слышал о том, что я хочу сказать, то они удивятся – так же, как удивился я, когда впервые увидел распечатку с университетского компьютера. Когда людей спрашивают, чего больше всего импортируют Соединенные Штаты, то они называют обычные вещи: железо, алюминий, медь, сырье, которого у нас нет в объемах, необходимых для нужд экономики.

Пейдж:

– И они ошибаются?

Кворри:

– Еще как! И они, безусловно, ошибутся, если их спросят о том, чего мы больше всего экспортируем.

Пейдж:

– Так какова же наша крупнейшая статья импорта?

Кворри:

– Кислород! Мы производим менее шестидесяти процентов кислорода, который потребляем.

Пейдж:

– А как с экспортом?

Кворри:

– На этот раз это вредные газы.

Пейдж:

– И здесь, как мы все понимаем, и кроется проблема. Множество людей не понимают, как можно проследить путь дыма, скажем, из Нью-Джерси через Атлантику в Европу, особенно если ты не метеоролог или специалист по погоде. Кстати, а какова ваша научная специальность?

Кворри:

– Я разрабатываю методы улавливания микрочастиц и сейчас возглавляю проект, целью которого является создание новых, более компактных и эффективных фильтров.

Пейдж:

– Для автомобилей?

Кворри:

– О да! И для автобусов, а также для заводов и фабрик. Но главным образом для самолетов. Недавно получили заказ от нашей главной авиакомпании – найти средства, способные улучшить качество воздуха в салоне самолета, летящего на большой высоте. На большинстве авиамаршрутов воздух буквально перенасыщен выхлопными газами других самолетов, и пассажирам становится дурно даже в тихий день. Простите, особенно в тихий день, потому что в прочие дни, когда дуют ветры, концентрация газов не столь высока.

Пейдж:

– То есть вы начали с поиска того, что нужно отфильтровать, верно?

Кворри:

– Именно! Я разработал прибор, который устанавливается на крыле самолета и улавливает загрязняющие воздух вещества с помощью липких пластин. Вот, я принес образчик сюда; не знаю, виден ли он уважаемым зрителям… Виден? Отлично! Так вот. Каждый прибор имеет по пятьдесят пластин, которые настроены таким образом, чтобы собирать образцы воздуха на разных стадиях полета. И если перенести эти данные на карту, то можно, как вы сказали, определить, по какому маршруту дым из Нью-Джерси пролетит свои две тысячи миль до Европы.

Пейдж:

– Многие люди сомневаются в степени точности вашей аппаратуры.

Кворри:

– Эти люди могут сами удостовериться в ее надежности.

Пейдж:

– Все это вызывает в нас страшное беспокойство. У большинства людей создается впечатление, что после принятия закона о защите окружающей среды все в этой сфере стало гораздо лучше.

Кворри:

– Я боюсь, что это… нечто вроде оптической иллюзии. Ну, во‐первых, это беззубый закон. Вы можете добиться разнообразных поблажек, исключений, смягчений тех или иных норм закона, и компании, которые в результате его применения могли бы потерять часть прибыли, конечно же, способны эти поблажки и смягчения получить. С другой стороны, мы и сами утратили когда-то свойственную нам бдительность. Несколько лет назад, до принятия закона, общество буквально кипело, настолько нас волновало состояние окружающей среды. Но со временем мы успокоились, полагая, что жизнь налаживается, чего, собственно, в действительности и нет.

Пейдж:

– Понятно. А что вы скажете людям, которые утверждают, что открытое обнародование этих фактов, скажем, не в интересах нашей страны?

Кворри:

– Если вы действительно служите своей стране, то не станете заметать неприятные факты под ковер. Мы – не самая любимая прочими народами страна, и я считаю, что мы обязаны немедленно прекратить делать то, что усиливает антипатии к нам всего мирового сообщества.

Пейдж:

– Да, в этом кое-что есть. Спасибо за то, что пришли и поговорили с нами, Лукас! Теперь, после небольшой рекламной паузы, мы обратимся…

Хоть и любовь имеешь, а все ты – медь звенящая

– Я полагаю, что ближайшей аналогией будет аналогия с сыром, – сказал мистер Бамберли. Чтобы показать, что слушает он внимательно, Хью Петтингилл кивнул. Ему было двадцать лет, был он темноволос и кареглаз, а на лице выражение такое, будто бы его раздражают все и вся: надутые губы, прищуренные глаза, наморщенный лоб. Это выражение он вынес из тех лет, когда жилось ему действительно плохо – от четырнадцати до девятнадцати. Сейчас же шел первый год, когда он наслаждался покоем и относительным благополучием, а потому, будучи вполне сообразительным малым, он мог позволить себе роскошь притвориться, будто его в чем-то убедили.

Все началось со спора относительно его, Хью Петтингилла, будущего, когда он сказал мистеру Бамберли, что, как он полагает, крупные индустриальные державы разрушают планету, а потому ему не хочется иметь дело ни с коммерцией, ни с технологиями, ни с армией, к которой, в частности, сам мистер Бамберли относился с нескрываемым восхищением. Целью же их встречи была экскурсия на гидропонную ферму – мистер Бамберли хотел продемонстрировать Хью, как конструктивно могут применяться современные технологии.

– Не понимаю, почему мы не можем способствовать улучшению природы, – усмехнулся мистер Бамберли.

Хью же настаивал на своем:

– И что же должно произойти, чтобы вы уверились в обратном?

Довольно тучный, хотя и мускулистый, мистер Бамберли шел по стальному трапу, опоясывающему ферму под крышей, и размахивал руками направо и налево, показывая, как маниока, за производство которой они взялись, проходит различные стадии роста, прежде чем стать конечным продуктом его фермы, «нутрипоном». Под полупрозрачным куполом, накрывавшим ферму, стоял легкий дрожжевой запах – словно в пекарню ввалились измазанные машинным маслом техники из ближайшего гаража.

И это было в некотором смысле вполне рабочее сравнение. Состояние Бамберли было сколочено на нефти, но произошло это за сотню лет до рассматриваемых событий, и ни мистер Бамберли, которому при рождении дали имя Джейкоб (хотя он предпочитал, чтобы его звали Джеком), ни его младший брат Роланд ни разу в жизни не ступали ногой в грязь под буровой вышкой. Состояние уже давно выросло до того размера, когда оно воспроизводило самое себя, и ему уже не только не нужно было внешней подпитки, но, подобно амебе, оно обрело способность самостоятельно делиться и множиться. Роланд вывел свою долю из общего наследства и, жадно прильнув к ней, ждал, когда она перейдет к его единственному сыну Гектору (Хью, встретившись с ним единственный раз, счел его заносчивым снобом, хотя, наверное, это была вина его отца, а не самого Гектора, пятнадцатилетнего хлыща). Джейкоб же двадцать лет назад вложил свои деньги в «Трест Бамберли», и с тех пор они многократно увеличились и расползлись по разным точкам, словно раковые метастазы.

Хью и представления не имел относительно того, сколько людей работает во имя процветания треста, поскольку никогда не был в нью-йоркском головном офисе, где на стенах висели разные схемы и диаграммы, дающие представление о размерах фирмы, но ему виделись в его воображении сотни и сотни людей, без устали пропалывающих, удобряющих и поливающих грядки с маниокой. Эти садоводческие образы с готовностью всплывали в сознании Хью, поскольку его приемный отец превратил их семейное ранчо, расположенное в штате Колорадо, в один из лучших в стране ботанических садов. Главное же, в чем он был убежден и в чем нисколько не сомневался, так это в том, что состояние Бамберли было столь велико, что он имел возможность содержать эту крупнейшую в мире гидропонную ферму чисто из соображений благотворительности: шестьсот человек имели работу, а продукция фермы продавалась по себестоимости и даже ниже, причем все – до последней унции – шло на экспорт.

Воплощенная щедрость! Хотя, конечно, такой способ распорядиться наследством выглядит гораздо лучше, чем тот, что избрал Роланд, тратящий деньги лишь на себя и на собственного сына – им никогда не придется столкнуться с реальным миром и почувствовать вкус настоящей жизни…

– С сыром, – повторил мистер Бамберли. Они смотрели на ряд чанов совершенной круглой формы, где в прозрачной жидкости, над которой поднимался пар, сбивалось нечто, отдаленно напоминающее спагетти. Человек в маске и стерильном комбинезоне брал из чанов пробы длинной изогнутой ложкой.

– Вы используете здесь какие-нибудь химикаты? – рискнул спросить Хью. Он надеялся, что экскурсия не продлится слишком долго – утром у него случился приступ диареи, да и сейчас желудок пошаливал.

– В минимальных объемах, – ответил мистер Бамберли, и в глазах его вспыхнули огоньки. – Кстати, слово «химикаты» вызывает совершенно неверные ассоциации. С маниокой нужно держать ухо востро, поскольку кожура ее содержит высокотоксичные соединения. Есть и иные полезные растения, одни части которых можно употреблять в пищу, а другие – нет. Знаешь примеры?

Хью подавил вздох. Он никогда не говорил этого прямо, слишком хорошо понимая, чем он обязан Джеку (осиротев в четырнадцать лет во время городских беспорядков, он был помещен в приют для подростков, после чего выхвачен оттуда, вероятно, наугад, чтобы стать одним из восьми детей, усыновленных этим улыбающимся пухляшом), но бывали моменты, когда его раздражали многочисленные вопросы, которые так любил задавать Бамберли. Тот был похож на плохого учителя, который узнал где-то, что его дело пойдет гораздо лучше, если детки станут на уроках задавать вопросы, но не понял, что сначала он должен сделать так (имеются особые методики, о существовании которых он и не слышал!), чтобы его ученикам захотелось задавать свои вопросы.

Поэтому он устало сказал:

– Картофель.

– Отлично! – удовлетворенно хмыкнул Бамберли и, похлопав Хью по плечу, вновь обратил его внимание на то, что происходило внизу.

– Если хорошенько подумать о том, насколько сложными являются приемы обработки маниоки, способствующие преобразованию ее в конечный продукт… – продолжил Бамберли.

О дьявол! Он опять принялся читать свои вонючие лекции!

– …а также о малой вероятности того, что эти приемы были найдены случайно, то совершенно ясными становятся доказательства вторжения сверхъестественных сил в примитивную жизнь человеческую. Ведь речь идет не о тривиальных веществах, скажем, о какой-нибудь там щавелевой кислоте, а о страшнейшем из ядов, цианиде. В течение столетий человечество полагается на маниоку как на основной продукт и не только выживает, но и процветает. Ну не чудесно ли все это, если подумать?

Может быть. Только я думаю обо всем этом совсем не так. Мне видятся голодные люди, которые борются за жизнь на грани отчаяния и хватаются за любую соломинку в слабой надежде, что следующий из них, кто попробует это растение, не упадет замертво.

– Еще одно чудо – это кофе. Кто мог бы, без всякой подсказки, додуматься до того, чтобы высушить ягоды, очистить их от шелухи, прожарить и перемолоть, а затем смешать с водой и вскипятить?

Мистер Бамберли уже не говорил – он читал проповедь! Но тут же вернулся к своей обычной манере.

– Поэтому я бы не стал говорить о «химическом процессе», – продолжал он. – То, что мы делаем, называется иначе: мы варим продукт. Но делать то, что делают многие люди, полагаясь на маниоку как на основной продукт, я бы не стал. Я должен был упомянуть кое-что еще. И что же это?

Вновь вопрос от лектора.

– Дефицит протеинов, – сказал Хью, подумав о себе как о дорогой игрушке, которой ребенок может задать вопрос и которая, если нажать правильную кнопку, выдаст верный ответ, сопровождаемый сиянием разноцветных огоньков и веселой хрипловатой музыкой.

– Именно! – просиял мистер Бамберли. – Вот почему я сравниваю нашу работу с изготовлением сыра. Здесь…

И он открыл дверь в соседний цех фермы, залитый светом из забранных в решетку ультрафиолетовых ламп, установленных на ажурных металлических фермах.

– …здесь мы усиливаем протеиновое содержание нашей смеси, причем совершенно естественным путем, используя дрожжи и грибок с высоким питательным потенциалом. Если процесс идет идеально, мы преобразуем в протеин до восьми процентов от общей массы маниоки. Но даже шесть процентов, наш обычный результат, есть значительное достижение.

Рассказывая, мистер Бамберли дошел до следующего цеха, где готовый продукт развешивался на сушильных решетках, подобно огромным моткам шерсти, после чего нарезался кусочками длиною в человеческий палец.

– И знаешь, что тут еще необычного? – продолжал лекцию хозяин фермы. – Маниока – тропическое растение, но лучше всего оно растет при «нормальных» условиях. И знаешь почему?

Хью отрицательно мотнул головой.

– Потому что мы получаем нашу воду из тающего снега, который содержит меньше тяжелого водорода. Именно с этим веществом не справляется большинство растений.

Наконец, они пришли в цех упаковки, где мужчины и женщины в масках и стерильных комбинезонах укладывали заранее взвешенные объемы продукта в картонные коробки, укрепленные полиэтиленом, после чего их увозил погрузчик. Работники заметили мистера Бамберли, и некоторые помахали ему рукой. Широко улыбнувшись, он помахал в ответ.

О господи! Так вот от кого здесь все и зависит! Бамберли, конечно, считает этих людей своей семьей. И вот этого тоже – высокого, симпатичного белого с длинной седой бородой. Но ведь это именно он заплатил за одежду, которую я ношу, за мой колледж, за машину, которую я вожу, – пусть даже это хилый электромобиль! Как бы я хотел, чтобы этот человек мне понравился. Ведь если тебе не нравятся люди, которые делают тебе что-то хорошее…

Но с Бамберли все так сложно. Всегда, когда имеешь с ним дело, создается ощущение, что что-то не так. Нет, он отдает много времени и сил благотворительности, поставляет дешевую еду ассоциации «Спасем Землю», а из восьми приемных сыновей один – инвалид-вьетнамец. Но какой-то он… пустой внутри. Вот оно, это слово: пустой!

«Нет, мы не станем затевать споров. И ссориться не станем. Зададим-ка лучше еще вопрос».

– А куда отправят коробки с продукцией? – спросил Хью.

– Мне кажется, в Ношри, – ответил Бамберли. – В рамках программы послевоенной помощи. Но нужно уточнить.

Он крикнул, обращаясь к темнокожей работнице, которая с помощью трафарета наносила на пустые коробки название места, куда отправится маниока. Приподняв одну, она показала свою работу Бамберли, стоящему под крышей цеха.

– Нет, не в Африку, – удивленно проговорил Бамберли. – Кто-то, должно быть, неплохо поработал сверхурочно. Нужно найти и отблагодарить. Мы начали работы по новому контракту с ассоциацией «Спасем Землю».

– И для кого тогда эта партия?

– Для какой-то деревни в Гондурасе, которая лишилась своих кофейных деревьев.

Пространство для данного объявления предоставлено издателем в качестве доброй услуги

Туда, где дитя ослабло настолько, что уже неспособно плакать, где матери оплакивают тех, кто уже не в состоянии рыдать, где человек уже не в силах сопротивляться болезням, голоду и страшным последствиям войны,

Мы приносим надежду

Но мы не смогли бы сделать это без вашей помощи. Подумайте о нас! Упомяните нас в своем завещании. Окажите щедрость в отношении крупнейшей в мире организации, помогающей людям: «СПАСЕМ ЗЕМЛЮ»![1]

От отдела к отделу

Со стенных квадратных панелей из зеленой кожи (имитация, конечно) на людей, собравшихся в ресторане для высшего руководства компании, смотрели знаки зодиака. В воздухе стоял гомон голосов и звон кубиков льда в толстостенных стаканах. Стол, уставленный дорогой едой, застыл в предвкушении нападения – ждали только президента компании, который обещал явиться ровно в час. Здесь были яйца, богатые каротином, с неповрежденной скорлупой – видно, что кур выращивали в свободном выгуле; салат-латук, листья которого были подъедены слизнями; яблоки и груши с дырочками, проеденными личинками бабочки, предположительно настоящими (хитрые производители иногда имитировали эти дырочки с помощью раскаленной проволоки – в тех местах, где насекомые уже исчезли), целые окорока, постные, не знакомые с антибиотиками и медным купоросом; куски хлеба, грубого, как песчаник, и темного, как чернозем, с вкраплениями зерна…

– Смотрите! Похоже, кто-то купил местное отделение «Пуританина», – раздался чей-то голос, и Чалмерсу было приятно это услышать. Он передвигался от отдела к отделу, затрачивая точно выверенные три минуты на каждую остановку. Отдел «Дева». Женщины отсутствовали – за исключением Фелиции, с которой он был в особых отношениях, да двух девиц, стоящих за барной стойкой. Чтобы поддерживать имидж прогрессивной компании, «Город Ангела» нанял было парочку женщин-менеджеров, но одна из них быстро выскочила замуж, а другая уволилась после нервного срыва. Иногда он думал – а не потому ли Фелиция спит с ним, что надеется забраться по тотемному столбу корпорации на такую же высоту?

Впрочем, после этих случаев политику компании относительно персонала пришлось пересмотреть.

Отдел «Весы»

– На их месте я бы занялся сбором металлолома и обустройством канализации. В восьмидесятые эти отрасли переживали бум, а инвестиции давали двойную прибыль.

Отдел «Скорпион»

– Крысы? Никаких проблем. У нас терьер и кот, и они постоянно голодные. Проблема с муравьями. Я потратил две тысячи, чтобы герметизировать кухню, а они все равно как-то пролезают. Пришлось вернуться к старому доброму средству. Кстати, если вам нужно, могу поделиться – есть надежный источник поставки.

Отдел «Стрелец»

– С «Синдикатом» мы договорились об общем modus vivendi. Конечно, все основано на их интересе к «Пуританину». Надежно. Любой, кто захочет нас обмануть, получит по заслугам. Сей же момент.

Отдел «Козерог»

Ни единой души. Никаких разговоров.

Отдел «Водолей»

– Не нужно льда, спасибо! Я сказал, НИКАКОГО ЛЬДА! Вы что, не понимаете по-английски? Доктор запретил. Ничего, кроме простой минеральной воды. Из-за сбоев в пищеварении ни на что не остается времени – даже на работу.

Отдел «Рыбы»

– Почему бы нам не заключить с ним договор страхования жизни, а в особые условия включить установку очистителя для воды в доме этого парня – так же, как мы установили фильтры в его машине? Я связался с парочкой фирм, и они проявили явный интерес к сотрудничеству.

Отдел «Овен»

Ни души. Никаких разговоров.

Отдел «Телец»

– Если мы все-таки выйдем в скотоводческие штаты, нам потребуется весьма солидная документация, подтверждающая естественные причины родовых аномалий у животных. Я попробовал следовать этим принципам, когда речь пошла о компенсации за неудачное оплодотворение кобылы, и сумма дошла до пяти тысяч, но хозяин настаивал, что неродившийся жеребенок стоил бы в два раза больше. Пришлось откровенно намекнуть, что в суде он потеряет гораздо больше, если не пойдет на мировую.

Отдел «Близнецы»

– Недавно была целая толпа беременных женщин. Все ждали близнецов, и все, как одна, желали застраховаться от последствий позднего деления яйцеклетки. Понять не могу, откуда их нанесло! Может быть, утечка из лаборатории?

Отдел «Рак»

Естественно, никого!

– Причина, по которой я опоздал, – это тот самый чокнутый негр…

Дослушав Филипа, Чалмерс сочувственно хмыкнул и перешел к более веселым темам.

– Кстати, – сказал он, – мы с Таней собираемся на выходные в Колорадо. Может, покатаемся на лыжах?

– Неплохо бы. А где вы будете? В Аспене?

– Да нет! В Аспене слишком много народу. Все, кому не лень, читают «Плейбой». А где вы катаетесь? В Тауэрхилле?

– Нет, не там. Позвоните нам. Может быть, заедете к нам на ланч?

Филипа даже пот прошиб при упоминании «Плейбоя».

Маршрут и время странствий от отдела к отделу были рассчитаны предельно точно, и без пяти час Чалмерс сошелся с Греем.

– Этот тип из Денвера, – задумчиво произнес Грей. – Филип Мейсон.

– И что с ним?

Чалмерс знал, что скажет Грей, и был готов защищаться, причем так, что защитой это выглядеть не будет. Чалмерс был заинтересован в Мейсоне. Когда совет по подбору и найму персонала разделился при голосовании поровну, его, Чалмерса, голос был подан за Филипа.

– Что-то с ним не так, – сказал Грей. – Или же он слегка не в себе.

– Скорее второе, – отозвался Чалмерс. – Утром у него на глазах погиб человек. И он никак не может забыть эту историю.

Грей размышлял. Чалмерс почувствовал себя крайне неуютно. Когда этот человек погружается в свои мысли, ощущение возникает такое, что вокруг тебя свистят вращающиеся колеса, и это страшно тревожит.

– Кто-то должен за ним присмотреть, – сказал наконец Грей.

– Но он один из наших лучших людей!

Чалмерс вдруг почувствовал, как задели его слова босса.

– Он удвоил обороты нашего бизнеса в Денвере и был первым, кто уловил новые перспективы в Тауэрхилле. Благодаря ему мы подмяли под себя весь Тауэрхилл и теперь держим там две трети клиентуры. А то, что он придумал, – формы краткосрочного страхования – дает прибыль в тысячу процентов.

– Я не об этом, – покачал головой Грей. – Мне интересно, за каким чертом он ехал на машине из Денвера в Лос-Анджелес. Дорога неблизкая, удобнее было бы на самолете.

Дверь открылась, и вошел президент компании. Грей покинул Чалмерса, чтобы поприветствовать босса. Чалмерс же задал себе вопрос: сможет ли он когда-нибудь назвать Грея Майком – сокращенная форма от «Майкрофт» (как звали брата Шерлока Холмса). Так к нему обращались лишь самые важные персоны внутреннего эшелона высшего руководства компании.

Мораль двадцатого века

Сразу шесть Санта-Клаусов маршировали вдоль тротуара – последняя рекламная вылазка супермаркета, чьи обычные покупатели давно покинули центр города.

– Счастливого Рождества! Ура! – нестройными голосами кричали они.

Тротуар, по которому пробирались Санта-Клаусы, был переполнен людьми. Большинство – афроамериканцы, а большинство из них – дети, в чьих глазах застыла мечта, которая никогда не сможет осуществиться. Сердце города умирало, хотя сам его скелет был еще крепок, и в центре оставалась лишь беднота, одетая в изношенное тряпье и делившая подвалы с крысами. Спастись из этой ловушки люди не могли – те машины, которые у кого-то сохранились, не были снабжены строго обязательными системами фильтрации выхлопных газов (неимоверно дорогими), а украсть машину с уже установленными фильтрами было не у кого – все состоятельные люди давно уехали. Последний раз, когда Пег оказалась в этом районе, она как раз занималась сюжетом о процветающей подпольной индустрии фальшивых фильтров, которые мастерили дома предприимчивые местные механики.

Несмотря на почти полное отсутствие машин, на улицах было не продохнуть. Пег сняла маску, чтобы не выделяться – аборигены центра масок не носили, словно их организмы уже привыкли к загрязненному воздуху, и даже дети их отличались впалой грудью – неужели эволюция позаботилась о том, чтобы местные экономили воздух при дыхании?

Пег посмотрела на Санта-Клаусов. Черты их лиц были неразличимы за бородами, когда-то белыми, а теперь потемневшими в результате прогулки по улице. Впрочем, она заметила, что второй в ряду Санта-Клаусов не кричит «ура», а только шевелит губами, стараясь подавить приступ кашля.

Что никак не соответствовало образу святого Ника.

Шеренга ряженых рассыпалась, и они принялись раздавать прохожим рекламные листки, приглашая тех посетить их супермаркет. Листки, впрочем, тут же оказывались на тротуаре, и мусорный ветер нес их вдоль улицы, по сторонам которой высились темные двери, через которые внутрь мог зайти лишь «уполномоченный персонал».

Одним из шестерки ряженых, как она знала, был Остин Трейн.

На первый взгляд идея была дикая, хотя, если подумать, все это было не так глупо. Пег не видела Остина с тех пор, когда он восстановился после своего срыва, но когда он решил убраться из поля всеобщего внимания, то пообещал, что будет жить среди наибеднейших слоев населения – даже если ему придется делить с ними опасности, которые подстерегали бедолаг на каждом шагу. Решение Остина тут же стала обсуждать модная католическая телевизионная станция, предположившая, что церковь могла бы заняться канонизацией «святых от мира сего». Пег смотрела первую из подобных программ с Децимусом и Зеной, и они едва не падали на пол от смеха.

Децимус же выбрал иную дорогу, отличную от той, по которой шел Остин. Та модель жизни, которой он следовал у себя в Колорадо, была ориентирована на правила жизни, принятые в третьем мире: его коммуна сама выращивала для себя еду; по крайней мере, пыталась – урожай периодически погибал, когда ветер приносил облака дефолиантов, а дождь – загрязняющие атмосферу вещества, выбрасываемые заводами. Ходили они в домотканой одежде, а главным источником доходов коммуны были ремесла, продукцией которых они торговали. В основе философии коммуны лежало желание показать на примере локального сообщества людей судьбу всего человечества. Иногда, перед едой, кто-нибудь обращался к членам коммуны с проповедью:

– На нашем столе сейчас в два раза больше пищи, чем то, что какая-нибудь деревня в Боливии поедает за неделю.

А иногда в рационе коммуны появлялись странные и довольно скучные блюда: клейкие африканские соусы из молотой окры, безвкусные пирожки из никому не известной муки. Именно такой едой чаще всего пичкали людей в беднейших странах.

– Посмотрите, что едят в Африке и прочих местах, – говорил Децимус. – Не бифштексы, не цыплят, не картофель из Айдахо. Все это приготовлено из…

А из чего все это готовилось? Из дрожжей, морских водорослей, молотой травы. Однажды им попалось блюдо из отходов мучного производства.

– Вам это нравится? – спрашивал Децимус. – А теперь подумайте о тех, кто вынужден питаться таким дерьмом, потому что альтернативы нет.

Но все это было очень давно. За супермаркетом Пег нашла полупустую стоянку. На нее выходила дверь с надписью «Только для служащих». Дверь была заперта изнутри. Рядом тем не менее находилось окно, забранное рифленым стеклом, через которое, если к нему прильнуть, можно было различить неясные силуэты. Красные фигуры, шевелясь, постепенно становились белыми – Санта-Клаусы переодевались, сбрасывая свои подбитые ватой наряды.

Пег прислушалась, надеясь услышать голос Остина.

– Все это очень плохо, приятель. Ну и пусть. Да не кашляй ты на меня! У меня дети дома, а счета от докторов нынче неподъемные. И у всех то же самое.

Так продолжалось некоторое время. Кое-кто из Санта-Клаусов, раздевшись, отправлялся в дальний угол комнаты, откуда доносился шум воды – они принимали душ. Человек в черном костюме, появившийся в комнате, прокричал:

– Полегче с водой! Кончается.

– Только в аду ничего не кончается, – произнес хриплый, явно туберкулезный голос; человек был способен лишь на сип, но не на крик.

– Горячая хоть? – добавил он чуть громче.

– Какое там! – ответили ему из глубины комнаты. – Как моча дохлого поросенка.

– Тогда заплатите мне, и я пойду. Врач запретил мне простужаться. И вашу драгоценную воду я вам сэкономлю.

– Не обвиняй меня! – сказал, по-видимому, тот, что был в черном. – Не я тут правила устанавливаю.

В наступивших сумерках ни один из бывших Санта-Клаусов не заметил Пег. Пятеро из них сели в свои машины, причем последняя, отъезжая, оставила после себя легкие клубы дыма – достаточное на сегодняшний день основание для ареста. Шестой пошел пешком.

– Остин! – произнесла негромко Пег, пристраиваясь рядом.

Человек не замедлил шаг и даже не повернулся к ней, но узнал.

– А, девушка-репортер! – сказал он. – Решила наконец бросить меня на растерзание волкам?

– Что?

Пег шла рядом с Остином, не без усилий подстраивая шаг под его шаги, слишком длинные для его в целом небольшого роста. В присутствии Остина Трейна ты просто вынужден напрягать мышцы.

– Хочешь сказать, что явилась сюда не по делам газеты, так?

В тоне Остина звучал сарказм.

Пег, желая оттянуть время (не так-то просто заговорить о смерти близкого человека), показала на парковку.

– Там у меня машина, – сказала она. – Подвезти тебя? Это «хейли».

– О, все приличия соблюдены? Пар вместо бензина? Нет, спасибо. Ты что, забыла? Я всегда хожу пешком.

Пег схватила Остина за руку и заставила его повернуться к ней. Приглядевшись в неясном свете, она заметила в нем лишь небольшие изменения. Он сбрил бороду, которую носил в былые времена, но лицо осталось таким же, как и три года назад: высокие скулы, приподнятые брови, тонкие, чуть искривленные усмешкой губы. Ну, может быть, чуть поредели каштановые волосы.

Его ироничная улыбка взбесила Пег. Желая сбить его самодовольство, она взорвалась:

– Я пришла сказать тебе, что Децимус умер!

Он же просто произнес:

– А я знаю.

И что? Все эти часы без еды и отдыха, рискуя потерять работу – все это было напрасно?

– Но это случилось только этим утром, – слабым голосом произнесла Пег.

– Мне очень жаль. – Остин оставил свой ироничный тон. – Ты ведь любила его, верно? Хорошо, я проеду с тобой в твоей машине.

Пег продолжала идти – чисто механически, и теперь Остин подстраивался под ее замедлившийся шаг, что, если не забывать о его неуемной энергии, не могло его не злить. Не говоря более ни слова, они добрались наконец до парковки, освещенной ртутными лампами, и до ее «хейли».

– Теперь я даже не знаю, любила ли я его, – неожиданно сказала Пег.

– Боюсь, на тебя это не похоже, – произнес Остин. – Ты всегда знаешь, что, где и как. Доказательство сему факту – то, что ты меня нашла. Это же было непросто, верно?

– Верно, – согласилась она.

Палец с оторванным ногтем все еще болел, и ей не без труда удалось вставить ключ в скважину двери.

– Забавно, – проговорил Остин, оглядывая машину.

– Что забавно?

– Люди думают, что пар – это чистота. Моя бабушка жила в доме, позади которого проходила железная дорога. Так она боялась вывешивать белье на улицу. Сажа, копоть… Я и вырос, думая, что пар – это грязь. Прятался от паровозов.

– И как, здорово натренировался прятаться? – спросила Пег, открывая машину со стороны пассажирского кресла. – Выбрал такое имя, Трейн, потому что у тебя отменный опыт тренировок?

– Дурацкая шутка. В некоторых странах «трейн» означает капкан или ловушку.

– Я помню, ты говорил. Прости. В следующий раз я возьму машину, работающую на фреоне.

Пег села на водительское место и посмотрела на свои руки.

– О черт, – сказала она. – Меня трясет. Не будешь возражать, если я закурю?

– Нет, конечно.

– Так нет или да?

– Нет, – сказал Трейн. – Тебе нужен транквилизатор, а табак из них – не самый опасный.

Он повернулся к ней вполоборота.

– Пег! У тебя была масса проблем. Я ценю это.

– Тогда почему меня встречают так, будто я несу на себе бациллы чумы? – спросила она, роясь в сумочке. – Ладно. Откуда ты про все узнал?

– Децимус должен был сегодня со мной встретиться. Когда он не явился, я навел справки.

– Черт! Мне следовало догадаться.

– Но он ехал не только ко мне. У него в Лос-Анджелесе работает сестра, и он еще собирался решать какие-то семейные проблемы.

– Я про это не знала. Он никогда не говорил, что у него есть сестра.

Пег со злостью ткнула тыльной стороной ладони в кнопку зажигания на приборной панели.

– Они были в ссоре и не виделись несколько лет… Пег, мне действительно жаль! Просто ты работаешь в таком месте, что я реагирую автоматически, на рефлекторном уровне. Я слишком долго жил в свете прожекторов, ты же знаешь, и я порвал с этим бесповоротно, когда понял, что эти люди используют меня, чтобы всем показать, как они пекутся о мире, хотя, по сути, им на него наплевать! После нас хоть потоп! Поэтому я устроил дымовую завесу и исчез. Но если все будет идти так, как шло все последнее время…

Трейн посмотрел на свои руки. Именно руки Трейна вдруг сказали Пег, что этот человек мог бы ей и понравиться – несмотря на торчавшие у него отовсюду шипы и колючки. Руки были чуть великоваты для его тела, словно у скульптора или пианиста, и, несмотря на чуть толстоватые суставы, руки были красивы.

– Если один репортер знает, где меня найти, – сказал он, – узнает и второй. А где двое – там и целая толпа.

– Ты боишься, что тебя арестуют? – спросила Пег.

– Думаешь, напрасно? Ты знаешь, что утром было в Уилшире?

– Но ведь не ты же организуешь их демонстрации!

Зажигалка щелкнула, но рука у Пег дрожала так сильно, что она с большим трудом смогла поднести огонь к кончику сигареты.

– Согласен. Но ведь именно я написал их Библию и составил их символ веры. И если бы меня заставили поклясться, я признал бы, что трейниты все делают именно так, как было задумано мной.

– Я бы так не говорила, – пробормотала Пег, выпуская изо рта облачко серого дыма. Вкус был мягкий, но несколько горьковатый – она более получаса простояла на углу без фильтрующей маски. Сделав еще одну затяжку, не принесшую ей приятных ощущений, она погасила сигарету.

– Сколько тебе лет, Остин? – спросила она.

– Что?

– Я спросила, сколько тебе лет. Мне двадцать восемь, и это официальная информация. Президенту Соединенных Штатов – шестьдесят шесть. Председателю Верховного Суда – шестьдесят два. Моему редактору – пятьдесят один. Децимусу в сентябре стукнуло тридцать.

– И он, в отличие от них, уже умер.

– Согласна. Все это страшно нелепо.

Невидящим взглядом Пег смотрела сквозь ветровое стекло. Погромыхивая и рыча, на парковку въезжал восьмитонный эвакуатор, призванный убирать машины, не оснащенные легальными фильтрами. Эвакуатор уже захватил в плен две жертвы – на его платформе, прихваченные магнитами, укрепленными на толстых цепях, сиротливо жались «фиат» и «карманн-чиа».

– Почти сорок, – пробормотал Остин.

– То есть ты – Овен?

– Да, если ты просто хотела пошутить.

– Не поняла. Что ты хочешь сказать, черт возьми?

– Да все что угодно. Остинов Трейнов больше двухсот человек.

– Да, это хорошая шутка!

Она резко повернулась к нему, словно хотела ударить.

– Ты что, ничего не понимаешь? – сказала она, с трудом сдерживаясь. – Децимус, – и это ужасно, ужасно! – мертв!

– Ты хочешь сказать, никто не смог прочитать это в его гороскопе?

– Нет, ты – не человек! Почему бы тебе не свалить отсюда? Ты же ненавидишь машины!

И тут же, словно спохватившись, Пег проговорила:

– Я не то имела в виду. Не уходи.

Он не двинулся. Молча они сидели несколько минут.

– Есть какие-нибудь идеи насчет того, кто бы это мог сделать? – спросила наконец Пег.

– А ты уверена, что это была спланированная акция?

– Думаю, что да. А разве не так?

– Вероятнее всего.

Остин нахмурился, отчего его дугообразные брови сошлись над переносицей и стали похожи на морскую чайку из детского рисунка (когда дети в последний раз рисовали чаек?).

– Думаю, многие хотели, чтобы он умер, – сказал он наконец. – Ты справлялась в полиции?

– Я собиралась, но сперва решила найти тебя. Я думала, именно ты должен сообщить обо всем Зене.

– Я так и сделал. Точнее, я позвонил в коммуну и попросил, чтобы ей все рассказал кто-нибудь из близких.

– Бедные дети.

– Им гораздо лучше, чем многим другим, – напомнил ей Остин.

Что было правдой. Среди трейнитов было заведено: даже если у тебя есть дети, помни о сиротах. Это была их политика, их догмат, их приоритет.

– Да уж…

Пег провела усталой ладонью по лицу.

– Я должна была догадаться, что трачу время попусту, – сказала она. – Теперь я даже не знаю, попала ли эта новость в газеты или на телевидение.

Она наконец тронулась с места и спросила:

– Тебе куда?

– Прямо. Около десяти кварталов.

И, помолчав, спросил:

– Боишься потерять работу?

– Скорее думаю, почему я ее все еще не бросила.

– А может, лучше оставить все как есть? – проговорил он, поколебавшись несколько мгновений. – Не такая уж плохая мысль.

– Зачем? Тебе нужны сторонники в СМИ? Здесь и делать ничего не нужно. Благодаря президенту тебя и так все поддерживают, за исключением хозяев.

– Об этом я не думал. Но ты могла бы… предупреждать меня, если что.

– Поняла. Твои опасения имеют под собой основания.

Она притормозила у светофора и сказала:

– Хорошо. Если получится. И если с работой все будет нормально…

Она замолчала и, тронувшись с места через несколько мгновений, спросила:

– И кто теперь займет место Децимуса?

– Не знаю. Я сейчас ни за что не отвечаю.

– Прости. Легко предположить, что это не так – ведь тысячи людей называют себя трейнитами. Я помню, ты предпочитаешь слово «комменсалист». Но многие сокращают его до «комми», и тогда начинаются драки. Тебя это не беспокоит? То, что твое имя звучит впустую?

– Ты думаешь, меня это пугает? – коротко рассмеялся Остин. – До мурашек? До гусиной кожи?

– Я о другом. Не об имени и не о коммунах. О демонстрациях – таких, как сегодня утром.

– Демонстрации? Да нет! Демонстрации беспокоят людей, даже раздражают. Но от них никакого вреда. Конечно, они привлекают внимание, становятся предметными уроками для тех уродов, что пытаются сделать планету заложницей своих коммерческих интересов. Самим же демонстрантам эти акции внушают мысль о собственной значимости, Нет, я думаю совсем о другом. Представь себе человека, который видит, как целый город наносит непоправимый вред биосфере, и нажимает на ядерную кнопку.

– Ты думаешь, такое возможно? Это же безумие.

– Безумие – это мораль двадцатого века.

Остин вздохнул.

– Хуже всего то, – продолжил он, – что, если это случится, доказательств безумия этого парня (или парней – сейчас модно говорить о коллегиальных решениях) будет не найти – все сгорит. Как и все остальное, на многие мили вокруг.

Пег даже не знала, что на это сказать.

Они проехали еще два квартала, и Остин тронул Пег за руку:

– Приехали.

– Что?

Она огляделась. Вокруг простирался пустырь, совершенно заброшенная местность с частично разрушенными строениями. Где-то были видны следы начавшейся реконструкции, но в целом все напоминало сцену из фильма про вампиров. Группа темнокожих подростков стояла у входа в убогий супермаркет, и более – ни души.

– Обо мне не беспокойся, – улыбнулся Остин, увидев ее ошарашенный взгляд. – Я же сказал тебе: таких, как я, больше двухсот человек.

– Да, ты сказал. Но я не поняла.

– Не удивительно. Я говорю все это в буквальном смысле. После того как я исчез, около двухсот людей решили назвать себя Остинами Трейнами. Половина из них – здесь, в Калифорнии. Остальные разбросаны по стране. Нравится мне это или нет, я не знаю. Но они действительно отводят от меня возможные удары.

– Уводят тебя с солнца в тень?

– Пусть будет так. В тень. Только это уже звучит не так актуально. Когда ты в последний раз видела солнце и кого-нибудь с солнцезащитным зонтиком?

Он начал выбираться из машины, но Пег остановила его.

– И как же ты сейчас себя называешь? – спросила она. – Мне никто так и не сказал.

Уже поставив одну ногу на тротуар, Остин усмехнулся:

– Разве тебе не сказали, что искать нужно Фреда Смита? Ну что ж, спасибо, что подвезла. И кстати…

– Да?

– Если что-то пойдет не так, ты всегда сможешь положиться на Зену. А в коммуне – найти убежище.

Плохая сочетаемость

Некоторые виды лекарств, к каковым относятся прежде всего транквилизаторы, нельзя принимать после сыра или шоколада.

Спасение

Неожиданно все изменилось. Люси Рэмидж больше не видела темных лиц, с которых на нее смотрели полные надежды глаза, обведенные белесыми кругами голода. Закончился казавшийся бесконечным ряд пустых кружек без ручки, кастрюль, жадных до еды тарелок, а также открытых ладоней, которые протягивали к Люси те, у кого уже не было сил поискать какую-нибудь посудинку; да и где та посудинка у людей, у которых отобрали буквально все, у людей, которые уже не верят, что есть хоть какой-то смысл вкладывать иссякающие силы в то, чтобы что-нибудь приобрести или найти.

Но в картонной коробке, из которой она раздавала еду, оставалось еще больше килограмма, да и к тому же позади нее громоздился штабель таких же коробок, полных; и еще больше коробок сгружали с древнего «VC‐10», приземлившегося на импровизированной посадочной полосе, устроенной неподалеку от деревни.

Не веря своим глазам, Люси отбросила со лба прядь своих светлых волос и принялась изучать ту субстанцию, которую она отмеряла в свете ацетиленовой лампы, висевшей на столбе в конце стола.

У этой субстанции было имя. Торговая марка, вне всякого сомнения, зарегистрированная. «Нутрипон Бамберли». Люси достала небольшой кусок продукта, длиною со свой мизинец, и рассмотрела. Кремового цвета, «нутрипон» напоминал засохший сыр чеддер. Если следовать инструкциям, помещенным на картонке, лучший способ сделать этот продукт годным для еды – сварить, но можно растереть с водой, приготовить тесто и испечь слепленные из него маленькие пирожки на металлической решетке.

Но это уже для гурманов. Важно было то, что этот продукт можно было есть в том виде, в котором он прибыл, и сегодня, впервые с того момента, как Люси прибыла сюда четыре жутких месяца назад, она сможет, не испытывая чувства вины, насладиться у себя дома хорошо сбалансированным ужином, поскольку всем местным, кого смогли найти, было дано достаточно еды, чтобы набить желудок. Она видела, как нескончаемой чередой они подходили к ее столу, глядя на огромные запасы предназначенной для них еды: бывшие солдаты без рук или ног, старики и старухи с катарактами, полностью затмевавшими им свет, женщины с маленькими детьми, которых нужно было заново учить есть, потому что они уже забыли, как это делается. Они даже плакать разучились – настолько изголодались! Особенно одна девочка, которую мать пыталась пробудить к жизни и накормить, но у нее так и не получилось…

О боже! Нет на свете никакого Бога, по крайней мере такого, в милосердие которого можно было бы верить! Я не приемлю Бога, который допускает голодную смерть дочери, лежащей на коленях у матери, когда та держит в руках еду, способную спасти ее ребенка.

Чернота небес, чернота земли, чернота человеческой кожи – все это громоздилось вокруг нее и в ее сознании, словно ее поместили в камеру пыток размером с Африку и терзают.

Неожиданно она почувствовала дружеское пожатие и услышала негромкий голос, проговоривший на хорошем английском:

– Боюсь, вы перерабатываете, мисс Рэмидж!

Она повернулась. Перед ней стоял Ипполит Обоу, майор и милейший человек, закончивший Сорбонну. Ему, как и Люси, было не больше двадцати четырех, и он был чрезвычайно красив, если не обращать внимания на ритуальные шрамы, покрывавшие его щеки, – местный мужчина должен быть всегда готов к войне и подвигу!

Чего нельзя сказать про генерала Кайку…

Но Люси прилетела сюда не критиковать, а налаживать нормальную жизнь. И хотя иногда ей казалось, что эта задача невыполнима, сегодня, по крайней мере, все были накормлены, вдоволь еды оставалось назавтра, а еще одна партия прибудет сразу после Нового года.

Да, совершенно иной мир!

– Вы должны посетить меня в моем офисе и немного… прийти в себя, – сказал майор, и это был не вопрос. – А потом я отвезу вас на своем джипе к вам домой.

– Нет необходимости…

Но он отмахнулся от слов, произнесенных Люси, и вновь подхватил ее под руку, на этот раз с изысканной галантностью.

– Это ничтожный жест благодарности для человека, доставившего нам такой рождественский подарок! Прошу вас, сюда!

«Офис» майора, простая лачуга из досок и глины, был раньше одним из помещений регионального штаба захватчиков. Боевые действия в Ношри продолжались и через неделю после объявления перемирия. На одной из стен лачуги Люси увидела цепь сквозных отверстий от пулеметной очереди. На противоположной стене такая же цепь отверстий имела два пробела – в том месте, где на пути летящих сквозь лачугу пуль оказалось некое препятствие. Люси старалась не смотреть в эту сторону, потому что подобные же препятствия составляли сейчас предмет ее забот.

Было ужасно жарко, несмотря на то что солнце давно уже село. Воздух был пропитан душной влагой. Люси давно думала – а может, ей ходить полуголой, как это делают местные девушки? Но так и получилось – совершенно независимо от ее воли. Через несколько дней после прилета ее форма медсестры превратилась в ничто. Аккуратные новые фартуки были разорваны и использованы в качестве перевязочного материала, равно как ее платья, шапочки и даже джинсы. И вот уже несколько недель Люси ходила в том, что еще оставалось от ее одежды, – лохмотья юбки висели поверх колен, а на рубашках не хватало многих пуговиц, и она завязывала их концы узлом. Хорошо, что, по крайней мере, всю ее одежду регулярно стирала Мауа – девушка не из местных, сопровождавшая ее в качестве персональной горничной и служанки. Люси, у которой никогда в жизни слуг не было, поначалу пыталась бунтовать и до сих пор еще не смирилась, но один из членов команды ООН, в которую она входила, объяснил ей: Мауа, кроме как стирать и убирать, ничего не умеет, а потому пусть этим и занимается, освободив Люси для решения тех задач, которые она способна решать как профессионал.

И все это потому, что умерло море, которого она так никогда и не увидела…

Из мебели в офисе майора были только стулья да пара шатких столов, за одним из которых высокий стройный сержант вносил в распечатанную таблицу какие-то данные. Майор Обоу приказал ему выйти, после чего достал из стоящего здесь же потертого зарядного ящика бутылку хорошего французского бренди и стакан. Налил в стакан на два пальца и, протянув Люси, приложился широкими губами к горлышку.

– Вот так, – сказал он, оторвав губы от бутылки. – И присаживайтесь!

Люси подчинилась. Бренди был слишком крепок, и, отпив немного, она опустила стакан на колени, удерживая его обеими руками и стараясь подавить дрожь усталости. Люси захотела попросить воды, чтобы разбавить напиток, но решила, что это было бы несправедливо – отвлекать сержанта от его дел. Найти в Ношри хорошую питьевую воду было большой проблемой. Дождевая вода, собранная в ведра и баки, вполне безопасна, если добавить обеззараживающую таблетку, но речная вода была перенасыщена дефолиантами, а в местные колодцы оккупанты, отступая, сбрасывали трупы убитых.

– Это вернет цвет вашим щекам, если вы простите мне мое замечание, – сказал, улыбнувшись, майор.

Люси улыбнулась и в который раз за последнее время задала себе вопрос: и что же ей делать с этим красивым чернокожим мужчиной, который прилагает столько усилий, чтобы сдобрить свой английский заимствованными из книжек идиомами – и к месту, и не к месту произносимыми? Она прикрыла глаза, уставшие от дневной жары и пыли, но это не помогло – перед ее внутренним взором всплыли картинки, с которыми она сталкивалась, когда бы ни выходила в этот некогда процветавший город: перекресток, где снаряд, выпущенный из гаубицы и разорвавшийся возле автобуса, оставил после себя воронку, заваленную искореженным металлом; обгоревшие стропила крыши, упавшей на остатки того, что некогда было мебелью и, вероятно, людьми; ветви деревьев, поломанные крылом рухнувшего гражданского самолета – его сбил патрульный истребитель, пилот которого заподозрил, что в этом летательном аппарате перевозят оружие, хотя там были только медикаменты…

Люси потрогала большой палец на левой руке. Разбирая обломки самолета и пытаясь спасти хоть что-нибудь из медикаментов, она глубоко порезалась и вынуждена была наложить на рану три шва. Теперь нерв поврежден, и поверхность пальца площадью в четверть дюйма стала нечувствительной.

Слава богу, у нее есть прививка против столбняка.

Стоящая в углу офиса рация произнесла что-то на местном языке, из которого Люси выучила пока всего несколько слов. Майор Обоу ответил и встал.

– Допивайте бренди, мисс Рэмидж. Через час прилетает правительственный самолет, и мне нужно быть на аэродроме. Но пока я должен выполнить свое обещание и проводить вас домой.

– Нет никакой нужды…

– Есть, – сказал майор, и лицо его вдруг стало суровым.

– Я знаю, что это не иметь смысла, – заговорил он, видимо волнуясь, отчего его английский начал давать сбои, – вешать на кого-то всю собаку, и что причина наша война сложна. Но люди здесь поняли один вещь – это жадность и равнодушность – простите меня – таких людей, как вы, который отравили Средиземный море и начал цепь событий, который привел нашего соседа с севера нападать на нас. Пока наш человек быть голодный, он молчать от слабости. Но теперь он накормить, и я боюсь, что он станет вспоминать то, что ему сказать агитаторы. Я знаю, что вы приехал из Новой Зеландии, далеко, и с хорошие мотивы. Но человек, который распирает злость потому, что он терял жена, дети, дом, не станет спрашивать вас, откуда вы приехал, когда встречать вас на дорога.

– Я знаю, – кивнула Люси и, залпом допив бренди, едва не закашлялась.

– Отлично! – отозвался майор, вновь надев свою обычную маску настойчивой учтивости, и, встав, вывел Люси к стоящему у дверей джипу. Отправив водителя на заднее сиденье к пулеметчику, майор сел за руль. Люси села рядом. Мотор взревел. На скорости почти в сорок миль они проскочили границу аэродрома и помчались, подпрыгивая на дороге, разбитой снарядами, в сторону сияющего огнями города.

– Когда мы восстановим нашу страну, – почти прокричал майор, вновь на почти идеальном английском, – я надеюсь, мисс Рэмидж, у меня будет возможность предоставить вам более интересную экскурсию. Кстати, сегодня я узнал, что мы можем подавать заявления на отпуск. Если вам интересно, я мог бы на время покинуть армию и познакомить вас с более… так сказать, привлекательными сторонами жизни моей страны. Я был бы счастлив сделать это. Нам совсем не хочется, чтобы приезжающие к нам иностранцы думали, что мы только и делаем, что стреляем друг в друга.

И вдруг до Люси дошло – с опозданием, поскольку такие вещи случаются совершенно в иной вселенной, – что этот чернокожий офицер пытается к ней подкатить. Она была ошарашена – пусть и на одно мгновение. Дома она никогда не вступала в какие-либо отношения с темнокожими, а с маори – крайне редко. Через мгновение она поняла, что расстроена главным образом тем, как восприняла слова майора Обоу. Она принялась искать более или менее вежливый способ сформулировать ответ, но, прежде чем ей удалось сделать это, майор, перемахнув то, что когда-то было главной улицей Ношри, а теперь превратилось в ряд разрушенных строений, резко затормозил.

– О, кто-то еще понял, что мы получили подарок к Рождеству! – сказал он.

Возле бывшего тротуара на главной улице стояла пародия на рождественское дерево: к высокому столбу были привязаны собранные по округе ветки (что непросто было сделать, поскольку вся местность вокруг была стерилизована гербицидами), на которых кто-то установил и зажег три свечки. На куске белой ткани, бывшей когда-то чьей-то повязкой, было написано по-французски: «ДА ЗДРАВСТВУЕТ МИР! СЧАСТЛИВОГО РОЖДЕСТВА!».

– Вы христианка, мисс Рэмидж? – спросил майор.

Люси слишком устала, чтобы вступать в теологические споры, а потому просто кивнула.

– Я тоже, конечно, – сказал Обоу и, повернув, устремил машину в направлении ряда сравнительно целых зданий, в которых разместились иностранные специалисты, наблюдатели от ООН, а также высшие чиновники местного правительства, руководившие зачисткой страны от захватчиков.

– Когда я впервые приехал в Европу, – говорил между тем Обоу, – меня поразило то, как мало людей ходит в церковь. Для моей семьи и для меня регулярно ходить в церковь всегда было… правильной вещью. В провинции, даже здесь, например, люди продолжают поклоняться идолам, верят в духов и джуджу. Но образованные люди, и это не обсуждается, обязаны принадлежать либо к христианам, либо к мусульманам. Хотя христианином в нашей стране быть трудно, если помнить, сколько бед нам принесла жадность христиан… О, взгляните, какие изменения уже принесла ваша работа в это печальное место!

Вновь замедлив ход, майор помахал группе из десяти-двенадцати местных, куда входила и парочка женщин, которые разожгли костер перед когда-то красивым домом и танцевали в круге, ритмично хлопая в ладоши. Все они были босыми, и Люси показалось, что одна из женщин была пьяна – цветастый кусок ткани, которым она была обернута, сполз, и теперь ее груди, вяло свисавшие вниз, при каждом движении танца мотались из стороны в сторону.

– Хорошие люди, – сказал майор Обоу. – Простые, но милые и добродушные. Я так рад, что эта чертова война закончилась и…

В его голос вкрались дерзкие нотки.

– …что у нас есть такие друзья, как вы.

Майор остановил джип. Они добрались до дома, где остановилась Люси. Дома эти когда-то построили парижские компании для своих сотрудников не самого высокого полета. Тогда эти дома окружала буйная растительность. Нынче деревья и кустарники исчезли, став жертвами дефолиантов, а вся земля вокруг была испещрена воронками от снарядов. Когда Люси сюда приехала, над местностью висела вонь разлагающихся тел, главным образом людских. Неприятные запахи с тех пор никуда не делись, но это были в основном запахи сожженного топлива – от машин и самолетов.

Майор помог Люси выбраться из джипа, галантно подав руку, как это делалось в стародавние времена в Европе. Люси едва не засмеялась, представив то, как она выглядит – одежда грязная, рвань и лоскуты… Голова ее слегка кружилась от выпитого бренди.

– Не забудьте то, что я предложил, – произнес майор, пожимая ей на прощанье руку, после чего отсалютовал и, вернувшись в машину, уехал.

Мауа приготовила более-менее сносный ужин: консервированные бобы, восстановленные из порошка яйца, консервированные фрукты. Пока служанка накрывала на стол, Люси сняла свою испачканную одежду и, приготовив халат, принялась растирать тело влажными антисептическими салфетками. Воды здесь не хватало, и ее использовали только для питья.

Постепенно до нее стал доходить шум из соседних домов, куда возвращались их обитатели: врачи, один швед, другой чех, агроном-мексиканец и несколько чиновников ООН, приписанных к Комиссии по перемещенным лицам. Чуть дальше проживала небольшая компания итальянских монахинь. Люси никогда не видела, чтобы монахини носили рубашки или шорты. На них неизменно красовались закрывавшие лицо куколи. От кого монашки прятались? От мужчин?

Подумав о мужчинах, Люси вспомнила предложение майора Обоу. Тот был весьма настойчив, а у нее не было никакого желания принимать это предложение. Почему? Потому что он темнокожий? Конечно, нет! Она надеялась, что нет. Просто сейчас ей не до серьезных отношений. А майор, в конце концов, был красив, очевидно, умен, если говорил как по-английски, так и по-французски. Говорил он и на родном языке, который впитал с молоком матери…

Матери!

Желудок Люси вдруг конвульсивно сжался. Самые неуместные во время еды воспоминания! Люси помчалась в уборную в задней части дома и там освободилась от еды, которую с таким трудом в себя затолкала. Может быть, это вовсе не от воспоминаний, думала она, содрогаясь над круглым отверстием в бетонной плите, а от излишка бренди? Хотя какая разница?

Как много всего она видела! Дети, умершие в утробе, умершие при рождении – просто потому, что их тела были деформированы, а потому нежизнеспособны. Можно было подумать, что после вьетнамской войны… Но люди чаще всего вообще ни о чем не думают. Слезоточивый газ, сонный газ, нервно-паралитические газы, дефолианты – весь набор химикатов, используемых в современной войне, содержался в тканях этих людей. Однажды Люси принимала роды у одной из беженок, которая вместе со своими соплеменниками, как ей казалось, наконец попала в безопасное место. У нее была тройня, и все – мертвые, изуродованные химией. А все потому, что по пути в это безопасное местечко люди питались листьями и кореньями, росшими в пропитанной химикатами земле.

Люси вернулась в комнату и, размышляя, погрузилась в полузабытье, на минуту утратив представление о том, где находится и что делает. Где-то вдалеке слышался шум, который она поначалу приняла за тот, который слышала в своих ночных кошмарах, – грохот боев, которые, как она боялась, могли вновь начаться в стране. С усилием она сбросила с себя оцепенение. Грохот явился ей не во сне, он был реален! Слышалась стрельба.

Ужас овладел ею. Она выпрямилась и прислушалась. В комнате царила абсолютная темнота, окна были закрыты шторами. И тут же приступ паники прошел. Она действительно слышала выстрелы, но в их последовательности чувствовалось нечто жизнерадостное, веселое, как в грохоте петард или фейерверка. Кроме того, краем уха Люси расслышала ритмичный стук барабанов и даже пение.

Она двинулась к окну, и вдруг все ее внимание переключилось на то, что происходит с ней самой, – внутренняя поверхность ее бедер была мокрой. О господи! Месячные начались! Забавно, но, приехав в Ношри, Люси забыла об обычной боли, которая раньше предупреждала ее о наступлении этого события, как будто, столкнувшись с царящей здесь смертью, ее тело уже мало обращало внимания на собственные ничтожные недомогания.

Найдя салфетки и приведя себя в порядок, Люси позвала служанку. Ожидая Мауа, она подошла к окну, выходящему на улицы города, и, отодвинув штору, посмотрела наружу. Костры. Ну что ж, это расточительство, но вполне простительное. Люди празднуют. Где-то нашли алкоголь, а может, и приготовили сами. Она же видела танцующую пьяную женщину. А перед Рождеством…

Костры?

Люси пригляделась к желтым огням. Они были не в городе, а далеко за городом, в районе аэродрома. И это были не маленькие костры, а огромные языки пламени.

Это горел самолет!

– Мауа! – крикнула Люси и, схватив фонарик, который всегда был возле ее постели, бросилась в комнату, где спала девушка. Соломенный тюфяк, на котором та обычно лежала, был пуст.

– О господи! – прошептала Люси и поспешила назад, в спальню, чтобы одеться, найти тампоны и пистолет, который перед ее отъездом ей дал отец и которым она ни разу еще не воспользовалась. Но через мгновение из гостиной донесся грохот – входная дверь рухнула под чьим-то вторжением, а потому Люси остановила свой выбор лишь на оружии, решив остаться – как была – в халате.

С пересохшим ртом, босая, Люси выключила фонарик и осторожно вошла в гостиную.

– Руки вверх! – закричала она, вновь включив фонарик и приготовившись нажать курок – движение, которое и удивило ее, и неприятно поразило.

На пороге ничком лежал человек в форме цвета хаки, по которой расплывалось красное пятно. Кровь. Это был майор Обоу: пистолет возле правой руки, левое плечо разбито, из кровавого месива торчит кость.

– Майор! – прошептала Люси, но голос изменил ей. Здоровая рука майора, словно гигантский паук, скребла по полу, пытаясь схватить оружие.

– Бесполезно, – проговорил он хрипло по-французски, после чего поправился, произнеся это слово уже по-английски, и уточнил слабым голосом:

– Патрон кончился.

– Но что случилось?

Люси отложила свой пистолет и, посветив фонариком, склонилась над раненым. В голове ее пронеслись мысли, все – о самом насущном: позвать врача-шведа, промыть рану, запереть входную дверь, удостовериться, что за майором не гонятся…

Она поднялась, чтобы пойти к входной двери, но Обоу собрался с силами и схватил Люси за запястье.

– Не выходите, мисс! Все сошли с ума! Посмотрите, моя рука! Это сделал один из моих человек! Я его поймал, он воровать еда у вдовы с ребенком, а капрал говорить, это уже третий раз. Я показал ему пистолет, я приказал ему вернул еду. Это правильно, когда офицер так говорить, верно? Еда не для солдат, еда для голодный человек в городе. А он взять топор и ударить меня. О, как больно!

– Дайте я возьму бинты! – произнесла Люси, но майор словно не слышал. Его большие глаза смотрели мимо Люси, в никуда. Он еще крепче схватил ее за руку и продолжал бормотать, а его аккуратный английский синтаксис сменился грамматикой его собственного языка.

– Нет! Не выходить! Сойти с ума! Кричать, город полный духи, духи везде, стрелять в духов. Стрелять в каждую тень. Убивать духов, убивать духов, убивать, убивать.

Снаружи послышались шаги. Люси вновь попыталась высвободить руку, но не смогла. Выругалась и, по крайней мере, выключила фонарь, чтобы не привлекать внимания, если какой-нибудь местный бродяга вломится в дом. То, что говорил Обоу, граничило с бессмыслицей, но стрельба не утихала, а даже приближалась, и сквозь открытую дверь Люси видела все новые и новые языки пламени, словно весь город превращался в извергающийся вулкан.

Вновь раздались шаги. Ее собственный пистолет лежал в стороне, оружие Обоу было разряжено. Охваченная паникой, Люси принялась вырываться – вначале мягко, а затем в полную силу. В дверном проеме вспыхнул яркий свет, и в тот краткий момент, пока он не ослепил Люси, она увидела белого мужчину в светлой рубашке, который держал пистолет. Что же явит ему свет его фонаря? Ее, в полурастерзанном виде, в крови – и ее собственной крови, от месячных, и крови Обоу; она лежит на полу, рядом с чернокожим мужчиной! Это что, сцена изнасилования?

– Нет! – крикнула она.

Но было поздно. Пистолет в руках вошедшего грохнул, и Люси почувствовала, как ее забрызгало кровью Обоу.

Когда она очнулась, человек, в котором она признала Бертила, врача-шведа, говорил:

– Мы не знали, что вы здесь. Когда начались беспорядки, нам встретилась ваша служанка, Мауа, и она поклялась, что вас нет дома. Тогда мы отправились в город, где эти сумасшедшие напали на нас со своими ружьями и топорами, крича, что мы – злые духи и нас надо убивать!

«Я уже это слышала». Люси, не открывая глаз, апатично покачивалась взад и вперед, механически потирая левое предплечье, куда ей сделали какой-то укол. Ритмом своих движений она перебивала ритм речей доктора.

– Вам повезло, что вы не видели того, что видели мы. Весь город сошел с ума. Кругом мародеры, все горит, повсюду убивают.

– Единственный убийца, которого я видела, – это вы. Вы застрелили хорошего человека. Я собиралась с ним уехать отсюда. Мне нравилась его улыбка. У него было круглое темнокожее лицо с забавными полосками на щеках. Он умер. Вы его убили.

Люси застонала и сползла на пол.

Январь

Приказ к наступлению

О, пусть благословенный свет

Закона и добра

Придет туда, где правды нет

И где еще вчера

*Язычник правил и еврей,

Где Джаггернаут злой

Несчастных пожирал людей.

И пусть любви святой

Исполнятся сердца племен

Кровавых дикарей,

Пусть будет путь их освящен

И до скончания дней

*Великий отзвук слов Христа

На все дает ответ,

И прежде грубые уста

Пусть славят этот свет!

*Избавив их от темноты,

Дадим мы счастье им,

И в прошлое сожжем мосты,

И с Богом обручим.

Святой Сеятель: сборник гимнов и духовных песен. Адаптирован для использования в миссионерских сообществах, 1887 год. Стихи, отмеченные звездочкой, могут быть опущены

На сверхзвуке

Рейс RM‐1808, следующий маршрутом из Феникса в Сиэтл, доложил об исключительно сильной турбулентности в зоне Солт-Лейк-Сити. Услышав новость, штурман рейса TW‐6036, сверхзвукового лайнера, направляющегося из Монреаля в Лос-Анджелес, ударил по клавишам своего компьютера, после чего передал уточнен– ный курс пилоту и, отвалившись в кресле, продолжил дремать.

Еще более чем тысячу миль можно лететь, ни о чем не беспокоясь.

Лапша на ушах

Смотреть его было некому, но тем не менее установленный в баре двадцатидевятидюймовый цветной экран исправно демонстрировал кадры, повествующие о сегодняшних событиях. Камера медленно скользила вдоль сточных канав в далеком Ношри, время от времени останавливаясь на лежащих там трупах. Собака, чудесным образом пережившая прошедшее лето, когда за крысу давали сотню местных франков, а за горсть печенья – пятьдесят, обнюхивала тело мертвого ребенка. Высокий темнокожий солдат, тихо ступая, подобрался к псу и перебил ему позвоночник прикладом своего карабина.

– Черт! Смотри, что этот черный ублюдок сделал с бедной собачкой!

– Что?

Но камера уже показывала обломки самолета.

Билл Чалмерс с женой уютно устроились в охотничьем домике «Апеннины». Это было самое шикарное и самое дорогое местечко во всем Тауэрхилле. Сам же город считался наиболее популярным и процветающим центром зимнего спорта во всем штате Колорадо. Теперь они сидели в баре. Бар, новехонький, с иголочки, изо всех сил старался выглядеть старинным. С пластиковых балок перекрытия свисали лыжи, в каменном камине мерцало искусственное пламя, а за двойными рамами окна, занимавшего большую часть стены, мощные дуговые светильники играли разноцветными огнями на снежном склоне, ведущем прямо к гребню горы Маунт-Хейз.

Хотя Тауэрхилл находится всего в пятидесяти милях от Денвера, дорога к нему до самого прошлого года была настолько плоха, что только горстка смельчаков хотела и могла сюда приезжать. Теперь же, поскольку отпуск в горах интересует все большее количество людей, так как море стало слишком грязным, пришлось позаботиться и о дорогах, и о развитии курорта. Дороги в отличном состоянии, а сам город переживает настоящий бум популярности. Появилось сразу три ультрасовременных лыжных подъемника и супермаркет торговой сети, продающей здоровую пищу, выращенную в естественных условиях. Помимо классических горных лыж здесь появился и парк снегоходов, а банк «Колорадо Кэмикэл» планирует удвоить объем своих операций. Найдут чем заняться и любители коньков, а также мастера керлинга, и, кроме того, финансовая компания «Америкэн Экспресс» открывает здесь свои офисы. В следующем году хозяева центра зимних видов спорта обещают ввести в строй лыжный трамплин олимпийского формата.

Экран теперь показывал группу мужчин, женщин и детей, которые стояли, дрожа, недалеко от скопления домишек совершенно невероятной архитектуры. Они были бедно одеты, но выглядели в целом достаточно пристойно. Вокруг них, проводя обыск, сновали полицейские с собаками.

Так это же трейниты! Какого черта?

После второго виски Билл Чалмерс почувствовал себя гораздо лучше. День был ужасен: хотя дорогу до Денвера расчистили и посыпали песком, машину страшно заносило; потом этот кошмарный ланч с Мейсонами, во время которого он обливался потом и который закончился скандалом между младшими представителями двух семейств: их сын, шестилетний Антон, не поладил с юными Мейсонами, четырех и пяти лет от роду, и убежал, испуская истошные вопли…

Но вот они наконец вернулись в Тауэрхилл, и город ему понравился – своим изобилием, бросавшим вызов тем, кто говорил о последних годах цивилизации; горами, обнимавшими равнину, на которой стоял город; а также невероятно, благословенно свежим воздухом. Приехав сюда, люди из больших городов, не расстававшиеся там с масками, быстро убеждались в их ненужности.

На экране появилась карта Центральной Америки с направленной куда-то стрелой, а потом фотографии двоих белых мужчин.

– Таня! – произнес он, но она не обратила никакого внимания на его слова, продолжая болтать с женой юриста из Окленда, с которой познакомилась вчера.

– Да, я хотела бы еще одного, – сказала Таня, и обе женщины принялись сравнивать какие-то симптомы.

– Нет, у меня его не было, – говорила жена юриста. – Просто сыпь по всей коже и покалывание.

Господи! Сегодня люди только и говорят что об аллергиях да неврозах! Когда-то роль успешного мужчины сводилась к добыче пропитания. Теперь он должен добывать и правильные лекарства! Только где их найти – такие, чтобы борясь с одним заболеванием, не провоцировали другое?

– А теперь, – продолжала жена юриста, – меня постоянно бросает то в жар, то в холод, а иногда наваливается такая дурнота…

Неожиданно Билл Чалмерс понял, что женщины говорят о беременности, и почувствовал, что его стал бить озноб. Конечно, когда на свет предстояло появиться Антону, он застраховался от возможных патологий, но, несмотря на его положение в «Городе Ангела», все это обошлось недешево, и после благополучных родов Том Грей сказал ему, какие подводные камни им пришлось обойти. Слова, всплывшие в памяти, бросили его в дрожь: муковисцидоз, фенилкетонурия, гемофилия, гипотиреоз, синдром Дауна, тетрада Фалло, алексия, дихроматизм… Список был бесконечен, и создавалось впечатление, что каждый нормальный взрослый нынче – это чудо и отклонение от нормы!

Теперь понятно, почему сам Грей так и не женился. Да и он, Билл Чалмерс, вряд ли рискнет завести второго ребенка.

Телевизор перешел к спортивным новостям и в первый раз завладел вниманием большинства собравшихся в баре.

– Таня! – вновь позвал он.

Та наконец обернулась. Жена юриста оставила ее и отправилась к мужу, сидевшему чуть поодаль.

– Ты посекретничала с Денис?

– О господи! – фыркнула Таня, откинувшись в кресле и скрестив руки на груди. – Так ты за этим нас сюда притащил – пошпионить за Мейсонами?

– Да конечно, не за этим!

– Тогда какого черта ты меня торопишь? Тебе в офис только в понедельник! Кстати, мог бы спросить меня в машине, а не дергать, когда я тут разговариваю с разными людьми!

Люди вокруг, привлеченные громким голосом Тани, стали поворачиваться в их сторону. Почувствовав неловкость ситуации, Чалмерс сказал примиряюще:

– Таня, милая! Прости, но это важно!

– Конечно, важно! Гораздо более важно, чем я или Антон! Я впервые за несколько лет захотела расслабиться и завести новых друзей. Посмотри, что ты сделал – прогнал Салли!

Чалмерс молча сидел, покусывая нижнюю губу.

Через мгновение, однако, Таня смягчила тон. Четыре года назад Чалмерс сидел без работы, и она знала, что это значит.

– О, черт возьми… Я расколола Денис. Она чокнутая. Практически трейнит.

Чалмерс весь обратился в слух.

– Что ты имеешь в виду?

– Чокнутая! Это она не позволяет мужу летать. Говорит, будто хочет, чтобы ее внуки увидели солнце. Какая разница, полетит самолет с одним пустым местом или нет? Но она думает, что у Фила проблемы оттого, что она заставила его ехать в Лос-Анджелес на машине, хотя он и не винит ее ни в чем. А она хочет знать, в чем проблема. Она сама все вывалила, мне даже не пришлось ее расспрашивать. Потому что с Филом действительно не все в порядке. А тут еще Рождество. Да, он под разными предлогами отказывается ее трахать. Хотя бы и в честь Нового года. Она говорит, что намеревается действовать напрямую – взять да и соблазнить его…

Последние слова Тани утонули в звуке резкого хлопка, донесшегося с неба, – будто кто-то пытался гигантскими ладонями прихлопнуть огромного комара. Все сидящие в баре поморщились, и кто-то сказал:

– Чертов звуковой барьер! Терпеть не могу. А вы?

Но одиночным хлопком, как это обычно случалось, дело не ограничилось: после первого удара раздался низкий рокочущий грохот – словно тяжелые камни несло по руслу бурной реки или мотало гальку в волнах особо яростного прилива. Люди замолкли и стали переглядываться, понимая, что произошло что-то из ряда вон выходящее. Грохот между тем нарастал, в нем проявились скрежещущие, свистящие нотки. Все обратились к окнам.

Таня закричала.

Неумолимо-величественная, сопровождаемая грохотом бесчисленных барабанов, подчиняясь неведомому приказу, посланному с неба, на город шла в наступление лавина – полмиллиона тонн снега и льда.

Счет к оплате

Репортер: Генерал! Не будет преувеличением сказать, что весь мир возмущен вашим решением арестовать и выдворить из Ношри американцев – работников гуманитарной миссии.

Генерал Кайка: А вы полагаете, мы позволим им остаться после того, как они отравили тысячи наших людей, убили или, что еще хуже, свели с ума?

Репортер: Но ведь нет доказательств, что именно…

Генерал Кайка: Есть доказательства. Все люди в городе сошли с ума. Они нападали на наших воинов, которые освободили страну от захватчиков. Их отравили пищей, которую прислали под видом гуманитарной помощи.

Репортер: Но какие мотивы могли быть у…

Генерал Кайка: Множество мотивов. Например, американцы сделают все, чтобы не допустить появления темнокожего правительства у обретшей независимость страны. Если же такое цветное правительство уже существует, оно по каждому поводу должно кланяться Вашингтону. Посмотрите на Китай, на Вьетнам, Камбоджу, Лаос, Таиланд, Цейлон, Индонезию. Если у нас, в Африке, будет сильное государство с темнокожим правительством, белые американцы уже не смогут угнетать своих собственных темнокожих.

Репортер: Вы хотите сказать, что существует заговор с целью ослабить вашу армию и таким образом обеспечить победу оккупантов?

Генерал Кайка: Мы как раз занимаемся расследованием этого обстоятельства. Но уже сейчас ясно: именно белые виноваты в начале войны.

Репортер: Но ведь у страны, напавшей на вас, не было белых советников…

Генерал Кайка: А кто отравил Средиземное море? Чернокожие? Нет, море было уничтожено отходами с европейских заводов и фабрик.

Репортер: Но ведь Асуанская плотина…

Генерал Кайка: Да, Асуанская плотина частично восстановила баланс, но до этого море умирало. Многие миллионы людей были вынуждены голодать, отчего и началась война. Потому-то я и говорю, что ответственность за нее несут белые. Обычная манера белого человека – сначала уничтожить свое, а потом воровать у других.

Репортер: Генерал, вы несколько преувеличиваете!

Генерал Кайка: А что, разве не является фактом то, что в Средиземном море уже нельзя купаться? И что там передохла вся рыба?

Репортер: Да, но…

Генерал Кайка: Больше мне нечего вам сказать.

Крысы

Закончив свою смену у Бамберли ровно в пять, Джинни была уже дома, а ее электромобиль, «стефенсон», стоял в уголке гаража. У Пита же смена была с десяти до шести часов.

Питу страшно не нравилось, что его жена работает. Лучше бы она оставалась дома и присматривала за детьми, которыми Годдард планировал обзавестись в количестве не менее двух. Хотя с этим лучше подождать до его следующего повышения по службе. Сегодня ни один здравомыслящий человек не станет заводить семью, пока не сможет себе позволить надежные медицинские гарантии, особенно для детей. В горах все не так плохо, как в больших городах, но и здесь дополнительные меры предосторожности не были бы лишними.

Вытирая ноги перед крыльцом, Пит услышал громкий хлопок. Взглянул вверх и краем глаза увидел, как всколыхнулся снег, лежащий на козырьке крыльца. Черт побери, опять кто-то преодолевает звуковой барьер! Только почему так громко? В общем все уже давно привыкли к одному-двум хлопкам за день, но не особо громким; тем более что они не причиняют никакого вреда – разве что от неожиданности прольешь кофе на брюки. На этот раз, однако, сержанту Чейну, дежурящему в участке, придется принять порядочно жалоб. А что может сделать полиция? Что тут вообще можно сделать?

Джинни была на кухне. Правда, кухней это маленькое помещение можно было назвать лишь с натяжкой, да и оборудование на ней было не новое, а купленное с рук. Впрочем, все работало исправно.

Джинни стояла у плиты – красивая молодая женщина на год его старше, стройная, но, вероятно, готовая к тридцати годам превратиться в пышку. Хотя какого черта? Пит любил мясо. Поцеловав жену на ходу, Пит достал свою вечернюю пилюлю от аллергии и прошел к раковине, чтобы набрать в стакан воды.

Джинни остановила его, крикнув:

– Пит! Не пей из-под крана! Прислали предупреждение. Вон там, на столе.

Вот те раз! Пит подошел к столу и увидел красную полоску бумаги с черными буквами. Знакомая история: Авария на очистных сооружениях, воду пить только после кипячения. Сооружения ремонтируются и заработают в ближайшее время…

– О черт! – воскликнул Пит. – Похоже, здесь становится не лучше, чем в Денвере.

– Да нет, милый. В городе такие вещи случаются постоянно, а у нас это лишь второй раз за зиму. Может, выпьешь пива?

– Пива? Отлично!

– Возьми в заморозке. И прихвати одну для меня. Я тут вожусь с особо сложным рецептом!

И она помахала вырезкой из газеты.

Улыбнувшись, он отправился к холодильнику и вдруг, замерев на месте, дернулся рукой к бедру – туда, где обычно висел пистолет. Увы, теперь его там не было, и Пит разочарованно застонал.

– Что такое? – переполошилась Джинни. – Еще одна крыса?

– Здоровая! Я таких еще не видел.

Но крыса исчезла.

– Я же говорил тебе: вызови службу очистки, – сказал Пит.

– Так я и вызвала. Только они жалуются – слишком много работы. Обещали заглянуть не раньше чем через неделю.

– Понятно, – вздохнул Пит. – Все, с кем я встречаюсь…

Он не договорил и открыл холодильник. На двух его полках лежали пакеты и коробки со знакомой торговой маркой – между идеально округлых грудей девушка держала початок кукурузы – весьма фривольная композиция, напоминавшая мужские причиндалы в полном наборе.

– Опять была в «Пуританине»? – спросил Пит.

– Потратила бонусы, – отозвалась Джинни оборонительным тоном. – Кстати, там не так уж все и дорого. А вкус совсем другой, гораздо лучше.

– А что за бонусы?

– Так я же тебе говорила! Бонусы получили все, кто работал сверхурочно на линии упаковки. Паковали товары к Рождеству. По двадцать долларов каждому от мистера Бамберли.

– Да, я вспомнил, – кивнул он, взяв две банки пива из упаковки на шесть банок. Двадцать долларов сегодня – это капля в море. Хотя он скорее вложил бы их в полис «Города Ангела» – нужно же думать о времени, когда они наконец решатся завести ребенка. Эти страшилки про химикаты, которые все друг другу рассказывают! Отличный повод, чтобы взвинтить цены на так называемую здоровую еду, как это и делает «Пуританин».

Вспомнив о гидропонной ферме, Пит спросил:

– А как твоя нога, детка?

Это гладкое пятно на ее коже – словно кусочек бедра покрыли глазурью.

– Они были правы. Это грибок. Ты же знаешь, мы должны носить маски против актино… Как ее бишь зовут? Я что-то такое и подцепила. Но мазь помогает, все теперь нормально.

Пита передернуло. Подцепить грибок! Господи, такое может случиться только в фильме ужасов. Все это уже тянется больше месяца, и он до сих пор ловит себя на том, что, как чокнутый, постоянно осматривает свое тело.

Он сделал большой глоток.

– Послушай, милый, – неожиданно сказала Джинни. – Я видела тебя по телевизору.

– В колонии у трейнитов?

Он уселся в кресло.

– Да, там был парень с камерой.

– Зачем тебя туда послали? – спросила Джинни.

– А разве в программе не говорили?

– Я успела посмотреть только самый конец. Поздно включила.

– Понятно. Нам был звонок из Лос-Анджелеса. Помнишь черного парня, который бросился под машину накануне Рождества? Он был там за главного. Возникло подозрение, что он принимал наркотики. Нам велели все там перевернуть и найти наркоту.

– Я думала, что трейниты ими не балуются.

– А мы ничего и не нашли. Кстати, дикое местечко. Все там сделано из бог знает чего. Вручную. А люди… Даже не знаю, что и сказать. Странные какие-то.

– Я видела кое-кого из них в «Пуританине», – сказала Джинни. – Выглядят вполне обычно. А дети хорошо воспитаны.

Рановато обсуждать, как лучше всего воспитывать детей. Хотя придет время…

– Они, конечно, могут выглядеть и безобидными, – согласился Пит. – Но это пока их мало. А как соберутся толпой, тут жди неприятностей. Дело не только в том, что они везде малюют свои черепа и кости. В Лос-Анджелесе, например, они блокировали улицы, разбивали машины и магазины.

– А Карл говорит, они делают это, чтобы разбудить людей и показать, в какой мы все находимся опасности.

Черт бы побрал твоего Карла! Но Пит не сказал этого вслух, зная, с какой любовью Джинни относится к своему младшему брату. Тому скоро стукнет двадцать, он самый способный среди сестер и братьев Джинни. Правда, бросил колледж – «о, эти тупицы-преподаватели!» – и теперь работает вместе с Джинни у Бамберли.

– Послушай, – сказал он. – Они могут жить так, как хотят, это их дело. Но по работе я обязан вмешиваться, когда кто-то начинает ломать и жечь машины, грабить магазины. И вообще вредить другим людям.

– Карл несколько раз был у них в коммуне, и, по его словам… Хотя лучше не будем спорить.

Она заглянула в бумажку с рецептом и продолжила:

– Нужно подождать еще минут десять. Пойдем в гостиную, посидим.

Они уселись. Пит заметил, что жена мнется, явно желая о чем-то его попросить.

– Что такое? – спросил он.

– Понимаешь, милый, мне так хотелось бы микроволновку! Тогда не имело бы значения, когда ты приходишь. Обед был бы готов мгновенно.

Зазвонил телефон.

– Сиди, – сказала Джинни. – Я отвечу.

Он, улыбнувшись, послушался.

Но не успел он усесться поудобнее, как она громко, почти криком, позвала его:

– Пит! Скорее одевайся!

– Да что там такое, черт возьми?

– Лавина сошла. Накрыла все новые дома на той стороне города.

Облако величиною с ладонь человеческую

…опубликовано в специальном докладе Организации Объединенных Наций…

Предполагаемый рост уровня умственных способностей населения в так называемых отсталых странах объясняется учеными, которые в течение трех лет проводили соответствующие исследования, улучшением рациона питания и возросшим качеством санитарии. Обратная тенденция, наблюдаемая в так называемых передовых странах, по их же мнению, вызвана все более интенсивным загрязнением окружающей среды. Отвечая на просьбу корреспондента прокомментировать доклад ООН, Президент, отбывающий в Голливуд, где он планирует провести свою ежегодную итоговую пресс-конференцию, сказал: «Если они такие умные, то почему такие бедные?»

Сегодня во время пресс-конференции в Тегусигальпа было официально заявлено, что причиной исчезновения Леонарда Росса, регионального агента компании «Спасем Землю», а также доктора Исайи Уильямса, британского врача, был акт терроризма. Войска проводят широкомасштабную операцию по поиску пропавших, пока не давшую никаких результатов.

Комментируя широкий общественный резонанс, вызванный отставкой бывшего президента фонда «Спасем Средиземное море» Дотторе Джованни Креспиноло, итальянское правительство категорически отвергло выдвинутые им обвинения в присвоении чиновниками правительства огромных сумм, выделенных корпорациями сорока восьми стран для спасения этого обреченного на гибель внутреннего моря. Новости из Рима тем не менее…

Привет от лауры

Никогда в жизни Филип Мейсон не чувствовал себя таким несчастным. Он кружил по квартире, то рявкая на детей, то требуя, чтобы Денис оставила его в покое, во имя всего святого, хотя все это время больше всего ему хотелось говорить им, как он их любит и будет любить всегда.

Но, увы, случился новый год, и без последствий не обошлось…

В последний раз, когда на него свалилась депрессия, все прошло гораздо проще: дом у них был дальше от центра, за рекой, да еще и с собственным садиком. Там он имел возможность спрятаться и переживать депрессию наедине с собой. Но в прошлом году пожары, случавшиеся по берегам реки, стали совсем невыносимыми, и не раз ему пришлось отказываться от поездки на работу по той причине, что мост был закрыт, и почти всегда из-за дыма было невозможно ни открыть окна, ни выйти в сад.

Поэтому они и переехали в этот многоквартирный дом с системой кондиционирования воздуха. До работы отсюда добираться удобнее, как и до больницы, где Джози лечат от косоглазия, а Гарольду вытягивают недоразвитые мышцы на правой ноге.

Он не мог ничего объяснить! Но и не объяснить – тоже!

Но, по крайней мере, у него было несколько минут, чтобы побыть с самим собой. Уснули дети, которые долго не могли успокоиться после катастрофической встречи с Антоном Чалмерсом – агрессивным, высокомерным, плохо воспитанным, но при всем при этом здоровым. Как сказал бы его невыносимый отец, «выживание наиболее приспособленных и прочее такое же дерьмо…».

А Денис ушла поиграть к семейству Хенлоуз, которое занимало квартиру на втором этаже. В многоквартирном доме особые отношения, люди стараются поддерживать тесные связи, ходят друг к другу в гости, играют в настольные игры. Хотя, конечно, такая тесная близость легко провоцирует вражду и ненависть, и, как думал Филип, лучше держаться от этой банки с пауками в стороне, а то получится так, как получилось (мы ведь читали исторические книги!) во времена сухого закона, когда черные банды бились на улицах за право продавать африканский кат, легкий наркотик, а люди из белых банд бросали бомбы в дома конкурентов, мешавших им монопольно распространять мексиканскую травку.

Итак, через полчаса она вернется, вдоволь пообщавшись, покажет ему свои трофеи и скажет:

– Милый, расслабься. Что бы там ни случилось, все пройдет.

Денни! Я тебя ужасно люблю, но, если сегодня ты опять будешь мила и добра со мной, я закричу.

Филип подошел к телефону и дрожащими пальцами набрал нужный номер. На том конце провода послышался женский голос. Филип произнес:

– Можно доктора Клейфорда? Это срочно.

– Доктор Клейфорд появится в своем офисе, как обычно, в понедельник, – отозвалась женщина.

– Это Филип Мейсон, региональный менеджер…

– О, мистер Мейсон!

Теперь женщина была само радушие. Клейфорд был одним из врачей, к которым Мейсон отправлял своих будущих клиентов, прежде чем оформить им полис страхования жизни; поэтому с Филипом у доктора сложились особые, более дружеские отношения.

– Секундочку, – продолжил женский голос. – Я только посмотрю, не занят ли мой муж.

– Спасибо! – сказал Мейсон и нервно закурил. Курить, с тех пор как он вернулся из Лос-Анджелеса, Филип стал вдвое больше. Попытался было уменьшить количество выкуренных сигарет, но вместо этого перешел сразу на две пачки в день.

– Да! – послышался неприветливый голос доктора.

– О, доктор…

Клейфорду не говорили «док», как прочим докторам. Нельзя было его называть и первым именем. Он представлял собой старорежимного семейного врача общей практики, который в свои шестьдесят предпочитал темные костюмы и белые сорочки – точно такие, какие носил еще в колледже, как и прочие молодые люди, которых ждало «большое будущее». Говорить с ним было все равно что говорить с министром – он всегда выдерживал дистанцию, пребывал за невидимым барьером. Но именно сейчас этот барьер было необходимо сломать.

– …мне необходим ваш совет, – продолжал Филип, – и помощь.

– Слушаю вас.

Филип сглотнул и продолжил:

– Дело в следующем. Как раз перед Рождеством меня вызвали в Лос-Анджелес, в головной офис моей компании, и, поскольку моя жена терпеть не может самолеты – из-за того, что они загрязняют атмосферу, – я отправился туда на машине. Так вот. Я сделал остановку в Лас-Вегасе, и там – совершенно случайно, ничего не имея в виду, – подцепил девицу. Просто было немного времени, и тут она подвернулась…

– И что?

– До последнего времени меня ничто не беспокоило, но сейчас у меня почти нет сомнений – она подарила мне… гонорею.

Покрытые характерными пятнами трусы кружились вокруг него в хороводе, словно озорные летучие мыши.

– Понятно, – сказал Клейфорд голосом, в котором не было и тени сочувствия. – Вам следует отправиться в специализированную клинику на Маркет-стрит. Надеюсь, в субботу утром они работают.

Видел Филип эту клинику. Находящееся в депрессивном районе, словно стыдящееся своего предназначения, презираемое клиниками, где лечат более достойные недуги, это медицинское заведение всегда было переполнено молодыми людьми, ведущими себя вызывающе грубо.

– Но, доктор…

– Мистер Мейсон! Это все, что я могу вам посоветовать как профессионал. И закончим на этом.

– Но моя жена!

– У вас были с ней отношения после вашей эскапады?

– Да, в Новый год, – начал Филип, и в голове его кружились разнообразные объяснения случившегося: без этого никак нельзя было обойтись, это символично – первый день нового года, и у них такая традиция с первой встречи…

– Тогда вам следует взять ее с собой, – сказал Клейфорд и повесил трубку, даже не пожелав спокойной ночи.

Подонок! Заносчивый тупица!

Хотя что толку ругаться?

Филип положил трубку и принялся думать о том, как ему выкрутиться. Единственный вариант – солгать, рассказать о гепатите, которым, как все знали, болеет в Калифорнии каждый третий, и пропить короткий курс антибиотика…

О господи! Надо же было так влететь! По степени распространенности это же вторая после кори инфекционная болезнь. Все газеты криком кричат об этом.

Так, нужно обязательно отвлечься. Все равно чем. Включить ящик. Может быть, врач в клинике будет более расположен мне помочь и удастся все скрыть? Если бы я признался Денис в том, что просто переспал с Лаурой, она бы, может быть, меня и не бросила! Но сказать ей, что я передал ей такой подарочек от случайной шлюшки, изголодавшейся по мужику…

Звук появился раньше, чем картинка на экране, и Филипа неожиданно пронзил смысл того, что говорил диктор. Это были вечерние новости. Филип почувствовал, будто недра земли разверзлись, и он летит вниз, многие и многие мили.

– …все еще неясны последствия вчерашнего катастрофического схода лавины в Тауэрхилле…

Наконец проявилась и картинка. Полицейские машины, фонарики, вертолеты, пожарные машины, машины скорой помощи, бульдозеры, грейдеры…

– Охотничий домик «Апеннины», стоявший у самого подножья горы, полностью похоронен под снегом и льдом, – продолжал мужской голос, в котором сквозили нотки полной обреченности. Картинка же демонстрировала бесформенную массу снега, в которую закапывалась бригада мужчин.

– Прочие стоящие неподалеку домики и отели были снесены вниз по склону, некоторые – на целую милю. Нанесенный лавиной ущерб составляет более пятнадцати миллионов долларов, хотя может превысить и пятьдесят.

– Фил! Я вернулась! – услышал Филип голос Денис, которая вошла, преодолев сложную систему запоров на входной двери. – Мне удалось выиграть у Джеда и Берил, и я…

– В Тауэрхилле сошла лавина! – крикнул ей Филип.

– Что?

Денис вошла в гостиную – стройная молодая женщина с грациозной походкой, в рыжеватом парике, который удачно заменил ее кудри, прикрывая шрамы, оставшиеся после стригущего лишая. Иногда Филипу кажется, что Денис – самая красивая из женщин, которых он когда-либо видел.

– О господи! – только и сказала она.

На экране спасатели вытаскивали тело из-под грязного снега.

– Но там же Билл и Таня! – сказала Денис и в растерянности села на подлокотник кресла, в котором сидел Филип. Он схватил ее за пальцы, сжал их и проговорил, чувствуя, как тошнотворная смесь ужаса и отчаяния овладевает им:

– Говорят, ущерб составит пятнадцать миллионов, а то и все пятьдесят. А ты знаешь, кто обеспечивает им страховку? Мы!

Денис ошарашенно посмотрела на Филипа.

– Фил! – сказала она, с трудом сдерживаясь. – Об ущербе будешь думать, когда вернешься в свой офис. А пока позвони узнай, все ли хорошо с Биллом, Таней и Антоном. Сейчас время заботиться о людях, а не о деньгах!

– Я и забочусь о людях. О тебе и себе. И о наших детях.

– Фил!

– Я так и не закончил с перестрахованием всех этих заведений. Так много было работы! А все сотрудники, один за другим, переболели. Удалось перестраховать только около половины рисков.

Только сейчас Филип начал осознавать, что произошло с Тауэрхиллом и что вскоре произойдет с ним. Ужас отразился в его глазах.

– Я больше не могу, – простонал он. – О господи! Как бы я хотел умереть!

Обгоняя новости

– Это компания «Спасем Землю»? Попросите мистера Торна, – проговорил эксперт Государственного управления по делам Центральной Америки, после чего, выждав несколько секунд, продолжил:

– Доброе утро, Джерри, это Дирк. Как твой глаз? Все хорошо? Отлично? Как я? Все прекрасно! Мононуклеоз разбит наголову. Я почему звоню… Думаю, ты должен знать первым, что твоего парня, этого Росса, нашли. Его вынесло на каменистый берег этой реки, что течет через Сан-Паулу. Нет, английского доктора не нашли. Говорят, у этого Росса раздроблена голова. Возможно, виноваты речные камни, но они делают вскрытие, чтобы это подтвердить или опровергнуть. Эти вонючие аборигены совсем распоясались, и у нас теперь есть оправдание, если мы захотим им вломить. Да, буду держать тебя в курсе…

Это имеет значение

Вооруженная охрана, патрулировавшая здание головного офиса компании «Город Ангела» все десять дней, пока шли праздничные каникулы, была бы немало удивлена, если бы на все это время компанию им не составил один из топ-менеджеров фирмы – и не кто-нибудь, а сам доктор Томас Грей, к эксцентричным выходкам которого они давно привыкли.

– Чокнутый! – говорили они друг другу, и им нравилась собственная проницательность: действительно, только абсолютный тупица так любит свою работу, что даже не заводит семью.

Все это было по меньшей мере несправедливо: Томас Грей был одним из самых умных и проницательных людей своего времени.

«Редактору “Крисчиан Сайенс Монитор”», – набирал Грей…

Его безупречное умение обращаться с машинкой было предметом постоянной зависти профессиональных секретарш. В полной тишине Грей сидел на четвертом этаже здания, окруженный металлическими трупами компьютеров.

«С чувством безраздельного ужаса обнаруживаешь журнал, имеющий высочайшую, устойчивую репутацию в международных научных кругах, который беззастенчиво повторяет вопли тех, кого я называю паникерами, – людей, которые, вероятнее всего, предпочли бы вернуть нас в каменный век, но лишив свойственной пещерному человеку привилегии носить меха», – продолжал Грей.

Грей посмотрел, работают ли лампы аварийной сигнализации, и не без удовольствия почесался – он страдал от легкого, но надоедливого дерматита, вызванного мыльным порошком Бирнса.

«Действительно, наш образ жизни изменяет природу окружающих нас вещей, – писал он. – Но то же самое можно сказать о любом организме. Кто из тех, кто кричит, что мы просто обязаны тратить огромные деньги на защиту коралловых рифов от морских звезд, помнит, что и сами коралловые рифы стали следствием воздействия определенных организмов на экологию планеты? Трава полностью видоизменила баланс соотношения видов, равно как и эволюция деревьев. Каждое растение, каждое животное, каждая рыба, даже каждый микроорганизм оказывают ощутимое воздействие на наш мир».

Лампочка сигнализации мигнула. Грей прервал писанину и, поменяв ленту в машинке, взял в руки журнал, редактору которого он писал. Еще раз пробежавшись глазами по оскорбившей его статье, которая, как он полагал, могла быть написана самим Остином Трейном, этим жутким фанатиком, он продолжил, стараясь влить в свой ответ как можно больше яда:

«Если мы дадим волю экстремистам, нам останется только сидеть и ждать, покуда четверо из наших пятерых детей не умрут, ибо все орехи и ягоды, растущие в пределах расстояния пешей прогулки, будут заморожены».

Грей понимал, что тратит время почти впустую – толку от письма не будет. Но он продолжал писать, так как понимал: он добавляет еще несколько маленьких кирпичиков к монументальному сооружению, которое строил вот уже много лет и которое было исключительно его личным делом.

Поначалу это было хобби, но постепенно выросло в проект, который занимал все время и все внимание своего создателя – этот проект и заставлял Грея не рвать с «Городом Ангела». У страховой компании были свободные компьютерные мощности, даже избыток – оттого, в том числе, что «Город Ангела» распространился уже почти по всей стране. Поэтому никто не возражал против того, чтобы Грей пользовался компьютерами фирмы в выходные и по вечерам. Все время, пока Грей работал, он получал приличные деньги, и, поскольку вкусы у него были самые скромные, он стал достаточно богатым человеком. Однако, вздумай он арендовать тот объем компьютерных мощностей, который был ему сейчас нужен, он потратил бы все свое состояние в течение месяца.

Конечно, он самым тщательным образом компенсировал фирме затраты на бумагу, ленту и электричество.

Подтолкнуло его к разработке проекта сделанное им открытие: будучи человеком исключительно рационального склада, он, как это делал бы самый правоверный трейнит, выходил из себя, когда замечал, что наиболее многообещающие плоды какого-нибудь достижения человечества неизменно оборачиваются полной катастрофой. Грей понял, что компьютеры могут заранее просчитывать все варианты развития того или иного открытия и предлагать оптимальную модель его использования. Конечно, аренда компьютеров – дорогое удовольствие, но ведь любому пришлось бы раскошелиться на гораздо бо`льшую сумму в случае нарушения закона об охране окружающей среды, или при попытке преодолеть ограничения, наложенные Федеральным управлением по санитарному надзору, или же защищаясь в суде от нападок какого-нибудь пострадавшего, у которого за спиной вдруг оказалась влиятельная группа поддержки. А если сюда добавить деньги, которые тратят такие организации, как «Спасем Землю» или «Спасем Средиземное море» (а их расходы – это все равно что запирать стойло после того, как лошадь сбежала!), то общие издержки становятся просто умопомрачительными.

Когда Грею исполнилось тридцать три, он оставил карьеру независимого исследователя и овладел профессией страховщика, смутно надеясь, что в страховой компании, которая, как он полагал, просто обязана думать о последствиях человеческой близорукости, он получит отдел с оплачиваемым штатом и начнет двигать свой проект уже на официальной основе. Но, увы, ничего из этого не вышло. Проект остался спектаклем одного актера.

Он был еще очень далек от желанной цели – создания глобального симулятора, способного показать развитие всех возможных инноваций в планетарном масштабе.

Но Грей был человеком терпеливым, а такие катастрофы, как неожиданное появление пустыни в долине реки Меконг, приводили все больше и больше людей к шокирующим выводам, к которым Грей пришел уже давно. Сможет он реализовать свой проект или нет, неизвестно. Но он должен это сделать. Однозначно!

Конечно, он находился в таком же положении, в каком метеорологи были в эпоху, предшествующую появлению компьютера, – их буквально погребали под собой все новые и новые данные, требующие медленной скрупулезной обработки. Но Грей уже разработал несколько технологических приемов, которые позволяли ему автоматически совершенствовать свою программу, и через двадцать лет… А что? У него отменное здоровье и он внимательно следит за своим рационом!

Кроме того, абсолютная, параноидальная аккуратность совсем не обязательна! Отлично подойдет и та степень точности, которую демонстрирует метеоролог, прогнозирующий погоду. И нужна эта степень точности только для того, чтобы ответственные и смелые люди могли следить за логикой и последствиями прогресса человечества (в своих разговорах Грей частенько использовал эти слова, отчего многие из его знакомых считали его старомодным).

«Если кто-нибудь пожалуется, что использование инсектицидов привело к появлению паразита, который поедает его магнолии, напомните ему о том, что, если бы инсектициды не истребили личинок, против которых они были применены, у него вообще бы не было сада и никаких цветов.

Verbum sapienti.

Искренне Ваш,

Т.М. Грей, доктор философии, магистр естественных наук».

Во имя добрых отношений!

Вот что можно сказать о владельце автомобиля «хейли»: он, безусловно, уважает окружающих его людей. «Хейли» на дороге занимает минимальный объем пространства. «Хейли» не производит шума – всего лишь легкое урчание. Этот автомобиль совершенно не загрязняет воздух – в отличие от машин, работающих на бензине, даже, если на них установлены фильтры.

Поэтому любой водитель «хейли» может смело подходить к другим людям в расчете на их дружественные улыбки и слова одобрения. А что ваша машина сделала для установления хороших отношений между людьми?

Копать тебе не перекопать

Лопата вошла в снег, выхватила немногим более кубического фута и отбросила в сторону – на новый, быстро растущий сугроб. Слава богу, он не задел ни одного тела, когда вонзал в снежную массу лезвие!

Боль терзала Пита Годдарда. Точнее, у него болело то, что он ощущал как часть своего тела. Боль началась в подошвах через полчаса после того, как он принялся копать. Затем боль поднялась к лодыжкам. Теперь боль охватила икры, и Пит утратил связь со своими ногами. Ему оставалось лишь предполагать на основе житейского опыта, что ноги его по-прежнему находятся внутри его сапог.

Болели и руки. Кроме того, он был уверен, что, несмотря на перчатки, на ладонях уже появились мозоли. Было холодно, до двадцати градусов. Неистовый ветер выдувал слезы из глаз, и Пит думал, что, если бы не соль, слезы бы замерзали на его щеках.

Все вокруг походило на ад. Огни фонарей, резкие и грубые, как проклятия, извергаемые служителями преисподней, были установлены на вершинах снежных куч вместе с аварийными генераторами, которые жаловались на перегрузку, наполняя воздух скрежетом зубовным. Постоянно раздавались крики: «Сюда! Скорее!» И каждый такой крик означал, что откопали еще одну жертву, вероятнее всего, мертвую, но иногда – со сломанным позвоночником, ногой или тазом. Лавина работала как пресс. Она спрессовала все, что ближе всего находилось к горе Маунт-Хейз, в некое подобие слоистой древесно-волокнистой плиты: останки людей, дерево стен и перекрытий, автомобили, зимнее спортивное оборудование, еда, напитки, мебель, ковры, вновь останки людей; все это было сплющено до такого состояния, при котором дальнейшее сжатие уже было невозможно, а затем вся эта ужасная масса отправилась вниз по холмам, чтобы донести весь кошмар до более отдаленных мест.

Среди белого снега Пит увидел красное пятно. Испугавшись, что может задеть кого-то лопатой, он отбросил ее в сторону и погрузил в снег руки. Ничего себе! Говяжий бок!

– Эй! Мистер полицейский!

Мальчишеский голос! На мгновение Питу почудилось, будто он стоит на теле ребенка. Но голос шел с поверхности и был настолько громким, что перекрывал стрекотание вертолета.

Пит поднял глаза. Балансируя на сломанной стене, над ним стоял мальчик-мулат лет одиннадцати-двенадцати, в темных шерстяных брюках и парке, который протягивал ему жестяную кружку, от которой, как от гейзера, шел вверх пар.

– Хотите супа?

Желудок напомнил Питу, что он уехал из дома, так и не пообедав. Опустив лопату, он сказал мальчику:

– Хочу, спасибо!

Здесь не место для детей – неизвестно, какой ужас мог быть в любой момент извлечен из-под снега! Но поесть – это хорошая идея. Работы всем хватит надолго. Пит взял кружку и прикоснулся губами. Суп оказался горячее, чем казался на первый взгляд. У мальчика через плечо на ремне висел большой термос. Отличная идея!

– Много мертвых нашли? – спросил мальчик.

– Было несколько, – хмуро ответил Пит.

– Никогда раньше не видел мертвецов, – сказал мальчик. – А здесь увидел уже больше дюжины.

Он сказал это столь обыденным тоном, что Пит был ошарашен. После небольшой паузы он спросил:

– А твоя мама знает, что ты здесь?

– Конечно! Это же ее суп. Когда она услышала о лавине, то сварила целую кастрюлю и велела нам принести его сюда. Надо же помочь!

Именно так! Никогда не старайтесь внушить другим людям свои представления, особенно относительно того, что, как вам кажется, хорошо и что плохо для их детей. А то, что сделала эта женщина, – это действительно конструктивно! Пит вновь попробовал суп, обнаружил, что он достаточно остыл на холодном ветру, и с жадностью выпил его. Суп оказался необыкновенно вкусным, с кусочками овощей и ароматными травами.

– Мне было интересно посмотреть на мертвецов, – вдруг сказал мальчик. – Мой папа на днях погиб.

Пит внимательно посмотрел на него.

– Не то чтобы мой реальный отец. Я так его звал потому, что он меня усыновил. Меня и двух моих сестер. Это было в газетах и даже по телевизору.

– Что твоя мама кладет в суп? – спросил Пит, чтобы уйти от скользкой темы. – Суп замечательный!

– Я скажу ей, что вам понравилось. Там экстракт дрожжей, овощи, из тех, что есть под рукой, и…

Мальчик совсем по-взрослому пожал плечами.

– …майоран и все такое. Закончили?

– Не совсем.

– У меня только одна кружка, – озабоченно нахмурившись, сказал мальчик. – Как закончите, я прополоскаю ее в снегу, чтобы убить микробов, а потом поищу кого-нибудь еще.

Помолчав, он спросил:

– А вы видели моего отца по телевизору?

– Ну, понимаешь…

Пит попытался вспомнить, но не смог.

– У меня нет времени, чтобы смотреть телевизор, – сказал он. – Работы много.

– Понятно. Просто думал, что вы могли видеть, – с печалью в голосе проговорил мальчик. – Я по нему скучаю. Закончили?

Пит наконец осушил кружку и протянул ее мальчику.

– Передай своей маме, что она делает грандиозный суп, хорошо? – сказал он и похлопал мальчика по плечу. Одновременно он подумал о Джинни: его жена была чуть светлее кожей, чем он, и их дети будут такого же цвета, как и этот мальчик. Только бы они родились такими же умными и такими же здоровыми!

– Конечно, скажу, – пообещал мальчик. Потом, подумав, добавил: – Слушайте, а вам не нужна помощь? Работы-то слишком много для одного, верно?

– Нам пришлось распределиться, потому что много участков, где нужно копать, – сказал Пит. Ему всегда было трудно говорить с детьми – вероятно, оттого, что, когда он был ребенком, у него самого были проблемы. Его отец не умер и не стал героем газетных репортажей. Он просто исчез, растворился в нигде!

– Там много наших, возле машин скорой помощи.

– Ваших?

– Ну да! Мы из общины трейнитов, которой руководил мой отец, пока не погиб. Я кого-нибудь пришлю вам на помощь. Может быть, Гарри. Он большой. Как вас зовут, чтобы он знал, к кому прийти?

– Ммм… Я Пит. Пит Годдард.

– А я – Рик Джонс. Отлично, через минуту кто-нибудь будет здесь.

– Послушай…

Но мальчик уже спускался по противоположному склону снежной кучи. С неспокойным сердцем Пит вновь взялся за лопату. Только утром он охранял жителей общины, которые стояли на холодном ветру, пока детективы искали в их доме наркотики. А теперь трейнит будет его помощником…

Ну и черт с ним! Главное было вытащить как можно больше несчастных, похороненных под толстым слоем этого белого дерьма.

Впрочем, все обошлось. Утром он не видел Гарри. Правда, тот был ненамного крупнее Пита, но выглядел посвежее. Скупо поприветствовав полицейского, он принялся за дело, и некоторое время они ожесточенно вгрызались в снег, пока не откопали первую жертву, молодого человека, посиневшего от удушья и холода. Пришли люди с носилками, заглянули в карман жертвы, достали документы, та оказалась молодым офицером военно-воздушных сил, только что из академии. Офицер был из местных. Пит помнил его – когда-то выдавал ему парковочный талон. У одного из носильщиков, работавших чуть поодаль, было портативное радио, и диктор сообщил, что Тауэрхилл объявлен зоной катастрофы.

– Первой из многих, – пробормотал Гарри.

– Что? – переспросил Пит.

– Я сказал, что эта лавина – первая из многих, и за ней обязательно последуют другие. Вы же не думаете, что это окажется единственная лавина, вызванная пролетом этих вонючих сверхзвуковых машин! Швейцарцы, кстати, запретили им летать над своей территорией с октября по май. Пообещали, что будут сбивать. То же самое сказали и австрийцы.

Пит, глубоко вздохнув, протянул Гарри лопату:

– Давай копать!

Спустя десять минут стало ясно, что они вышли на что-то большое и твердое: это была полуразрушенная комната, если не целый дом. Под первым напором лавины стена из грубого камня подалась, но не разрушилась, а съехала с фундамента и, потрескавшись, теперь стояла изломанной линией ненадежно соединенных друг с другом фрагментов. Балки перекрытия над ней не упали, а сложились, оставив под собой пустоту, в которой…

– О господи! – произнес Гарри. – Там кто-то живой.

Что-то едва заметно шевелилось во мраке. Белом мраке. Снег проник в комнату через окна и засыпал пол.

Слышался слабый крик, крик ребенка.

– Стой, идиот! – рявкнул Пит на Гарри, когда тот, отбросив лопату, изготовился, чтобы нырнуть под напряженно застывшие стропила. Пит схватил Гарри за руку.

– Там же ребенок! – проорал Гарри. – Убери руки, или я…

– Да посмотри ты сюда!

И Пит показал на огромный козырек снега, который, подобно волне, вздыбился над раздробленной стеной. Эта волна, которую они растревожили своими действиями, казалось, дрожала и готова была обрушиться вниз, туда, откуда доносился детский крик. Нет, не одного, а двоих детей – из снежно-каменной ловушки послышался плач второго малыша.

– Да, вижу, – овладев собой, сказал Гарри и, прищурившись, посмотрел в открывшийся темный проход. Видна была опрокинутая и безобразно перекошенная кровать, много снега.

– Да, могли запросто обрушить на себя этот козырек, – проговорил Гарри. – Фонарик есть?

– Отдал кому-то. Пойди возьми другой, – сказал Пит. – И позови народ на помощь.

Он еще раз взглянул на висящую гору снега. Вся громада, нависшая над детьми, казалось, держалась на одной балке перекрытия. Пит не рискнул бы даже дотронуться до нее – столь хрупкой она представлялась. Спичка, которая держала на себе бог знает сколько тонн снега и камней.

– Бегу! – отозвался Гарри. – Скоро вернусь.

И исчез в темноте.

– Держитесь, ребята! – крикнул Пит в холодную темноту. – Мы вытащим вас как только сможем!

Одна из теней в темноте задвигалась. Поднялась. Посыпался снег.

Тень принялась карабкаться к свету.

Снег задвигался.

– О господи! ГАРРИ! БЫСТРЕЕ!

Вновь раздался плач. Плач, который тут же утонул в скрипе балки, на которую всем весом навалились несметные тонны снега и камня. Пит увидел, как балка стала покрываться трещинками, отстреливая в воздух крохотные белые хлопья, которые, словно пыль, затанцевали в воздухе, пронизанном светом аварийных ламп.

О господи! Джинни, Джинни! Это мог быть наш ребенок, не тот, что за пятьдесят долларов в день, а просто – наш ребенок. Мы ведь могли бы иметь детей, и…

Эти мысли вихрем пронеслись в голове Пита. Он отбросил лопату. Балка все подавалась и подавалась. Пит развернулся так, чтобы балка легла ему на плечи, и ухватился за нее ладонями. Тяжесть, немыслимая, невыносимая, навалилась на него. Он глянул вниз. Его сапоги выше щиколоток вошли в спрессованный снег.

Но он, по крайней мере, еще слышал детский плач.

Едва заметный след

– Как все прошло, Пег? Хорошо? – спросил Мел Торранс, пока она преодолевала баррикады рабочих столов, стеклянных переборок, шкафов с толстыми и тонкими папками. Газета теряла деньги. Большинство газет теряли деньги. Даже Мел в качестве кабинета использовал какой-то закуток, дверь в который была постоянно открыта за исключением тех моментов, когда он принимал таблетки. Это обстоятельство некоторое время ставило его в тупик. Странно. Что интимного в этой процедуре? Разве неизвестно, в наше-то время, что все без исключения принимают какие-нибудь таблетки? Что в этом такого? Кстати, пора принять таблетку.

– Все отлично! – отозвалась Пег. Она уезжала, чтобы сделать репортаж о взрыве канализационной трубы. Кто-то что-то слил в канализацию из того, что сливать не полагалось, и это нечто вступило в реакцию с чем-то еще. Грохнуло как надо! Такие вещи происходят постоянно. Слава богу, сегодня никого не убило!

– Род сделал фото?

– Сказал, через пару часов пришлет.

– Он что, не взял «полароид»? А, черт, конечно, не взял. Уровень загрязнения не тот…

Мел вздохнул. Количество дней, когда можно было снимать на «полароид», теперь значительно уступало количеству, когда этот фотоаппарат даже расчехлять не имело смысла – в атмосфере разлилась слишком высокая концентрация веществ, которые делали моментальную съемку невозможной.

– Ладно. Пара часов – это нормально, – сказал он. – Кстати, там тебе письмо. На твоем столе.

– Все потом!

Но в письме было сказано, что Пег должна срочно связаться с городским моргом, а потому, одной рукой вставляя лист бумаги в машинку, другой она стала набирать номер. С пятого раза ей удалось попасть на нужный аппарат, и на том конце ответили:

– Стэнвей.

– Это Пег Манкиевич.

– О, отлично! – Доктор вдруг понизил голос. – Слушайте, мы наконец получили результаты полного лабораторного анализа по вашему другу, Джонсу.

– О господи! Вы хотите сказать, все это время они терзали его тело?

Пег словно со стороны услышала, как срывается ее голос. Неужели они не могут оставить в покое его труп? Неужели им мало того, что они оскорбили саму память о нем? Как они там писали? «Этот самоназначенный пророк лучшего мира оказался всего-навсего еще одним наркоманом»? Конец цитаты.

– Понимаете, чтобы найти следы наркотика, нужно время, – сказал Стэнвей, явно не поняв Пег. – Хроматография на бумаге, иногда газовая хроматография.

– И что они нашли?

– Галлюциноген. Нет, не ЛСД, не псилоцибин, но что-то похожей молекулярной структуры. Я не вполне понял, что там, в отчете, – я все-таки патологоанатом, а не биохимик. Но решил, что вы хотели бы сразу узнать обо всем.

Хотела бы! Да это самое последнее из всего, что я хотела бы узнать!

Но, так или иначе, теперь есть документальные свидетельства.

– По какой причине проводилось столь тщательное расследование?

Стэнвей колебался мгновение, после чего ответил:

– Полиция настаивала.

– Вот неугомонные! Они же не нашли наркотиков в его машине!

Ну, если быть точной, не в «его», а в арендованной. Трейниты изо всех сил старались не загрязнять окружающую среду, и вся денверская коммуна, состоящая из шестидесяти с лишком человек, имела в своем распоряжении всего один автомобиль, джип, которым мог воспользоваться по мере необходимости каждый из них. Правда, были у них еще и велосипеды.

Кроме того, они сознательно отказались от наркотиков, даже от травки, хотя были вполне лояльны к пиву и вину.

Пег открыла ящик своего рабочего стола, где у нее лежали бумаги, относящиеся к смерти Децимуса, и в очередной раз пробежала глазами список вещей, которые были найдены в его машине. Вполне ожидаемый набор: дорожная сумка со сменой одежды, бритва, зубная щетка, что-то вроде корзины для пикника, папка с аналитическими материалами, посвященными присутствию химических веществ в пище, еще одна папка с документами по поводу дела, которое и привело его в Лос-Анджелес, – как раз того дела, где фигурирует его сестра, Фелиция.

Стэнвей покашливал в телефонной трубке. Началось все как вежливое напоминание о том, что идет разговор, а продолжилось и закончилось как настоящий кашель, прерываемый извинениями. Когда он оправился от приступа, то спросил:

– Что-нибудь еще?

– Нет, – ответила Пег отсутствующим тоном. – Спасибо, что сообщили.

Положив трубку, несколько долгих минут она сидела, глядя в пространство. Злость полыхала в ее душе зловещим пламенем. Она во всем убедилась, и никакие аргументы «против» уже не работали: Децимуса отравили.

Но как? И кто?

Полиция отследила его путь, нашла парочку водителей грузовиков, которые видели, как Децимус спал в машине в парке около кафе, куда они заглянули, чтобы перекусить; потом он проснулся, и эти же водители, зашедшие в туалет, вновь столкнулись с Децимусом – тот брился. Еще один контакт с людьми у него был на заправке, где он заливал в машину бензин – вот и все! Ни с кем он больше не говорил и не встречался!

Сестра же Децимуса, само собой, не могла сообщить ничего полезного. Сразу после его смерти она отказалась дать интервью на том основании, что плохо знает брата, с которым не виделась много лет. Но когда Пег, чтобы заполнить вдруг возникшую дырку на полколонки в номере на двадцать третье декабря, с разрешения Мела разразилась морализаторским предрождественским текстом, в котором упомянула Децимуса, Фелиция позвонила и поблагодарила ее. Но Пег пока так и не встретилась с сестрой Децимуса, которая, если судить по ее речам, не очень-то сочувствовала убеждениям брата.

Кстати, а как там с едой? Ее исследовали? Конечно, нет! Да ее и выбросили уже, наверное…

Неожиданно пришло решение. Пег протянула руку к телефону и каким-то чудом с первого раза пробилась в Лос-Анджелес. Попросила Фелицию.

– Боюсь, она сейчас в конференц-зале. Что ей передать?

Секунду Пег колебалась.

– Передайте, что звонила Пег Манкиевич. Скажите ей, что ее брат, что совершенно точно, был отравлен.

– Простите, я не вполне поняла.

Говорящая чихнула и извинилась.

– О черт! – устало произнесла Пег. – Забудьте.

Она положила трубку и почувствовала, как поплыла картинка перед ее глазами. Слезы? Нет! Она ощутила, как натянулась кожа на лбу, как ее начало трясти. О черт! Очередной приступ синусита!

И она бросилась к кулеру, чтобы, пусть и с опозданием, проглотить и запить таблетку.

Все продолжается

…и доктор Исайя Уильямс, чье тело было обнаружено в овраге недалеко от Сан-Паулу. Расследование тормозится тем, что армейский пресс-секретарь назвал упрямством и безответственностью местных жителей. «Они даже не ведают, что творят», – заявил он.

В самих США сенатор-республиканец от штата Колорадо Ричард Хоуэлл обрушился с яростной атакой на тех, кого он называет «хлорофиллоголиками». Они, как он полагает, тормозят развитие американского бизнеса, уже страдающего от безработицы и последствий экономического спада, настаивая на том, чтобы отечественные производители соблюдали нормы, которыми пренебрегают наши иностранные конкуренты.

В Южной Италии продолжаются бунты в маленьких городах, чье население напрямую зависит от рыбной ловли. Тем временем пыльные бури в Камарге…

Экскаватор

– Привет, Фред!

– Привет!

Остин Трейн (он же Фред Смит) поднимался по лестнице. Здесь царил страшный шум: кто-то орал, работали одновременно телевизор, радио и проигрыватель; какой-то музыкальный фанатик лупил по барабанам, а поверх всего плыли могучие звуки ссоры, которую вновь затеяла семейка Блоров. Их квартира напоминала город, подвергшийся бомбардировке, и все соседи напряженно ждали – один из Блоров убьет другого, и победителю тогда достанется куча разбитой посуды и мебели.

Конечно, неплохо было бы вмешаться. Но – к черту! Он устал, а порез на ноге, который у него появился пару дней назад, припух и начал болеть. Похоже, инфицирован!

Фред остановился, чтобы достать ключ и открыть свое жилище, и увидел новую надпись на стене: «ТЫ МЕНЯ УБИВАЕШЬ!». Трейнитский лозунг, нанесенный пурпурового цвета губной помадой. Очень модной.

Фред осмотрелся. Его не очень беспокоило то, что в его отсутствие кто-то мог забраться в его конурку и ограбить. Конечно, пришлось бы что-то и прикупить, чтобы возместить потерю. Но то, что находилось в его квартирке, принадлежало не Остину Трейну, а Фреду Смиту. Буфет и холодильник были заполнены простой, дешевой едой (интересно, а какую еду можно сегодня назвать дешевой?): консервированной, замороженной, сублимированной, подвергшейся облучению, полуприготовленной и даже полупереваренной. Стены облупились и нуждались в покраске. Окна в целом были в порядке, но одно стекло разбилось и было заделано куском картона. В квартирке, помимо Фреда, жили блохи, с которыми не могли справиться никакие специалисты по уничтожению домашних насекомых; в стене шуршали крысы, мыши повсюду оставляли издевательские следы своей жизнедеятельности, тараканы только жирели на рассыпанных повсюду инсектицидах – даже нелегально приобретенных.

Сам он не прибегал к помощи химии – так он зашел бы слишком далеко в своей роли Фреда Смита; но каждый в доме знал, где можно достать ДДТ или диэлдрин, хотя они и не помогали.

Фреда не так уж и заботили условия, в которых он жил. Жить можно по-всякому. Но жизнь в этом доме для Фреда кое-что значила. А что? Надежду? Возможно. Представьте, что великого еретика Франциска Ассизского поставили перед двадцативосьмимиллионной аудиторией телевизионного шоу Петронеллы Пейдж (как поставили однажды Остина Трейна) и попросили назвать причины, по которым он ведет себя так, а не иначе. Нам говорят, «кроткие унаследуют Землю». А это значит, что кроткие избраны Богом. И я постараюсь быть кротким – но не потому, что мне нужна Земля – после того, как вы ее испохабили, пользуйтесь ею сами. Нет, просто я тоже хочу стать избранником Божьим.

Что и требуется доказать.

Да и, кроме всего прочего, животных я люблю больше, чем вас, ублюдки!

Из всех человеческих пороков Остин Трейн более всего ненавидел лицемерие. Понял он это года три назад, после достаточно длительного периода гонений, которые были вызваны публикацией «Справочника для выживших к 3000 году от Рождества Христова». До этого его книги пользовались умеренным успехом, а кое-что даже переиздавалось в ориентированной на широкую публику форме, в бумажной обложке. Публика, все более и более встревоженная происходящими в мире переменами, вяло почитывала работы Трейна, когда неожиданно, буквально в течение одной ночи, он стал знаменитым – его разрывали на части телепрограммы, он писал для популярных журналов, его приглашали в качестве консультанта правительственные агентства. А затем, так же внезапно, как все началось, все и остановилось.

Теперь у него было шестьсот тысяч долларов в банке, и он жил в трущобах в центре умирающего города.

Там, откуда он сбежал (а он думал о той жизни как об ином мире), царили ложь и обман. Программы, на которых он появлялся в роли Кассандры, спонсировала компания, изготавливавшая пластик и ежедневно сливавшая миллион галлонов горячей отравленной воды в реку, которая, прежде чем достичь океана, поила одиннадцать городов. Его печатали в газете, для производства которой было нужно ежемесячно вырубать тысячу гектаров леса. Страну, в которой он прославился как образец для подражания, как истинное воплощение принципов свободы слова, ее безумные правители превратили в пустыню.

Он заболел. Буквально.

Два месяца Трейн провалялся в больнице. Дрожь била его без остановки; он плевался в людей, которые приходили пожелать ему скорейшего выздоровления; он рвал на мелкие кусочки телеграммы, в которых его поклонники выражали надежду на то, что он скоро поправится; он швырял на пол еду, потому что она была отравлена, он хватал за шею медсестер и, пользуясь их временной беспомощностью, читал им лекции о сросшихся в утробе близнецах, о диоксиде серы, соединениях свинца и ДДТ. Сестры слабо усваивали материал лекций, потому что в этот ответственный момент громко верещали.

Когда его отпустили из больницы, подсадив на транквилизаторы, он поселился среди людей, которые жили слишком трудно, чтобы иметь время, возможность и удовольствие лгать друг другу, – в самом запущенном районе города, где когда-то родился. У него был выбор: Барселона, стоящая на берегу выгребной ямы, в которую превратилось Средиземное море, Рим, где уже несколько десятилетий не отменялось военное положение, или Осака, жители которой вместо обычных дверей устанавливали воздушные шлюзы. Нет, ему нужно было иметь возможность говорить с окружающими его людьми, а поэтому он вернулся домой. «Я – человек! – много раз говорил он, когда купался в лучах славы. – Я столь же виновен в том, что происходит, сколь виновны и вы. И либо мы вместе прозреем и покаемся, либо вместе умрем; и это должно быть наше совместное решение».

Правда, Остин Трейн совсем не ожидал, что оставит после себя такое удивительное наследство – трейнитов, которые не имели ни своей официальной организации, ни газеты и тем не менее время от времени давали о себе знать тем, что стигматизировали ту или иную компанию или предприятие, которое, как они полагали, наносит ущерб человечеству и угрожает его жизни. Причем делали они это столь организованно, что казалось, за всеми их действиями стоит некто, управляющий ими телепатически, или нечто, напоминающее то, что умные люди называют коллективным бессознательным. Остину было понятно – это не он создал трейнитов. Они уже были созданы до него и только ждали его появления.

В компанию трейнитов входили прежде всего студенты-радикалы, для которых жизненным принципом стала фраза: «Да, я – комми!». Этот принцип пророс и оформился после вьетнамской катастрофы, когда тысячи тонн гербицидов, дефолиантов, ядовитых газов и порошков были обрушены на страну и превратили ее в пустыню, причем едва ли не в мгновение ока, на протяжении одного только лета. Мертвые растения, мертвые животные, мертвые реки.

И мертвые люди…

Когда, несколько позже, Трейн ввел в оборот термин «комменсалист», он быстро стал общеизвестным. Но задержался в обороте недолго. Вместо него газеты и телевидение изобрели кличку «трейнит», и она стала по-настоящему популярной.

Самому Остину даже немного льстило это обстоятельство, но его также посещали и страхи, одним из которых он поделился с Пег. В ночных кошмарах ему являлись люди, которые отказались от своих имен во имя его имени, и он просыпался со стоном и в холодном поту, потому что этих фанатиков были миллионы – абсолютно идентичных, где одного невозможно было бы отличить от другого.

Но, так или иначе, теперь он жил в одном из заброшенных домов в центре Лос-Анджелеса. Когда-то здесь располагались офисы, пять лет назад преобразованные в жилые помещения, ни разу с тех пор не ремонтировавшиеся и даже не крашенные. Людей, живших вокруг Остина, отличало одно качество, которое позволило ему относиться к ним терпимо и даже по-дружески, – они никогда не врали, за исключением, может быть, тех случаев, когда речь шла о сохранении самой их жизни. Что он по-настоящему ненавидел, так это то, что с недавних пор называл не преступлением, а смертным грехом.

Ибо он, «Дженерал Моторс», Бог наш и наш ревнитель, обратил жадность свою на детей и наказал их до третьего и четвертого колена. Ибо она, «Всеобщая электрическая компания», изуродовала их конечности и закрыла их глаза. И до последнего утра человечества, Ты, Отец наш, сидящий в Вашингтоне, проклинал нас, щедро одаривая человека насущными пропионатом кальция, моноглицеридом диацетата натрия, броматом калия, фосфатом кальция, одноосновным хлорамином, сульфатом калия алюминия, бензоатом натрия, бутилированным гидроксианизолом, моноизопропилцитратом, аксерофтолом и кальциферолом.

К этому добавьте немного муки и соли.

Аминь.

Корни волос и бровей у Остина были чем-то инфицированы, отчего кожа на голове шелушилась желтоватыми хлопьями, оставляя красные полоски обнажившейся незащищенной плоти. Он втирал в пораженные места лосьон, который порекомендовала миссис Блор – они с мужем страдали от того же недомогания, как и дети на первом этаже. Лосьон помог, и теперь кожа на голове зудела не так сильно, как на прошлой неделе.

Потом Остин поел, почти автоматически, словно это была не еда, а горючее. Вкус хлопка или картона еде придавали последствия неуемного использования удобрений, которые, сколько бы их ни лили, постепенно превращали поля и огороды в пыльную пустыню. Нечто подобное происходит и с кожей его головы.

Остин думал, и в его сознании формировалось что-то важное, ради чего он забросил книги, даже свои любимые – «Библию», «Бхагавад-Гиту», «Йога-сутры» Патанджали, «И Цзин», «Пополь-Вух», «Книгу Мертвых»….

«Если сейчас знание мое недостаточно, достаточным оно не станет никогда. И это невыносимо!»

За едой Остин думал. Думал он и тогда, когда работал. Он нашел себе место в городском департаменте санитарии и очистки, и, работая там, еще раз убедился – мусор и мораль неразделимы: пустые банки из-под пива могут и обязаны стать предметом проповеди, а засорившиеся канализационные трубы – темой книг.

Люди, работавшие с ним бок о бок, считали его странным, даже тронутым. Может быть. Но то, что его трогало, было – как он полагал – чрезвычайно важно. И неожиданно, буквально в последние недели, оно предстало перед ним. «Это имеет значение! Мне открылось нечто из того, о чем не думает никто. Я верю в это, верю искренне и страстно. И я должен заставить людей услышать меня и понять. В свое, судьбой назначенное, время».

По ночам, когда Остин ложился спать, он чувствовал, как сердце его бьется в резонанс с пульсом планеты.

Разборка

– Парик! Быстро!

Терри Фентон вздрогнул и повернулся. Когда раздался этот крик, он стоял над своим рабочим местом и разглядывал свои материалы и оборудование: пигменты, пудры, красители, лаки – все лучшего качества, конечно, все из Перу или Мексики, все основано на растительных эссенциях, восках и вытяжках. Ни капли синтетики. Для Терри Фентона – все только самое лучшее! Сейчас он находился в высшей точке своей карьеры – главный гример нью-йоркской студии «Эй-би-эс», одетый и напомаженный куда более изысканно, чем почти все звезды, ежевечерне кормящие невзыскательную публику телесуррогатами различных шоу.

– Пет! Ради всего святого! Что ты сделала со своими волосами?

Достигшая сорока, но идеально гламурная, стройная, как молодая лань (результат тщательно соблюдаемых диет), Петронелла Пейдж бросилась к своему креслу. На ней был умопомрачительной красоты ало-желтый брючный костюм, а лицо ее выглядело столь безупречным, что Терри нужно было лишь чуть-чуть тронуть его ароматным тампоном. Но волосы Пет были испещрены беспорядочными грязно-белесыми полосками.

По понедельникам и средам она вела вечерние ток-шоу, была очень популярна и ожидала, что ей вот-вот передадут и пятницу, потому что пятничный ведущий, англичанин Адриан Спрейг, уже трижды за последние три месяца не являлся на свою программу и находился на грани нервного срыва из-за того, что его рейсы из Лондона отменялись после звонков о заложенной в самолет бомбе.

– Подам в суд на мамашу за то, что родила такую уродину! – прошипела Петронелла Пейдж сквозь стиснутые зубы, уставившись на кошмар, который открылся ей в зеркале.

– Но что случилось?

Терри щелкнул пальцами, и сейчас же в комнату влетел его ассистент, светлый мулат, Марлон, который обожал своего патрона и считал Петронеллу женщиной «что надо». Следом за Марлоном вбежала Лола Краун, ассистент продюсера Яна Фарли, с пачкой листов бумаги, на которых была изложена информация о гостях сегодняшнего шоу. Передача, кстати, должна была начаться через двадцать минут.

– Слава богу, вы добрались! – нервно-радостно произнесла Лола. – Ян с ума сходил. Рвал и метал!

– Заткнись и отвали! – прошипела Пет и хлопнула ладонью по пачке бумаг, которую ей протянула Лола. – Мне глубоко наплевать, кто у нас сегодня в программе. Да хоть бы и его протухшее величество король Англии! Я не могу выйти к камере с такой башкой!

– И не выйдешь, детка! – принялся успокаивать ее Терри, рассматривая обесцвеченные полосы на голове звезды. Лола, едва не плача, принялась собирать с пола выбитые из ее рук бумаги.

– Но, господи! Почему ты не поехала, как и всегда, к «Гвидо»?

– Это и случилось в «Гвидо»!

– Что?

Терри был в ужасе. Всем, кому он служил, он настоятельно советовал мыть, укладывать и стричь волосы только в «Гвидо», потому что это было единственное место в Нью-Йорке, которое гарантировало, что их шампуни изготовлены на основе натуральной дождевой воды. Воду они импортировали из Чили.

– Нитрат серебра! – вздохнула Петронелла. – Я позвонила Гвидо домой и спустила на него всех собак. Он проверил и перезвонил, чуть не плача. Похоже, в Чили искусственно вызывали дожди. Обрабатывали тучи этой гадостью. Помнишь, в прошлом году я приглашала на шоу типа, который этим занимается? Гвидо думает, что нитрат серебра из шампуня прореагировал на закрепляющий лосьон.

Марлон принес целый ворох париков. Терри схватил один из них, потом взял щетку, расческу, баллончик с аэрозольным лаком и принялся грубо разрушать тонкую работу, исполненную Гвидо, – гладко пригладил и расчесал волосы Пет, после чего, водрузив на ее голову парик, начал укладывать.

– Это надолго? – спросила нетерпеливо Петронелла.

– Пару минут, – отозвался Терри. Он не стал говорить, что может один в один скопировать все, на что способен лучший стилист из заведения Гвидо, да еще в десять раз быстрее. Все знали, что Терри – непревзойденный умелец.

– Слава богу! – удовлетворенно хмыкнула Пет и, стрельнув взглядом в сторону ассистентки, сказала:

– Ну что, Лола, сучка драная, где мои бумаги?

Девушка засопела:

– Прошу вас!

Петронелла пробежалась по страницам.

– Помню. Джейкоб Бамберли.

– Ему нравится, когда его зовут Джеком.

– Засунь то, что ему нравится, куда подальше. Либо ему, либо себе. В конце концов, шоу на себе тащу я.

И, обратившись к стилисту, сказала:

– Терри, детка! Это тот самый тип, который отправил в Африку свое отравленное дерьмо. Знаешь, что я с ним сделаю? В начале шоу я заставлю его съесть миску его же продукта, а в конце мы все посмотрим, что с ним произойдет.

И, обратившись уже к другому документу, задумчиво закончила:

– И, конечно же, я буду его звать Джейкоб.

Это была операция, проведенная исключительно силами организации «Спасем Землю». Когда стало ясно, что обвинения, высказанные генералом Кайкой, не были банальной пропагандой, всех охватила паника. Какой смысл говорить, что «Спасем Землю» является самой большой гуманитарной организацией в мире и одновременно быстрее всех является туда, где разыгрываются катастрофы? Уже только потому, что ее штаб располагался в Америке и Америкой же финансировалось большинство ее проектов, на нее падала тень вьетнамской экологической катастрофы, устроенной как раз американцами. Вне всякого сомнения, ООН вскоре должна была начать расследование.

Соответственно, государство ясно дало понять, что, если организация «Спасем Землю» не предоставит в свою защиту весомых доказательств своей невиновности, ее бросят на растерзание шакалам. Черное население нескольких городов, готовое без особых оснований поверить в этнический геноцид, уже начало организовывать беспорядки.

Некоторые шаги уже были сделаны. «Нутрипон», находящийся в продаже, подвергли анализу, который показал, что с продуктом все чисто. Теперь под подозрение попали дрожжи и грибы, используемые на гидропонной ферме. Все задавали себе вопрос: а не могла ли случайно попавшая в продукт сортовая примесь, идентичная, скажем, плесени спорыньи, привнести в его партию некий природный психоделический яд? Неплохо было бы получить образец прямо из Ношри, но, вероятнее всего, все, что туда послали, было либо съедено, либо сожжено. Так что быстро со всеми этими вопросами разобраться не удастся.

Судорожно пытаясь найти, чем можно отвлечь от себя внимание разъяренной публики и официальных органов, люди из «Спасем Землю» обнаружили, что Джейкоб Бамберли находится в Нью-Йорке – это был его ежемесячный визит в головной офис треста, носящего его имя. Само небо давало им шанс перевести стрелки на изготовителя «нутрипона». Руководство «Спасем Землю» изо всех сил потянуло за все доступные им ниточки. Вечернее шоу Петронеллы Пейдж обычно собирало около тридцати миллионов зрителей. Иногда, особенно в понедельник, когда люди предпочитали оставаться дома после тяжелых выходных, их число приближалось к сорока миллионам. Чтобы попасть на шоу в качестве героя или жертвы, нужно было как следует постараться – раскрутить свой имидж в газетах, создать волну. И все хотели побывать «у Пет» в этом качестве. «За одного битого трех небитых дают» – так ведь звучит народная мудрость!

Кроме того, если война – это ад, то адом можно считать и самое мирное время.

Так он оказался под яркими студийными огнями. С одной стороны от него сидел Джерри Торн из «Спасем Землю» – маленький, чрезвычайно напряженный человек с нервным тиком, терзающим его левую щеку, а с другой – главный бухгалтер «Треста Бамберли», Мозес Гринбрайер, толстый весельчак, способный ответить на любой вопрос, касающийся финансирования гидропонной фермы Бамберли.

Своим париком Терри сотворил истинное чудо, но тем не менее Петронелла, когда заняла свое место в студии, была в дурном расположении духа. Правда, настроение ее несколько улучшилось, когда пошла реклама – герои рекламы были ее щедрыми спонсорами, и она просто не могла не радоваться при просмотре роликов про сеть супермаркетов здоровой еды «Пуританин», про производителя «хейли», а точнее фирмы, которая импортировала эти машины из Англии, где они были слишком дорогими, чтобы все англичане без исключения могли ими пользоваться, а также про компанию «Джонсон и Джонсон», выпускавшую лучшие маски в стране. И все-таки улыбка, которую изобразила на своей холеной физиономии Патронелла, была несколько искусственной.

– Привет, человечество! – произнесла наконец Петронелла, и аудитория в студии, взявшая на себя роль представителей этого биологического вида, дружелюбно отозвалась.

– Сегодня, – продолжала Петронелла, – с нами в студии находятся люди, чьи имена фигурируют во всех новостных программах, а также те, кто станет героями новостей уже завтра. И не только в нашей стране, но и в иных частях света. Например, в Африке.

Отлично! Ян Фарли человек сообразительный, все понимает с полуслова. Как и планировалось, камеры приблизились к Джейкобу Бамберли, уставились в него, словно пулеметы расстрельной команды, и дали его крупный план, проигнорировав людей, которые сидели справа и слева.

– Нас всех шокировали и ввергли в ужас факты, сформулируем это максимально мягко, массового безумия, случившегося в Ношри перед самым Рождеством. Мы радовались тому, что ужасная война наконец закончилась, но именно в этот момент нам прислали картинки и рассказали истории о массовом сумасшествии населения. Мы даже слышали о фактах каннибализма среди изголодавшегося народа, живущего в этой несчастной стране.

– Было установлено, – продолжала Петронелла, – что людей заставил сойти с ума яд, оказавшийся в продуктах, присланных организацией «Спасем Землю», а именно в «нутрипоне», партия которого была изготовлена на гидропонной ферме, принадлежащей Джейкобу Бамберли. Это недалеко от Денвера, штат Колорадо…

Ян, детка! Да благословит тебя Бог! Какой же ты умница!

На протяжении всей вводной речи Фарли держал фокус одной из камер на нервно подрагивающих ноздрях Бамберли. Понятно, эта картинка была не единственной на мониторе – режиссер попеременно показывал то Петронеллу, то аудиторию, то гостей. Но Бамберли об этом не знал. Видно было, что он боится повернуться и посмотреть в монитор – а вдруг в этот момент на картинке именно он?

О, Ян, крошка моя! Какой ты понятливый!

– Джейкоб! – обратилась Петронелла к Бамберли, одарив его ослепительной улыбкой. – Вы ведь не будете возражать, если я стану называть вас Джейкобом?

– Люди обычно…

– О, нисколько не сомневаюсь! Человек со столь надежной репутацией, как ваша, безусловно, находится в самых лучших отношениях с людьми.

Петронелла произнесла это самым сладким голосом, добавив в него небольшую порцию сентиментальности.

– И все-таки, Джейкоб, – продолжила она, – из чего состоит этот ваш продукт, «нутрипон»?

– Обычная маниока, – ответил Бамберли. – Процесс ее обработки в основных чертах напоминает изготовление сыра.

– Маниока? Понимаю, – проговорила Петронелла.

Наступил момент, когда, по-прежнему улыбаясь, она должна была слегка нахмуриться.

– Я не специалист в этой сфере, – продолжила Петронелла, хотя бумаги, данные ей Лолой, она проштудировала тщательно и вообще всегда отличалась умом и сообразительностью, – но, насколько я помню, маниока – довольно опасное растение. Ее употребление вызывает глазные болезни, верно?

– Вы имеете в виду амблиопию, расстройство зрительного анализатора. Но это заболевание…

– Функциональное расстройство? – перебила Бамберли Петронелла, но аудитория не обратила внимания на ее уточнение, поскольку в этот момент Джерри Торн, совершенно рефлекторно, принялся трогать свои глаза. Не удивительно – недавно он пережил конъюнктивит, а теперь достал солнцезащитные очки и надел их, пытаясь прикрыть глаза от яркого света. Чудесно! В этих очках, прикрывающих глаза, он выглядит угрожающе. И, словно подчиняясь невидимому приказу Петронеллы, Ян переключился на другую картинку, дав зрителям в полной мере насладиться видом этого чудовища, прячущегося за темными стеклами.

– Да, – пытался продолжить Бамберли, – но наш «нутрипон» защищен…

– Секундочку! – произнесла Петронелла.

Это слово было на мониторе телесуфлера, но ей не требовались напоминания – сама ситуация была полна скрытых возможностей.

– Я хотела уточнить, – сказала она. – Ведь маниока содержит цианид, не так ли?

– В сыром виде – да. Но не после тщательной обработки.

Бамберли обильно потел. Петронелла с нетерпением ждала момента, когда он начнет ерзать на своем месте – как уже заерзали его спутники.

– То есть вы утверждаете, что соответствующая обработка делает маниоку полностью безопасной, так?

– Именно!

– Но детали процесса – это, как я полагаю, коммерческая тайна. Или мы можем о них узнать?

– Господи! Да ничего там нет секретного! Просто я боюсь, что технические подробности…

Сделав секундную паузу, Петронелла продолжила:

– Итак, вы – специалист по гидропонике и выращиваете сырье на гидропонной ферме, так?

– Абсолютно верно.

– Это означает, что вы выращиваете его в искусственных, контролируемых условиях, на песке или целлюлите, в растворе питательных химических удобрений. Именно все это и именуется гидропоникой, верно?

Иголку за иголкой Петронелла вонзала в уши аудитории, лишь за несколько минут до этого насладившейся рекламным роликом «Пуританина» и предлагаемой им здоровой, природной еды, которая выращивается на открытом воздухе, в естественном грунте.

– Ну, в общем, да… – пробормотал Бамберли, который начинал чувствовать себя весьма неуютно. Краем глаза он заметил, как сидящий рядом с ним толстячок Гринбрайер бровями сигналит ему – давайте теперь я, я справлюсь!

Ну нет, детка! Мы не станем помогать шайке из конторы «Спасем Землю», которая хочет оправдаться перед африканцами и доказать им, что это не они устроили геноцид в чужой стране. И Бамберли мы помогать не станем! Пусть его акционеры видят, на что эти ублюдки тратят их денежки! Нет, детка! Мы здесь не для этого собрались!

Хочешь понять, для чего? Подожди минутку – и увидишь!

Вновь сладчайше улыбнувшись, Петронелла продолжила:

– Безусловно, есть причины, по которым вы выращиваете маниоку именно так, как вы это делаете. Вы полагаете, что данная технология позволяет сократить количество цианида в исходном продукте?

– Нет, дело не в этом. Главная причина, по которой мы разработали данную технологию, состоит в том, что маниока исключительно востребована в регионах, где чаще всего свирепствует голод, и…

– То есть все, что вы изготавливаете, вы отправляете за границу, так? – вставила Петронелла с хирургической точностью, и глубокий вдох, который Бамберли приготовил, чтобы логично перейти к следующему фрагменту своей заготовленной речи, пришлось использовать с иной целью.

– Да, – сказал он, едва не поперхнувшись, – все, что мы делаем, обеспечивает программы помощи.

– Стало быть, для вас это – некоммерческие проекты, – продолжала Петронелла, заранее зная официальный ответ на свой вопрос. – Но ведь вы – один из богатейших людей мира. Если верить последнему ежегодному отчету, «Трест Бамберли» распоряжается активами, превышающими полмиллиарда долларов. И вы не получаете прибыли от участия в программах помощи?

– Никоим образом! Единственная наша цель – покрыть издержки. Нам не нужна гидропонная ферма, чтобы получать прибыль.

– Но почему?

Вопрос повис в воздухе, словно нож, занесенный для удара.

– Прошу прощения?

– Я спросила, почему? Все ваши прочие предприятия приносят прибыль, и, если этого не происходит, вы от них избавляетесь. Например, в прошлом году вы расстались с сетью супермаркетов в Теннесси, потому что в течение двух лет прибыль была нулевой. Так?

– Да, так, – ответил мистер Бамберли и, вытащив платок, отер лицо – именно этого так боялись Торн и Гринбрайер, молившие Бога, чтобы босс не полез в карман. Но под лучами ламп, специально поставленных для этой цели, было так жарко!

– Я рассматриваю это, – продолжил он, – как… как благотворительное предприятие, если хотите. Самый простой способ помочь людям. Почему бы мне не делать этого, если я удачлив в других своих начинаниях?

– И для вас это, как я полагаю, не единственный способ реализовать свою любовь к человечеству в рамках благотворительных проектов, верно? – промурлыкала Петронелла.

– Конечно, нет! Я считаю, что любой человек… Я имею в виду – я христианин, а все христиане должны верить в то, что мы, дети Господа нашего, созданные по образу и подобию его, и, как утверждал поэт, ни один из нас не является островом, а все мы есть часть единого материка… так сказать.

Бамберли чувствовал себя жутко неловко, как и любой, кто, исповедуя определенную религию, вынужден признавать этот факт перед анонимной миллионной аудиторией. Тут нужно быть искренним, хотя эта искренность и болезненна.

– Да, мне говорили, что вы окружили себя мальчиками-сиротами. Их у вас сейчас уже восемь.

– Вы имеете в виду моих приемных сыновей? О да! Это ведь совершенно разные вещи – отправлять помощь в дальние страны и приглашать нуждающихся в свой собственный дом.

Бамберли говорил, сопровождая каждое слово помаргиванием.

Сидящий в аквариуме Ян отчаянно жестикулировал: не трать время на его добродетели. Да пошел ты к черту! Может, это последний шанс поймать этого толстосума на крючок, пока зрители из южных штатов не завалились спать.

– Недавно в нашем шоу мы говорили о проблеме усыновления в связи с успехом программы «Дубль-В». Вы являетесь ее сторонником?

– В общем-то, нет, поскольку, в конце концов, в этой стране очень много сирот. И, что еще хуже, детей, просто брошенных родителями.

– Да, это проблема, которая тревожит всех, не так ли? В прошлом месяце в нашем шоу участвовал социальный работник, который говорил об этом в связи с бандами темнокожих подростков, которые терроризируют центры наших городов. Она сказала, что тысячи этих неприкаянных душ страдают не меньше усыновленных ребятишек из Азии. Но ваши… ваши сыновья. Они же не темнокожие, верно?

Мертвая тишина. Достаточно долгая, чтобы нанесенный мистеру Бамберли укол загноился.

– Ну, это я так, к слову, Джейкоб! – проговорила Петронелла. – Ваша личная жизнь неприкосновенна, и если белый протестант предпочитает белых протестантских детей, то имеет полное на это право.

Гноится укол, гноится…

– Но давайте вернемся к главной теме нашей дискуссии.

Это было одно из самых любимых ее слов. Острые на язычок гости умудрялись вбросить более точный термин – «допрос», но сегодня Петронелла была в отличной форме, и хотя Торн был бледен и весь трясся, а Гринбрайер разве что не выпрыгивал от ярости из своего кресла, ни один из них ее не перебивал. Может быть, и не стоит подавать на Гвидо в суд! Нет, как говорится, худа без добра.

– Итак, – продолжила Петронелла, – как бы вы могли ответить на обвинение в том, что ваш продукт, отправленный в Ношри, был отравлен?

– Да будет мне Бог свидетелем, но наш «нутрипон» – это абсолютно безопасная и очень вкусная еда.

Проговорив это, мистер Бамберли выпрямился и выставил вперед подбородок, словно собрался походить на Уинстона Черчилля.

– Я рада это слышать. Но вы или ваши сотрудники были в Ношри? Вы проводили собственные разыскания?

Конечно, нет! Как они могли, если Кайка выставил из страны всех американцев, да еще и разорвал дипломатические отношения?

Мистер Бамберли уже непрерывно дрожал, и камеры заметили это обстоятельство.

– Увы, это было невозможно, – проговорил он. – Но наша система контроля за качеством соответствует самым строгим стандартам, и мы проверяем наш продукт на всех стадиях производства.

– То есть партия продукта, о которой мы говорим, была отравлена уже после того, как покинула ферму, так?

– Я вообще не признаю того факта, что она будто бы была отравлена!

Попался! Слово не воробей, вылетит – не поймаешь! А какой удар происходящее нанесло Торну и Гринбрайеру! И все это увидит аудитория, потому что Ян вновь надвинул камеры на героев шоу – убийца, зажатый между двумя ворами. Ведь мало кто не знал о его гигантских особняках, роскошных лимузинах, частных самолетах…

– Это ваше право, – сказала Петронелла, – но мы хотели бы провести эксперимент, который, вероятнее всего, не будет воспринят как строго научный, но кое-что покажет нашим зрителям.

Говоря так, Петронелла намеренно отделила себя и аудиторию от гостей студии. Первая камера в этот момент придвинулась к ней вплотную.

– Сегодя мы отправили одного из членов нашей команды в Международный аэропорт имени Кеннеди, где партия вашей маниоки грузилась на самолет. Мы купили упаковку «нутрипона».

Не целый ящик. Коробку «нутрипона» со вкусом хлопьев, которые подают на завтрак.

– Мы заплатили столько, сколько было обозначено в накладной, восемьдесят три доллара… О, не волнуйтесь, мы никого не ограбили. Более того, наш человек компенсировал изъятие «нутрипона», вложив в груз продукты на ту же стоимость – порошковое молоко, сушеные яйца, муку. Затем мы привезли «нутрипон» сюда, точно соблюдая инструкции по транспортировке и употреблению продукта, и вот вам результат. Итак! Лола!

Оправившаяся от полученных перед началом передачи тычков и более не хнычущая, вышла, широко улыбаясь, Лола с подносом, на котором легким дымком исходила большая миска, лежали ложка и нож, а также стоял небольшой графин. Стакан воды у Бамберли уже имелся.

– Джейкоб, прошу вас, отведайте образчик того, что вы поставляете через благотворительные организации. Можете сделать это для нас?

– Конечно!

А что еще он мог сказать? Потирая влажную шею под воротом рубашки, он собирался было добавить, что только что плотно пообедал, но вряд ли стоит это делать, когда речь идет о голодающих миллионах (а по всей стране люди говорили, с сомнением разглядывая героя передачи: «Восемьдесят три доллара? За этот навоз?»).

Поэтому он остановился на компромиссном варианте и сказал:

– Незадолго до передачи я пообедал, и особого аппетита у меня нет, но я буду рад доказать, что наша продукция абсолютно безопасна.

Торн и Гринбрайер выглядели испуганными, особенно последний, который уже жалел, что так плотно накормил своего босса. Он беспокоился не из-за «нутрипона», а из-за баклажанов в масле и особенно омаров. Сегодня, когда употребляешь в пищу что-то, выловленное в море, играешь в азартную игру – даже если продукт защищен сертификатом Управления по санитарному надзору.

– Вот и славно, Джейкоб! – не без иронии произнесла Петронелла. – Уважаемая студия! Запомните этот момент: один из богатейших людей нашей страны пробует образчик пищи, которую мы отправляем за границу людям, умирающим от голода. Потом, в конце нашего шоу, мы спросим у Джейкоба, как ему этот неожиданный ужин.

И Пет не могла отказать себе в удовольствии потереть под столом руки, но только тогда, когда камера отошла от нее.

И вдруг…

– Какого черта? – негромко спросила она в микрофон, предназначенный для экстренной связи с аппаратной и установленный на правом подлокотнике ее кресла. Ян отчаянно размахивал руками, и тут из динамика, расположенного прямо под аквариумом, раздался голос:

– Дамы и господа! Боюсь, мы вынуждены прервать наше шоу. Пожалуйста, проследуйте к выходам из студии. Нас предупредили о том, что в здании заложена бомба. Мы понимаем, что это, скорее всего, ложная информация, но тем не менее…

Раздались крики. В панике толпа бросилась к двери, одна из створок которой под натиском бегущих слетела с петель и, падая, опрокинула на пол какую-то девушку. Та отчаянно закричала, но бегущие смяли ее, сломали несколько ребер и нос, а руку оттоптали так, что она превратилась в кровавое пенящееся месиво.

Но всем остальным удалось вырваться – обстоятельство, которое заботило их более всего.

– Бомба предназначалась для вас, мистер Бамберли, – сказал Ян Фарли, когда он, Петронелла и прочие люди из числа телеперсонала выходили на улицу из служебного подъезда.

– Что? – переспросил Бамберли, который выглядел белее, чем его «нутрипон», и весь был какой-то опухший, словно переел чего-то с дрожжами.

– Именно так, – подтвердил Ян. – Кто-то позвонил, сказал, что он черный, что он родственник людей, которых вы отравили в Африке, и что он собирается за них отомстить.

Февраль

Хвалебное слово биоциду

Когда великий наш король в чужие страны поспешил,

Нечистых ворогов орду мечом каленым поразил,

Кровавой тризны смрадный чад восстал над вражьею

землей,

И весть о том по тем краям холодной поползла змеей.

И в сопредельных городах раздался заунывный вой,

И стали королю грозить враги смертельною бедой,

Но, словно божий бич, огнем прошел по вражьим землям он,

Сто десять тысяч поразил и опрокинул царский трон.

В огне священном млад и стар горели заживо в те дни,

Ведь воле короля, увы, вотще противились они.

И запустелые поля покрылись пылью городов,

И храмы вражеской земли пылали в пламени костров.

Царила смерть по всей земле, и лишь в холодных небесах

…………..…воронов царил.…………………..…… унылый прах.

……………………………………………………………………………..……………

……………………………………………………………………..……………………

И воротившийся король, созвав дружину на погост,

К ней говорил: «…………………………………………………………….

…………………………………………………..……………………………………

……….……………………… отныне только смерть права».

Хроника великих странствий, прошлым летом совершенных королем нашим в восточных землях, 939 год (текст поврежден; более поздняя, частично восстановленная копия снята писцом уже после нашествия Вильгельма Завоевателя)

Это ранит меня все больнее

Вчера, поминутно хватаясь за сердце, Фелан Мерфи стоял рядом с доктором Адвоусоном, пока тот спорил с приехавшим правительственным чиновником. Повсюду царил дикий холод; выдалась самая холодная и самая длинная зима за последние десять лет. Пастбища были в ужасном состоянии. Некоторые все еще лежали под снегом после рекордных ноябрьских снегопадов, а те, что освободились от снега, выедены подчистую. Чтобы сохранить свои стада, он должен был покупать сено и разбрасывать его по полям. Сено было невероятно дорогим, потому что и в прошлом году земля была в плохом состоянии, особенно луга. Кто-то говорил, а потом это пропечатали в газете «Индепендент», что все это произошло из-за дыма фабрик, расположившихся недалеко от аэропорта Шэннон.

Но чиновник сказал, что ничего об этом не знает.

Сегодня он вернулся, на этот раз с солдатами. Рынок в Болпенни прикрыли. Солдаты установили на обочине дороги большой плакат со словом «КАРАНТИН».

Ночью умерло еще несколько коров – их животы вздулись, изо рта и ноздрей текла кровь, кровавые потеки намерзли под хвостами. Перед тем как детям позволили отправиться в школу, они должны были опустить подошвы своих башмаков в таз с молочного цвета дезинфицирующим раствором. Тем же самым раствором обработали шины школьного автобуса.

Солдаты взяли ломы с лопатами и в замерзшей земле принялись копать ямы, после чего подтащили к ним большие мешки с негашеной известью. Коровам, которые не в состоянии были двигаться самостоятельно, к голове приставляли мощный электропистолет: бах – и готово!

И минутой позже: бах – и снова готово!

Брайди проплакала всю ночь, а дети, сами не зная почему, плакали вместе с ней.

– Грязные идиоты! – хрипло повторял и повторял, жуя кончик трубки, стоявший рядом с Феланом доктор Адвоусон. – Я сделал все, что мог, чтобы их остановить. Но они же идиоты!

– Вам положена компенсация, – говорил между тем чиновник, вписывая в длинную печатную форму детали, относящиеся к убитым животным, после чего солдаты принялись оттаскивать трупы к ямам.

Продолжающийся спор

…отправился этим утром в Гондурас. Наш корреспондент задал вопрос Президенту относительно принятого им решения, на что глава государства, который на ежегодном банкете по поводу своего дня рождения собирается произнести речь, посвященную проблемам помощи зарубежным странам, заявил: «Эти недоумки из «Тупамарос» должны понимать: если ты кусаешь руку дающего, рано или поздно она станет кулаком, который разобьет тебе физиономию». Растет давление на Организацию Объединенных Наций с требованием провести расследование инцидента в Ношри. Если это не будет сделано немедленно, трейниты совместно с темнокожими боевиками, о чем свидетельствуют многочисленные телефонные звонки в наши студии и анонимные письма, собираются организовать атаки на самолеты, которые повезут очередные партии помощи. Тем не менее есть надежда, что проблема будет решена и без расследования. Известный ученый доктор Луи-Мари Люваль, который сегодня утром в Париже осматривал группу выживших…

По мере готовности: огонь!

– Нет, Пег! Это не пойдет! – сказал Мел Торранс и громко чихнул.

Она посмотрела на него. В глазах ее стояла боль, и она понимала, что Мел видит эту боль, и ненавидела себя за то, что не смогла ее скрыть. Мел протянул Пег черновик статьи, которую та подготовила, но она не взяла ее, и тогда он бросил листы на стол, а они соскользнули с его края и, упав на пол, широко раскинулись по ковру, словно крылья большой усталой птицы.

– Мне надоело твое упрямство по поводу этого недоумка! Джонс умер еще в декабре, и полиция доказала, что он был под наркотой. Я не собираюсь подставлять газету и печатать твои дурацкие фантазии о том, что его якобы отравили!

– Но…

Мел подошел к Пег вплотную.

– Слушай, ты! Этот Джонс был трейнитом, так? А эти вонючие трейниты всем осточертели. Они блокируют улицы, мешают бизнесу, занимаются саботажем. Они уже пошли на убийство!

– Ерунда!

– А тот парень в Сан-Франциско прошлой осенью? Он что, не умер?

– Он собирался застрелить женщину, причем безоружную.

Пег дрожала с ног до головы.

– Он умер от ожогов кислотой. И ты хочешь сказать, что эти сукины дети имеют право взять закон в свои руки? Нашлись мстители! Или что, к нам возвратились практики линчевателей?

– Я…

– Именно так! – не унимался Мел. – Любая толпа трейнитов – потенциальные линчеватели. Мне глубоко плевать на их мотивы, но я сужу по результатам: они все громят, все жгут, а если им нужно, то и убивают!

– Настоящие убийцы – это те, кто губят наш мир и набивают на этом свои карманы, а сами травят нас и хоронят под грудами отходов.

– Ты что, трейнит, Пег?

Отойдя на шаг назад, Пег провела ладонью по лицу.

– Мне кажется… я им сочувствую, – сказала она наконец. – В Лос-Анджелесе нельзя иначе. Пляжи загажены нефтью и канализационными стоками, воздух такой, что без маски не выйдешь, от водопроводной воды на милю несет хлоркой.

Под кожей на лбу Пег вновь началась пульсация. Чертов синусит!

– Согласен, в твоих словах есть доля правды, – смягчил свой тон Мел Торранс. – Прошлым летом у нас в саду в Шерман-Оукс погибла половина всех цветов – откуда-то дул ветер с дефолиантами, и мы даже не смогли сделать компост из того, что осталось. Да, мы живем не в раю. Но не стоит окончательно превращать его в ад. А именно это и делают трейниты! Они не предлагают взамен того, что мы имеем, что-то хорошее. Если бы они это сделали, я первым подписался бы под их программой, как и большинство здравомыслящих людей. Но они только громят все и оставляют после себя руины.

Он вновь чихнул, выругался и выхватил из ящика стола ингалятор. Чувствуя себя совершенно беспомощной, Пег сказала:

– Ты просто не понимаешь того, что они хотят сделать. И если бы ты получше знал Децимуса, ты бы…

– Я слышал о Децимусе все, что хотел услышать, – рявкнул Мел. – Даю тебе последний шанс, Пег. Или ты слезаешь с этой своей лошадки и начинаешь делать хорошую работу, как ты всегда это делала, или уходи!

– Я ухожу.

– Отлично! Всего хорошего! Я позабочусь, чтобы бухгалтерия выдала тебе месячный оклад в качестве выходного пособия. А теперь собери этот мусор с моего ковра и уходи. Я занят!

В коридоре навстречу ей с кресла поднялась хорошенькая цветная девушка.

– Вы, должно быть, Пег Манкиевич, так? – сказала она. – Я – Фелиция Джонс. Что с вами? Что-то случилось?

– Меня уволили, – с горечью в голосе сказала Пег.

– Ничего подобного! – раздался крик из-за полуприоткрытой двери. – Я все слышал. Ты сама уволилась!

Естественный продукт – естественный вид

Вы когда-нибудь изучали то, что написано мелким шрифтом на коробочке с косметическим средством? Пытались произнести эти слова, от которых сводит челюсти? А было у вас так: на вечеринке или на свидании с интересным вам мужчиной вы выглядели хуже, чем могли бы, потому, что не сумели справиться со своим страхом относительно того, что означают названия этих химикатов?

Но вы легко произнесете название того, что мы добавляем в МАЙЯ ПУРИНА!

Попробуйте сделать это прямо сейчас! Скажите: ЕСТЕСТВЕННЫЙ ПРОДУКТ! Скажите: ЛЕПЕСТКИ СВЕЖИХ ЦВЕТОВ! Произнесите: РАСТИТЕЛЬНЫЕ ЭССЕНЦИИ! Видите? У вас получается! А поскольку у вас получилось, люди это заметят!

Владелец всегда на девять десятых прав

– Изыди, Сатана! – проревел священник.

Он был изможден, небрит, его сутана была покрыта грязью и засохшей кровью. Встав на пути подъезжающего джипа, он поднял иссохшей рукой крест. Позади священника стояли люди из его деревни – испуганные, но решительные, вооруженные – кто старым ружьем, кто топором, а кто мачете или ножом.

Из джипа вышли двое.

Одного звали Ирвинг С. Ханниган, и он приехал из Вашингтона, чтобы расследовать обстоятельства гибели Леонарда Росса.

Ему очень не нравилось это задание. Изучать причины чьей-то смерти в этих краях – все равно что пытаться уловить пригоршню дыма, потому что каждый, кто, как ты полагаешь, мог бы что-то прояснить в твоем деле, как только речь заходит об обстоятельствах и причинах, теряет связь с реальностью и начинает болтать об ангелах и Царице Небесной.

Второго вышедшего из машины человека звали майор Хозе Консепсьон Мадариджа де Кризо Гарсия. Был он младшим сыном одного из крупнейших в стране землевладельцев и воспитывался с младых ногтей в уверенности, что толпа обязана слушаться каждого его слова.

– Дай пройти, старый дурак! – прошипел он, подойдя к священнику. – Быстрее!

Но священник не отступал и не сводил с майора своих глаз, пронизанных кровавыми жилками. Почувствовав, что столкнулся с чем-то совершенно неожиданным, майор обернулся за поддержкой и советом к американцу. Ханниган, вероятнее всего, был детективом, шпионом или по меньшей мере правительственным агентом, а потому, конечно же, владел навыками общения с простым народом, недоступными аристократам и офицерам.

– Эти люди непохожи на членов группы сопротивления, – сказал американец. – Скажите им, что мы привезли еду.

Может быть, оно и так, а может, и иначе! Этих членов организации «Тупамарос» не отличишь от обычных людей – то он слуга, то повар, то клерк в супермаркете! Но как дойдет до дела, тут только и держись! Хотя идея хороша – для человека из толпы собственное брюхо всегда было главной заботой.

И он сказал успокаивающим тоном:

– Отец! Мы пришли, чтобы помочь твоим людям. Правительство послало нас с едой и лекарствами.

– Нам уже оказывали такую помощь, – пророкотал священник. Он выглядел так, будто не спал больше месяца. – Вы привезли святую воду из Ватикана?

– Что?

– Вы привезли святые реликвии, которые могли бы испугать Сатану и его приспешников?

Майор в недоумении отрицательно покачал головой.

– Они сами – слуги Сатаны! – провозгласил крупный мужчина, который до этого стоял позади толпы с пистолетом в руке. Теперь он протолкался вперед и встал бок о бок со священником.

– Весь город битком набит злыми духами! – проговорил он. – Мужчины, женщины, даже дети находятся в их власти! Мы видели, как демоны проходят сквозь стены, входят в наши дома, даже проникают в церковь!

– Истинно так! – воскликнул священник и еще крепче сжал крест.

– Они сошли с ума, – негромко произнес майор, обращаясь к своему спутнику. – Или притворяются. Может быть, дадим залп поверх голов?

Ханниган скривился.

– Если они чокнулись, это не поможет, – сказал он. – Если нет, то лучше поиграть еще. Попробуйте.

Вздохнув, майор вновь обратился к священнику – понятно, кто тут был главный. Но тот вдруг взял и плюнул в пыль у ног майора.

– Мы не хотим иметь дела с тобой или твоими иноземными хозяевами. Отправляйтесь к епископу, если он сможет на минуту оторваться от своей любовницы. Идите к кардиналу, если он не слишком занят едой. Скажите им, что бедная деревня Сан-Паулу захвачена нечистой силой. Принесите нам то, что сможет ее изгнать. А пока мы будем исполнять свой долг – долг молитвы и поста.

Толпа ответила гулом согласия.

– Да, но пока вы поститесь, – влез Ханниган на своем беглом испанском, – ваши дети могут умереть с голоду!

– Лучше умереть с голоду и отправиться на небеса, чем жить во власти Сатаны и его слуг, – прошипел мужчина с пистолетом. – Святая вода из Рима – вот что нам нужно. Пусть ее привезут нам на вашем самолете.

– Но вы же можете благословить еду, что мы привезли, – настаивал Ханниган. – Окропите ее водой из вашей церкви!

– Мы прокляты! – почти простонал священник. – Здешняя святая вода перестала быть святой. Пришло время Антихриста!

Неожиданно раздался выстрел. Чисто рефлекторно Ханниган и майор упали на землю, а из джипа поверх их голов полетели автоматные очереди – солдаты принялись палить в священника и толпу, которые пали на землю, словно колосья под серпом жнеца.

В конце концов, они наверняка были членами «Тупамарос», местной радикальной демократической партии.

Настойчивое предложение помощи

Уже в третий раз Филип Мейсон оказался в навевающей самые безрадостные мысли приемной клиники на Маркет-стрит, стены которой были украшены постерами, предупреждающими о последствиях случайных связей. Но в этот раз в клинике никого не было. До этого клиника буквально кишела молодняком, а сейчас здесь ждал своей очереди только один пациент, которому, в отличие от обычного местного контингента, было уже под сорок. Он был хорошо одет, имел уже округлившееся брюшко и в целом относился к тому социальному кругу, к которому относился и Филип Мейсон.

Не успел Филип найти прибежище за раскрытым номером журнала «Сайентифик Америкэн» или «Нэшэнел Джиографик», как незнакомец поймал его взгляд и улыбнулся. Незнакомец был темноволос, кареглаз, чисто выбрит и особенно ничем не выделялся, кроме двух вещей – он был, очевидно, совсем не беден и на тыльной стороне его левой руки отчетливо был виден небольшой круглый шрам. След от пули?

– Доброе утро! – произнес незнакомец самым обыденным тоном. Как бы сам Филип хотел владеть искусством управления собственным голосом! Но – увы! Весь мир словно обрушился на него. Денис постоянно дуется на него из-за его поведения. Лавина, сошедшая на Тауэрхилл, породила лавину заявлений на страховое возмещение ущерба, и он пока даже не решается вывести суммарные значения потерь. А еще…

Этот долбаный Клейфорд! Конечно, он сэкономил на страховой оценке собственного недомогания и может гордиться маленькой, но победой. Но это – пиррова победа. Филип вновь нырнул в глубины журнала, который читал.

Через несколько минут его позвали в кабинет, и он в очередной раз стал жертвой унизительной лечебно-массажной процедуры, когда одетый в стерильную перчатку палец проникал в его анус, и капля секреции из простаты капала на стеклянную пластинку. Последние дни наблюдалось улучшение, а этим утром – вновь все стало хуже, и Денни…

Ну, хватит об этом! Филип оказался в кабинете доктора Макнейла. Тот был моложав, общителен, начисто лишен предрассудков. Филипу нравился этот врач, который был на несколько лет моложе его самого и держал дурацкую фигурку шотландского волынщика на уголке своего стола. Когда Филип пришел в этот кабинет в первый раз, он слова не мог сказать, и Макнейл разговорил его за минуту, внушив – ну, по крайней мере, на то время, что Филип находился в кабинете, – что такое может с любым случиться и что стыдиться здесь совершенно нечего, а вылечиться можно в два счета. Конечно, если не запускать.

– Ну, как дела? – спросил Макнейл, принимая из рук Филипа файл, в котором тот принес результат утреннего анализа. Филип рассказал.

– Понятно, – покачал головой Макнейл, покусывая нижнюю губу. – Мне думается, это неудивительно. – Штамм «г», который вы поймали (он всегда говорил «г», а не «гонорея»), очень хорошо сопротивляется лечению.

– О господи! Вы хотите сказать, что я пока не вылечился?

– Пока нет. Так, по крайней мере, говорит результат анализа.

Доктор Макнейл захлопнул файл, таким образом поставив точку и отправив в архив прошедший и завершившийся этап постигшей Филипа катастрофы.

– И, как и раньше, никаких признаков сифилиса, что очень хорошо – иногда эти спирохеты ведут себя совершенно отвратительно. Эй, послушайте! Не нужно делать вид, будто миру пришел конец!

Доктор усмехнулся и откинулся на спинку кресла.

– Боюсь, ваша проблема становится все более общей. Вы ведь не фанатик здорового питания, верно?

– Да нет, не особо! – пробормотал Филип. – Нет, мы частенько закупаемся у «Пуртанина», но…

Какое отношение все это имеет к венерическим заболеваниям?

– Я так и думал. Вы могли бы отделаться более легко, если бы ели только естественную пищу. Видите ли, происходит вот что: допустим, вы подцепили инфекцию и заболели. Не обязательно тем, что у вас сейчас. Скажем, у вас панариций или больное горло. А в том, что вы едите, предположим, содержится большой объем антибиотиков. Особенно, как вы знаете, их много в курице, но также есть и в свинине, и даже в говядине. Антибиотики же способствуют выделению в вашем организме и укреплению наиболее стойкого к лечению штамма, и, когда вы приходите к нам, чтобы мы повоевали с этими микробами, они уже вооружены и показывают нам нос. Вы меня понимаете?

Филип рассеянно кивнул – он думал о Денис и детях.

– И тем не менее беспокоиться не о чем, – сказал доктор, вновь раскрывая файл. – Мы все равно обгоняем их. Еще кое-какие карты в рукаве у нас есть.

– Моя жена… – прошептал Филип.

– Судя по сегодняшнему анализу, – продолжал доктор, словно не слыша Филипа, – нам следует отправить ваш материал на посев. Послушайте! Вы можете прийти завтра? Нужно проверить ваши культуры. Не исключено, что придется поколоться, и мы должны знать, как вы будете реагировать.

Наконец доктор сделал вид, будто осознал, что его перебили.

– А, да! Ваша жена! – сказал он. – Она что, ничего не знает?

– Увы, нет! – признался Филип, с трудом скрывая отчаяние. – Конечно, она пьет пенициллин, поскольку я сказал, что подцепил гепатит. Она хотела спросить, почему лекарства не пьют и дети, но мне удалось замять разговор. Правда, Джози – это моя дочь – этой ночью заболела, и…

– Послушайте! Неужели вы надеетесь, что вам удастся удержать все в тайне? – спросил доктор. – Я предупреждал вас – все может пойти вразнос! И еще: не хотите ли сократить расходы? Я послал бы ваш диагноз и результаты анализов вашему врачу, и он…

– Это Клейфорд, – сказал Филип упавшим голосом.

– О черт! – произнес Макнейл и прикусил губу. – Совсем забыл. Это тот тип, что вечно нос задирает? Тот, что религиозен до мозга костей? Да, такие к нашему брату и на пушечный выстрел не подойдут. Это все равно, как если бы священника попросили благословить ведьму!

Он передернул плечами.

– Ну что ж, в таком случае… Возможно, это небольшое нарушение врачебной этики, но, если мы хотим избавить людей от излишних хлопот и неприятностей, я не считаю это неправильным. Так вот, если вы согласитесь, я мог бы вести вас и вашу жену частным образом. Я работаю в этой клинике неполный рабочий день, но считаю свою работу здесь вещью для себя принципиальной. Чтобы быть в курсе всего. Я учился в Англии.

Филип кивнул. В речах доктора он заметил много англицизмов, хотя произношение у него было чисто американское.

– И что вас заставило переехать сюда? – спросил Филип.

– Многие считают, что со здравоохранением там полная беда. Но это не так, – усмехнулся Макнейл. – Там есть, конечно, свои недостатки, но здесь их не меньше. Допустим, местные врачи – тот же Клейфорд – чувствуют себя оскорбленными, если пациент заболевает не в часы его приема. Зато в Англии, если ты откажешься отправиться к больному домой, тебя тут же вышвырнут из реестра врачей… Нет, просто моя мать – американка и после смерти отца решила вернуться в родной город. И когда мне исполнилось двадцать шесть, я приехал к ней.

Почему в двадцать шесть? А, понятно! Призывной возраст!

Макнейл встал.

– Подумайте! Я попытаюсь максимально смягчить проблему в том, что касается вашей жены, но вынужден настаивать: вы обязаны ей открыться. Всего хорошего!

– Плохие новости, – услышал Филип возле своего уха, когда спускался по лестнице. Клиника располагалась на втором этаже, над магазином, который торговал спортивным снаряжением и изделиями из кожи.

– Что? – переспросил Филип и, повернувшись, увидел того самого типа, что был в приемной.

– Я сказал: плохие новости, – отозвался незнакомец. – Понял это по тому, как вы ссутулились.

– Пошли к черту! Не ваше это дело!

– Отлично сказано! Да у меня у самого дела дерьмо. Пойдемте выпьем?

– К черту, я сказал!

– Далеко идти не придется. Я уже у черта в гостях. В самом пекле, – сказал незнакомец неожиданно серьезно. – А вы?

Он помолчал и продолжил:

– Мне тридцать семь, но за все это время я ни разу не подцепил ничего подобного, хотя сегодня это так же распространено, как насморк, и можно было бы лишь весело посмеяться.

Насморк у незнакомца, по-видимому, тоже был, если судить по тому, что звук «н» он произносил как «д», в нос, как простуженный.

– Но все это длится уже четыре месяца. Микроб оказался слишком стойким.

– Четыре месяца?

Филип был ошарашен. Он представил, что его история может продлиться такой же срок, и пошатнулся, еле устояв на ногах.

– Они дают мне по шесть миллионов единиц какого-то нового чудодейственного лекарства, – продолжал между тем незнакомец. – Жжет как огнем, но, по крайней мере, я начал выздоравливать. Так как насчет того, чтобы выпить?

Филип колебался.

– Меня зовут Алан Проссер, – представился незнакомец. – Компания «Проссер». Насосное оборудование, канализационные трубы, средства утилизации мусора – всякое такое…

– О господи! – вспомнил Филип. – Мы ставили в доме ваше оборудование. Помню. Но я встречался не с вами, а с…

Он наморщил лоб.

– С Бадом Буркхартом? – спросил Проссер.

– Точно! Он ваш партнер?

– Бывший.

Проссер горько ухмыльнулся.

– Бросил меня, – сказал он. – Теперь он управляющий новым отделением «Пуританина»… Но вы сказали «мы ставили». Вы что, женаты?

– Да.

– Тогда, наверное, мне не стоит рассказывать вам о своих бедах.

– Почему?

– Я тоже был женат.

Лицо Проссера вдруг потемнело и покрылось морщинами, словно десять лет пролетело между тем, что он сказал, и тем, что собирался говорить. Подняв левую руку, он показал Филипу ладонь. На ладони, как раз напротив шрама на тыльной стороне, было пятно, подобное клейму.

– Что случилось? – нерешительно спросил Филип.

– Ее застрелили. Той же пулей, что оставила след на мне. Мы случайно попали в толпу трейнитов, которые шли с демонстрацией, и какой-то национальный гвардеец, любитель пострелять по живым мишеням, пальнул не глядя… О, это старая история. К счастью, Белл не могла иметь детей. Так как насчет того, чтобы выпить?

– Хорошо. Но только по одной! А то станет хуже.

– Черта с два! Хуже станет, если не выпьем!

Незаменимые помощники

Сорт А: МЕКСИКАНСКИЕ МЕДОНОСНЫЕ ПЧЕЛЫ – 169,95 доллара за галлон.

Сорт 1: ЕВРОПЕЙСКИЕ ПЧЕЛЫ – 220 долларов за галлон.

Лучшее качество: ИРЛАНДСКИЕ ЗЕМЛЯНЫЕ ЧЕРВИ – 67,50 доллара за кварту.

ГАРАНТИРОВАННАЯ жизнеспособность после доставки! Завод «Плодородие!». Сан-Клементе, Калифорния (лицензия Совета по сельскому хозяйству штата Калифорния).

Сломленные разумом

После случая коллективного сумасшествия, который пришелся в Ношри на самый канун Рождества, Люси Рэмидж некоторое время продолжала работать, как и те из сотрудников организации «Спасем Землю» и членов команды ООН, которые не были депортированы. Получилось так, что все, что они смогли сделать за те четыре месяца, что предшествовали катастрофе, было стерто – словно кошка языком слизала. И если быть откровенным, все стало даже хуже. Когда она только приехала, люди охотно выходили оттуда, где они прятались, – из полуразвалившихся хижин, разбитых машин, сломанных автобусов, землянок; выходили и обращались за едой и медицинской помощью. Теперь они всячески уклонялись от контакта, оставались в своих укрытиях и смотрели оттуда на мир безумным, недоверчивым взглядом, широко раскрыв обведенные белыми кругами глаза. Чтобы убедить человека поесть, ты должен был сначала сам взять и проглотить немного того, что ты принес. Они позволяли перевязать рану, но наотрез отказывались от применения мазей или дезинфицирующих средств. А заставить их что-то принять внутрь было делом совсем уж немыслимым. Все местные единодушно решили – они стали жертвами ужасной магии.

Кое-кто действительно сошел с ума. До конца своих дней они были обречены со стонами таскаться по округе, неожиданно впадать в слезливость и до посинения орать от страха при виде какого-нибудь насекомого.

Кстати, в Ношри вновь появились насекомые, исчезнувшие было на время войны.

Сразу после окончания острой фазы кризиса Люси подверглась допросу со стороны весьма враждебно настроенных правительственных чиновников. Желая как можно скорее вернуться к людям, которые нуждались в ее помощи, она постаралась сжато и понятно записать результаты своих наблюдений, которые и передала властям.

«Характерные симптомы? – писала она. – Они включают в себя обильное потоотделение, лицевые тики, периодическое спазмирование длинных мышц бедра и голени, а также ярко выраженное расширение зрачков. Рвота? Лишь в незначительном количестве случаев, если судить по докладам с мест. Но у всех без исключения пострадавших была кислотная диарея, а иногда в стуле наблюдалась свежая кровь.

Как быстро развивается поражение психики? Как правило, от одного до трех часов после начала потоотделения и расширения зрачков. У пострадавших возникает ощущение, что они плывут по воздуху, а один из наблюдателей видел, как жертвы смотрят на свои ладони с таким видом, будто не верят, что руки принадлежат им. Эта стадия быстро сменяется стадией, во время которой потерпевшие впадают в истерику и переживают страх, сопровождаемый визуальными и слуховыми галлюцинациями, причем в большинстве случаев они полностью теряют над собой контроль. От шести до тридцати часов длился период необузданной ярости, которая заставляла отравленных разрушать все, что попадалось под руку, а впоследствии нападать на всех в округе, кто двигался, особенно на плачущих детей. Последних собственные родители били, а иногда и забивали до смерти, поскольку воспринимали плач как нечто невыносимое. Большинство потерпевших не могли спать все время приступа. Если отравленные не находили внешних объектов, они изливали агрессию на собственные тела, нанося удары тупыми предметами или ножами. Мне пришлось видеть людей, которые бросались в реку, крича, что умирают от жажды. Последнее обстоятельство, вероятнее всего, связано с обезвоживанием, спровоцированным диареей.

Содержание галлюцинаций? Удивительно идентичное. На первом этапе – голоса, особенно голоса родителей, старших родственников, а в случае с бывшими солдатами – офицеров и сержантов. Так как голоса чаще всего принадлежали уже умершим людям, логичным было предположение, что потерпевшим являлись духи. Многие из убитых во время кризиса были ошибочно приняты за злых духов. Поскольку внешний облик человека под воздействием яда значительно изменяется (например, расширяются глаза, в результате судорог походка становится неровной), пострадавшие не опознают близких родственников и начинают нападать на них.

Последствия? Меланхолия, острая гипнофобия, то есть боязнь уснуть из-за опасения ночных кошмаров. Необъяснимые приступы бешенства. Так, один человек убил другого только потому, что на его ногу упала его тень.

Лечение? Мы достигли некоторого успеха, обеспечивая пострадавшим обильное питье – у нас есть некоторый запас воды в пластиковых бутылках, в которую мы добавляем транквилизаторы. Правда, транквилизаторы заканчиваются, а потому…»

Люси зябко повела плечами.

Она тоже боится уснуть. Как только она засыпает, ей снятся летящие в нее брызги крови. Она либо глушит себя амфетамином, либо, когда тот перестает действовать, а в глазах появляется резь, принимает барбитураты, после чего впадает в состояние, подобное коме, – здесь сны ее не достают.

Во время бодрствования она почти ничего не ела, а ходила по округе, убеждая людей не прятаться, омывая гангренозные раны, помогая укреплять разваливающиеся укрытия. Поначалу темнокожие солдаты, очищавшие город, были настроены к ней враждебно, но потом, когда увидели, как напряженно она работает, да еще и не требуя к себе особого внимания, они к ней привыкли и даже прониклись добрыми чувствами: не раз Люси обнаруживала, что ее, обессилевшую от дневных забот и забывшуюся в дремоте, несут домой незнакомые темнокожие руки. Частенько очередной солдат, который ей помогал, удивлялся, когда она называла его майором, хотя он был лишь рядовым.

От Бертила Люси узнала, что та злополучная партия маниоки содержала галлюциноген и, вероятнее всего, некий алкалоид спорыньи, который был, в частности, повинен в Средневековье во вспышках хореи, иначе – плясового помешательства. Об этом же она услышала от армейских офицеров, которые проводили расследование и которые также полагали, что яд был намеренно подмешан в «нутрипон». Сама Люси не имела четкого мнения по этому поводу.

Совершенно естественно, в страну хлынули журналисты. Хотя в связи с объявленным перемирием военная тема уже утратила свою остроту, генералу Кайке хотелось, чтобы весь мир проникся масштабами продолжающейся катастрофы, а потому в распоряжение газетчиков и людей с телевидения он предоставил правительственные самолеты. Были даже сняты ограничения на въезд американцев – ради того, чтобы Ношри смогла посетить команда из «Эй-би-эс», хотя генерал настоял, чтобы в качестве главы команды их обязательно сопровождал француз. Когда они услышали о Люси, то моментально сделали стойку: как же – прекрасная блондинка среди ужасов безумия! Какой сюжет! Правда, никто толком не знал, где она обитает, и ее стали разыскивать.

Нашли Люси на руинах разрушенного дома. Она обнаружила тело десятилетнего ребенка и выкапывала его ножом.

Когда Люси поняла, что ее интервьюирует американец, она, оскалив зубы, бросилась на него. Позже ему наложили восемь швов на рваную рану, простиравшуюся от ключицы до грудной кости.

Вколов ей лошадиную дозу седативных препаратов, Люси перевезли в Англию, в психлечебницу, где, очнувшись, она увидела сквозь наглухо закрытое зарешеченное окно зеленые луга, первые весенние цветы, глядящие в затянутое дымкой небо, и коров, которые мирно паслись на противоположной стороне долины.

Ешьте с удовольствием и будьте здоровы!

Только для вас в супермаркете «Пуританин» на этой неделе:

Кабачки с Окинавы. Обычная цена – 0,89 доллара, для вас – 0,75 доллара.

Яйца пингвина (минимальное содержание ДДТ и ПБХ). Обычная цена – 6,35 доллара за упаковку; для вас – 6,05 доллара.

Тихоокеанский картофель (немытый). Обычная цена – 0,89 доллара за фунт; для вас – 0,69 доллара.

Масло из Новой Зеландии. Обычная цена – 1,35 доллара за кварту; для вас – 1,15 доллара.

ЗДОРОВЬЕ ОТ «ПУРИТАНИНА» ДОСТУПНО И ВАМ!

Сильные идут только вперед

Кошмары отступили, и Пит Годдард наконец вновь стал нормально спать.

Его первые ощущения после катастрофы были ужасны: страх, полная неподвижность, боль.

Правда, парализован он не был. Просто его положили на вытяжку, плотно зафиксировав нижнюю часть тела и ноги крепкими пластиковыми бинтами и привесив к ним гири на тросиках, переброшенных через притолочные шкивы. Как только он пришел в себя, чтобы хоть что-то понимать, врачи объяснили, что они с ним делают и почему.

Вот в это «почему» Пит Годдард поверить не мог.

Ему сообщили, что он один держал на себе груз в три четверти тонны.

Впрочем, это не было рекордом. Физиотерапевт, которая навещала его каждый день, рассказала про женщину, доходившую до истерики от страха за жизнь своего сына, которая подняла машину весом в полторы тонны. Рассказала она и о профессиональном силаче, который поднял груз весом в две тонны – тот был привязан к его поясу. Все эти достижения обеспечило особое устройство бедренной кости – складывалось впечатление, что ее задумал и выполнил какой-то искуснейший инженер. Врач показала Питу схему, но понять ее ему было пока не под силу.

Конечно, совершить такое и ничего себе не повредить – об этом не могло быть и речи! На спине Пита был синяк длиною в фут – результат обильного подкожного кровотечения, и теперь он моментально уставал, стоило ему хоть ненадолго поднять вверх руки. Хрящевые межпозвоночные диски расплющились, и позвоночник превратился в единую твердую кость, которая и позволила ему удержать тот дикий вес. Все сеновиальные мембраны в суставах были разрушены, отчего колени и щиколотки Пита также лишились подвижности. Разрушены были и своды обеих стоп. Он буквально стал на несколько минут мощной костяной колонной, и единственное, что тогда хотел, – оставаться в этом положении как можно дольше.

В первые несколько дней, что Пит провел в больнице, его не отпускал страх: как он сможет оплатить свое лечение, если, не дай бог, так и не сумеет начать ходить. Конечно, его пичкали обезболивающими, так что он постоянно пребывал как бы в тумане, а потому, когда к нему пустили Джинни, он так и не смог объяснить ей, что его тревожит, и от бессилия расплакался. А они подумали, что это он от боли, и нагрузили его двойной дозой.

Но через пару дней (правда, ему трудно было вести счет времени) к нему допустили других посетителей, и все стало ясно. Приходили репортеры, фотографы, а также человек из Калифорнии, дядя тех двоих детишек, которых Пит спас. Оказалось, что, пока он держал готовые рухнуть стропила крыши, Гарри залез внутрь и вытащил детей.

Их родители погибли, а потому дядя, успешный импортер пчел, собирался усыновить их. Он и оплатил лечение – все самое лучшее, как он сказал, – выложив пятьдесят тысяч долларов. Он говорил, что может легко себе это позволить. Когда в шестидесятые годы пчелы в Калифорнии исчезли, он оказался на мели, но теперь его бизнес стоит миллион долларов.

Еще он сказал, немного недоумевая, что попытался выплатить вознаграждение Гарри, но тот парень не взял ни цента. Пробормотал что-то насчет кладбищенских воров. Какие-то трейнитские предрассудки!

А неделю или две спустя в палате появился сенатор – не то Говард, не то Гоувелл. Он принес Питу приветственный адрес, подписанный самим Президентом. Президент выразил герою свою признательность за проявленное мужество и все такое…

Адрес поместили в рамку и повесили так, чтобы Пит мог его видеть.

– Привет, дорогой!

– Привет, куколка!

Они коснулись губ друг друга. Джинни пришла в обычное время, точная как часы. Но теперь в ее внешности было что-то странное. Пит внимательно посмотрел на жену (его столик и края кровати были завалены книгами и газетами, которые он легко пролистывал – массаж делал свои чудеса!) и увидел, что ее левая рука была забинтована.

– Ты что, порезалась, детка? – спросил он.

– Ну…

Поначалу ей не хотелось открывать причину, но потом она передумала:

– Нет. Меня укусили.

– Вот как? Собака?

– Нет, крыса. Полезла в шкаф за пакетом муки, и вот! Я все звоню специалисту, но тот не приходит – много вызовов. Эй, что ты делаешь?

Пит нажал на кнопку звонка.

– Зову медсестру. Ты сама наложила повязку?

– Конечно!

– Рану нужно тщательно обработать. Ты знаешь, что переносят крысы? Чуму. А еще может воспалиться.

Спешно пришла сестра и увела протестующую Джинни. Пока жена отсутствовала, Пил скрипел зубами вне себя от злости. Крысы! Так много крыс, что специалисты не справляются? Черт бы их всех побрал!

Он правильно поступил. У Джинни была температура от начинающегося заражения крови. Когда врачи узнали, что она целовалась с мужем, ему на всякий случай поставили профилактический укол.

Когда Джини вернулась с аккуратной белой повязкой на руке, Пит, чтобы ее порадовать, сказал:

– Хорошие новости, детка! Завтра они позволят мне попробовать встать и походить.

– О, милый! Это так здорово!

Глаза Джинни сияли. Но главным образом от слез.

– И все… И все будет как всегда?

Она кивнула.

– Врачи говорят то же самое, – сказал он. – Правда, не сразу. Придется сначала поносить распорки для спины.

– И долго?

Пит поколебался, после чего повторил прогноз физиотерапевта:

– Два года.

– О, Пит!

– Но все остальное в полном порядке!

Он сделал над собой усилие и поделился с Джинни своими самыми тайными тайнами, самыми секретными секретами.

– И с этим все в порядке… Я имею в виду, по мужской линии…

Слава богу! Слава богу! Он искренне молился, когда до него дошло… И тогда один из докторов, которого он теперь постоянно поминал в молитвах, сказал ему, что, насколько он может судить, с этой стороны у Пита все в норме, и, как только его руки достаточно окрепнут, он сможет все попробовать сам. А доктор принесет ему парочку книжек с веселыми картинками…

Джинни схватила Пита за руку и заплакала.

Наконец она смогла задать ему вопрос о будущем. Конечно, после полученных травм в полицию ему путь заказан. Так?

Пит кивнул. Теперь он мог это делать, не ощущая боли. Доктора совершили чудо!

– Но это не страшно, – сказал он. – Мне уже предложили работу. Утром позвонил один человек, который слышал, что я не могу вернуться в полицию. Это приятель одного из докторов. Его зовут Проссер. Он попросил меня дать ему знать, как только я приду в более-менее нормальное состояние, и он даст мне сидячую работу.

– Дома, в Тауэрхилле?

– Нет, здесь, в Денвере. Конечно, придется переехать, но он говорит, что зарплата будет хорошей. И не волнуйся, детка! Все наладится!

Я обожаю садоводство, но оно меня угробит!

Уважаемый домовладелец!

Благодарим Вас за письмо и присланные образцы.

В образце почвы было обнаружено исключительное высокое содержание свинца и ртути, остаточные следы молибдена и силена, а также небольшое количество солей серебра. Кадмий обнаружен не был. Образец воды содержит свинец, мышьяк, силен, а также соединения натрия и калия; особенно обильно представлен нитрит натрия. Мы подозреваем, что купленный Вами дом стоит на породах из шахтных хвостов, а потому советуем за решением данного вопроса обратиться к прежнему домовладельцу. Вы не писали, есть ли у вас дети, но если они есть, обращаем ваше внимание на опасность, которую представляют для них свинец и нитрит натрия, находящиеся в земле и воде в таких объемах. Будем признательны за предоставление скорейшей оплаты наших услуг.

Искренне Ваш…

Пришла беда – отворяй ворота!

Денис Мейсон оставила Гарольда, Джози и мальчика семейства Хенлоуз в игровом центре и отправилась в офис к доктору Клейфорду. Она считала, что социализация детей должна начинаться в самом раннем возрасте, и черт с ним, с риском заразиться, который заставляет таких родителей, как Билл и Таня Чалмерс (почили с миром, сделавшись вместе с сыном своим, Антоном, жертвами схода лавины в Тауэрхилле), держать детей дома так долго, как только можно. Кстати, каким неприятным субъектом стал этот Антон!

Офис доктора Клейфорда служил органичным обрамлением личности хозяина. Клейфорд сидел за антикварным столом красного дерева с кожаным верхом, оттененным золотой раскладкой, в кожаном же вращающемся кресле. Он был жесткий, как червяк-проволочник, суровый, как брезент, и непробивной, как броня танка средней мощности. Денис однажды слышала, как в один из редких моментов, когда на него нападала шутливость, он сказал, что горд тем, что принадлежит к «поколению старых гвоздей». Денис числилась его пациенткой много лет, еще со времен, предшествовавших замужеству, хотя доктор ей не нравился – он держал дистанцию и с ним было трудно говорить. С другой стороны, в его старомодных манерах было что-то придающее уверенность. Более всего доктор напоминал Денис ее отца.

В первый раз доктор Клейфорд не встал при появлении Денис, а только показал ей на кресло, которое стояло перед его столом. Недоумевая, Денис села.

– Итак, в чем проблема?

– Ну, как вам сказать…

Денис почувствовала, как лицо ее становится пунцовым.

– Все это время я чувствовала себя достаточно усталой. А теперь – эти выделения. И раздражение…

– Вагинальное раздражение? Так это гонорея, которой наградил вас ваш муж!

– Что?

– Я велел ему отправляться на Маркет-стрит. Они специализируются в таких делах. Разве он вам не сказал?

Не произнеся ни слова, Денис покачала головой. Вот оно что! Теперь многое стало ясным!

– Типичный случай! – продолжал Клейфорд, не скрывая своего презрения. – Абсолютно типичный! Продукт современной вседозволенности. Лживое, жадное, ленивое, замкнутое только на своих интересах поколение, готовое мгновенно изобрести любую ложь, лишь бы избежать последствий своих деяний. Именно эти люди и составляют главную причину всех бед нынешнего мира.

Неожиданно доктор перегнулся через стол и принялся угрожающе размахивать карандашом.

– Вам следовало бы ежедневно видеть то, что вижу я. Дети из хороших семей, ставшие ненормальными из-за отравления свинцом! Слепые в результате унаследованного от родителей сифилиса! Задыхающиеся от астмы! Костный рак, лейкемия! Бог знает, сколько всего еще!

Разойдясь, доктор начинал брызгать слюной.

Денис смотрела на Клейфорда так, словно видела в первый раз.

– Вы лечили Филипа от этой… болезни? – наконец спросила она.

– Нет, конечно! Я сказал ему, куда следует обратиться – ему и вам, естественно. Я не собираюсь прикрывать его. Если бы мы не забыли о своей ответственности за все и всех, мир не превратился бы в то, во что он превратился!

– То есть он обратился к вам за помощью, а вы отказали?

– Я же говорю вам, – буркнул Клейфорд, – я рекомендовал ему обратиться к специалистам.

Неожиданно Денис почувствовала, что уже не видит доктора – жгучие слезы полились из ее глаз. Одним резким движением она встала и выпрямилась, словно тетива лука, со щелчком выпустившая стрелу.

– Ты – старый ублюдок! – воскликнула она. – Самовлюбленный осел. Ты лжец! Это вы отравляете мир, вы и ваше поколение! Вы делаете моих детей калеками. Вы позаботились о том, чтобы они никогда не ели чистую пищу, не пили свежую воду, не дышали воздухом без химии. А когда кто-нибудь приходит к вам за помощью, вы поворачиваетесь к нему спиной!

Неожиданно для самой себя она принялась швырять в Клейфорда все, что попадалось ей под руку, – большую стеклянную чернильницу, залившую великолепными черными чернилами его белую рубашку, книгу, пачку бумажных листов.

– Филип совсем не такой! Не такой! Он мой муж, и я люблю его!

Денис резко развернулась. Перед ней оказался шкаф со стеклянными дверцами, полный книжек по медицине. Она ухватилась за одну из дверец шкафа и всем весом надавила на нее. Как это было чудесно – услышать, как дверца лопается и рассыпается по полу звонкими мириадами осколков!

В конце концов, все это застраховано в «Городе Ангела».

И Денис вышла из кабинета.

Какой позор!

– Господи! – сказал мистер Бамберли, склонив голову за столом из мореного дуба, – войди с молитвой в наши сердца, и так же, как эта пища питает наши тела, напитай словом своим наши души. Аминь!

«Аминь!» – отозвался нестройный хор, и ему вторили своим глухим позвякиванием фарфор и столовое серебро. Молчаливая темнокожая толстушка, работавшая у Бамберли служанкой, – ее звали Кристи – предложила Хью на выбор булочку или ломтик хлеба из хлебной корзинки. Хью взял булочку. Как обычно, в салате было слишком много уксуса. Язык от него точно в трубочку сворачивался.

Хью приехал на выходные из колледжа и теперь, после посещения церкви, участвовал в ритуале семейного ланча. Слугам тем не менее не было предоставлено возможности реализовать свои религиозные пристрастия, хотя и Кристи, и Этель, повариха, были религиозны – часто можно было слышать, как они на кухне распевают псалмы.

Но воскресным утром, часов с шести, они пахали, как рабы, чтобы приготовить ланч на всю семью.

Напротив мужа, с физиономией, на которой застыла кукольная улыбка, сидела миссис Бамберли, пухляшка Мод. Она была на десять лет моложе своего супруга и имела «ай-кью» на десять пунктов меньше, чем было у него. Мод боготворила мужа и иногда на собраниях местных женских групп говорила, насколько он хороший и расчудесный. Она сидела в жюри конкурса флористов, а также регулярно давала интервью разным газетам и телевидению, когда какой-нибудь фрик усыновлял темнокожего ребенка. Она ведь сама, благодаря помощи своего замечательного мужа, усыновила многих, и, когда ей задавали провокационные вопросы относительно расовых и религиозных характеристик ее приемных детей, Мод давала правильные ответы: ребенок, цвет кожи которого отличается от цвета кожи всей семьи, чувствует себя таким несчастным, и, конечно, каждый родитель желает, чтобы его дитя придерживалось той же веры, что и старшие члены семьи!

Позади кресла, на котором сидела Мод, на стене, флокированной под дорогой бархат, висел портрет ее деда. Тот когда-то служил архиепископом местной церкви и на портрете был изображен в костюме джентльмена из Новой Англии, приверженца добрых английских традиций верховой псовой охоты, – в красном камзоле и коричневых сапогах, но с высоким пасторским воротником и черным шелковым пластроном.

Костюм убийцы, как решил для себя Хью.

После салата – хотя Хью успел перехватить чуть больше ложки – последовала холодная рыба под майонезом, к которой он даже не притронулся, поскольку это был морепродукт.

Хью первый раз появился в доме Бамберли после катастрофического по своим последствиям интервью, которое тот дал Петронелле Пейдж. Одним из главных последствий было закрытие гидропонной фермы. Все были готовы верить, и это предположение подтвердил эксперт из Парижа, что в «нутрипоне» действительно содержался яд. Хью приехал домой в пятницу вечером, но за все это время о происшествии не было сказано ни слова.

Петронелла Пейдж была совершенно безжалостна ко всякого рода обману и фальсификациям. И Хью с удовольствием узнал, что она разделяет его мнение относительно мистера Бамберли: его приемный отец – первостатейный жулик.

За креслом самого мистера Бамберли висел на стене еще один портрет – деда хозяина дома. Приземистый крупный мужчина с широко расставленными ногами, с кулаками на бедрах – насильник, да и только. Так его, по крайней мере, описывал Хью. Людям, которые не знали его историю, достаточно было разглядеть на заднем плане фонтан нефти.

Рыбу сменило жареное мясо, тарелки печеного и вареного картофеля, морковь, капуста, горошек. Тут же появились разнообразные соусы и импортированный из Англии хрен. Как всегда молчаливая, Кристи принесла кувшин пива – того сорта, который Хью не любил, но который считался лакомством для отсутствовавших целую неделю старших сыновей. Принесла она и лимонад для Мод и «младшеньких».

И по-прежнему никто и слова не проронил по поводу последствий африканской катастрофы.

Сейчас за столом сидели те, кто мог явиться в дом приемных родителей.

Не было Сирила, самого старшего, который, понятно, появился в семье Бамберли первым. Он был в Маниле. Окончив с отличием академию Вест-Пойнт, он в свои двадцать четыре года был личным адъютантом одного из генералов, который, как выразился Президент, воздвиг и удерживает «наш Тихоокеанский бастион» – иными словами, «белый» военный союз, включающий Автралию, Новую Зеландию и те страны Латинской Америки, где сохранились правые диктатуры, успешно сопротивляющиеся напору прокитайских и неомарксистских волн, захлестывающих планету.

Хью встречался с Сирилом лишь однажды, когда его самого только приняли в лоно семьи, и он почувствовал непреодолимое отвращение к старшему «брату». Впрочем, тогда его больше занимали перспективы собственного существования, а потому он ничего не сказал.

Не было за столом и Джареда. Джаред, которому недавно исполнился двадцать один год, сидел в тюрьме. В присутствии мистера Бамберли говорить о Джареде было не принято. Осудили его за помощь в организации движения «Тупамарос» среди иммигрантов в Нью-Мексико. Хью его также не встречал – сидеть тому предстояло еще пять лет.

Но Хью явно смог бы с ним подружиться.

Еще за столом не было пятилетки Ноэля, который лежал в постели с температурой. Но все остальные были на месте.

На том краю стола, где царила Мод, сидел Рональд, довольно скучный тип шестнадцати лет от роду. Рядом – Корнелий, обязательный и сообразительный малый, который, к сожалению, с двенадцати лет страдал припадками – не эпилепсией, а чем-то другим, что вызывалось энергетическими сбоями в организме, связанными с нарушением ферментного обмена между клетками, но держалось под контролем особой диетой. Рядом с Корнелием сидел Норман, восьми лет, страдавший лицевым тиком, потом – десятилетка Клод, с плохими зубами, кусочки которых иногда, отломившись, вываливались на стол. В своем роде достаточно типичная семья, хотя и собранная из столь разнообразных источников: те, кто постарше, были физически вполне здоровы, их младшие братья – больны. У Хью в колледже была подружка, так вот, ее младшего брата постоянно выворачивало, если ему в еде попадалось что-нибудь, приготовленное на кукурузном масле.

И тем не менее их матери ни за что не признались бы, что своими опытами по интенсивному заселению Земли они только окончательно затрахали нашу прекрасную планету.

– Хью! – спросил мистер Бамберли. – Ты что-то сказал?

Он и не собирался. А может быть, он сам не заметил, как что-то произнес. Не глядя в сторону хозяина дома, он протянул руку к пиву.

– Прости, Джек! – сказал он. – Ты что-то спросил?

– Да, именно так!

Мистер Бамберли отложил нож и вилку, которыми он оперировал на массивных кусках говядины.

– Я ясно услышал, как ты произнес слово, которое я не одобряю.

Хью осушил стакан и со вздохом откинулся на спинку кресла.

– Ну, а если и произнес? – сказал он.

– Что заставило тебя произнести это слово? – медленно, розовея всей поверхностью лица, спросил мистер Бамберли.

– Причины вокруг нас, – произнес Хью и широким жестом обвел роскошно обставленную столовую, еду, горами высившуюся на столе, служанку, стоящую в стороне подобно манекену с витрины магазина.

– Объясни подробнее! – потребовал мистер Бамберли, едва не задохнувшись от ярости.

– Ради бога!

Неожиданно Хью понял, что больше ему этого напряжения не выдержать. Он вскочил из-за стола, с грохотом откинув кресло, и почти заорал:

– Ты сидишь тут, набивая свое толстое брюхо всякими вкусными вещами, которые для твоего удовольствия привезли из разных стран нашего вонючего мира, а сам отравил в Африке тысячи несчастных ублюдков. Разве не так? Ты что, помогаешь им справиться с бедой? Исправить то, что безнадежно изуродовано? Черта с два! Ты из кожи вон лезешь, чтобы не допустить расследования причин катастрофы – дескать, нет смысла посылать туда экспертов ООН. Я же читал твои слова в газетах! Ты сидишь за прекрасным столом, ешь, и пьешь, и славишь Иисуса, как будто он тебя поблагодарит за тысячи убитых тобой и сведенных с ума людей!

Мистер Бамберли протянул в сторону двери руку, с которой, словно помятый флаг, свисала салфетка.

– Выйди из комнаты! – проревел он. – Вон из дома! И не возвращайся, пока не извинишься.

– Именно это я и ожидал услышать, – сказал Хью мертвым голосом. Он вдруг почувствовал себя очень взрослым, зрелым, почти стариком. – Замечательная традиция: врезать кому-то по яйцам, а потом требовать извинений. Вы тут сидите, в самой богатой стране мира, окруженные больными детьми…

– У тебя грязный язык и грязные мысли!

– Ты хочешь сказать, что усыновил Нормана из-за его тика? Черта с два! Я слышал от Мод: ты обнаружил это, когда бумаги уже были подписаны. А зубы у Клода? Труха сгнившего пня. И смотри, как Корни завидует нам, потому что не может есть обычную еду! Ты…

Корнелий не смог преодолеть напряжения сцены. Именно стресс вызывал его приступы. Он упал лицом в тарелку, разбрызгав по столу кашку, специально для него приготовленную. Мод и Кристи бросились к нему на помощь, и Хью сделал последний выстрел.

– Ты и твои предки относились к нашему миру как к огромному унитазу. Вы гадили в него и хвастались друг перед другом, чья куча больше. А теперь этот унитаз переполнен, и несчастные черные дети умирают и сходят с ума, чтобы вы богатели. Прощай!

Он хлопнул дверью изо всех сил, надеясь, что портрет Джейкоба Холмса Бамберли Первого рухнет на пол.

Но гвоздь, как оказалось, был вбит слишком глубоко.

Новости не для первой полосы

…виновным в использовании бромированного растительного масла, признанного незаконным эмульгатором. Несмотря на доводы защиты, настаивавшей на отсутствии доказательств вреда, нанесенного этим продуктом, компания была оштрафована на одну сотню долларов. А теперь – о погоде. Оксиды серы, озон и алкилы свинца остаются на значительном удалении…

К милосердию, граждане!

В стороне от серого каменного дома, который Майкл Адвоусон называл своим жилищем, на серой дороге стояла зеленая официального вида машина, и грязный дождь покрывал разводами ее чудесную крашеную поверхность. Доктор не обратил на нее внимания – как и на человека в светлом плаще, который ждал его в коридоре и встал, чтобы поздороваться. Но Адвоусону было некогда – он нес на руках громко плачущую маленькую девочку, из ноги которой текла кровь, а незнакомец блокировал дверь в хирургический кабинет, и потому доктор рявкнул:

– С дороги!

И плечом оттолкнул незнакомца в сторону.

– Но, доктор, это же… – прозвучал голос экономки, миссис Бёрн.

– Я знаю мистера Кларка! Он был здесь в прошлом месяце. Сейчас, сейчас, моя хорошая! Сейчас перестанет болеть. Лежи спокойно.

Он положил девочку на смотровую кушетку, и сейчас же одноразовая пеленка под ее ступней окрасилась алым.

– Идите сюда, поможете мне! Или выметайтесь и не мешайте! – прорычал доктор в сторону Кларка. – Первый вариант предпочтительнее. Быстро, помойте руки!

Сам же он тем временем доставал из шкафов бинты, присыпки, шприц, ножницы, чтобы разрезать туфельку и носок.

Нерешительно вступив в кабинет, Кларк спросил:

– А что… что случилось?

– Стекло! Возьмите антисептическое мыло, темно-красное.

– Я не вполне понял…

– Я сказал, стекло.

Майкл, чтобы успокоить девочку, похлопал ее по щеке. От ужаса она намочила штанишки, ну и что тут такого? Пронзая кончиком иглы резиновую крышку пузырька с лекарством, доктор продолжил:

– Играла на ферме Донована, где они годами сваливали мусор, и наступила на разбитую бутылку.

Демонстрируя изумительную степень контроля над происходящим, доктор схватил ножку ребенка и, крепко держа ее, ввел иглу. И тотчас же глаза девочки закрылись.

– Похоже, с большим пальцем ей придется расстаться, – сказал Майкл. – Есть и опасность заражения крови, если мы не поспешим. Эта ваша машина снаружи? Правительственная?

– Да.

– Тогда, пожалуй, не станем ждать скорую помощь. Моя машина нуждается в ремонте. Идемте, поможете мне. Делайте то, что я скажу, и ничего больше.

Кларк подошел к кушетке. Он был еще слишком молод, чтобы быть отцом, но более важной причиной, по которой он не заводил детей, был страх, который он чувствовал за своего не рожденного еще ребенка – как, впрочем, и за других детей.

Большой палец на ноге девочки был полностью отсечен от ступни. Майкл передал палец Кларку, пока сам возился с кровоточащей раной.

Кларк проявил недюжинную доблесть – по крайней мере, он успел положить палец на стол перед тем, как выбежать из дома и на лужайке освободить желудок от всего, что было съедено и выпито им за день.

Но и когда он вернулся, храбрость его не оставила: он держал палец, пока Майкл прикреплял его к культе быстрыми ровными стежками – в полном соответствии с принципами, которые почерпнул в китайском медицинском журнале (любыми способами обеспечь кровоток; восстановление нервов и мускулов – дело второе). А тем временем прибыла и скорая помощь, и Майклу не потребовалось реквизировать правительственную машину.

– Когда ребенок не может, не рискуя пораниться, играть в поле… – сказал Майкл. Он пригласил Кларка в гостиную и предложил пару глотков виски – на два пальца в толстостенном стакане. Иногда и врачам требуется лекарство.

– Ваше здоровье!

– Ваше здоровье!

– Ну, и зачем вы приехали? – спросил Майкл, усаживаясь в свое любимое кресло. – Вас послали принести извинения за тот скандал на ферме Мерфи?

Чиновник имел достаточно ума, чтобы показать, как ему неловко.

– Нет, – сказал он. – Но мне сказали, что в конечном итоге вы были правы.

– Как это мило с их стороны! – ухмыльнулся Майкл. – Я ведь даже не ветеринар. Но я вырос на ферме и хорошо знаю, что такое отравление дикумарином. Да, сено было испорчено, и вот вам результат! Но вы мне не верили, так? Не верили и они! Наверняка даже не слышали про дикумарин. Они такие идиоты, что любого приведут в бешенство. Если бы они взяли надо мной верх, вряд ли я спас бы большой палец крошки Эйлин.

Кларк с любопытством, во все глаза смотрел на доктора. Этот рыжеволосый буян с зелеными глазами был буквально переполнен агрессивной энергией.

– Не верите? Я вычитал, как поступать в таких случаях, в китайском медицинском журнале, а эти дятлы пытались отказать мне в подписке на том основании, что, дескать, в Китай пойдут наши денежки. Ну не идиоты?

И, ухмыльнувшись, он залпом осушил стакан.

– Увы, я об этом не знал, – сказал Кларк, сунув руку в карман своего английского костюма. – Мне велели передать вам это, – сказал он.

И протянул Майклу конверт с официальной зеленой печатью.

– Прислали, похоже, письменное извинение, – хмыкнув, сказал доктор.

Открыл конверт, прочитал письмо и, выждав недолгую паузу, с горечью посмотрел на Кларка.

– Знал же, что не стоит тягаться с правительством! – произнес он. – Даже если победишь, они найдут способ тебя переломать. Вы ведь, наверное, знаете, что я пять лет служил военным врачом в армии. Не знаете? А это именно так. Так вот – они отзывают меня из резерва и посылают с командой ООН расследовать инцидент с массовым отравлением в Ношри. Отличный способ убрать меня с дороги!

И он сердито бросил письмо на пол.

– Только вот кто будет спасать следующую Эйлин Мерфи?

Март

Приумножая урожай

Взгляни! Трудолюбивый поселянин

Обходит поутру свои зеленые поля.

И каждый стебелек ему желанен,

Его встречает благодарная земля.

Он сорняков орду в узлы свивает,

И предает огню вредителя побег,

И жадного жучка уничтожает,

Чтоб не вернулся тот сюда вовек.

Кто землю любит, словно мать родную,

Сторицей ею будет одарен:

Переживет и зиму ледяную,

И засуху, и окончание времен,

И войны, что погибель всем несут,

И огнь, и хлад, и даже Страшный суд!

Муза землепашца, 1710 год

Просеивание насекомых

Здесь, наверху, было по-прежнему много снега. Пег осторожно ехала по крутой извивающейся дороге. На протяжении нескольких миль ей попалась всего пара-тройка машин. Хотя и здесь оставалась вероятность встречи с идиотом, которому вдруг втемяшилось в тупую башку, что дорога принадлежит исключительно ему. Идиот… А я тогда кто – не идиотка ли?

Она не хотела произносить вслух этот риторический вопрос. Тем не менее Фелиция, сидевшая рядом с ней у открытого пассажирского окна и потому дрожавшая от холода, несмотря на то что была по уши закутана в меха (и, как полагала Пег, в настоящие меха, хотя и не рискнула уточнить, так ли это), сухо сказала:

– То же самое я думаю и про себя. Мне нужно было просто сесть на место Билла Чалмерса, когда его убили, но эта сволочь Хокин пролез туда за моей спиной…

Пег кивнула. Понять чувства Фелиции было несложно. Она и сама потеряла работу, о чем, конечно, сожалела; правда, в глубине души она просто-таки яростно гордилась своим решением.

– Мне как-то было не до того, – сказала она вслух. – То есть получается, что мы ни с того ни с сего в полной темноте свалимся им на голову, даже предварительно не позвонив…

– А разве можно позвонить в общину? – В голосе Фелиции звучало удивление.

– Запросто. Их номер есть даже в справочниках, один на все пятьдесят шесть человек.

Правда, зарегистрирован он на имя Джонса. Может быть, именно поэтому она не позвонила. Пег пыталась не думать о Децимусе как об умершем, хотя рядом с ней в машине сидела его сестра Фелиция и они ехали той дорогой, по которой отправился в свою последнюю поездку сам Децимус – хотя и в противоположном направлении.

Как будто в конце нашей поездки я найду его живым и здоровым.

– Я как-то не думала, что у них вообще может быть телефон, – сказала Фелиция.

Ну что ж, это вполне естественно, если учесть то, насколько недолюбливают трейниты все современные технологические новшества. Да и с внешним миром они не очень любят общаться, и тот платит им взаимностью. Правда, сразу после того как трейниты, не жалея себя, работали, разгребая последствия схода лавины в Тауэрхилле, сам губернатор высоко оценил их мужество и героизм. Но все это в прошлом.

Было уже поздно, и Пег предложила Фелиции переночевать в гостинице у поворота на Тауэрхилл. После схода лавины туристы исчезли из этих мест, и Тауэрхилл посещали только искатели всевозможных ценностей, которые еще можно было бы найти в развалинах спортивного центра и близлежащих домов, а потому в уцелевших гостиницах было полно свободных номеров.

Но Фелиция сказала, что не хочет иметь ничего общего с кладбищенскими ворами.

И тут Пег увидела еще одну машину, стоящую у обочины. Насколько можно было разглядеть в свете фар, это был маленький «стефенсон», не предназначенный для длинных расстояний (заряда аккумуляторов хватало на сто миль, не больше). Во внутренностях машины копался молодой человек, который, услышав кошачье шебуршанье шин, обернулся и помахал рукой.

– Ну что? – спросила Пег. – Остановимся?

Как правило, такая мысль в подобной ситуации не пришла бы ей в голову – промчалась бы мимо, и плевать, что к утру молодой человек превратится в ледышку. Но здесь, на высоте более тысячи футов, с отключенными вентиляторами и открытым окном, она вдыхала чистый горный воздух, и голова ее слегка кружилась. Даже холод освежал. Пег годами не испытывала холода – в Лос-Анджелесе, где, воюя с синуситом, она носила фильтрующую маску, меняла в машине фильтры каждую тысячу миль, а также жила исключительно в помещении, холода ощутить было просто негде. А здесь – холода и свежести было предостаточно!

Вероятно, Фелиция испытывала те же ощущения. Вместо того чтобы предупредить Пег об опасности нарваться на злодея, который ограбит их и, вышвырнув из машины, уедет, оставив их замерзать в снегу, она сказала:

– По мне, он выглядит достаточно безопасным. Нехорошо, что парень застрял на таком холоде.

И Пег съехала на обочину.

– Скажите, – обратился к ним молодой человек, склонившись к окну и отбросив назад свои черные волосы, – вы не в общину трейнитов едете?

– Да.

– Я тоже туда. Только вот моя тачка меня подвела. Индикатор зарядки полетел. Стрелка стояла на максимуме, а аккумулятор был почти пустой. Не подбросите?

Пег с сомнением взглянула на маленькое заднее сиденье своего «хейли» – узенькую полочку, куда молодая пара могла бы в случае необходимости положить своего ребенка и не искать машину побольше. К тому же там уже лежала дорожная сумка Фелиции и большой контейнер, на котором красно-черными буквами было написано «ЖИВИ АККУРАТНО».

– У меня с собой только маленькая сумка, – сказал молодой человек.

– Ладно, поехали, – кивнула Пег.

– Спасибо огромное!

Ее «хейли» был двухдверным, а потому Пег, чтобы молодой человек мог сесть назад, вышла из машины. Она посмотрела, как он запирает свою машину, и успокоилась – украденный автомобиль никто запирать не станет, а значит, «стефенсон» принадлежит ему и он не врет. Пег придержала дверь, пока молодой человек, держа в руках свой багаж, забирался внутрь.

– Подвиньте контейнер, – сказала она. – Осторожно, он тяжелый.

Молодой человек сделал, как велела Пег.

– А что там? – спросил он, глянув на надпись на контейнере.

– Галлон импортных червей, – сказала Фелиция. – Полезный подарок для общины.

– Да, отличная идея, – кивнул молодой человек, не без труда пристраивая свои длинные ноги. – Кстати, меня зовут Хью. Хью Петтингилл.

Имя прозвучало так, словно должно было означать что-то особенное.

– Я Пег, – сказала Пег. – А это – Фелиция.

Она захлопнула дверь и включила мотор.

– Вы живете в общине? – спросил он.

– Нет. А вы?

– Думаю, я там поселюсь, – ответил молодой человек.

В тусклом свете приборов, на фоне черной дороги и бело-серых грязноватых сугробов по ее краям, Пег увидела отражение его лица, проступившее на ветровом стекле, словно это был призрак Пеппера в известном фокусе. Погрузившись в себя, молодой человек хмурился.

– Последние недели я просто пытался понять, что к чему. Болтался без дела.

– У меня то же самое.

Пег вспомнила долгие часы, что она в последние недели провела дома у телевизора, надеясь втайне, что тот, как магический кристалл, подскажет ей, что делать. Но раздался неожиданный звонок – это была Фелиция, которая предложила встретиться за обедом. Она хотела поговорить о брате и, может быть, понять, в чем она была не права, когда поссорилась с ним из-за его трейнитских симпатий.

Фелиция сказала Пег, что эти вопросы мучали ее с того самого момента, когда она узнала, что продолжительность жизни в США неуклонно снижается.

Спокойный тон, которым Фелиция проговорила это, потряс Пег до глубины души. Обед продлился до полуночи: разговор превращался в ожесточенный спор и вновь возвращался в мирное русло, но постепенно вызрел именно этот план: навестить денверскую общину, поговорить с Зеной, вдовой Децимуса, забыть про официальную точку зрения на трейнитов («их основатель сошел с ума, а первый апостол – наркоман») и для разнообразия сформулировать свой независимый взгляд на все эти дела.

Пег восприняла этот план как нечто фатальное. Перспектива вновь увидеть общину, Зену, Рика и прочих детей, но уже без Децимуса, пугала ее. Но это нужно было сделать. В конце концов, мир не прекратил существования со смертью одного человека.

По крайней мере, не вполне прекратил.

Она вдруг осознала, что молодой человек на заднем сиденье говорит, и говорит так, словно он много дней молчал и теперь хочет освободиться от ноши, которая давит на его душу.

– То есть, – говорил он, – я уже не мог от него ничего принимать, верно? Я спрашиваю – верно?

Пег вдруг вспомнила его имя. Петтингилл. Один из приемных сыновей Джейкоба Бамберли – тот, что исчез из колледжа. Что же касается Фелиции, то та, похоже, слушала молодого человека более внимательно, потому что спросила:

– А вы видели этот продукт, который, как они говорят, отравил и убил всех этих людей в Ношри?

– Видел, конечно, но не на его столе, – ядовито ответил Хью. – Сам-то он ест лучшую говядину! Высокомерный самовлюбленный ублюдок! Хочет, чтобы все лизали его ботинки. Чтобы вокруг него крутились тысячи людей и говорили: «Да, мистер Бамберли, нет, мистер Бамберли, как скажете, мистер Бамберли». Меня уже тошнит от всего этого.

Молодой человек залез в карман своего толстого пуховика и вытащил маленький пластиковый пакет.

– У меня есть кат. Хотите пожевать?

– Хочу, – отозвалась Фелиция и потянулась назад. Пег поежилась. Класть в рот то, на чем остались следы чьей-то слюны… Даже если про кат говорят, будто в этих листьях содержится бактерицид и риск заразиться гораздо ниже, чем при поцелуе.

Хотя и целоваться – как-то не очень…

И она сказала резко:

– Побыстрее заканчивайте. Я вижу огни коммуны, а вы знаете, как они относятся к наркотикам…

* * *

– О, Пег! Как здорово, что ты приехала! А это, конечно, Фелиция, так?

Высокая, темнокожая, с царственной осанкой, которой Пег так завидовала и которая помогала ей легко ставить на место самых заносчивых мужчин, Зена обняла ее и повела гостей с холода в свое жилище, напоминающее пещеру. Там пахло изысканными травами и бобами и было удивительно тепло, хотя горели лишь две-три электрические лампы – внутренние помещения были тщательно изолированы от внешнего холода.

– Как Рик? А девочки?

– О, с ними все хорошо. Легли спать пару минут назад. Я их не стану поднимать, но утром они вам обрадуются. Фелиция, дорогая! Я так рада с тобой встретиться! Децимус много о тебе говорил и был страшно расстроен, что ваши пути разошлись.

И Зена поцеловала Фелицию.

Хью тем временем стоял у двери и смотрел на все происходящее взглядом, который Пег иначе чем «голодный» определить не могла – как будто нигде больше на Земле его не мог и ждать столь экспансивный прием. И Пег постаралась смягчить для Хью шок встречи, представив его прочим членам коммуны – громоздкому Гарри Молтону, бородачу Полу Принцу и его милой жене Сью, Ральфу Хендерсону, который изрядно полысел с тех пор, как Пег видела его в последний раз, и еще пяти-шести новым членам сообщества. Конечно, гостей приняли со всем положенным гостеприимством. Таков был ритуал – хлеб да соль, дружеские объятия.

Позже, провожая Пег в постель, Зена жаловалась на то, как досаждали им люди, которые на словах утверждали, что были трейнитами, хотя таковыми не являлись. Они хотели разрушать и убивать и, проведя в общине неделю-другую, уходили, когда понимали, что не найдут здесь поддержки своим планам.

Соломинка для утопающего

…опознан как выходец из Уругвая, в связи с чем правительство Гондураса потребовало выделения ему резервного кредита в миллион долларов на покупку оружия и прочих необходимых видов военного снаряжения, а также обратилось к правительству Соединенных Штатов за помощью в борьбе с боевиками «Тупамарос». Час назад представитель Пентагона сообщил, что авианосец «Вундед-Ни» прервал проводимое им патрулирование Атлантического океана и уже отправил разведывательные самолеты в полеты над территорией, занятой восставшими.

Комментируя текущие события перед отъездом в Гонолулу на каникулы, Президент заявил: «Нельзя слишком долго испытывать терпение льва – откусит голову».

Мы связались с президентом Национальной ассоциации защиты хищников, доктором Айком Мойстином, который заявил, что новости об успешной попытке скрестить льва с гиеной оказались фейком.

В Нью-Йорке профессор Колумбийского университета Лукас Кворри, которого в прессе и на телевидении обвиняют в антиамериканских заявлениях, сообщил нашему корреспонденту, что заключенный с ним контракт на разработку усовершенствованных вентиляторов для воздушных судов был разорван руководством университета без всякого предупреждения. В ответ на вопрос о возможной политической мотивированности данного решения профессор заявил…

Ответный удар

Примерно в сорока милях к западу от Медано, на траверсе границы, разделяющей Калифорнию и Байя-Калифорния, медленно дрейфовало судно. Океанское течение несло его в сторону от берега.

Даже на таком удалении от берега море источало затхлые запахи разложения. Вода лениво колыхалась; нефтяная пленка, на которой плавали куски пластика, абортировала эмбрионы волн, которым так и не суждено было, родившись, обзавестись гребешками пены. Адская смесь моющих средств, канализационных стоков, промышленных химикатов и микроскопических волокон целлюлозы, когда-то составлявшей основу туалетной бумаги и газетных полос, уходила в глубину на многие сотни метров. Ни хлопанья крыльев, ни плеска плавников. Не было здесь ни птиц, ни рыб.

Капитан с рождения был слеп на один глаз. Незаконнорожденный сын женщины, которая приехала в Калифорнию собирать виноград и, надышавшись химикатами, которыми опрыскивали растения, умерла, он был взят под крыло местным священником. Мальчик выжил и, получив правительственную стипендию, смог закончить школу. Теперь он все знал о физике, химии, метеорологии и двигателях внутреннего сгорания. А еще – о воздействии ядов на организм человека.

Он также принадлежал к «Тупамарос», но об этом не стоило и говорить.

Судя по календарю, сегодня ожидалось полнолуние. Возможно, так оно и будет, хотя вряд ли его кто-нибудь увидит. Равно как и солнце. На корме ровными рядами были сложены двадцать четыре больших пустых баллона, которые напоминали сдувшиеся рыбные туши и тускло светились в лучах фонаря, качавшегося у основания мачты. Там же, на корме, стояли баллоны со сжатым водородом и лежал груз, ровным счетом в двадцать четыре единицы. Баллоны, заполненные водородом, поднимут груз на высоту в двести метров и понесут его к берегу со скоростью в девять-десять километров в час, достигнув своей цели над городом Сан-Диего или в непосредственной от него близости.

Роджер Хокин был измотан до последней степени. Безмерное напряжение всегда влекло за собой обострение диабета, и в этом напряжении он пребывал все последние несколько дней. И вместе с тем все было готово: хрупкие предметы тщательно упакованы, книги и бумаги сложены, и передняя была заставлена картонными коробками, ожидавшими грузчиков.

– Бренди, милый? – спросила Белинда, жена.

– Мне кажется, можно и рискнуть, – отозвался он. – Только маленькую.

Роджер Хокин совсем не выглядел как человек, которого только что назначили вице-президентом компании. И тому были свои причины. Как он сообщил жене, причем с юмором, достойным висельника, он будет вице-президентствовать на поминках. Сегодня пришли плохие новости – гораздо худшие, чем кто-либо мог ожидать, за исключением, пожалуй, Тома Грея – эта холодная расчетливая рыбина, безошибочно прогнозировавшая любые тренды, могла знать о том, что случится, давным-давно. Или, по крайней мере, могла подозревать.

Ни для кого не было секретом то, что сошедшая в Тауэрхилле лавина нанесла «Городу Ангела» сильный удар, но последствия катастрофы, как это предполагалось, могли быть распределены между компаниями-перестраховщиками, в том числе и такими мощными, как лондонская «Ллойд». Да и в любом случае мог выгореть иск против авиакомпании, чей сверхзвуковой лайнер вызвал сход лавины.

Но этим утром поступила новость, что авиакомпания собиралась сражаться и привести доказательство, что катастрофа была вызвана не их самолетом, а землетрясением, которые наблюдались в Колорадо с 1962 года и происходили теперь достаточно часто. Само же судопроизводство могло занять не меньше года и обойтись истцу в миллион долларов.

Поэтому, когда Роджер Хокин вступит в должность, которую до этого занимал Билл Чалмерс, первым его делом будет сбросить с плеч добрую половину ответственности, которую он теперь нес, а именно – внешние операции «Города Ангела».

– Если бы мне только удалось добраться до этого вонючего идиота из Денвера, этого Филипа Мейсона! – сказал он, стиснув зубы. – Я бы ноги ему вырвал из задницы. И не только я…

Его речь была прервана криком из детской спальни, где к этому времени должен был уже спать Тедди, их сын. Мальчику было восемь лет, и он был счастливчик – страдал лишь периодическими приступами астмы. С того момента, как родители получили известие о своем скором переезде в Лос-Анджелес, они со страхом ожидали нового приступа, хотя пока им везло.

– Папа! Мама! Смотрите! Фейерверк!

– Господи! Этот парень еще не спит! – воскликнул Хокин, вскочив с кресла. – Сейчас я ему покажу фейерверк!

– Родж! Не сердись на него! – вскрикнула Белинда и бросилась вслед за мужем.

Оказалось, что мальчик не только не лежит в своей постели, но его и в спальне не было! Тедди был в заднем патио – стоял и всматривался в небо. Над городом не видно было ничего – только желтоватое отражение городских огней в низко висящей дымке, которая закрыла звезды еще в прошлом октябре.

– Немедленно вернись в дом! – крикнула Белинда, скользнув вперед мужа и подхватив мальчика на руки. – Сколько тебе говорить, чтобы ты не выходил без маски!

– Но я видел фейерверк! – вопил мальчик. – Прямо из своего окна. Я хочу досмотреть представление!

– Не вижу я никаких фейерверков, – пробормотал Хокин, глядя по сторонам. – Может, тебе приснилось? Пошли-ка в дом!

Глаза начинали слезиться от ночного воздуха. Хокин уже воочию видел, как они с Белиндой будут сидеть у постели сына всю ночь напролет с кислородной маской наготове, а ему этого хотелось в самую последнюю очередь. Завтра ему понадобятся все его мозги, и в самом свежем виде.

– Вот он! Наверху! – закричал Тедди и тут же закашлялся, стал задыхаться и сипеть.

Родители автоматически посмотрели туда, куда указывал их сын. Да, прямо над головами. Что-то очень яркое – огненный цветок!

И тотчас же – удар по крыше их дома и волна огня, которая мгновенно пропитала их одежду, прилипла к коже и убила их, кричащих и катающихся в агонии по плитке, покрывавшей пол патио. Отличный, кстати, напалм! Лучший в Америке, производства компании «Нефтяные продукты Бамберли».

Меры предосторожности

Уже дважды за эту неделю Остин Трейн видел, как этот человек, пытаясь остаться незаметным, провожает его до дома.

Первый раз он заметил его еще десять дней назад, когда нагружал вагонетки мусором и отходами для отправки на места хранения и переработки. Ошивался этот тип там, как будто бы интересуясь, не могут ли отходы, свободные от металла и пластика, послужить средством восстановления пустыни – там же чистый гумус! Но похоже было, что его больше интересовали люди, а не та работа, которую они выполняли.

Если этот человек был не из полиции, то наверняка из газеты или с телевидения. Остин попытался позвонить Пег Манкиевич, но единственное, что ему могли сказать в офисе газеты, где она прежде работала, было то, что она уехала из города.

Поэтому, пока не произошла третья встреча с незнакомцем, Остин Трейн оставил хозяину своей съемной квартиры оплату за остаток месяца, а сам сел в автобус, идущий в Сан-Франциско. Там тоже хватает мусора и отходов.

В нем происходили некоторые перемены, которые он совсем не хотел делать предметом всеобщего внимания.

Соберись и начни сначала

Филип Мейсон вошел в переднюю, повесил на вешалку пальто, а рядом – маску. Услышав, как он хлопнул дверью, вошла Денис, но, вместо того чтобы просто дежурно обнять мужа, она обхватила его обеими руками и, прижавшись, крепко, даже с какой-то очевидной яростью, поцеловала.

– Как ты можешь меня терпеть после того, что я с тобой сделал? – пробормотал Филип, когда губы их разлепились.

– Ты – дурачок!

Было похоже, что она плачет, но она прижала свое лицо к его щеке, а потому слез видно не было.

– Но все же теперь стало очевидным! Меня уволили, и они продают офис какой-то другой компании…

– Идиот! Я вышла за тебя замуж потому, что люблю тебя, а не твою работу. Как говорится, чтобы «в радости и в горе…» и так далее и тому подобное.

– Я тебя не заслуживаю, – сказал он. – Клянусь, это так.

И вдруг неожиданная мысль словно пронзила его.

– Послушай! – сказал он. – Ты не забыла позвонить Дугласу?

Они привыкли называть доктора Макнейла его первым именем.

Денис нахмурилась.

– Нет, не забыла, – ответила она.

– И что он сказал?

– Все уже лучше, хотя придется подождать. Где-то около месяца. Во всяком случае, это хорошие новости. Не то, что было раньше…

Денис взяла мужа за руку.

– Пойдем в гостиную, милый, – сказала она. – Алан пришел, и я как раз готовила ему выпить.

– Алан Проссер? И что он хочет?

– Сказал, хочет поговорить с тобой. Идем.

– А где дети? Они не дома?

– Внизу, у соседей. У Лидии день рождения. Через часик вернутся.

Поприветствовав Филипа, Алан вновь откинулся на спинку большого кресла, куда усадила его Денис, и пригубил из протянутого ему стакана.

– Да ты счастливчик, черт побери! – сказал он.

– Ты думаешь? – хмуро отозвался Филип, усаживаясь в свое кресло.

– Еще бы! Красотка жена!

Денис находилась от него на расстоянии вытянутой руки, и он легонько похлопал ее по плечу, вызвав на лице слабую улыбку.

– …и дом замечательный, – продолжал Алан. – Такой ухоженный. Господи! А мое жилище! Хаос, да и только!

– А разве у вас нет… ну, экономки, там, горничной? – спросила Денис.

Она виделась с Аланом лишь пару раз, а о себе он не очень распространялся, и потому обстоятельства его жизни были ей незнакомы.

– Я пробовал нанять горничную, – мрачно произнес Алан. – Одну из этих девиц, что из Доминиканы.

– А, остров, на котором вырубили все деревья? – спросил Филип – не потому, что его это действительно интересовало, а чтобы поддержать разговор.

– Именно! Теперь там постоянные пыльные бури, которые, как мне сказали, добираются до Тринидада. Все это – чистый ад. Так вот, про эту цыпочку: она так и не научилась работать. Нет, она была хорошенькая, дружелюбная, но… Представляете, мне пришлось учить ее, как пользоваться унитазом! Неплохо, да? Поэтому, когда ей нужно было уехать, чтобы ухаживать за больной матерью, я не очень расстроился.

Проссер помолчал мгновение, после чего сменил тему:

– Но вы сейчас, как я понимаю, говорите больше не о том, какие вы счастливчики, а о своих проблемах, верно? У вас ведь проблемы?

– Тебе Денис сказала или ты сам догадался? – спросил Филип.

– Ни то ни другое. У меня просто прочные финансовые связи на обоих берегах залива. А говорят о «Городе Ангела» так громко, что не отмахнешься. У меня были акции твоей компании, но я продал их несколько недель назад. Они что, обанкротились или просто избавляются от региональных отделений и остаются только в Калифорнии?

– Продают все, что было в других штатах.

Филип смотрел на Алана уважительно. «Город Ангела» изрядно попотел, но смог скрыть тот факт, что понесенные потери могли бы его угробить, а потому его акции упали всего на двадцать-тридцать пунктов, а не на девяносто, как ожидалось.

– Включая и меня, – продолжил Филип. – Мне дали под зад коленом, а здешний кусок бизнеса теперь продают нью-йоркской компании, которая посадит на места своих людей. Поэтому на настоящий момент я – безработный!

– Никакой ты не безработный!

– Что?

– Деньги есть? А если нет, сможешь достать?

– Прости… я что-то не понимаю.

– Да все просто!

Алан помахал в воздухе рукой, в которой держал стакан.

– Все просто, – повторил он. – Можешь занять под залог? Допустим, в обеспечение выставить страховой полис? Или под вторичную ипотеку? А то – кредит в банке? А может, есть сбережения?

– Денис оставил кое-что ее отец, но мы никогда этого не трогали, – недоуменно проговорил Филип. – Но к чему все это?

– Я же говорю – ты не безработный! Ну, если, конечно, ты не станешь настаивать на противном. Помнишь, я говорил тебе о партнере, который меня бросил? Ты сказал, что даже знаешь его. Это Бад Буркхарт.

– Помню. И что?

– Ну, начать нужно с того, – проговорил Алан, – что он – круглый идиот и прекрасно доказал это, когда ушел к «Пуританину». Поэтому я не очень жалел, что мы расстались.

– Так он теперь в «Пуританине»? Тот тип, что прокладывал трубы в нашем старом доме?

– Именно! – кивнул Алан. – Он управляет их отделением в Тауэрхилле.

– Понимаю, что вы имеете в виду, – сказала Денис, покусывая губу. – Тауэрхилл теперь город призраков. И…

Она взмахнула рукой с элегантно ухоженными ногтями.

– Я имел в виду немного не то, – покачал головой Алан. – «Пуританин» прилично зарабатывает на всем, что продает, и Бад сделал, я думаю, в два раза больше, чем сделал бы, если бы остался со мной. Но за «Пуританина» взялись трейниты. Вы разве не знали?

– Не знал.

Филип выпрямился в кресле.

– У меня есть кое-какие ценные бумаги «Пуританина», – сказал он. – И я всегда думал, что они надежны как скала. Они же утверждают, что они принадлежат «Синдикату»!

– Все это так. Но трейниты – это сила, с которой приходится считаться. К тому же неизвестно, что творится в их тупых головах, когда они на кого-нибудь набрасываются. Да и что против них может сделать «Синдикат»?

– Слушай! – проговорил Филип нервно. – Расскажи мне все до конца. Я и так потерял слишком много, чтобы терять оставшееся.

Алан согласно кивнул и сказал:

– На меня пашут трейниты, и их довольно много. Им нравится такая работа – они обеспечивают людей чистой водой, они проводят канализацию туда, где в ней есть необходимость, делают другие дела такого же рода. Что до меня, то мне до лампочки их алармизм, но они люди ответственные, надежные, вовремя приходят…

Стакан Алана опустел, и Денис встала, чтобы вновь наполнить его.

– Вот спасибо! – сказал Алан и продолжил: – Так вот. Большинство из них приезжает из общины, что находится возле Тауэрхилла, и на днях я слышал, что они участвуют в каком-то общенациональном проекте – покупают в «Пуританине» еду и подвергают ее анализу.

– А они могут? – спросила Денис.

– Отчего бы и нет? Они не так тупы. Половина из них училась в разных колледжах, и, думаю, они успели там кое-чего нахвататься, пока не бросили. Наверняка к тому же в каждой общине есть свой химик, который проверяет еду на безопасность.

– Звучит убедительно, – кивнул Филип. – Особенно если учесть, что там есть дети и они их берегут.

– Нет, я не все их идеи отвергаю, – продолжил Алан. – Только самые экстремистские. А так, я должен признать, что и сам проверял бы еду, которую покупал бы для детей. Если бы они у меня были.

– Мы бы тоже, – сказала Денис с чувством. – Но мы поинтересовались и все узнали… Это стоит таких денег!

– Это вы мне говорите? – ухмыльнулся невесело Алан. – Когда мы с Белл поженились, я купил дом, а когда она… когда ее застрелили, я его продал…

Алан в задумчивости сложил пальцы на руке так, что они коснулись шрама.

– Так вот, – продолжил он, – на днях я получаю письмо от парня, который его у меня купил, и он говорит, что земля в саду около дома отравлена, потому что под слоем почвы там отвалы со старых шахт. Собирается подать на меня в суд, кстати.

– Это нечестно! – воскликнула Денис.

– Я думаю, на месте этого парня я поступил бы точно так же… Черт побери!

Алан отхлебнул из стакана и удовлетворенно хмыкнул.

– Юристы говорят, – продолжил он, – это называется по-латыни принцип caveat emptor, то есть «смотри, что покупаешь». Так что мое дело теперь – сторона. Но когда я думаю, что стало бы с моими детьми…

Он содрогнулся.

– Так, по поводу твоего бывшего партнера… – напомнил ему Филип. Его терзала опасность стать не просто безработным, но вообще неспособным найти работу, как это случилось со многими тысячами людей, а потому соблазнительное предложение Алана его заинтересовало и он хотел узнать детали.

– О да! – вспомнил Алан. – Я хотел сказать, что с тех пор как Бад сбежал, для меня настал ад. Я все должен тащить на себе. А я не торговец, я – человек дела. Я горжусь тем, что никогда не нанимал никого, если все мог сделать сам. Я начинал укладчиком труб и землекопом, и в этих делах я все еще заткну за пояс любого из тех, кого я на эту работу нанимаю. Но дело вот в чем: моя голова пухнет от проектов, на которые у меня просто нет времени. С другой стороны, когда-нибудь мне придется жениться, но я не могу выкроить и минутки, чтобы поискать себе парочку.

– Вам обязательно нужно жениться, – сказала Денис. – Из вас выйдет отличный муж.

Алан состроил гримаску.

– Да уж, отличный муж! – произнес он. – Пришел домой в полночь, ушел из дома в семь утра. Черт, не в этом дело… Дело в том, что…

И он осушил стакан в один глоток.

– Дело в том, Фил, что мне нужна помощь, – продолжил он. – Нужен кто-то, кто разбирается в административных вопросах. Если сможешь вложить в дело, скажем, десять, даже пять тысяч, мы станем партнерами. У меня есть кое-какие планы по поводу того, с чем самому мне не справиться.

Он подался вперед и, не успел Филип хоть что-то сказать, продолжил:

– Давай начнем с того, что подумаем, что происходит в стране. Да во всем мире, если уж на то пошло! Ты же был недавно в Лос-Анджелесе, например, верно? Как там вода?

– Еще ко рту не поднес, а уже тошнит.

– А на пляж выходил?

– Дураков нет!

– Именно! Дураков нет. Туда пойдет только мазохист, которому жизнь не мила без фарингита и кровавого поноса. А кто захочет купаться в море? Это опасно! Черт, я знаю девиц, которые умываются исключительно питьевой водой из бутылок – боятся, что при умывании вода из водопровода попадет им в рот, и все, крышка!

Филип посмотрел на Денис, которая кивнула.

– Я так мою детей, – сказала она. – На всякий случай.

– А теперь посмотри на эту штуковину… черт, мне казалось, что я принес сумку.

И Алан принялся озираться.

– Она под креслом, – показала рукой Денис.

– О, спасибо!

Алан достал черную сумку и извлек из нее небольшую пачку ярко раскрашенных буклетов.

– Смотри! – сказал он. – Это последняя разработка «Митсуямы». Домашний водоочиститель. Система сменяемых картриджей. Недорого. Я подсчитал: с установкой – сто шестьдесят долларов. Картриджи – по пять долларов, средней семье хватает на месяц, в упаковке шесть штук, и можно восстанавливать, причем многократно, – прокипятить в растворе, который стоит пятнадцать центов за галлон. Хотя обычно клиентам об этом не говорят. Да с нормальной раскруткой у нас такие штуки стояли бы в Денвере в каждом доме, а со временем – и во всем штате!

– Сто шестьдесят долларов? – спросил, наморщив лоб, Филип. Он переворачивал яркие страницы буклета, всматриваясь в картинки. – Прибыль будет совсем не высока, если учесть издержки на работу.

– Да я бы установил эту штуковину за полчаса.

– От города можно добиться налоговых льгот, – сказал Филип, и сердце его внезапно заколотилось: Алан прав – эта штуковина имеет колоссальный коммерческий потенциал.

– Если смогу, постараюсь получить льготы от штата, – хмыкнул Алан. – Но, что еще более важно, в качестве поддержки я найду мощных партнеров. Мой бывший партнер Бад имеет хорошие связи в «Колорадо Кэмикэл». Я попросил его связать меня с ними. Бад не такой дурак, чтобы не знать – сегодня он помог мне, завтра я – ему. Я был у них, идея им понравилась, и, если мне удастся убедить их в том, что я справлюсь с рассчетными объемами, они возьмутся меня финансировать, и на более выгодных условиях, чем прочие банки.

И он откинулся на спинку кресла с самым довольным видом.

– Я не уверен, что я им понравлюсь, – сказал Филип, немного подумав. – То есть вряд ли «Город Ангела» даст мне идеальные рекомендации.

– Да положи ты на этот «Город Ангела»! – отмахнулся от Филипа Алан. – Я рассказал им, как собираюсь создать имидж компании, то есть как я ее буду продавать публике, и им это так понравилось, что они предложили нанять на это дело самого Фиделя Кастро. И я смог бы, если бы захотел.

– Как это?

– Помнишь того черного копа, который прославился во время схода лавины в Тауэрхилле? Как же его звали? А, Пит Годдард!

– А разве он не парализован?

– Сейчас – на реабилитации. Уже ходит по комнате. Понятное дело, хромает. Естественно, в полицию они его назад не возьмут. Но я на днях был в больнице, говорил со знакомым доктором и там же встретил дядю тех детей, что спас Пит. Он – настоящий денежный мешок, импортирует пчел. Он оплачивает лечение бедняги, который не сможет вернуться на работу и заплатить сам, и вообще помогает семье. Но не будет же он платить ему пожизненную пенсию, верно? И я подумал: бог мой! Что еще тебе нужно? Вот он – известный всему миру черный герой! Лицо компании! Да как только белые ублюдки вроде нас с тобой увидят это лицо на нашем буклете, они начнут наши фильтры с руками отрывать! И все пойдет так, как нам нужно.

И Алан довольно потер руки.

– Ну что? Неплохие перспективы, верно? Чики-пуки, и мы в дамках!

Лабораторный отчет

В присутствии доктора Майкла Адвоусона, наблюдателя, назначенного комиссией ООН, был произведен забор образцов продукта «Нутрипон Бамберли» из упаковки, обнаруженной, как следует из полученных свидетельств, в обрушившемся подполе одного из домов в Ношри. Герметичность упаковки была нарушена, вследствие чего мы не можем исключить возможность проникновения отравляющего агента уже после ее вскрытия. Образцы, разведенные в различных растворах, были проанализированы стандартными техниками бумажной хроматографии (бумага для анализа, Хадсон, тип 3). Во всех образцах были найдены следы сложного алкалоида, напоминающего гидролизованные дериваты спорыньи, идентичные тем, что ранее были выделены из мочи и плазмы жителей Ношри. Введение данного вещества лабораторным животным вызывало у последних мышечные спазмы, аберрантное поведение, немотивированную панику и кровавый стул. Предполагаем, что именно данное вещество стало причиной катастрофы, постигшей Ношри, хотя определить, на каком этапе оно было введено в «Нутрипон Бамберли», невозможно.

Париж, институт Пастера:

Л. М. Дюваль (доктор медицины, доктор химических наук)

Чудеса современной цивилизации

Маленькая секретарша с изящной точеной фигуркой, одетая в ультрасовременный наряд, включавший юбку с разрезом спереди до талии (когда она вставала, были видны трусики, на которых в самом низу был закреплен пушистый комочек сверкающей стальной нити, напоминающий клочок шерсти), вслушивалась в переговорное устройство самой последней модели, установленное на ее тщательно отполированном столе. Звук, текший из устройства, был, естественно, сфокусирован на слушающем. В кабинете было прохладно и очень тихо благодаря тому, что вместо обычных окон здесь стояли косморамические проекторы, с помощью которых можно было забыть об убогой реальности. По соседству со зданием, где работала девушка, находились трубы, двадцать четыре часа в сутки исторгавшие едкий дым, в проекторах же по голубому небу плыли легкие облака, светило желтоватое солнце – не слишком ярко, чтобы не уставали глаза. Это была природа – настолько настоящая, что казалась нереальной.

Здесь же, между двумя стеклянными панелями, с ветки на ветку по отлично кондиционированному воздуху перелетали и пели птицы. Не везде теперь можно увидеть птицу. Далеко не везде!

– Мистер Хидеки Катсамура! – произнесла девушка. Катсамура встал с пластикового кресла, верх которого был отделан безупречно сымитированным мехом; имитация была безупречной и в том отношении, что ни один знаток не смог бы опознать в этой отделке шерсть когда-то существовавшего, а теперь, увы, вымершего животного. Катсамура был дородным, явно семейным, мужчиной, вызывающим уважение, с отличным английским, в строгом костюме. Все как положено. И, кроме того, не слишком склонный любезничать с секретаршами, к чему склонны многие.

Ждать пришлось долго, но это было понятно – неотложные дела!

Секретарша открыла дверь, ведущую в кабинет доктора Хирасаку, нажав скрытую кнопку. Очень современное устройство!

Позже, когда доктор Хирасаку и его вице-директора дали мистеру Катсамуре четкие инструкции относительно визита в Америку (целью визита было в мельчайших деталях договориться с тамошними контрагентами компании о поставках нового водоочистителя, а также объяснить им, чем плохи конкурирующие продукты), он отправился домой, в пригород Осаки. Здесь в полном соответствии с новейшими градостроительными нормами вдоль улиц текли прозрачные ручьи (результат работы самых современных очистных сооружений, преобразовывающих канализационные стоки в кристальночистую воду), над ручьями склонялись выполненные в древнекитайском стиле висячие мосты. Ни одной машины. И все сделано в высшей степени изумительно. Чистейший нейлон.

Разорванный рукав

Рейс, которым Майкл Адвоусон летел из Парижа в Нью-Йорк, делал промежуточную посадку в Лондоне. Самолет был дозвуковым – на чем настоял сам доктор. Незначительная, но постоянная часть его врачебной практики состояла в том, что он залечивал ожоги, которые люди получали, когда, снимая чайник с огня, слышали звуковой удар, вызванный пролетом сверхзвукового самолета.

Самолет должен был вылететь из аэропорта Орли почти в половине десятого вечера, но уже на полтора часа задерживался – был звонок о бомбе, и теперь полиция шерстила багаж.

Поскольку за билет платил не сам доктор, то летел он первым классом. Когда он поднялся в салон, за занавеской, отделявшей первый класс от остального салона, не было никого. Отсеки для пассажиров первого класса с каждым годом стало все труднее заполнять, и авиалинии были рады, когда какие-нибудь международные организации или крупные корпорации, желая скомпенсировать своим сотрудникам неудобства полета туда, куда им лететь совсем не хотелось, оплачивали им все прелести первого класса.

Но и во втором классе было негусто. Люди старались по возможности избегать перелета через Атлантику – если, конечно, кому-то специально не хотелось побравировать своей храбростью. Если ваш самолет не взорвут или не угонят, то уж опоздаете-то вы наверняка!

Не лучше было и с океанскими путешествиями, особенно после прошлогодней гибели полутора тысячи пассажиров круизного лайнера «Паоло Рицци» в море, покрытом слоем нефти, вылившейся из пробоины в танкере, с которым столкнулся лайнер.

Отсюда мораль: сиди-ка лучше дома!

Когда выключили игравшую в салоне отвратительную фоновую музыку, доктор попытался задремать и почти добился успеха, но тут громкоговоритель потребовал, чтобы он пристегнулся, поскольку самолет шел на посадку в лондонском аэропорту. Да уж, со сном не вышло.

В Лондоне в салоне первого класса появились еще двое. Они заняли два места по ту сторону прохода. Хорошенькая блондинка с усталым и печальным выражением лица устроилась в кресле ближе к доктору, а у окна сел черноволосый мужчина на несколько лет старше своей спутницы. Как только он опустился в кресло, то сразу уснул, не дожидаясь, пока самолет взлетит.

Сидя в салоне, освещенном приглушенном светом, текущим с потолка, доктор ощущал себя Ионой, попавшим в брюхо гигантской рыбины, и проклинал свою судьбу.

Почему именно я? Кому пришла в голову идея лишить меня мира и покоя, коими я наслаждался на полях Ирландии милой, и бросить в пекло войны, самой ужасной из тех, что происходили в последнее время?

Нет, умом-то он отлично понимал причины, по которым выбрали именно его. Ирландцы всегда были костяком миротворческих сил ООН, а он, в частности, как военный врач-резервист, недавно обрел широкую известность благодаря шумихе, которую поднял вокруг истории с уничтожением якобы больных домашних животных, которые, строго говоря, больными и не были… На каждом шагу теперь нужно ждать встречи с этими стервятниками – репортерами, которых поддерживают абсолютно некомпетентные чиновники из Мировой организации здравоохранения и Комитета по делам перемещенных лиц. Майкл Адвоусон ненавидел публичность, отчего и избрал стезю спокойной врачебной практики в сельской местности, отказавшись от предлагавшихся ему должностей в главных городских больницах, где он мог бы, не достигнув и сорока, стать ведущим консультантом, но неизбежно был бы втянут в околомедицинские политические дрязги, где ведущие партии обычно ведут чиновники из правительственных комитетов. Нет, сказал он спокойно, но твердо. Большое вам спасибо, мы будем лучше делом заниматься.

Но здесь ему отвертеться не удалось.

Он закрыл глаза и увидел несчастную крошку Эйлин, которая едва не потеряла большой палец на ноге – он спас ей ножку, сделав все аккуратно и вовремя. Подумал о своей теперешней миссии и понял, что плохо понимал, сколько горя и несчастий несет с собой современная война.

Коллеги, работавшие в Ношри, показали ему, в каком состоянии пребывают тамошние люди, ставшие объектом бессмысленного террора – полубезумные, неспособные сконцентрироваться на выполнении простейших задач, таких, например, как поесть и попить. Затем он вынужден был вернуться в Париж, куда профессор Дюваль перевез нескольких жертв отравления, чтобы повнимательнее их изучить. Доктор взял с собой в портфеле, прикованном наручником к запястью, образец «нутрипона», найденный в Ношри в каком-то «подполе» – просто дыре в земле, куда какой-то несчастный спрятал снарядную гильзу, наполовину наполненную маниокой, в надежде, что съест ее назавтра, если больше нигде не достанет еды. Но, увы, этого «назавтра» не получилось – хозяин гильзы либо сошел с ума, либо был убит и не смог вернуться к своему кладу. Майкл Адвоусон принимал участие в исследованиях этой субстанции, наблюдал за тем, как ее вводили лабораторным крысам и обезьянам… Сомнений не оставалось: еда была отравлена. Предстояло лишь определить, как, когда и где.

Теперь же он летел в Нью-Йорк, в штаб-квартиру ООН. Так далеко от дома он никогда не уезжал. Конечными точками его прежних маршрутов, когда он, например, навещал родственников, были Глазго, Ливерпуль или Лондон. Когда он тянул армейскую лямку в звании капитана и вынужден был носить военную форму, поскольку часто бывал в командировках, он, бывало, разговаривал со своими соотечественниками, служившими в миротворческих войсках, и чувствовал, насколько они горды тем обстоятельством, что их отправили туда, куда представители более крупных и более богатых стран отказывались ехать – в том числе и из чувства презрения к черной работе.

Он попытался пробудить в себе это чувство гордости, но без всякого успеха.

– Что это у вас за форма? – прозвучал вдруг неожиданный вопрос от девушки, сидящей через проход. Самолет к этому времени уже набрал высоту и шел на крейсерской скорости.

– Ирландской армии, мисс…

– Это что же, американцы чужим армиям позволяют захватывать их территорию?

Девушка иронически улыбалась, в голосе ее звучали саркастические нотки.

Доктор Адвоусон вздохнул и, сняв с крючка мундир, продемонстрировал соседке бело-зеленую нарукавную повязку, говорящую о том, что он является служащим ООН. Символ миротворцев – карта Земли – на ооновской повязке с годами становилась все более и более известной людям, которые все больше и больше боятся самих себя.

– Так вы летите в штаб-квартиру ООН?

– Да.

– Я тоже. А вы зачем?

– Я везу доказательства по делу о катастрофе в Ношри.

– И я тоже!

Доктор Адвоусон, мигая, с удивлением смотрел на блондинку.

– Не верите? – спросила та насмешливым тоном. – Вы просто меня не знаете. Я – Люси Рэмидж, медицинская сестра. Я работала в Ношри и своими глазами видела, что творили эти безумцы.

В залитом неясным светом цилиндре самолетного салона слова Люси звучали диковато.

– И я хочу об этом рассказать миру. Вы же знаете – чтобы остановить, меня держали взаперти. Объявили чокнутой и держали в сумасшедшем доме. Может быть, они и правы. После того, через что я прошла, любой свихнется. А это – парень, который меня вытащил.

Люси кивнула в сторону своего спутника.

– Без него я бы до сих пор сидела за решеткой. Синьор Арригас, но он разрешил мне звать его Фернандо. Он работает в посольстве Уругвая в Лондоне.

Доктор вспомнил, что рассказывал о Люси тот шведский врач, которого он встретил в Ношри. Шведа звали, кажется, Бертил. Но упоминание Уругвая полностью поменяло перспективу, в которой Майкл Адвоусон воспринимал до этого всю историю с отравлением. Чем уругвайских «Тупамарос» могла заинтересовать медсестра из… из Новой Зеландии, которая работала в Африке? Они что, решили воспользоваться еще одним шансом, чтобы раздуть очередную волну антиамериканских настроений? Все знали, что уругвайцы озлоблены на американцев. Когда «Тупамарос» захватили в Уругвае власть, воспользовавшись хаосом, который сами же и устроили саботажем и атаками в стиле Робин Гуда, США выбросили Уругвай, как чуть раньше сделали это с Кубой, из Организации американских государств, после чего попытались добиться его исключения из ООН. Но блестящий заговор, организованный Генеральным секретарем ООН, привлекшим на свою сторону страны коммунистического блока, а также нейтралов, позволил отклонить требование американцев.

Разозленный Вашингтон, таким образом, оказался перед альтернативой: либо выгнать ООН со своей территории (у этого варианта было много сторонников), либо разрешить въезд в США самым оголтелым марксистам-маоистам. Компромиссом стало бы разрешение на въезд, но с паспортами ООН, а не с национальными паспортами. Все, конечно, понимали, что это фикция, но, по крайней мере, весь остальной мир не станет объединяться против Штатов.

Пока доктор все это обдумывал, Люси продолжала:

– Видите ли, дома, в Новой Зеландии, я не слишком интересовалась политикой. Я даже на выборы не ходила. Хотя если бы я пошла в политику, то была бы либералом. А в эту организацию, «Спасем Землю», я пошла потому, что мне хотелось путешествовать, посмотреть мир, перед тем как выйти замуж и осесть где-то навсегда. Для детей это очень хорошее место. Я имею в виду, конечно, Новую Зеландию. Там у меня три племянницы и племянник. Но когда я увидела все эти ужасы в Ношри, я поняла: то, что они говорят про американцев, – это не пропаганда. Это – чистая правда! Вы в Ношри были?

– Был, – ответил Майкл таким голосом, словно горло его было набито песком. К этой минуте ему стало понятно, что эта девушка, мягко говоря, ментально дезориентирована. Налицо все признаки: блуждающий взгляд, непрерываемый монолог на повышенных тонах, неадекватные реакции и все такое прочее. Как прервать этот ненужный ему разговор, не оскорбив Люси и не вызвав с ее стороны слишком бурную реакцию?

– Да, я видела, что делают в Ношри империалисты, – продолжала между тем Люси, уставившись в одну точку перед собой. – Богатые страны разрушили то, чем владели, и теперь они крадут последнее у бедных. Богатым странам нужны медь, цинк, олово, нефть. И, конечно, древесина, которой становится все меньше.

Складывалось ощущение, что Люси читает выученный текст. Может быть, так оно и было.

– Теперь, – продолжала она, – они выбрали другой способ получить все это богатство – свести всех с ума и, таким образом, не позволить африканцам создать собственное сильное правительство. Этот план почти сработал в Ношри, но им помешал генерал Кайка. Теперь они пробуют ту же тактику в Гондурасе.

Майкл почувствовал смутное беспокойство. Он знал, что в Гондурасе было что-то вроде восстания и правительство запросило помощи у американцев, но прямые обвинения против США он услышал впервые.

– Понимаю, вы не хотите об этом говорить, – сказала девушка. – Вы уже обзавелись определенным мнением и не собираетесь менять его под напором новых фактов.

Она хмыкнула и, отвернувшись, свернулась калачиком на своем кресле, подтянув колени к подбородку и обхватив их ладонями.

Самолет, гудя моторами, мчался над Атлантикой, поверх облаков, закрывавших океан. Неожиданно Майкл решил взглянуть на луну – пока он был в Париже, он не видел ни луны, ни звезд. Опустив шторку на окне, он выглянул наружу. Увы, луны было не видно. Проконсультировавшись с дневником, он понял, что серебряный диск луны ушел за горизонт ровно в тот момент, когда его самолет взлетал в лондонском аэропорту.

Сейчас же лайнер пересекал часовой пояс, где находилась Ирландия. Повернуть бы направо – и дома! Что может быть лучше дома?

Апрель

Бесполезные герои

Эй, герой с большими мышцами!

Да, это тебя я зову!

Электричество, пар и нефть движут тобой.

Оставляя в бетоне след широкой пяты,

Ты идешь по планете, континенты круша.

Ты слышишь меня?

Пища твоя – в несносимых Хроносом банках,

Побеждаешь ты хлад стеной из кирпича,

И твои мортиры всегда готовы изрыгать пламень.

Создатель товаров и услуг, пожиратель лесов,

Устроитель глубоких морщин на теле пустой земли,

Летун более быстрый, чем орел, пловец,

обогнавший марлина,

Владелец всех мира богатств, создатель чудес,

Тебя я пою…

Песнь Штатов, 1924 год

Жертва первой мировой войны

– Я сделал все, что мог, – сказал Джерри Торн.

В его голосе сквозила печаль, и тому были основания. Как и Мозес Гринбрайер, он неплохо зарабатывал на программе помощи, в которой участвовала гидропонная ферма Бамберли – по центу с накормленного человека, что за годы складывалось в приличную сумму. Более того, несколько небольших левых и центристских групп в Конгрессе выступали за покупку «нутрипона» благотворительными фондами, чтобы с помощью его продукции хоть немного поднять уровень жизни в тех городах, где «правые» мэры резко сократили меры социальной поддержки жителей, многие из которых, кстати, всю прошлую зиму голодали.

– Но я не волшебник, – добавил он.

Может быть, не волшебник, но уж фокусник – это как пить дать! И неплохой! Чего стоит хотя бы этот второй дом на Виргинских островах! Отличный дом с мощными каменными стенами и верандой, на которой можно посидеть, если, конечно, ветер дует с юга, а не от Мексиканского залива, превратившегося в зловонное болото, или со стороны Саргассова моря, настоящего канализационного отстойника. Не стоит обращать внимание и на то, что трейниты просочились и сюда, о чем говорят оставленные ими повсюду символы, черепа и кости. В конце концов, он заработал свои деньги, делая доброе дело, и не нужно ему завидовать. Ведь он мог бы заработать гораздо больше, вкалывая на компанию «Дюпон», эту чертову банду отравителей.

Самое замечательное – это то, что здесь еще можно купаться в море. Хотя Канарское течение и приносит время от времени экскременты – подарки от далекой Европы, Антильское течение гонит более-менее чистую воду от берегов малонаселенной Южной Америки. Сегодня утром Бюллетень береговой охраны утверждал, что водичка в порядке, что и подтвердили Элли Гринбрайер и Нэнси Торн.

– Но откуда взялся этот чертов наркотик?

Вопрос Торна был чисто риторическим. Он знал, что за дело расследования взялась комиссия ООН.

– Но уж точно не с фермы, – сказал Гринбрайер, отхлебнув джина. – Мы попросили Федеральное бюро по контролю за оборотом наркотиков дать нам их лучшего специалиста. Тот взял у оптовиков пятьдесят наугад выбранных образцов и протестировал. Все чисто. На той неделе мы отправим его отчет в комиссию по расследованию. Хотя толку от этого будет мало.

– Согласен. Сейчас все против Бамберли и компании – от вонючих изоляционистов, которые обвиняют нас в том, что ценные продукты мы даром раздаем иностранным ублюдкам, до самих этих неблагодарных ублюдков. И с этим нам не справиться, как ни отрицай своей вины – тот, кто обвиняет, всегда идет на шаг впереди обвиняемого.

Гринбрайер кивнул и спросил:

– Вы слышали о рейде в Сан-Диего? Там был замешан какой-то мексиканец из «Тупамарос». Как вам это понравится? Они уже до Мексики добрались. Петронелла Пейдж, кстати, использовала это дело в своем шоу. Ей такие истории на руку.

– Что вы имеете в виду под словом «рейд»? – спросил обеспокоенным тоном Торн.

– Не «рейд», а «рейды». Было уже три, если верить моей кузине Софи.

– Сколько?

– Три. Софи живет там двадцать лет, но она позвонила мне на днях и сказала, что собирается возвращаться на восток. После первого рейда был второй. Я не думаю, что это та же банда, потому что они использовали не напалм, а термитные шашки. А потом был третий рейд, и сожгли целый квартал, где жили темнокожие.

– Уроды! – покачал головой Торн. – Жгут людей прямо в их домах!

Он следил за кораблем, который появился из-за затянутого дымкой горизонта: совершенно новый и отлично оборудованный; одна из последних моделей траулера, способная ловить кальмара на относительно безопасной глубине. Рыба, живущая ближе к поверхности океана, как, например, сельдь и треска, была либо безумно дорогой, либо безнадежно отравленной такими веществами, как органическая ртуть. А вот с глубоководным кальмаром дела обстояли гораздо лучше.

– Это второй или третий за сегодня? – спросил Гринбрайер.

– Третий. Наверное, кальмар подошел… Это вы посоветовали своей кузине уехать?

– О, я твердил ей об этом с семьдесят первого года, с самого лос-анджелесского землетрясения. Но она столько вложила в свой дом… И все-таки решилась.

– Кстати, о вложениях, – промурлыкал Торн. – У вас ведь были акции «Города Ангела»?

Гринбрайер печально улыбнулся и развел руками.

– У меня тоже. И почти все коту под хвост. Кое-что я успел перебросить в «Пуританина», но много и потерял.

– Мой вам совет, – сказал Гринбрайер, – уходите из «Пуританина».

– Но почему? Они же вошли в «Синдикат». А одно это – гарантия прочности активов.

– Согласен. Все, что «Синдикат» поддерживает, обращается в золото. Но…

Гринбрайер понизил голос.

– … я слышал сплетню. Может, это лишь слухи, но…

– И что за слухи?

– Они – на мушке у трейнитов.

– Но это невозможно! – покачал головой Торн и выпрямился в своем кресле. – Трейниты же на их стороне. И всегда были!

– Тогда почему они проводят широкий анализ продуктов, которые продает «Пуританин»?

– Но кто это говорит? Да, если и так, что с того? Вы же знаете – они настоящие параноики в отношении того, что едят.

– Но эти параноики наняли известного вам Лукаса Кворри из Колумбийского университета!

Торн уставился на Гринбрайера во все глаза.

– И это – факт, – кивнул тот. – Я знаю кое-каких людей, которые с ним знакомы. Он время от времени делал работу по контракту с «Трестом Бамберли». Так вот: на днях некто пришел к нему и осторожно поинтересовался – не сможет ли он координировать проект, который запустили трейниты. У них там есть свои химики.

Торн сидел, раскрыв рот. Оправившись через мгновение, он спросил:

– Да, в бой пошла тяжелая артиллерия. Но что они надеются получить, атакуя единственную компанию, которая полностью посвятила себя производству и продаже чистой еды? Ну, конечно, если не вспоминать, что все это – «Синдикат».

– Я предполагаю, что они хотят сбить им цены. Соберут данные о максимальном количестве проколов. При таких масштабах без проколов не обойтись, а сведения просачиваются: скажем, это или то не так здорово, как сказано в рекламе. Так, понемногу, наберут компромата и станут использовать как оружие.

Торн почесал подбородок.

– Хм, логично, – сказал он. – Я помню одну статейку самого Трейна – там он весьма язвительно прошелся по тем, кто наживается на любителях всевозможных диет. И кто теперь стоит за всей этой компанией против «Пуританина»? Может, сам Трейн?

– Вряд ли. Трейн мертв. Покончил с собой. Это сведения из надежного источника. Так и не смог оправиться от удара. Но, думаю, это может быть некто, кто взял и носит теперь его имя.

Гринбрайер вдруг приподнял голову и шумно потянул воздух носом.

– Ничего себе! – сказал он. – Весна пришла!

– Что? – не понял Торн.

Иначе как странным возглас Гринбрайера не назовешь. На Виргинских островах все цветет круглый год!

Гринбрайер же рассмеялся.

– Понюхайте воздух. Это же фиалки!

Торн согласно кивнул:

– Вы правы!

Но тут же засомневался:

– Только запах слишком сильный. Вряд ли это цветы!

– Думаю, в этом есть что-то… – согласился Гринбрайер. – Странно! Откуда сегодня ветер? Хотя нет! Запах идет от воды.

Он посмотрел на пляж, где Элли и Нэнси плескались на мелководье – они явно двигались к берегу.

Да, мир полон таинств! Торн передернул плечами.

– Похоже, они собираются на ланч, – сказал он. – Пойду скажу…

Его речь была прервана женским криком.

Торн и Гринбрайер вскочили со своих кресел. В неглубокой воде билась Нэнси, а Элли пыталась добраться до нее, чтобы помочь.

– Быстрее! – крикнул Торн и, отбросив стакан, помчался по ступенькам на берег. Мгновение – и он уже в воде, помогает Элли поднять Нэнси на ноги.

Запах фиалок становится нестерпимо сильным.

– Осторожно! – кричит Нэнси и, обхватив одной рукой Элли за плечо, другой показывает на воду, над поверхностью которой виден некий объект – бесформенный, покрытый неровностями. Его можно было бы принять за камень, но из небольшого разлома на одной из его сторон вытекает какая-то желтая жидкость, тут же расходящаяся по воде.

В ужасе Торн смотрит на свою жену. Ее глаза опухли, буквально вылезая из орбит прямо на его глазах, а вся верхняя часть ее лица стремительно превращалась в ужасную раздутую массу. На губах, на плечах, на груди отчетливо проявились белые пустулы.

– Мозес! Звоните врачам! – закричал Торн. – В вертолетную скорую помощь!

Толстяк развернулся и бросился в дом, и в тот же момент Нэнси согнулась пополам, ее стошнило, и она потеряла сознание.

С помощью одного из слуг-мужчин, прибежавшего на крик Гринбрайера, Торн и Элли, неловко ступая, внесли Нэнси в дом, положили ее на кушетку и отправили повара за свежей водой, смягчающими мазями и комплектом первой помощи.

– Они посылают вертолет с врачом! – задыхаясь, проговорил Гринбрайер, вернувшийся от телефона. – Но что с ней такое? Медуза?

– Да нет, черт возьми!

Но ведь он не был на берегу и ничего толком не видел. Что же там было? Камень? Труба? Неизвестно. Нечто, полупогруженное в песок.

– Они сказали, что нужно делать, пока они не прилетят? – спросил Торн.

– Я…

И Гринбрайер приложил ладонь ко рту – ну совсем как ребенок.

– …я не спросил…

– Идиот! – выругался Торн. Он был вне себя от страха.

– Возвращайтесь к телефо…

Но Гринбрайер уже исчез.

– Да что же это такое, черт побери? – стонала Элли.

– Люизит, – сказал врач, закрепивший кислородный аппарат. На вертолете прилетел не только он, но еще и медсестра с полицейским.

– Но что это? – озадаченно спросил Торн.

– Ядовитый газ.

– Что?

– Именно так. Запах фиалок – здесь не ошибешься. Я видел два-три таких случая, но только не здесь, а во Флориде, где раньше жил. Это яд на основе мышьяка, который изобрели во время Первой мировой войны. На поле боя его не применяли, а потом захоронили в океане. Во Флориде произошло вот что. Они сбросили партию контейнеров в каньон Гаттерас, а недавно один из новых траулеров, который предназначен для глубоководной ловли, зацепил несколько контейнеров. Понятно, они и слыхом не слыхивали, что это такое. Слава богу, прошло шестьдесят лет и все это поросло ракушками. Так они открыли один контейнер, думая, что там есть что-то ценное. Когда же они поняли, что за улов подняли на палубу, то просто сбросили все за борт. Только там уже было мелководье, и некоторые контейнеры разбились о камни, а потом многие вынесло на берег.

– Никогда об этом не слышал, – прошептал Торн.

– Ничего удивительного! Если бы новость распространилась по всей стране, можно было бы ставить крест на туризме. Я и уехал потому, что хотел для своих мальчиков найти чистые пляжи, а не потому, что во Флориде было мало больных. Совсем наоборот – там редко здорового встретишь!

Иронически усмехнувшись, он обернулся к пациентке. Кислород возымел действие – она стала дышать много свободнее.

– Думаю, мы можем ее везти, – сказал доктор. – Не стоит слишком беспокоиться. Постоянных шрамов, может, и не останется. Конечно, если она вдохнула или проглотила яд… Ну, тогда будем смотреть.

– Но на этот раз, – сказал Торн, который, казалось, не слышал, что напоследок говорил доктор, – новость точно разойдется. Уж я об этом позабочусь.

Не трогать!

…утверждая, что разведывательные данные получены от недружественных стран. Утверждалось, что он пытался воспользоваться сведениями об уровне загрязненности атмосферы, имеющимися у кубинцев. Протестуя против его ареста, на демонстрацию вышли около двухсот студентов Колумбийского университета, к которым присоединилась тысяча трейнитов. Полиция разогнала демонстрацию с помощью слезоточивого газа. Сообщается о восьмидесяти восьми госпитализированных. Жертв нет. В ответ на просьбу прокомментировать данное событие Президент, отправляясь в Голливуд для участия в церемонии награждения наших ведущих кинематографистов премией «Оскар», сказал: «Если это тот парень, который утверждает, что у нас кончается кислород, скажите ему, что у меня с дыханием проблем нет». Продолжаются тяжелые бои в провинции Гуанагуа в Гондурасе, где правительственные войска при поддержке американской авиации…

Репетиция

Что собирался Хью Петтингилл найти в общине, он и сам толком не знал, и только через некоторое время понял, что того, что он хотел найти, там нет. День за днем проходили унылой чередой, а он дрейфовал через время и рядом со временем, глядя, как постепенно тает снег и на окружающие долину далекие холмы нисходит весна. Включения не произошло. Он не подходил этой жизни. Его не пускали. И хотя он не был уверен, чего хочет – быть для этого народа своим или чужим, – его злило, что ему отказано в самом выборе той или иной роли.

Хотя жить здесь было весьма комфортно. Все тут было потертым, собранным из строительных отходов и брошенных вещей, но практичным и во многих отношениях привлекательным. Что его раздражало, так это то, что все в коммуне считали свою жизнь здесь как бы… как бы репетицией. Правда, репетировали они не существование людей, выживших после гипотетической ядерной войны, а обычную жизнь в двадцать первом веке. Хью этого не понимал. Жизнь коммуны он считал попыткой бегства от реального мира, формой эскапизма.

Хотя в общине было кое-что, что казалось ему вполне приемлемым. Еда, например, была простой, но очень вкусной – вкуснее даже, чем то, что он ел у Бамберли. Он с аппетитом поглощал здешние ароматные супы, домашний хлеб, овощи и салаты, выращенные под стеклом. И все это было интересно: он никогда не следил за ростом растений – за исключением, может быть, тех опытов с проращиванием семян в горшке, которые он проводил в школе. Этот интерес заставил его присоединиться к полевым работам, которые члены общины вели по весне за ее стенами, в открытом грунте.

Но когда ему поручили разобраться с червями, которых привезла Фелиция, он нашел эту работу мягко говоря противной: вытаскивать из извивающейся массы по дюжине-другой червяков и смотреть, как они удирают в землю, откуда потом должны появиться овощи, которые он станет есть? Бррр…

Хью обратился к иным занятиям. В коммуне была мастерская, где члены общины вручную делали одежду, мебель, кухонную утварь, и он принялся помогать со стульями и столами – община решила открыть ресторан для туристов, которые отдыху у моря стали все больше предпочитать поездки вглубь страны, где можно было к тому же поесть естественной пищи, по которой они скучали. Хью изготовил один стул, другой – в точности такой же, как и первый, и работа показалась ему слишком монотонной. И он стал искать иные занятия.

И все это время Хью не покидала мысль: мир погибает, проваливается в ад, идет к чертовой матери! Эти долбаные корпорации превратили прерии в пыльные пустыни, а море – в сточную канаву; они залили бетоном те места, где раньше были луга и леса. Так нужно остановить их! Нельзя, чтобы они сокрушили нас и уложили лицом в землю!

Нужно сокрушить их самих!

Эта странная, эта ледышка Пег… Она, должно быть, не вполне того… Ни с ним, ни с прочими в коммуне – ни разу, ни разочка (даже с Фелицией, о которой Хью, естественно, думал как о девушке Пег; кстати, и Фелиция с ним тоже – ни-ни… Черт побери!). И все-таки эта красотка выглядит вполне счастливой.

Что это? Возможно, сознательный уход от нормальной жизни? Протест как форма социального эксперимента? Но может ли бывший репортер и активистка движения за освобождение женщин (интересно, освобождение от чего…) удовлетвориться столь убогим существованием?

Ответа не было. Хотя Фелиция и покинула общину через неделю после своего там появления, пробормотав в качестве извинения что-то по поводу фантастических каникул (ничего себе каникулы – там, где работа кипит, не останавливаясь ни на минуту!), Пег осталась и казалась вполне удовлетворенной своим положением. Так ли это в действительности, понять было нельзя: что она там себе думает, спрятавшись за своим милым, но каменно-холодным лицом?

Если бы, перед тем как он появился в общине, его спросили, принадлежит ли он к трейнитам, он без колебаний ответил бы утвердительно – потому лишь, что, будучи в колледже, участвовал в их демонстрациях. Люди из крупных корпораций теперь дневали и ночевали в колледжах, выискивая перспективных спецов. А их становилось все меньше – количество будущих ученых и строителей сократилось на шестьдесят процентов, менеджеров – на тридцать; те же, которые при поступлении выбрали сельское хозяйство или лесное дело (что предполагало, естественно, эмиграцию), вообще выпали из процесса. Поэтому эти неугомонные рекрутеры всех периодически доставали, и когда кто-то из них становился особенно надоедливым, его либо окунали в текущую поблизости грязную речку, либо раздевали догола и рисовали на пузе череп со скрещенными костями.

Члены коммуны нисколько не были похожи на тех трейнитов, которых он знал в своей прошлой жизни. И, вероятно, сам Остин Трейн удивился бы, увидев своих последователей именно такими, какими они стали. Этот Джонс был личным другом Трейна, и основатель движения, перед тем как исчезнуть, оставил его, что называется, за себя (Трейн не умер, и Хью знал об этом наверняка; никто только не мог ему сказать, где Трейн живет сейчас).

Изо всех сил Хью старался понять, что здесь происходит, и иногда ему казалось, что мозаика сложилась, что кусочки паззла идеально подошли друг к другу. Но тут же происходило нечто такое, отчего мозги его вновь подвергались встряске…

Простая жизнь, естественная еда. Все отлично. Одежда, изготовленная из способных гибнуть естественным путем натуральных волокон – хлопок, лен, шерсть. Замечательно! Загрузка отходов в компостную яму, сортировка и очистка использованной тары, отправка пластика на ближайшую фабрику переработки, для чего туда ежемесячно выезжает принадлежащий коммуне джип. Супер! Но если эти люди стремятся жить максимально простой жизнью, какого черта они пользуются электричеством? Они говорят, это – чистая энергия, производимая водопадами и приливами. Ничего подобного! А настойчивость, с которой они утверждали, что именно так все и устроится в том будущем, которое они, репетируя (вот он, тот же самый паршивый аргумент!), создавали для человечества методом проб и ошибок, его нисколько не убеждала. В этой коммуне – шестьдесят с лишком человек, и это – самая большая община в Америке и Канаде, где живет в общей сложности около пятисот таких же последователей Трейна. Вопрос: сколько человек из всего населения Земли успеет обучиться новому способу бытия до того, как экологическая катастрофа возьмет человечество за горло? Каждый день в новостях мелькают отчетливые знаки того, что конец не за горами!

Нет, конечно, это здорово, что у них есть электричество – они съездили к его машине, забрали аккумуляторы, зарядили их и пригнали его «стефенсона» сюда, в коммуну. И теперь он в любой момент может свалить. И ему все чаще этого хочется! Происходящее в коммуне все сильнее напоминает спектакль, а не жизнь.

Они слушали новости по радио и много говорили о вещах, в которых, как он был уверен, не очень-то и разбирались. Например, о войне в Гондурасе или голоде в Европе в результате гибели Средиземного моря. И упорству их можно было позавидовать! Даже дети были упрямые, как маленькие ослики. Особенно Рик, приемный сын Зены и Децимуса (тот был мертв, и можно было бы предположить, что о нем перестанут говорить, но этого не произошло, и особенно неугомонным оказался именно Рик, который повторял, что, когда вырастет, непременно найдет того, кто отравил его отца). Так, этот Рик неотступно следовал за Хью, поскольку все остальные были заняты работой, и задавал вопросы, на которые у того не имелось ответа, например почему солнце не всегда висит в зените, когда на часах полдень и какую книжку нужно почитать, чтобы найти ответ на этот вопрос. Рик хотел, когда вырастет, стать астрономом. Черта с два! Обсерватории по всему миру как раз закрываются.

И какое отношение к трейнитам имеют все эти люди? Там, снаружи, богатые ублюдки насилуют Землю, убивают и травят людей… А здесь? Господи! Где моя пушка? Где моя бомба?

Хью попытался читать работы Остина Трейна – в общине было все, что тот написал. Скучно до зевоты!

Единственный человек, который пришелся ему здесь по душе, был чужак, когда-то уволенный с гидропонной фермы Бамберли, метис, примерно одного возраста с Хью, и звали его Карл Траверс. Хью не оставляло ощущение, что они встречались и раньше, но вспомнить, где и при каких обстоятельствах, он не смог.

Карл достаточно часто приезжал в общину, был дружелюбен, но никогда не оставался надолго; да и приезжал-то так часто потому, что пока у него не было толковой постоянной работы. У него водился хороший кат, но Хью он не вштыривал, поскольку только усиливал в нем чувство острой неудовлетворенности своим положением. Была у Карла и травка, и они уходили из коммуны, чтобы покурить – трейниты не одобряли наркотики, пусть и легкие.

– У тебя семья есть? – спросил как-то Хью у Карла, когда они, покурив, сидели в его подержанном «форде» на извилистой горной дороге, глядя, как кроваво-красное солнце садится в дымку, затянувшую побережье.

– Братья и сестры, – ответил Карл.

– Старше тебя или моложе?

– Моложе. Кроме Джинни. Я нечасто ее вижу. Джинни замужем за полицейским. Тем самым, который стал героем во время схода лавины.

– Ничего себе!

Время шло. Сколько его прошло, сказать было невозможно – таков эффект травки!

– А у тебя есть?

– Нет, – ответил Хью.

Бамберли он своей семьей не считал. И Карлу никогда не рассказывал об этой компании недоумков.

– Тогда почему ты здесь?

– Черт, а я даже и не знаю, – ответил Хью.

– Тебе здесь не нравится?

– Нет. А ты живешь со своими?

– Какого черта мне с ними делать? Живу отдельно, снимаю комнату в другом конце города. Сам себя содержу. Работаю. То есть работал…

Вновь воцарилась тишина. Свернули еще по косяку.

– Думаю уехать, – сказал Карл. – Скорее ад замерзнет, чем они откроют ферму. Да я особенно и не любил работу.

– Куда подашься?

– Скорее всего, в Беркли.

– Калифорния? Там же солнца круглый год не видно. Весь штат провонял.

– Может, и так. Хочу посмотреть землетрясение. Говорят, скоро намечается здоровенный тарарам. А я буду тут как тут… Вообще-то, у меня там приятели. Я год провел в колледже.

– И я.

– Бросил?

– Бросил.

Вновь пауза. Косяки источали сладковатый дым.

– Хочешь? – спросил Карл.

– Угу…

До того, как нас так грубо прервали

– Я договорился о встрече с мистером Бамберли, – сказал Майкл и посмотрел на настенные часы. – Хотя, как вижу, я приехал на несколько минут раньше.

– О, вы, должно быть, капитан Адвоусон! – произнесла девушка-секретарь; произнесла громко, но не сказать чтобы отчетливо – в ее голосе сквозила явная хрипотца. На уголке ее стола лежала открытая коробочка пастилок для больного горла, а в воздухе витал легкий запах ментола.

– Присядьте, прошу вас, – сказала секретарша. – Я доложу мистеру Бамберли, что вы приехали. Позволите взять вашу маску?

– Благодарю! – ответил Адвоусон и, отстегнув ремешок, протянул секретарше свою маску, которую та аккуратно поместила на вешалке, рядом с десятком уже висящих там масок.

Подойдя к креслу, на которое указала ему секретарша, Майкл обернулся и посмотрел на нее, на что девушка улыбнулась, решив, что он отметил, насколько она хорошенькая. Но дело было не в том: секретарша была одного типа с той медсестрой из Ношри, Люси Рэмидж, – тот же тон волос, тот же общий контур черт лица. Только эта была чуть более пухлой, а у той были темные круги под глазами.

По приезду в Нью-Йорк Майкл виделся с Люси еще пару раз: один раз – вживую, в здании ООН, и второй раз – по телевизору, где Люси принимала участие в шоу, которое вела женщина по имени Петронелла Пейдж. Люси сидела, спокойная как мертвец, и монотонным, негромким голосом повествовала о жутких страданиях жителей Ношри, абсолютно нечувствительная к самым едким колкостям со стороны ведущей, которая все пыталась прервать ее, но никак не могла. Слова Люси падали, как снег, одно за другим и постепенно складывались в сугроб ужаса и отчаяния, и камеры, уставившиеся на аудиторию, не успели отвернуться, когда какая-то девица во втором ряду вдруг, всхлипнув, потеряла сознание и сползла со своего кресла.

Когда же Люси вновь заговорила о последовательном геноциде, редактор врубил рекламные ролики.

* * *

Так кто же, все-таки, отравил «нутрипон»? Кто-то, вероятно, хотел подорвать доверие к западным программам помощи, тайно открыл картонные контейнеры, спрыснул содержимое ядом и вновь запечатал. Хотя доктор Дюваль говорит, что эта версия не соответствует характеру распределения яда в образчиках продукта, которые он исследовал…

И сколько времени еще продлится это чертово расследование? Более всего Майклу хотелось домой, но у него был приказ оставаться здесь, в Нью-Йорке, пока межгосударственная группа юристов, анализирующих все представленные свидетельства, не закончит работу и не оформит свой доклад. Майкл надеялся, что ему удастся дождаться.

Он осторожно потрогал ссадину на правой челюсти. С неделю назад он заглянул на вечеринку в шести кварталах от своего отеля и был достаточно неосторожен, чтобы отказаться от такси и пойти домой пешком. Было уже за полночь, и кто-то прыгнул на него из темноты с дубинкой. Слава богу, он отделался только ссадиной.

Через два дня после того, как Майкл приехал в Нью-Йорк, у него разыгрался конъюнктивит, и в результате ему пришлось ходить с черной пиратской повязкой на глазу. Потом ему посоветовали сбрить бороду, потому что полиции не нравятся бородачи. Он побрился, но небольшой порез на челюсти – расположившийся симметрично ссадине – воспалился, потому что, как его уверяли, он побрился с простой водой из крана. Все, с кем он имел дело в Нью-Йорке, пользовались электробритвами, а продавец в магазине, где он покупал крем для бритья, настоятельно советовал ему взять антибактерицидный, от чего Майкл отказался, так как решил, что тот просто хочет развести его на дорогую покупку.

Теперь порез превратился в небольшой нарыв с противной белой головкой. Пока его защищает пластырь, но со временем придется прибегнуть к ланцету.

Кошмар! Но разве ему не говорили, что от этих вещей здесь страдают все приезжие? Местные, естественно, уже выработали иммунитет; те же, чье место жительства отстоит от Нью-Йорка хотя бы на сотню миль, страдают.

Да и местные-то не очень счастливы! На одной из вечеринок, которые он обязан был посещать по дипломатическому протоколу, Майкл встретил девушку лет двадцати с небольшим, темноволосую и с хорошей фигурой, которая была в стельку пьяна, несмотря на то что вечеринка началась меньше часа назад. Она отчаянно нуждалась в жилетке, чтобы как следует выплакаться, и подвернулся Майкл, который из вежливости, а может, и от скуки, позволил ей приникнуть к своей груди. Девушка работала в ООН в качестве секретаря, поскольку, как она думала, сможет таким образом хоть как-то сделать этот мир лучше. Но вскоре, поработав немного на этом благородном поприще, она уверилась в бессмысленности своих намерений. Жених, с которым она была знакома с колледжа, узнав, где она работает, бросил бедняжку. И он был не единственным из тех, кто предпочел расстаться с нею, когда она открывала им место своей работы: один за другим от нее отвернулись все ее друзья и подруги, и единственной формой общения для нее стали эти бесконечные коктейль-вечеринки, где люди из разных стран, напрягая голоса, изо всех сил старались неправильно понять друг друга.

– Но мы все застряли в этой грязной яме, – говорила она, постоянно срываясь на рыдания. – И единственные люди, которые тебя понимают, – это не те люди. То есть не те, с кем ты хотела бы подружиться. На днях я встретила парня из Уругвая. Фернандо Арри… не помню! Слышал, что с ним случилось?

Майкл отрицательно покачал головой.

– Он отправился туда, где живут все уругвайцы. Ты же знаешь, им нельзя жить на Манхэттене, и они кучкуются в квартале возле отеля «Плаза», принадлежащего ООН. И шел дождь, и четверо местных, которые притворялись, что прячутся от дождя под навесом, напали на него. Отбили ему яйца и выбили зубы.

– О господи! – сказал Майкл. – А как же полиция?

– Полиция! – воскликнула пьяная девушка. – Так это и была полиция. Потом на его физиономии нашли отпечатки полицейских подошв.

И в этот момент, словно по мановению волшебной палочки, девица протрезвела (вечеринка закончилась) и сказала:

– Спасибо, что выслушали мою пьяную болтовню! Наконец-то я нашла человека, который отнесся ко мне серьезно. Сколько я об этом мечтала! Можно накормить вас обедом? Вы это заслужили.

Майкл колебался, и тогда она сказала:

– Я знаю здесь чудесный ресторан, где все еще подают настоящую еду.

На эту наживку Майкл не мог не клюнуть. Все, что он ел здесь до этого, напоминало пластик и жеваную бумагу.

Обед был действительно хорош, хотя и удивляло то, что такие обычные для Ирландии вещи, как ветчина и сельдь, предназначались, как гласило меню, для «гурманов». За столом спутница Майкла говорила тихо и разумно, но об ужасных вещах. О своей старшей сестре, которая жила в Нью-Йорке и рискнула родить здесь двоих детей; дети развивались так медленно, что старший начал читать только в девять лет. О цветах, которые она пыталась вырастить на подоконнике своей квартиры и которые побурели и осыпались через неделю. О стоимости медицинской страховки. О попрошайке, который стоял, прислонившись к стене и задыхающимся голосом просил у прохожих четвертак на кислород. О дожде, который оставлял дыры на колготках и белье, если их неосторожно вывесить на улицу. Майкл уже имел удовольствие познакомиться с нью-йоркскими дождями, один из которых полностью испортил ему комплект формы. Правда, нет худа без добра – он переоделся в гражданское платье.

А потом, когда он отвез ее домой на такси, она сказала на пороге:

– Мне хотелось бы пригласить вас к себе и заняться любовью. Но лучше в следующий раз. Мне нужна еще одна неделя, тогда все будет безопасно.

Она что, пользуется календарным методом контрацепции?

Нет, все было проще.

Какая у нас нынче самая распространенная болезнь после кори?

– Капитан Адвоусон!

Он встал и прошел в дверь, которую секретарша, улыбнувшись, открыла перед ним.

Офис Бамберли был как две капли воды похож на прочие помещения, которые Майкл видел с того момента, как приехал в Америку: главное – защита от внешнего мира. Окна открывать нельзя. Воздух кондиционирован и пронизан ароматами. Картины – сплошь оригиналы, но ничего запоминающегося. Много современной аппаратуры. Встроенный бар с распахнутыми дверцами. И ни одной книги.

Сколько еще времени пройдет, подумал Майкл, прежде чем он сойдет с ума в тоске по свежему атлантическому бризу, который своим дыханием нежно ласкает сливочно-золотистые поля молодого дрока?

Мистер Бамберли, приветливо протянувший Майклу руку, был в офисе не один. С ним были худощавый Джерри Торн, которого доктор встречал на расследовании, проводимом ООН, и толстяк Мозес Гринбрайер, главный бухгалтер треста, которым управлял хозяин офиса. Торн выглядел несколько отрешенно. Майкл пожал всем руки, отказался от сигары, но согласился на каплю ирландского виски, который, как он догадался, доставили в его честь.

– Итак, – начал было Бамберли, как только акт приветствий завершился. Похоже, он не вполне владел ситуацией, отчего постоянно смотрел умоляюще в сторону Гринбрайера, который осторожно покашливал. Что было ошибкой, поскольку уже в следующее мгновение его настиг настоящий кашель, со свистом и хрипотой. Задыхаясь, Гринбрайер схватился за бумажные салфетки и ингалятор, который он, нажав на клапан, направил себе в рот. Наконец он оправился, извинился и после краткой паузы начал:

– Итак, капитан, – сказал он, – я надеюсь, вы догадались, почему мы попросили вас уделить нам малую толику вашего драгоценного времени. Наше положение хуже некуда. Ферма в Колорадо, как вы знаете, закрыта, и персонал должен быть уволен…

– А голодающие лишены того, что дало бы им жизнь и спасло от смерти, – ворвался в разговор Бамберли.

– Мне очень жаль, что приходится это говорить, – сказал Майкл со вздохом, – но в Ношри я видел людей, для которых смерть была бы предпочтительней.

Наступило неловкое молчание.

– Возможно, – продолжил наконец Гринбрайер. – Но факт остается фактом: продукт фермы Бамберли спас тысячи, а может быть, уже и миллионы жизней, и саботаж в отношении одной лишь партии не может стать основанием для остановки нашей работы. А если эти чертовы «Тупамарос» будут настаивать на своих обвинениях, вне зависимости от того, что скажет официальный отчет, это может случиться.

– Вы же слышали, что они говорят про Гондурас, не так ли? – сказал Бамберли. – И это все ложь! Дьявольская ложь! Они сделают все, чтобы оклеветать нашу страну!

Майкл впервые слышал, что будто бы «нутрипон», отправленный в Гондурас, был отравлен тем же способом, что и тот, что попал в Ношри. Внутри ООН такая информация циркулировала, а за ее пределами – нет. Уругвайцы сделали официальный запрос и потребовали, чтобы в Гондурас отправилась независимая группа экспертов, но ООН пока не предприняла никаких шагов. Адвоусон ждал, что на это событие отзовутся телевизионщики или хоть какие-нибудь из выживших в Нью-Йорке газет, но, к его удивлению, журналистами история была проигнорирована. За пару лет до этих событий Майкл встретил дома, в Ирландии, одного из своих знакомых, который вернулся из Америки, и тот поведал доктору, что американская пресса следует в своей работе знаменитому постулату Президента: «Если газеты хотят добра для себя, они будут печатать только то, что хорошо для Америки». Адвоусон не верил в то, что цинизм может достигать таких высот. Он все еще надеялся на то, что журналисты будут следовать не политической конъюнктуре, а принципам профессиональной этики. Но с каждым днем все становилось только хуже.

– Если исходить из того, что я слышал во время расследования, – сказал Майкл, – то «нутрипон», посланный в Гондурас, был изготовлен и упакован в то же самое время, что и африканский.

– Да, и следующий шаг, который предпримут «Тупамарос», – вмешался Гринбрайер, – будет таков, что они сами добавят яд в нашу продукцию и скажут, что отравленный «нутрипон» был найден, скажем, в Сан-Паулу. Но если это так, почему мы целый месяц ничего не слышали? Почему врачи Гондураса ничего не сообщали о массовых психозах, подобных тому, что случился в Ношри? И почему криминалисты дали заключение о том, что «нутрипон» на наших складах абсолютно безопасен, хотя партия, которую они проверяли, шла по линии непосредственно после того, как мы изготовили то, что отправляли в Ношри и Гондурас?

– Именно это и пытается выяснить расследование, – сказал Майкл. – Вырисовываются два варианта: либо кто-то намеренно добавил яд в чаны, где готовится «нутрипон», а вы отрицаете это как невозможное событие, либо естественный грибок, подобный спорынье, как-то попал в ваши дрожжи.

– Это, как мне кажется, самое приемлемое объяснение, – сказал Бамберли, пожимая плечами. – Но тогда в том, что произошло, нет нашей вины, а нам остается лишь предпринять шаги, чтобы в будущем избежать того, что произошло, а также выплатить компенсацию тем, кто пострадал.

– И, следуя этому плану, – сказал Гринбрайер, – мы уже устанавливаем новую систему очистки воздуха. Фирма, которая у нас работает, ставит фильтры, полностью препятствующие проникновению микроорганизмов в атмосферу предприятий. Думаю, вы согласитесь, что их работа отвечает самым высоким стандартам.

– Надеюсь, – ответил Майкл сухо. – Но стандарты хороши только тогда, когда им следуют люди. Я был свидетелем того, как маленький мальчик умер от гангрены в больнице, где придерживались самых высоких санитарных стандартов. Его врач, осматривая рану на ноге, просто забыл надеть повязку и своим дыханием занес в рану в высшей степени резистентный стафилококк. Вот так!

Вновь наступила пауза, на этот раз еще более неловкая. Пока она тянулась, Майкл про себя решил, что Мозес Гринбрайер ему не нравится. По поводу Джерри Торна сходное решение он принял несколько раньше.

А почему бы и нет? Он стал осознавать и основания этого решения. Могут ли нравиться богачи-жиробасы, еще больше жиреющие на благотворительности? Майклу, выросшему в католической среде (хотя он более и не был верующим), эти люди казались римскими папами из клана Борджиа.

– Естественно, мы сделаем все, чтобы в будущем избежать недосмотра, – сказал наконец Гринбрайер. – Но главное, о чем мы хотели поговорить, состоит вот в чем. Ясно, что, прежде чем вновь запустить ферму, нужно, чтобы результаты ее переоборудования оценила некая незаинтересованная сторона. Мы вряд ли сможем просить об этом людей из ООН – любое «вмешательство ООН», как они говорят, во внутренние проблемы США вызовет жуткий протест. С другой стороны, в нашей стране все питают огромную симпатию, даже, я бы сказал, любовь к Ирландии, а потому мы решили пригласить вас…

Гринбрайер успел проговорить эти слова, и в этот момент здание сотряс мощный удар, словно его пнул великан в тысячу футов ростом, – окна, не рассчитанные на то, чтобы их открывали, разлетелись тысячами сверкающих осколков, через открывшиеся оконные проемы влетел уличный воздух, способный вывернуть наизнанку даже самый крепкий желудок, а сверху на пол комнаты и стоящую мебель рухнул потолок.

За несколько минут до этого автомобиль с намалеванными на дверцах черепом и костями был в нарушение всех дорожных правил припаркован напротив здания, где находился офис Бамберли. Водитель с маской на лице (на тротуаре все были в масках!) вышел из машины и быстрым шагом направился в ближайшую аптеку. Патрульный, стоявший на противоположной стороне улицы, даже не обратил на машину особого внимания – трейниты повсюду малюют свои дурацкие символы, в том числе и на своих машинах. А если этот парень так спешит в аптеку, значит, у него что-то болит. И все-таки, подумал патрульный, нужно будет сделать ему замечание за неправильную парковку.

Но трейнит так и не появился. Пройдя аптеку насквозь, он вышел с другой стороны и затерялся во внутренностях Центрального вокзала еще до того, как в багажнике его машины сработал взрыватель и с оглушительным грохотом сдетонировали пятьдесят динамитных шашек.

Блаженны чистые в кишечнике своем

Оказалось, что Дуг Макнейл бывал в Японии. Он сам сказал, что ездил на конференцию в Токио, когда Денис привела к нему Джози – та подхватила где-то глистов; наверное, от собаки, но можно ли вообще уберечь ребенка от тесного общения с собаками и кошками?

Поэтому, когда встал вопрос, как встретить мистера Хидеки Катсамуру, который приехал в Штаты договариваться об условиях продажи японских водоочистителей, Филип Мейсон, естественно, обратился за советом к Дугу Макнейлу. Катсамура делал гранд-турне по всем Соединенным Штатам, начав с Калифорнии, где договор франшизы будет, вероятнее всего, заключен с Роландом Бамберли (и, слава богу, тот возьмется только за один штат, ибо больше ему не потянуть), и, продолжив двигаться через Техас и Атлантическое побережье, решил добраться до Нью-Йорка и Новой Англии, а потом вернуться через Чикаго и Денвер. Опасаясь того, что его обойдет крупная чикагская корпорация, которая рассчитывала на исключительные права аж в шести штатах, Алан инстинктивно включил защитные рефлексы: ресторан в отеле «Денвер Хилтон», что находится на площади Лемьер, единственный имел в своем штате профессиональных гейш.

Но Дуг сказал: минуточку! Лучше не Хилтон, а Браун-Палас, причем старая часть – при условии, конечно, если они успели восстановиться после землетрясения. Эти японцы – настоящие тупицы в том, что касается традиций в других странах. И вообще, лучше не тащить его в ресторан: японцы страшно завидуют тому, как свободно европейцы и американцы приглашают гостей домой, вместо того чтобы развлекать их в ресторане – стандартная для японцев «операционная процедура».

Хотя, строго говоря, Алан вряд ли смог бы принять японца в своей холостяцкой конуре. Проблемы в этом плане были и у Филипа – как только Денис услышала, что должна принимать заморского гостя, так и впала в крайнюю степень волнения. Нет, она не возражала, когда Филип приглашал какого-нибудь своего босса из «Города Ангела», но японец… она только и говорила о том, что ума не приложит, как ей готовить темпуру и сукияки.

– Прекратите! – оборвал ее как-то Дуг. – Если бы вы поехали в Токио, вы что, предпочли бы, чтобы вас потчевали гамбургерами и жареной картошкой?

Он вдруг остановился и, подумав, мотнул головой:

– Хотя, конечно, это было бы разумно. Когда я там был четыре года назад, они начали было кормить меня своей традиционной едой типа сырой рыбы. Я попробовал – вроде вкусно, но потом слег с дизентерией, причем с сильнейшими судорогами. Поэтому… Хотя не в этом дело. Поступайте таким образом: делаете стейки с жареным луком, а начинаете с новозеландской похлебки из моллюсков – похоже на то, что они едят в Новой Англии, хотя и более безопасна, и покупаете разные салаты в «Пуританине»…

– Но это же обойдется в целое состояние, – обеспокоенно заявила Денис, подсчитывая что-то на бумажке.

– Все за счет фирмы, – сказал Алан. – Возьмите все, что нужно.

Поскольку Дуглас так хорошо им помог, они пригласили и его, а также премиленькую жену Дугласа, англичанку Энджелу, и, что было неизбежно, его мать, бойкую ясноглазую даму шестидесяти пяти лет от роду, по имени Миллисента – так ее звали все, включая сына и невестку, с которой у нее сложились чудесные взаимоотношения. Был, понятно, Алан, а еще человек из спонсировавшего компанию «Проссер» банка «Колорадо Кэмикэл» по имени Сэнди Боллингер, с женой Мэйбл. И, чтобы добиться четного числа гостей, поскольку Катсамура путешествовал один, Алан позвал свою «правую руку», Дороти Блэк. Одинокая дамочка тридцати пяти лет, достаточно незамысловатая – что касается внешности и манер, – она быстро становилась душой любой компании, поскольку багаж шуток у нее был неистощим.

Все самолеты опаздывают, но никто не ожидал, что Катсамура опоздает настолько. Когда Алан и Филип, измученные часовым ожиданием в аэропорту, навели справки, им рассказали, что среди багажа, погруженного в Чикаго в самолет, на котором летел японец, обнаружили сумку с нарисованными на ней черепом и костями. Сумку, естественно, открыли, но нашли там лишь копию доклада профессора Кворри по поводу загрязнения земной поверхности содержимым реактивной струи, которую выбрасывает самолетный двигатель. Проводившие досмотр решили, что содержимое сумки призвано отвлечь их внимание от чего-то более опасного, например от заложенной в самолет бомбы. Поэтому они обыскали весь самолет и всех пассажиров, и вместо того, чтобы приземлиться в шестнадцать пятьдесят, мистер Катсамура приземлился в девятнадцать двенадцать.

Когда они ждали японца, Алан спросил:

– Кстати, как здоровье?

– Дуг говорит, надо еще недельку подождать.

– Снимаешь напряжение в спортзале?

– Это самый долгий период воздержания за все время с тех пор, как мне стукнуло шестнадцать.

По крайней мере, он испытывал облегчение от возможности говорить об этом как о каком-то пустяке. И значит, раз это был пустяк, умалчивать о нем было бы глупо.

На табло появился номер их рейса, и они отправились к барьеру высматривать гостя среди пассажиров. Филип ожидал увидеть маленького человечка в роговых очках, сутулого от бесконечных поклонов. Но таковых среди выходящих из самолета не оказалось. Зато был высокий человек лет сорока в черном пальто, с кожей, отличающейся легкой желтизной и туго натянутой на скулы.

– Мистер Катсамура? – спросил Алан, протягивая руку.

– Да, сэр! – отозвался японец, который за свои две с половиной недели пребывания в Штатах быстро освоил все, что касается этикета и профессионального жаргона местных бизнесменов.

Он пожал руку Алану, улыбнулся, с улыбкой же приветствовал Филипа и, извинившись, попросил подождать его еще пару минут.

Разумеется, мистер Катсамура не хотел терять лицо. Но иначе было никак. Он делал это и в самолете, и до самолета. Все началось в первый день его тура, и происходило по многу раз в день. Лекарство, которое он купил в Техасе, нисколько не помогло. Наверное, будет конструктивным шагом посещение здешнего доктора, специалиста по такого рода расстройствам.

И за мистером Катсамурой захлопнулась дверь с буквой «М».

Денис нервничала. В платье, купленном специально по этому поводу, и в новом парике, она расставляла коктейли и закуски, когда муж и Алан привезли гостя из отеля, где тот оставил багаж и заодно в очередной раз воспользовался чудесами американской сантехники. Но нервозность ее улетучилась в одну минуту – гость свободно и дружелюбно говорил со всеми присутствующими. С Дугом он поговорил о том, как американцы воспринимают Японию, а японцы – Америку; с Сэнди Боллингером – о влиянии европейской депрессии на международные финансы; с Денис он обменялся мнениями по поводу детских недугов, и здесь он тоже оказался на высоте, потому что его собственные чада страдали от различных форм аллергии, лихорадки, расстройств. Миллисента показала Филипу сложенные в колечко большой и указательный палец: дескать, все окей, и Филип улыбнулся ей, благодаря судьбу, которая свела его с Дугом.

Но вскоре Катсамура вновь скрылся в туалете.

– С парнем что-то не так, – негромко сказал Алан. – Он посещал «удобства» и в аэропорту, и в отеле.

– Синдром туриста? – предположила Энджела Макнейл.

– Но он уже две недели в стране, – покачала головой Мэйбл Боллингер. – Даже в Бразилии у меня это было всего дня три или четыре.

– Но ведь среди нас врач! – заявила практичная Дороти Блэк.

Дуг покусывал нижнюю губу.

– Я попробую помочь, – сказал он, но в тоне его сквозило сомнение. – Скажи, Фил, у тебя есть спецсредства от диареи? Скажем, хлоридоксихинолин?

– О нет! Я обычно использую кат, но вряд ли мы сможем ему это предложить. Это же запрещено. Милая! А у тебя есть что-нибудь детское?

– Кончилось, – сказала Денис. – Собиралась купить, да забыла за всей этой суетой.

– Кат, вы говорите? – поинтересовалась Дороти. – Но какое отношение…

– Вызывает запор в качестве побочного эффекта, – ответил за Филипа Дуглас.

И тут же удовлетворенно щелкнул пальцами:

– Побочный эффект! Да, кое-что у меня есть!

– Если вы не сочтете это невежливым, – промурлыкал он несколькими минутами позже на ухо Катсамуре, – то я мог бы вам помочь. Я – врач.

Катсамура стал желто-розовым.

– Проглотите эти две таблетки и запейте. Только не из-под крана. Я принес вам воды из бутылки. Вот. Завтра я привезу Филипу Мейсону нечто более эффективное, но пока на несколько часов вам станет полегче.

И опустил маленький белый пакет в ладонь японца.

Чуть позже, вновь оставшись один, Катсамура оценил этот жест как в высшей степени разумный. Нужно было максимально сократить риск различного рода неудобств, связанных с его недомоганием. А он должен быть в форме. Проссер располагал возможностями, которые, не исключено, превосходили и возможности Чикаго. Вот почему Катсамура принял приглашение отобедать в частном доме, что было, конечно, нарушением протокола.

И он решил: пусть рассчитанная на Колорадо франшиза уйдет к этим людям. «Я буду рекомендовать именно Проссера». Да, нельзя, чтобы личные отношения вторгались в бизнес-решения. И тем не менее.

«Сколько же продлится действие этих таблеток? Надеюсь, эта пара минут не испортит обед!» И он быстро поднял крышку унитаза.

Пробные пуски

Латроп, Калифорния:

– Ужасная диарея, доктор! У меня такая слабость!

– Примите эти таблетки и, если не почувствуете себя лучше, приходите через три дня.

Паркингтон, Техас:

– Ужасная диарея!

– Примите эти таблетки…

Хейнспорт, Луизиана:

– Ужасная…

– Примите…

Бейкер-Бэй, Флорида…

Филадельфия, Пенсильвания…

Нью-Йорк, Нью-Йорк…

Бостон, Массачусетс…

Чикаго, Иллинойс:

– Доктор, я понимаю, сегодня воскресенье, но мой ребенок в ужасном состоянии. Помогите мне…

– Дайте ему детский аспирин и завтра приезжайте в мой офис. До свидания!

США, ПОВСЕМЕСТНО: неожиданный рост спроса на очень маленькие гробы – для младенцев, погибших от острого энтерита.

Май

Хватай, где плохо лежит

Когда я явился сюда, здесь была лишь мертвая зона,

Койоты бродили, медведи и даже бизоны!

Густых непролазных лесов широко здесь раскинулась чаща,

Сквозь чащу же тек ручеек, тихо-тихо журчащий.

Эх, размахнись, рука, эх, раззудись, плечо!

Бах-бах! Трах-тибидох, тах-тах!

И я взял топор, взял пилу, взял тиски и острый рубанок,

Построил я дом и нарезал просторных делянок.

И в доме завел я семью, на делянках посеял жито

И стену возвел, чтоб была от зверья мне защита.

Эх, размахнись, рука, эх, раззудись, плечо!

Бах-бах! Трах-тибидох, тах-тах!

С ружьишком по чаще лесной каждый день я ходил

спозаранку

И бил я лосей, добивал из ружьишка подранков,

И стал этот крепкий мой дом – ну что твоя полная чаша,

И в доме водились и мясо в избытке, и каша.

Эх, размахнись, рука, эх, раззудись, плечо!

Бах-бах! Трах-тибидох, тах-тах!

Детей обучал я охоте, рыбалке, косьбе и порядку,

Детишек же было в семье у меня до десятка,

И скоро деревню отстроили мы, чтобы жить повольнее,

И день ото дня становилась та чаша полнее.

Эх, размахнись, рука, эх, раззудись, плечо!

Бах-бах! Трах-тибидох, тах-тах!

Построили церковь, позвав всех добрых соседей в подмогу,

И вместе в той церкви молились мы нашему Богу,

И прожил я жизнь, как сказали соседи мои мне, не зряшно.

Доволен я всем, и теперь умереть мне не страшно.

Эх, размахнись, рука, эх, раззудись, плечо!

Бах-бах! Трах-тибидох, тах-тах!

Из сборника Болкера «Песни у костра», 1873 год

Одеяло

– Так где же они, эти долбаные ублюдки? – не прекращал бормотать во время похорон жены Джерри Торн.

Нэнси хоронили в маленьком городке в Пенсильвании, где она родилась и где до сих пор жили ее родители.

– Кому пришла в голову эта вонючая идея – все от всех скрыть?

Собравшиеся понимали, что безутешный вдовец перегибает палку – такого рода речи никоим образом не соответствовали скорбному тону похоронной церемонии, которую вел священник, приглашенный из соседнего городка (местный страдал энтеритом). Но они притворились, что не слышат Торна.

Правда, Торн имел в виду не гостей. А гостей съехалось немало, и многие из них были важными и/или знаменитыми. Прилетел Джейкоб Бамберли с женой, хотя и без детей (у тех был энтерит). Прибыли в часовню и представители государств, которым оказывала помощь организация «Спасем Землю». Собирался прилететь Мозес Гринбрайер, но, к сожалению, и он, и его жена Элли были нездоровы (энтерит). Явились и старые друзья семейства, которые теперь занимали солидные должности в городе – сам мэр, а также директор школы, которую посещала когда-то Нэнси (сама школа была закрыта по причине эпидемии энтерита). Но Джерри Торн имел в виду, конечно, не их.

– Господи, что за напасть, – продолжал он ворчать. – Ни одного репортера! Ни одного телевизионщика. А я ведь специально надрал задницу этой «Эй-би-эс»!

Он был неправ. Была одна девушка, корреспондентка местной еженедельной газеты с тиражом в двадцать тысяч экземпляров.

Перед самой кремацией случился неловкий момент, когда некая дама, пытавшаяся проскользнуть в туалет, поскользнулась в проходе между рядами и упала, но все посчитали уместным не обращать на это внимания и не стали поднимать ее. Наконец гроб был предан огню, и все собравшиеся вышли под желто-серое небо Пенсильвании.

Поначалу Джерри был против кремации – его смущало то, что жена будет сильно дымить. Но потом, когда он увидел шрамы на ее коже, пришлось согласиться.

На месте солнца на небе висело мутное светлое пятно с диффузными краями – погода на этой неделе выдалась отменная! Торн, не отбрасывая тени, с лицом напряженным и белым как бумага, не уставая, повторял:

– И где все эти ублюдки? Я их поубиваю!

– Так ведь эпидемия, ты же знаешь! – сказал мистер Каупер, тесть Джерри Торна, единственный из собравшихся, кто старался выдержать приличествующий случаю тон, а потому явившийся в черном костюме, под которым его в течение всей службы немилосердно трясло. – Говорят, в Нью-Йорке вообще катастрофа!

Рядом тащилась его жена, которая раздражала его тем, что, стоя рядом, на всю часовню сморкалась – правда, не от обилия слез, а от простуды. Высморкавшись в очередной раз, она попросила ее извинить и ненадолго ушла. Обычные нынче проблемы.

– Эпидемия, как же! – не унимался Торн. – Это все правительство! Ему не понравилось, что я разворошил эту вонючую кучу!

И в этом не было и доли хвастовства. Торн испытывал немалую гордость оттого, что свой статус одного из директоров организации «Спасем Землю» он использовал для того, чтобы поднять шум вокруг смерти Нэнси и причин, по которым она отдала концы. В результате его действий все курортные места на Атлантическом побережье, на Карибских островах, а также на всей океанской акватории вплоть до Бермудских островов лишились десятков тысяч туристов. Официальные лица утверждали, что количество люизита, сброшенного в океан в 1919 году, не могло загрязнить столь обширную зону, что это была чистая случайность, что траулер зацепил всего два контейнера, содержимое которых станет практически безопасным уже через несколько дней. На Торна это не произвело никакого впечатления. Он нашел по крайней мере еще одну жертву газа, смерть которой постарались замять, а также, предположительно, родственников восьми других пострадавших, на которых якобы оказывалось давление, и они отказались давать показания. Но публике и этого было достаточно – солгавшему раз веры нет ни в чем! Люди отменяли туры и планировали отдых в других местах. Хотя куда можно поехать, чтобы не стать жертвой толпы, которая ненавистных американцев готова забить камнями до смерти? В Грецию? В Испанию? Нет, там – вонючее Средиземное море. Придется, как видно, отпуск провести дома.

Подошел священник, преподобный Хорас Кирк.

– Очень трогательная церемония, благодарим вас, – сказал мистер Каупер.

– Спасибо!

– Я подам на этих ублюдков в суд, – неожиданно сказал Торн. – Если это именно то, чего они хотят.

Мистер Каупер, желая успокоить зятя, тронул его за руку:

– Ты перенервничал. Пойдем в дом, и постарайся отвлечься.

– Нет уж! Я еду к своим адвокатам. Даже если на это потребуется все, что у меня есть, я задам перцу уродам, которые сбросили газ в океан.

– Мы все понимаем, как повлияла на вас эта трагедия, – сказал мистер Бамберли, принимаясь, как и мистер Каупер, успокаивать Торна, – но вы должны понимать…

– Джек!

Ко всеобщему удивлению, прервала мистера Бамберли Мод, которая убирала в рукав мокрый от слез носовой платок.

– Джерри прав! – воскликнула она. – Это отвратительно! Мне все равно, когда они сбросили в океан этот яд. Яд принадлежит правительству, он убивает людей, и правительство несет ответственность – несмотря на то, что преступление было совершено давно!

– Но Мод, дорогая!

– Тебе, Джек, конечно, на все это наплевать! Самое плохое, что с тобой случается, – это когда какой-нибудь жучок начинает поедать твои драгоценные… как ты там называешь эту свою ерунду? Ты ведь не сидишь и не думаешь целыми днями – кто из мальчиков заболеет следующим! Это делаю именно я, из года в год, изо дня в день. То у них лихорадка, то тошнота, то диарея! Как долго все это будет продолжаться? Мы живем в каком-то аду!

Она едва не задохнулась от рыданий и вынуждена была облокотиться на руку священника, которую тот несколько неуклюже ей предложил, пока муж смотрел на Мод такими глазами, будто видел ее впервые в жизни.

Мистер Кирк негромко кашлянул, что было ошибкой. Кашлять было нельзя, даже в маленьких городах, и мистер Каупер вынужден был забрать Мод у священника. Но тот, не теряя апломба, восстановил свое утраченное было положение и сказал:

– Хотя, мистер Торн, я и не знаком с деталями понесенной вами печальной утраты…

– Не знакомы? – резко повернулся к нему Торн. – А это уж не моя вина! Я сообщил обо всем газетам и журналам, всем телевизионным станциям!

– Я хотел лишь сказать, – продолжил Кирк. Продолжил негромко, ибо когда мы все еще находимся в присутствии смерти, кричать не пристало… – Я просто хотел сказать, – повторил он, – что подавать в суд на правительственный орган почти бесполезно. Возможность получить компенсацию ничтожно мала, и…

– К черту компенсацию! – воскликнул Торн. – Все, что мне нужно, – это справедливость! Они что, не знали, когда бросали в воду эту гадость, что люди будут ловить рыбу, купаться в океане, строить дома на берегу? Они не знали, что творят? Знали! Они просто исходили из того, что их не будет поблизости, когда случится катастрофа. Нет, я им устрою! Я заставлю этих вонючих генералов вытаскивать все это дерьмо голыми руками!

Он развернулся на каблуках и побежал к машине.

Наступила пауза, после которой мистер Кирк сказал, неуверенно глядя на небо:

– Похоже, скоро начнется дождь. Наверное, стоит поспешить под крышу.

– О да, – согласился мистер Каупер. – Попасть под ливень – не лучший вариант.

Промежуточный результат

Чуть позже, когда они остались одни, мистер Бамберли набросился на Мод:

– Ты что, хочешь, чтобы я запер мальчиков и не выпускал их? Как Роланд – Гектора? Чтобы он не знал, как выглядит грязь, когда с ней столкнется?

Есть худо без добра

Как и большинство современных многоквартирных домов, дом, где жили Мейсоны, был защищен от внешнего мира раздвижными решетками, пуленепробиваемыми стеклами и вооруженной охраной, пребывавшей на своем посту днем и ночью. Чернокожий страж, сидевший в защищенной от газа будке, с подозрением посмотрел на Дуга Макнейла. Тот достал и показал охраннику свою карточку. Была суббота – вот почему Дуг раньше никогда не видел этого человека. Чернокожий, вероятно, работал здесь только по выходным – из-за роста цен многим приходилось жертвовать отдыхом и брать дополнительную работу на уикенды.

– Вы что же, – недоверчиво спросил охранник, – ходите по вызовам и в субботу?

– А почему бы и нет? – отозвался Дуг. – Здесь ребенок болеет.

– Беда! – протянул охранник, покачав своей тяжелой головой, отороченной снизу густой бородой, и раздвинул решетку. Дуг был уже на полпути к лифту, когда охранник его окликнул.

– Доктор!

Макнейл обернулся.

– Док! А вы работаете с… цветными пациентами?

– Конечно!

Охранник вышел из будки, смущенный – будто боялся, что его начнут ругать. Он был гораздо старше, чем выглядел на первый взгляд, – лет шестидесяти, хотя и прилично сохранившийся.

– Мой жена… Вроде бы ничего необычного не происходит, если вы понимаете, о чем я говорю, но у нее постоянно такие приступы слабости! Если это не слишком дорого, то…

И он остановился, произнеся конец фразы с просящей интонацией.

Дуг подавил вздох. Даже не видя женщину, он мог поставить диагноз: плохое питание, приведшее к субклиническому истощению, плохая вода, вызывающая расстройство кишечника, общая дебилизация и все такое прочее. Но он сказал:

– Мой номер есть в телефонном справочнике. Доктор Дуглас Макнейл.

– О, благодарю вас, сэр! Сердечно благодарю!

Когда Дуг входил в квартиру Мейсонов, он все еще находился под впечатлением от этого разговора. Денис радостно встретила его в дверях, предварительно открыв все запоры и оставив на двери лишь цепочку.

– Дуг! Слава богу, что вы пршли. Мне пришлось дважды менять Гарольду постель с тех пор, как я вам позвонила.

Он безропотно прошел в детскую и увидел там то, что ожидал увидеть. Тремя минутами позже он уже выписывал рецепт – таких рецептов за последнюю неделю он выписал чуть меньше ста штук. Моя руки, он механически проговорил обычные предписания: соблюдать диету и не пугаться легких судорог в желудке.

В этот момент из гостиной появился Филип и поинтересовался приговором.

– Ничего серьезного, – ответил Дуглас, вешая полотенце на крючок.

– Ты думаешь? Они уже закрыли все школы. В нашем доме болеют все дети, и почти все взрослые, и…

– А груднички иногда и не выздоравливают, – подхватил Дуглас. – Я все это знаю.

И, спохватившись, произнес:

– Извини!

Поднес ладонь к глазам и пояснил:

– За сегодня это шестой вызов, и все с одним и тем же. Устал.

– Понимаю, – отозвался Филип извиняющимся тоном. – Просто, когда это твои дети…

– Они уже не груднички, – успокаивающе проговорил Дуглас. – Несколько дней, и они будут в порядке.

– Да, но… О, прости, я веду себя не лучшим образом! Может, хочешь выпить? У нас в гостях люди, с которыми тебе было бы интересно познакомиться.

В гостиной сидели двое: хорошенькая пухленькая светлокожая мулатка, скромно устроившаяся на краешке кресла, и мужчина несколькими тонами темнее ее, сидевший с характерной прямотой в спине, что заставляло подозревать наличие корсета. Лицо мужчины показалось Дугласу знакомым, и он сразу же вспомнил его, как только Филип назвал имя.

– Мистер Годдард! Очень раз с вами встретиться!

И, обернувшись к Денис, которая протянула ему коктейль из водки с соком лайма, сказал:

– Спасибо!

– Как ваши детки, мистер Мейсон? – спросила мулатка.

– Дуг сказал, через пару дней все будет нормально.

– И что это – эпидемия? – поинтересовался Пит. – Меня это тоже слегка коснулось. Были проблемы.

Он смущенно улыбнулся и продолжил:

– Я теперь не так быстро передвигаюсь.

Дуг несколько натянуто улыбнулся. Устроившись в кресле, он сказал:

– Вообще-то, это обычная кишечная палочка. Она живет в кишечнике, и обычно с ней нет никаких проблем. Но штаммы бывают разные, и теперь у нас штамм не вполне обычный. Похоже, в нашем случае палочка видоизменилась под воздействием антибиотиков, а отсюда и диарея. Очень похоже на «синдром туриста». В Англии про это говорят: «Как приехали на Бали, с унитаза не слезали». Но мы же всегда привыкаем к новым штаммам, рано или поздно.

– Но разве груднички… – вторглась в разговор Джинни, несколько поколебавшись. – О да, они самые уязвимые. Обезвоживание и все такое. А потом, еда у них так быстро проскакивает, что… Ну, вы понимаете.

Пит кивнул и спросил:

– Но почему всего этого так много? Если верить утренним новостям, так это уже распространилось по всей стране!

– Кто-то говорил мне, что это делается намеренно, – заявила Джинни.

– Вы думаете? – фыркнул Дуг и отхлебнул из стакана. – Я бы не стал искать врагов. Все проще. Я не эксперт в области здравоохранения, но, как я думаю, это простой круговорот воды. Вы же знаете, наши водные ресурсы строго лимитируются.

– И не говорите! – вздохнула Денис. – Нам как раз прислали предупреждение, чтобы мы не пили из крана. Я и подозреваю, что дети подцепили инфекцию из воды. Им так нравится самим наливать воду из крана и пить! О, простите, продолжайте!

– Ну, а теперь представьте ситуацию, – продолжил Дуг. – Мы имеем восемь или десять миллионов заболевших.

– Восемь или десять? – не удержался Филип.

– Так нам говорят, и это еще не пик эпидемии. Так вот, эти миллионы людей смывают за собой в туалете раз по десять, а то и двадцать в день. То есть мы используем воды гораздо больше, чем обычно, и она возвращается к нам же в дома. Почти половина домов в Штатах использует воду, которой кто-то уже пользовался. Понятно, ее очищают, но увы…

Дуг развел руками.

– Вот он, круговорот, – вздохнул он. – И похоже, так будет продолжаться все лето.

– О господи! – выдохнул Филип.

– Тебе-то о чем беспокоиться? – спросил Дуг с кислым выражением лица. – У вас с Аланом есть этот водоочиститель. Так?

Филип нахмурился.

– Невеселая шутка. – сказал он. – И все-таки ты прав. Нужно всегда искать хорошее и в плохом. Нет худа без добра! Кстати, Пит!

– Да?

– Алан не говорил, что хочет познакомить тебя с Дугом?

– Вы друг Алана, верно? – спросил Дуглас.

– Да, – кивнул Пит. – Буду на него работать.

– Он так нам помог! – воскликнула Джинни. – Квартиру нашел. Мы именно поэтому и приехали сегодня из Денвера – посмотреть. Квартира – чудо!

– Понятно, это не дом, – сказал Пит, – но…

Он, насколько позволял ему корсет, изобразил пожатие плечами.

Джинни сердито посмотрела на мужа и через мгновение сказала:

– Я об одном только не спросила, миссис Мейсон…

– Зовите меня Денис.

– Отлично, Денис! У вас нет проблем с крысами?

– Нет, а что такое?

– В Тауэрхилле их полно. Меня одна укусила. А на днях…

Сделав страшные глаза, она замолчала.

– Что-то случилось? – поспешил ей на помощь Филип.

– Крысы убили младенца, – сказал Пит. – Загрызли до смерти.

Наступила пауза. Наконец Дуглас осушил свой стакан и встал.

– Не знаю ни о каких крысах, – сказал он. – Но здесь могут быть проблемы с блохами и вшами. Из тех домов, что я посещаю, половина ими заражена. Бороться невозможно.

– Даже… даже сильными средствами? – спросил Филип, не рискнув использовать слово «запрещенные».

– Бесполезно! – ответил Дуглас, невесело улыбаясь. – Чем сильнее средство, тем крепче они становятся. Глотают адскую химию, а потом возвращаются, полные сил и здоровья. Единственное, чем с ними можно справиться, так это кирпич. Прямым попаданием. Хотя и в этом я не уверен. Ну что ж, спасибо за гостеприимство. Пожалуй, пойду…

Дуглас пошел к дверям, но по пути едва не рассмеялся, увидев, как сидящие в комнате пытаются подавить в себе желание почесаться.

Но ему стало не до смеха, когда в лифте на него самого напал психосоматический зуд.

Побочные эффекты

…официально признано, что снижение боеспособности у войск, прибывших из этой страны, вызвано энтеритом. Это означает, что «Тупамарос» совершили крупнейшее с момента начала восстания территориальное приобретение. Комментариев от Президента этим утром не поступило – глава государства нездоров. Эпидемия продолжает набирать обороты во всех штатах, за исключением Аляски и Гавайских островов, и многие крупнейшие корпорации работают со штатом сокращенной численности. Тяжелый удар нанесен по коммунальным службам, особенно трудно приходится мусорщикам и рабочим, обслуживающим канализационные сети. Увеличены интервалы движения нью-йоркских автобусов и поездов метро, на некоторых маршрутах – до часа. Шеф полиции Нового Орлеана предсказывает беспрецедентный рост преступности, связанный с тем, что больше половины полицейских больны. Демонстрация трейнитов этим утром…

Небо, затянутое облаками

– Похоже, этот картофель такой же больной, как и я, – попыталась пошутить Пег, принесшая на делянку корзину компоста, который нужно было вкопать между кустами. Это был ее первый день в поле после излечения от энтерита, и она чувствовала себя еще очень слабой. Голова кружилась, но высидеть еще один день дома – это уж слишком!

– Мне кажется, им как раз не хватает солнца, – несколько отстраненно сказала Зена. Засучив рукава, она хмурилась на высокие серые облака, которые заволокли все пространство неба.

Услышав слова Зены, Пег неожиданно пережила момент просветления, увидев себя в некоей астральной проекции, как бы сверху, причем не только в пространстве, но и во времени. В ней словно что-то сдвинулось, хотя что это было, предстояло узнать чуть позже.

Момент тем временем прошел, и перед Пег вновь открылись знакомые горы, окружавшие дома коммуны. У этих зданий были довольно странные крыши, формой напоминавшие купола, пирамиды и кубы, – один из архитекторов, живших в коммуне, учился в Англии, в школе, следовавшей авангардистским традициям.

– Пег, милая, с тобой все в порядке? – спросила Зена.

– О да, все нормально, – ответила Пег, не вполне понимая, что ее качает.

– Только не перерабатывай, слышишь? Отдыхай как можно больше.

– Конечно, – пробормотала Пег и, взяв мотыгу, начала орудовать ею так, как ей показали: выкапывала ямку рядом с больным кустом картофеля, клала туда порцию компоста, присыпала землей. Потом они польют все это, и удобрение впитается в почву.

Но не успела она закончить с первой ямкой, как вдруг услышала удивленно-испуганный крик Зены. Преодолевая тошноту, Пег обернулась и увидела, что та держит в руке нечто тонкое и извивающееся.

– Смотри, что я нашла!

Пег подошла, но смогла сказать только:

– Странный цвет у твоего червяка. Разве они обычно не розовые?

Этот червь был багрово-синий, словно накачанный венозной кровью.

– Обычно – да, розовые, – пробормотала Зена. – Но я подумала, что, может, он наглотался того же яда, что и картофель. Или же это…

Одной рукой Зена ткнула лезвием мотыги под ближайший картофельный куст и обнажила корни.

– А вот нам и ответ, – сказала она мрачно.

Клубни, которые к этому времени должны были вырасти до солидных размеров, оказались совсем крохотными, один-два дюйма в диаметре, да еще в сквозных отверстиях. При этом каждое отверстие окружала зона черной гнили.

– Неужели все поле поражено этой заразой?

Зена медленно повернулась, оглядывая площадь, которую прошлой осенью они решили отдать под картофель.

– Мы ведь думали, что растения болеют, ну, скажем, от дождей или там что-то не так с землей. Как это бывало обычно!

Да, именно так все и бывало!

И вдруг, глядя на извивающееся в руке Зены существо, Пег почувствовала, что ее пробила догадка.

– Зена! – воскликнула она. – Те черви были другого цвета.

– Что?

– Черви, которых привезла Фелиция. Я подумала, что, может, это она…

Пег мотнула головой и продолжила:

– Но в магазине мы их внимательно рассмотрели, и они были розовые.

– Они от завода «Плодородие», – сказала Зена. – А мы там и раньше покупали всякую живность. Наши пчелы, например, тоже оттуда.

На территории коммуны стояла дюжина ульев.

– Да… – покачала головой Зена. – Вряд ли у нас найдется достаточно чесночного сока, чтобы обработать такую площадь. Придется, видимо, звонить в совет по сельскому хозяйству штата и искать, что можно сажать между корней, чтобы отвлечь этих зверей от нашего картофеля. Пошли домой! Здесь – никаких перспектив.

– Зена! – неожиданно сказала Пег.

– Что?

– Мне кажется, я уезжаю.

Как объяснить Зене смысл того, что произошло с ней несколько минут назад, того, что открылось ей в момент просветления? Пег видела себя пассажиром в потоке времени. Ей необходимо было провести эти несколько недель в коммуне; здесь она нашла защиту от внешнего мира, а гармония и покой, которыми она наслаждалась в этой простой обстановке, среди этих милых и нетребовательных людей, излечили и успокоили ее. Но там, в Большом Мире, происходило нечто ужасное. Происходило то, что и привело ее в коммуну. Происходило то, что не назвать иначе, чем смерть и разрушение. Это как яд в дожде, что убивает твои посевы.

– Я ждала этого, – сказала Зена. – Наша жизнь не для тебя. Твоя стихия – борьба, конкуренция, а у нас этого нет.

– Нет, не вполне!

Пег, облокотившись на мотыгу, подыскивала верные слова.

– Мне нужно… – сказала она, – мне нужно дело делать. Я хочу хоть как-то изменить то, что происходит в мире. А просто пассивно готовиться к выживанию в условиях катастрофы – это не мое.

– Поэтому ты и стала репортером, так?

– Наверное!

Пег задумалась. Живя здесь, она сделалась более свободной в выражении своих чувств – и словами, и всем своим телом. Община изготавливала собственные вина – на основе трав, по традиционным европейским рецептам, – и продавала их не только туристам, но и по почте. За некоторое время до того, как Пег свалилась с энтеритом, в коммуне была вечеринка по поводу особо удачной партии вина. Она танцевала несколько часов подряд и чувствовала себя превосходно, и ни один из мужчин коммуны не выказывал намерения залезть к ней в постель, а залез этот нелепый Хью, которого пока и мужчиной считать нельзя, и, наверное, именно поэтому Пег размышляла – а не повторить ли с ним этот опыт и не порадоваться ли вновь жизни? А то все последнее время она чувствовала себя банковским сейфом за пуленепробиваемой дверью.

В это время подошел Рик. Они показали ему извивающегося червя, и он с видом знатока взял его и пообещал сравнить с изображениями в библиотечных журналах.

Пег и ему сказала, что уезжает.

– Назад, работать в газете? – спросил он, не отводя взгляда от червя.

– Не знаю, может быть.

– Понятно. Навещай нас, хорошо?

Уложив червя в платок, Рик отправился к книгам, но перед тем, как скрыться в доме, крикнул:

– И постарайся узнать, кто отравил моего папу.

Это было как ушат холодной воды. Пег, словно замороженная, несколько мгновений стояла неподвижно, после чего произнесла:

– Я не говорила ему, что Децимус был отравлен.

– Я знаю.

– Хотя…

Она сглотнула.

– Хотя я более чем уверена, что это так.

– Я тоже, – кивнула Зена. – Мы все тут так думаем.

Все вдруг одновременно навалилось на Пег – и смерть Децимуса, и ее болезнь, и отсутствие солнечного света, и дожди, которые не питают растения, а убивают их. Она заплакала и спрятала лицо в ладони. При этом личность ее как бы раздвоилась, и одна из частей с изумлением смотрела на другую, говоря себе: неужели Пег Манкиевич плачет? Этого не может быть.

Но это как раз и был катарсис, во время которого пришло очищение.

– Не знаю, как все это вынести, – сказала Пег через несколько мгновений, чувствуя на своем плече руку Зены. Смахнув слезы с лица, она посмотрела на умирающий картофель. Этот сорт был отобран путем тщательной селекции; предполагалось, что он будет подкармливаться искусственными удобрениями, обрабатываться инсектицидами, а листья его будут покрыты пластиковой пленкой во избежание избыточного испарения воды. И черт с ним, со вкусом! Главное – вес и внешний вид! Мы полагались на ресурсы природы, но природа нас обманула. Или – мы обманули природу, расхитив ее ресурсы!

– Какое будущее нас ждет, Зена? Несколько тысяч счастливчиков заселят подземные пещеры с кондиционированным воздухом и станут питаться продуктами, полученными на гидропонных фермах? А остальные останутся на отравленной поверхности и будут жить, словно дикие бушмены, глядя, как на их глазах умирают их больные немощные дети?

Пег почувствовала, как вздрогнула Зена. Самая младшая из ее приемных дочерей страдала аллергией и почти все время хрипела, кашляла и задыхалась.

– Мы заставим их услышать нас! – заявила Пег. – Разве не в этом смысл книг, написанных Остином? Нельзя обвинять тех, кто не слышит предупреждений. Виновны те, кто слышит, но не обращает внимания. У меня мало способностей, но одна развита хорошо: я умею складывать слова. Остин исчез, Децимус мертв, но кто-то должен продолжать. Кто-то должен кричать на всех углах, что с нами произойдет. Если мы не возьмемся за ум.

И, уже уходя, сказала:

– Скажи деткам, что я их люблю.

И добавила чуть осипшим от волнения голосом, удивившись самой себе:

– И помни! Я люблю и тебя!

Из глубин земли

Насладитесь лучшей в мире ВОДОЙ СПА!

Эти предупреждения «Не пейте воду, отравитесь!» – смешны! Мы занимаемся поставками очищающих солей от ведущих спа-салонов в мире.

ВИШИ!

ПЕРИЕРИ ФОНТЕЛЛАЙ АППОЛИНАРИС!

МАЛВЕРН!

ВСЕ по 9 долларов 95 центов за унцию!

Канистры ЧИСТЕЙШЕЙ воды: 1 доллар 50 центов за галлон!

СИФОНЫ ОТ ПРОИЗВОДИТЕЛЯ и самые известные марки МИКСЕРОВ В НАЛИЧИИ!

Охраняйте здоровье своей семьи! НЕ РИСКУЙТЕ! ПЕЙТЕ ТОЛЬКО ЧИСТУЮ ВОДУ!

Собачьи дни

Господи! Сколько мух!

Остин Трейн остановился, вслушиваясь в жужжание вокруг ближайшей кучи мусора. Мусор здесь не убирали недели три. Все из-за эпидемии: бригады мусорщиков были ополовинены болезнью, а с самого верха проступил приказ – очищать прежде всего те районы, где живут состоятельные горожане; бедняки подождут.

– Ничего себе! – сказал кто-то. – Они швыряют мусор прямо из окон!

Это было действительно так. Все мусорные контейнеры, стоящие на аллее, вдоль которой тянулся ряд четырех– и пятиэтажных домов, были переполнены. Рядом стояли полуразвалившиеся картонные коробки, из которых вытекала всякая дрянь, а сверху располагался еще один уровень отходов – их-то как раз и вышвыривали из окон.

И все это жутко воняло.

Кроме того, повсюду были полчища мух. В прошлом году Остин не видел в Лос-Анджелесе ни одной мухи, это он помнил точно!

Спину ломило, на ногах саднили мозоли, а голова, большинство волос на которой пали смертью храбрых, зудела немилосердно, но неожиданно для себя Остин улыбнулся и даже стал насвистывать веселую песенку, направив свой погрузчик к мусорному контейнеру, который он должен, подцепив, доставить к грузовику, стоящему на главной улице.

– Эй, мистер! – раздалось сверху.

Маленький смуглый мальчик выглядывал из окна на третьем этаже. Типичный чикано. Остин помахал ему.

– Подождите минутку! – крикнул мальчик. – Не уезжайте!

И мальчик исчез. В чем тут дело? Остин пожал плечами и продолжил возню с контейнером. Пробиться вилкой погрузчика к его днищу было непросто – вокруг было навалено много всякого мусора, и Остин принялся разбрасывать его башмаками.

Дверь в доме распахнулась, и вышел тот самый мальчик, в разорванной рубашке и линялых джинсах, с грязной повязкой на правой руке. Глаза у него были опухшие, словно он долго плакал.

– Мистер, а вы не заберете мою собаку? – спросил мальчик. – Она… она умерла.

Вот оно что!

Остин вздохнул и отер руки о штаны.

– Она у тебя наверху? Рука болит, и сам, боишься, не донесешь?

– Нет, она тут, за углом. Домой принести не разрешили, – сказал мальчик, переминаясь с ноги на ногу. – Я хотел ее похоронить, как положено, но мама не разрешила.

– Твоя мама права, – кивнул Остин. Здесь, в переполненном городе, нет места для захоронения животины, хотя разлагающийся в земле труп кошки или собаки вряд ли представляет бо`льшую угрозу для здоровья жителей, чем эти горы мусора.

– Ладно, пошли, покажешь!

Остин последовал за мальчиком и нашел за углом нечто похожее на будку, сбитую из досок и пластика. Из отверстия будки торчала морда умершего животного. Остин наклонился, чтобы рассмотреть его, и присвистнул.

– Да он был симпатичным зверем, как я посмотрю.

Мальчик вздохнул.

– Да! Я звал его Реем. Мама говорит, по-испански это означает «король». Он был наполовину немецкой овчаркой и наполовину чау… Только он подрался, его укусили, и вот здесь начало гнить.

Мальчик показал на инфицированную рану на шее собаки. Болело, должно быть, жутко.

– Мы все сделали, что смогли, но не помогло. Болело так, что он даже меня укусил.

Мальчик помахал завязанной рукой.

– Прошлой ночью он все выл и выл. Мы слышали его даже за закрытыми окнами. Маме пришлось выпить снотворное. Она сказала, чтобы я ему тоже дал. Жаль, что я это сделал. Но соседи ругались из-за шума.

Мальчик пожал плечами.

Остин кивнул, прикидывая вес собаки. Не меньше семидесяти фунтов. А то и все восемьдесят. Немалый груз! И как это бедняки решились кормить дополнительный рот? Лучше его тащить волоком. Он протянул руку и нащупал нечто, свисающее с крыши конуры внутри. Что за черт?

О нет!

Остин оторвал эту штуку и вытащил наружу. Липкая полоска, убивающая мух. Испанский бренд. Впрочем, страна-производитель не указана.

– Ты где это взял? – спросил он.

– Мама купила целую коробку. Когда мусорщики перестали приходить, развелось столько мух! Они ползали по ранам Рея, потому я ему одну и повесил.

– У вас в квартире еще такие есть?

– Конечно. В кухне, в спальне, везде. Они здорово работают!

– Беги скорее к матери и скажи, что она должна их снять. Они опасные!

– Хорошо.

Мальчик покусывал губы.

– Когда проснется, я ей скажу.

– Что?

– Она еще не вставала, – сказал мальчик. – Храпела, когда я поднимался. А ей не нравится, когда я ее беспокою.

Остин сжал кулаки.

– Что за таблетки она принимает? Барбитураты? – спросил он.

– Да откуда мне знать?

Мальчик удивленно приподнял брови.

– Таблетки – они и есть таблетки.

Глупо было спрашивать. Остин знал, что это за таблетки.

– Быстро отведи меня в свою квартиру! – приказал он.

Неожиданно из-за его спины раздался крик босса – начальника над мусорщиками:

– Смит! Что это за игры? Куда это ты намылился?

Остин помахал под носом босса полоской для мух.

– Там, наверху, больная женщина. Приняла барбитураты и спит с закрытыми окнами. А в квартире повсюду эти полоски висят! Знаешь, чем они их мажут? Дихлофосом! А он – антагонист холинэстеразы. Смешай его с барбитуратами – и…

– Что это за тарабарщина? – не понял босс.

– Именно это и убило собаку! Идем скорее!

Остин спас женщину. Но, что естественно, репортерам захотелось узнать, откуда у них в городе такие подкованные по части химии и медицины мусорщики, а потому Остину пришлось сматывать удочки, пока они ничего не разнюхали.

А не создать ли нам карту планеты?

Пока они решили ограничиться временным ремонтом фасада здания «Треста Бамберли». Разбитые окна застеклили – нельзя же позволить, чтобы воздух с улицы попадал в помещение, – но магазин на первом этаже пришлось заблокировать щитами. Рабочих не хватает, сделал вывод Том Грей.

– Похоже на землетрясение! – весело сказал водитель такси.

– Ничего похожего! – возразил Грей. – Землетрясение вызывает совершенно особого рода разрушения, которые нельзя спутать с результатом воздействия разорвавшейся бомбы.

Но Грей и так опаздывал на встречу с Мозесом Гринбрайером, а потому не стал распространяться.

К тому же оставаться на улице долго было невыносимо. Горы мусора высились на тротуаре и у стен домов, а воздух был невероятно влажным и каким-то липким – наверное, от работающих повсюду кондиционеров. Люди на автобусных остановках кашляли и поминутно утирали глаза, слезящиеся от миазмов, исходящих от мусора. По пути из аэропорта Грей стал свидетелем драки между двумя мужчинами в рабочей одежде. Самое забавное было в том, что они дубасили друг друга зонтиками.

Таксист сообщил (хотя его об этом не спрашивали), что этот автобусный маршрут особенно пострадал из-за эпидемии, что эти двое с зонтиками, вероятно, ждали уже больше часа и не выдержали, сорвались. Но почему они все-таки с зонтиками? Таксист усмехнулся и сказал не без гордости (нездоровой):

– Такие уж у нас тут в Нью-Йорке дожди. Я и сам без зонтика никуда.

И он показал на полочку под приборной доской.

– Вообще-то, я с этой работой в следующем месяце завязываю. Трейниты до смерти надоели. Видели череп и кости на дверце?

Грей не видел; вероятно, знак был с противоположной стороны машины.

– С меня довольно! – продолжал таксист. – Все, что накопил, вложу в химчистку. А что, вещь прибыльная. Скажем, пять минут побыл под дождем, и неважно, есть у тебя зонтик, нет у тебя зонтика – пожалуйте в чистку. Или покупайте новый костюм.

Почти все фонари на улице были разбиты и пока не восстановлены. За дорожным движением следили национальные гвардейцы в масках и шлемах, но вооруженные лишь пистолетами. Из новостей было известно: мэр оставил всех полицейских, которые могли нести службу, для выполнения более важной работы – например, для борьбы с ночной преступностью.

В аэропорту были развешаны постеры от службы здравоохранения штата, которые просили пассажиров, прибывающих из других городов и стран, не пить неочищенную воду и покупать профилактические желудочные таблетки только от известных и проверенных производителей.

– Никогда у меня не было столько пьяных пассажиров, – ухмылялся таксист. – Похоже, запрет на простую воду они воспринимают как прямой приказ пить крепкие напитки.

– Я не пью, – почему-то сказал Том Грей.

Он немного нервничал. Грей чувствовал: работа над глобальным симулятором, которому он придавал такое значение, была под угрозой. «Город Ангела», где он практически бесплатно арендовал компьютерные мощности, вынужден был по выходным и в вечерние часы сдавать их внешним пользователям – компания сильно просела после лавины в Тауэрхилле; а тут еще и новая напасть: в начале эпидемии энтерита они убедили множество молодых родителей оформить страхование жизни на своих младенцев, а теперь вот ведь как все обернулось – малолетки начали умирать, и у «Города Ангела» скопилось уже до десяти тысяч заявок на выплаты страховых сумм. Поэтому Грей срочно нуждался в другом спонсоре.

Оценив крупнейшие корпорации, он пришел к выводу, что «Трест Бамберли» соответствует всем необходимым требованиям. Он располагал солидными капиталами, свободными компьютерными мощностями (трест был фирмой преимущественно инвестиционной, а потому использовал компьютеры только для нужд анализа рынка), и ему срочно было нужно нечто, что восстановит утраченный им имидж. Расследование катастрофы в Ношри, которое проводила ООН, не смогло установить, как опасный яд попал в «нутрипон», но у Бамберли не было и четких доказательств своей невиновности, в силу чего публика по-прежнему подозревала его в отравлении несчастных африканцев.

Грей отправил Бамберли детальный проспект своего проекта с приложениями, где описывал некоторые возможности применения уже законченной программы. Он был достаточно убедителен, и теперь его пригласили в Нью-Йорк, чтобы обсудить этот проспект.

И уже через пять минут после того, как Грей вошел в офис Гринбрайера, он понял (если использовать метафору, максимально соответствующую характеру территории, на которой правил Бамберли), что он вышел на нефтяной пласт.

Конечно, когда в Нью-Йорке царит такой хаос, понимающие люди высоко оценивают открывающиеся возможности.

Сожги свои мосты, пока ты их не пересек

Председатель:

– Леди и джентльмены! Примите мои извинения за постоянный перенос этого заседания, но беда в том, что судьба никак не могла синхронизировать наши недомогания. Прошу занести в протокол: я – Эдвард Пенуоррен, специальный представитель Президента. Я полагаю, все вы знаете мистера Бамберли, и я обращаю ваше особое внимание на присутствие среди нас капитана Адвоусона… простите – майора Адвоусона, члена группы наблюдателей ООН, которая побывала в Ношри. Поздравляю вас с очередным воинским званием, майор! Слушаю вас, сенатор!

Сенатор Хоуэлл (от штата Колорадо, республиканец):

– Прошу занести в протокол: я возражаю против присутствия здесь этого иностранца. Я неоднократно повторял как публично, так и в личных разговорах, что это дело – исключительно внутреннего порядка, а потому ООН не имеет никакого права…

Адвоусон:

– Сенатор! Весь последний месяц я безуспешно пытался свалить из вашей страны. Она жутко смердит, в буквальном смысле этого слова! За всю мою жизнь меня никогда так не тошнило, так не мучали больное горло и диарея. И еще никогда меня не пытались взорвать!

Председатель:

– Джентльмены, прошу вас…

Хоуэлл:

– Разве эти слова не являются доказательством предвзятости этого человека в отношении всего, что происходит в нашей стране?

Адвоусон:

– Какая, к черту, предвзятость. Достаточно один раз посетить вашу страну, и станешь предвзятым на всю жизнь. Надеюсь, это у меня в первый и последний раз…

Председатель:

– Джентльмены! Прошу не выходить за рамки… Майор! Могу ли я напомнить вам, что вы здесь находитесь по приглашению? Что касается вас, сенатор, то позвольте обратить ваше внимание на то, что Президент одобрил данный состав комитета как наиболее соответствующий рассматриваемой ситуации. Спасибо за понимание. Итак! Поводом для нашего заседания стал доклад, который пока не был официально опубликован, но, как я подозреваю, будет в течение нескольких дней представлен членам делегации ООН. В нашем распоряжении неавторизованная – пока что – его копия. Что это за документ? Это секретный доклад Медицинского корпуса США о состоянии некоторых жителей деревни Сан-Паулу, которые выжили после известных событий. Простите, майор, вы что-то сказали?

Адвоусон:

– Только «ха-ха»!

Хоуэлл:

– Именно так этот иностранец представляет себе конструктивное сотредничество!

Адвоусон:

– Просто слухи об этом циркулируют достаточно давно.

Председатель:

– Вынужден вновь призвать вас к порядку и следованию процедуре! Спасибо! Так вот. Этот доклад… Его пафос сводится к тому, что выжившие в Сан-Паулу демонстрировали те же симптомы, что и пострадавшие в Ношри. И я обязан высказаться совершенно определенно. Доктор Дюваль достаточно давно исследовал в Париже образцы «нутрипона» из Ношри. Наше твердое убеждение состоит в следующем. Рвущиеся к власти в Гондурасе «Тупамарос» подготовили вещество сходной субстанции, способное дать соответствующий эффект, и сознательно скормили его своим беззащитным согражданам, чтобы дискредитировать ввод в страну армии США, несущей свободу и демократию этому несчастному народу. Что вы хотите сказать, майор?

Адвоусон:

– Не обращайте внимания, продолжайте!

Председатель:

– В подтверждение этого предположения позвольте обратить ваше внимание на следующее обстоятельство. Если (я повторяю – если) корнем всех этих проблем является «нутрипон», симптомы поражения им психики несчастных жителей Сан-Паулу были бы зарегистрированы достаточно давно, вероятнее всего, в январе, когда шли розыски доктора Уильямса и Леонарда Росса. Однако, первые признаки психического расстройства Медицинским корпусом были выявлены у местных жителей лишь в марте, причем в столь незначительных количествах, что ни малейших подозрений об участии «Тупамарос» в этом преступлении даже не возникло. И только к апрелю положение стало настолько угрожающим, что возникла необходимость в тщательном психиатрическом исследовании, проведении анализа сыворотки крови и так далее. Простите, я не эксперт, я лишь цитирую доклад. Вы хотите что-то сказать, мистер Бамберли?

Бамберли:

– Сан-Паулу было первым местом, куда нас попросили послать «нутрипон». Организация «Спасем Землю» сделала нам заказ еще до Рождества, и, чтобы его выполнить, нам пришлось организовать сверхурочную работу. Я ни разу не слышал от местных представителей этой организации, что с «нутрипоном» возникают какие-то проблемы.

Председатель:

– Боюсь, и не услышите. Их агентом на месте был мистер Росс, а он умер. Слушаю вас, майор!

Адвоусон:

– Могу я спросить мистера Бамберли, на какое количество людей был рассчитан контракт? То есть сколько человек должны были кормить его продуктом и как долго?

Бамберли:

– У меня есть такие данные… Вот. Сто взрослых и восемьдесят детей изначально должны были получать «нутрипон» в течение двух дней, чтобы ослабить эффект недоедания.

Адвоусон:

– Даже пара фунтов на человека – это не такие уж и большие объемы.

Бамберли:

– Мы ведь закрывались на праздники. И то, что мы послали, – это остатки от предыдущего контракта. Всего пара сотен фунтов для деревни, более, чем другие, пострадавшей от голода. Зато после Нового года мы послали много. Тонны продукта! И насчет этой партии жалоб не было!

Адвоусон:

– Могу я задать вам вопрос, мистер председатель? У скольких выживших отмечены психические расстройства?

Председатель:

– У десяти-пятнадцати, включая детей.

Адвоусон:

– Случилось ли так потому, что эти, как вы говорите, десять-пятнадцать жителей деревни были задержаны за сочувствие «Тупамарос», или же потому, что все остальные были убиты?

Хоуэлл:

– Симпатии к «Тупамарос»! Черт побери! Все, что говорит этот человек, отдает самой лживой пропагандой! Я требую его немедленного исключения из членов комитета.

Председатель:

– Сенатор! Прошу вас не отдавать мне приказы! Вопрос правильный, хотя я и не одобряю того, как он был сформулирован. Но именно на этот вопрос мы должны будем отвечать в ООН. Майор! Боюсь, что доклад не уточняет обстоятельства, о которых вы говорите, но я предприму попытку и непременно найду ответ. Благодарю вас! Далее. Мистер Бамберли, я полагаю, знает, каков будет мой следующий вопрос.

Бамберли:

– Да. Альтернативы нет. У нас на складах осталось большое количество «нутрипона», который мы изготовили еще до того, как на ферме была установлена новая фильтрационная система. Нам предложили уничтожить эти запасы, причем публично, да так, чтобы факт уничтожения подтвердили независимые наблюдатели, такие как, скажем, майор Адвоусон, если он пожелает, и, например, доктор Кворри…

Хоуэлл:

– Этот чокнутый антиамериканец? Да вы с ума сошли!

Председатель:

– Сенатор! Вы упустили суть вопроса. Новое оборудование на гидропонной ферме Бамберли должно быть одобрено людьми, которых никто не сможет назвать… как вы там выразились? Никто не сможет назвать лакеями империализма. Профессор Кворри всегда искренне говорит о том, что думает, как вы совершенно справедливо заметили. Так вот. Если вы позволите мне продолжить…

Хоуэлл:

– Я еще не закончил. Джек! Эти запасы, верно, стоят не один цент, верно?

Бамберли:

– Около полумиллиона долларов. Примерно во столько же обошлась модификация фермы.

Председатель:

– Естественно, компания получит компенсацию.

Хоуэлл:

– Из чьего кармана? Налогоплательщиков, как обычно?

Председатель:

– Сенатор, придется считать это страховой премией. Вы что, не понимаете, в каком отчаянном положении находится сейчас наша страна? Нам необходимо перезапустить ферму, еще до наступления осени победить предвзятое отношение к «нутрипону», потому что, вероятнее всего, нам придется распространять его и здесь, в США! За последние несколько недель тридцать пять миллионов американцев были больны – не-тру-до-спо-соб-ны! – в течение недели и больше. Заводы, фермы, разного рода социальные службы были либо закрыты, либо работали по сокращенному формату. Прогноз Департамента здравоохранения США неутешителен: нас ждет вторая волна эпидемии. Нам не хватает воды, и мы вынуждены возвращать уже использованную воду потребителю без должной степени стерилизации. И никакие в мире предупреждения не избавят людей от опасности вновь заразиться кишечной палочкой. Разве вы не знаете, что произошло в Гондурасе?

Адвоусон:

– Откуда ему знать? Я сомневаюсь, что он читает уругвайскую прессу, а вы не раскрываете всей информации.

Председатель:

– Помолчите, майор! Простите! В каком-то смысле вы правы, как это не противно признать. Широкая огласка не способствует крепкому моральному духу, не так ли?

Хоуэлл:

– О чем это, черт побери, вы там говорите?

Адвоусон:

– О десятом антиповстанческом корпусе, как я полагаю.

Председатель:

– Увы, черт побери. Корпус не просто отошел, понеся в результате арьергардных боев значительные потери. Громкая история для газетчиков. Нет, он просто сбежал! Они там все заболели. Все, поголовно: температура под сорок, в горячечном бреду. Такого не было с Первой мировой! Понятно, это их извиняет. Но в результате все вооружение корпуса попало в руки «Тупамарос». В результате Тегусигальпу приходится снабжать по воздуху, и со дня на день мы должны будем провести эвакуацию правительства. А в каждом городе, в гетто, живут толпы темнокожих боевиков, поддерживающих «Тупамарос». Представляете, что будет, если мы не реабилитируем «нутрипон» до того, как станем распределять его дома? Нам скажут: вам мало африканских темнокожих, мало несчастных жителей Гондураса? Теперь вы хотите устроить геноцид среди афроамериканцев? Именно так и станут разворачиваться события, и мы должны любым способом предотвратить подобное их развитие.

Подземное движение

Лем Уолбридж начинал с пятисот акров, которые были оставлены ему отцом. Теперь же он владел тремя тысячами, и все они были отданы овощам: картофелю, бобам, салату, свекле, а еще немного кукурузе и подсолнечнику – для масла, без которого не обходятся такие деликатесы, как цуккини и скорцонера. Его хорошо знал человек из Совета по сельскому хозяйству штата, который приехал с ним.

– Никогда ничего подобного не видел! – в десятый раз повторил Лем, выскакивая из своего джипа на окраине свекольного поля. Дернув наугад одно из растений, он показал его корни, где кишели эти ужасные извивающиеся черви. – А вы?

Его спутник кивнул.

– Видел, – сказал он. – Несколько дней назад, на той стороне холмов.

– И что за уроды? Господи! Если это будет продолжаться, я разорен! Хорошо, если удастся собрать и вывезти хотя бы половину урожая! Но если я не остановлю этих вонючих гадов…

И он отбросил наполовину сгнившую свеклу с вялыми, потускневшими листьями.

– Покупали в этом году земляных червей?

Лем моргнул.

– Конечно, – сказал он. – Куда ж без этого. Нужно же следить за состоянием почвы.

– А сюда выпускали?

– Ну да! Порядка шестидесяти-семидесяти кварт, как обычно. Но у меня есть копия лицензии, товар одобрен.

– И вы купили их в магазине завода «Плодородие» в Сан-Клементе?

– Да. Я всегда все покупаю у них. Они раньше всех занялись этим бизнесом. У них и пчелы первосортные!

– Этого я и боялся, – покачал головой человек из Совета по сельскому хозяйству. – Их товар расходится по всей стране. Идет даже в Новую Англию.

– И какое это имеет отношение к тому, что здесь творится?

– Похоже, самое прямое.

У мертвого моря

Целый день дул едкий пронизывающий ветер.

Маска у Хью приказала долго жать – напрочь забилась, а у него не было семидесяти пяти центов, чтобы купить новую в автомате у дороги. Да и что толку? Качества они были ниже среднего, хватало их не больше чем на час. Вшивая жизнь. Вшивые маски.

Вшивые…

С отсутствующим видом он почесал промежность. Он более-менее привык к вшам. С другой стороны, избежать их было практически невозможно. От каждой горести под солнцем либо есть лекарство, либо его нет. Если лекарство есть, найди его, если лекарства нет – не обращай внимания и живи как живется.

Должно быть, в этом мире сегодня слишком много горестей, но нет ничего, что могло бы с ними справиться. Да и о каком солнце идет речь? Хью не видел солнца уже чертову пропасть времени.

Хотя было жарко. Прислонившись к стене, глядящей на океан, он попытался вспомнить, каким был этот пляж, когда он бегал здесь ребенком. Наверное, здесь было много хорошеньких девушек. И молодых мужчин, которые, пытаясь произвести на них впечатление, картинно напрягали свои мускулы. А теперь…

Вода была скорее похожа на нефть. Темно-серая, она едва шевелилась под легким бризом. Вдоль кромки пляжа по всей его длине тянулась полоса мусора, главным образом пластика. Над песком высился огромный постер: ПЛЯЖ ЗАКРЫТ. КУПАТЬСЯ ЗАПРЕЩЕНО.

Установили этот постер, вероятно, в прошлом году. В этом году обновлять его не имеет смысла – на подходе к воде в нос бьет едкая вонь. Только безумец полезет в такую воду!

И все-таки здорово побыть на берегу! С тех пор как он приехал в Калифорнию, все было очень плохо. Понос. Понос был у всех. У всех и каждого. Многие уже не могли ходить. В Беркли Хью видел людей, лежащих на газонах Телеграф-авеню. Они стонали и хныкали, седалища их джинсов были в коричневых пятнах, но никто не подходил, чтобы им помочь. В городе была бесплатная клиника, но она пользовала также тех, кто страдал от венерических болезней, и губернатор прикрыл ее под предлогом того, что она поощряет разврат.

Но, по крайней мере, если тебе уже больше шести месяцев отроду, от поноса ты не помрешь. Через пару недель после их приезда в Калифорнию Карл нашел для них работу – сколачивать дешевые гробы для малолеток. Это было кстати, поскольку деньги стремительно заканчивались.

Хотя иногда понос донимал так, что хотелось умереть.

И где теперь этот чертов Карл? Воздух был напоен горячим дыханием засухи; Карл отправился к киоску с напитками, взять кока-колы, и вот – завис. Наверняка кого-нибудь подцепил.

Их приютила девица по имени Китти, которая расстелила на полу своей квартиры с полудюжину матрасов, и ей было все равно, кто на них спит, в каком количестве и какого пола. К счастью, и она, и Карл избежали энтерита, а потому тем, что они зарабатывали, выпрашивали и подворовывали, они кормили остальных. Когда Хью справился с последствиями болезни, он дал себе обещание, что найдет приличную работу. Будет убирать мусор, чистить пляж. Одним словом, что-то конструктивное.

Карл все не возвращался. Зато, подхваченная ветром, к нему двигалась газета: слишком тяжелая, чтобы прилететь одним махом, она медленно подползала к Хью, преодолевая дюйм за дюймом, кралась по песку. Хью нагнулся и поднял ее. Отлично! Номер «Тупамарос», американское издание.

Облокотившись о стену, Хью открыл первую полосу, и сразу же в глаза ему бросилось знакомое имя – Бамберли. Правда, не Джейкоб, а Роланд. В статье говорилось про какие-то японские водоочистители. Хью глянул через плечо на загаженный океан и рассмеялся.

Другие статьи были поинтереснее. Трейниты в Вашингтоне наладили катапульту, в римском стиле, и стали бомбить Белый дом бумажными пакетами с блохами. Занятно. Жаль, что его там не было! Потом шла заметка о «Пуританине», где говорилось, что продаваемая там еда не так уж и хороша, зато цены они постоянно взвинчивают, и все из-за рекламы.

– Хью!

Хью обернулся. Подошел Карл, но он был не один. На мгновение Хью почувствовал укол ревности и удивился – никогда не думал, что станет участником подобной сцены. Но это случилось – Карл тот еще котяра… Ну что ж, по крайней мере, Китти всегда рядом, чтобы, так сказать, держать его в узде.

– Познакомься-ка, – проговорил, сияя, Карл и протянул Хью оплетенную соломой бутылку кока-колы.

– Это Хью Петтингилл. А это – Остин Трейн.

Остин Трейн?

Хью был так потрясен, что выпустил из рук газету и едва не уронил бутылку, но взял себя в руки и пожал руку, которую протянул ему коренастый незнакомец в потертой красной рубашке и выцветших синих штанах. Незнакомец улыбался, показывая тронутые катом зубы.

– Карл сказал, вы встретились в общине в Денвере, – сказал коренастый.

– Да, так и было…

– И что ты о них думаешь?

– Только и знают, что болтать, – вторгся в разговор Карл. – Верно, Хью, детка?

Не хотелось плохо говорить о трейнитах самому Трейну, но, поколебавшись мгновение, Хью кивнул. Что толку притворяться?

– Вы правы, – согласился Трейн. – Только болтовня и раздумья. И никаких действий. Здесь, в Калифорнии, то же самое. Вы остановились в Беркли, так? Видели Телеграф-авеню?

Хью вновь кивнул. Вся авеню от начала до конца, а также на перекрестках с другими улицами, была испещрена трейнитскими символами – черепом и костями. Каждая стена. Каждая дверь.

Этот символ был и на груди этого парня. Не татуировка, а наклейка, которая обнажалась, когда он залезал себе под рубашку и чесал поросшую волосами кожу.

– Карл говорит, что ты ушел из коммуны, потому что хотел действовать, так? – спросил Трейн, усевшись на стенку рядом с Хью. В небе гудел самолет, но когда они подняли глаза, не увидели за дымкой ничего.

– Конечно, нужно что-то делать, – проговорил Хью. – Демонстрации – это ерунда. Мы с каждым днем все глубже погружаемся в дерьмо, и тут нужны не демонстрации.

– Сказано чертовски верно, – кивнул коренастый. Хью заметил, что под рукавом его рубашки видна припухлость, но – не мышца. Не задумываясь, он тронул ее. Трейн, скривившись, отдернул руку.

– Осторожно! Все еще болит.

– Что случилось?

Хью понял – это повязка, а под повязкой – абсорбирующие ватные подушечки.

– Ожог, – ответил коренастый и передернул плечами. – Делал напалм на основе вазелина. Думал, сделаем кое-что в стиле «Тупамарос». Ты слышал, что поймали мексиканца, который залил напалмом Сан-Диего?

Хью почувствовал, как его охватывает возбуждение. Именно таких разговоров он и хотел – практических, с четко обозначенной целью. Он сказал:

– Слышал. Его задержал какой-то вонючий рыбачий патруль?

– Ну да! Заявили, что он ловит рыбу не там, где надо, а потому на палубе нашли готовые баллоны.

– Но я только что говорил Остину, – вмешался Карл, – что мы с этими кретинами живем бок о бок. Мы можем четко выбирать конкретные цели, конкретных людей, а не пулять в белый свет, как в копеечку.

– Точно! – сказал Трейн. – Таких, как этот Бамберли.

– Но он, – отозвался Хью, пожимая плечами, – и так много потерял. Они закрыли его гидропонную ферму.

– Я имею в виду не Джейкоба, а Роланда, – сказал Трейн, ткнув ногой в газету, которую Хью так и не поднял. – Хочет сделать себе еще одно долбаное состояние на продаже фильтров от «Митсуямы». Хотя раньше, до того как эти уроды взялись за наш мир, можно было просто пойти к любому ручью и напиться чистой воды.

– Это точно! – согласился Хью. – Они превратили ручьи в сточные канавы, и что с ними стало? Миллионы страдают поносом.

– Именно! – кивнул головой Трейн. – И мы должны их остановить. А такую новость слышал? Кто-то в Айдахо запустил к посевам каких-то жутких червей, и теперь они требуют отмены запрета на ДДТ.

– Только не это! – сказал, побледнев, Хью. – Разве нет других способов решить эту проблему? Есть наверняка. Допустим, в Китае больше нет мух. Как это у них получилось? Как китаец увидит муху, сразу ее бьет. Китайцев много – все мухи скоро кончились.

– Нет, мне больше нравятся кубинские фокусы, – сказал Карл. – Чтобы отвадить вредителей от сахарного тростника, они сажают между рядами растения, которые тем больше по вкусу, а потом срезают – и в компост!

– Все это так! – кивнул головой Трейн. – Только здесь мы имеем дело с другим. Богачи гадят в воду, делая ее непригодной для питья, а потом продают нам фильтры, становясь еще богаче. Почему бы нам не искупать этих ублюдков в их собственном дерьме?

– Да! – воскликнул Карл. – Пока не станут коричневыми, точь-в-точь как дерьмо.

– Дело не в цвете, – мрачно сказал Трейн. – Мы сейчас все в одной лодке – белые, черные, желтые, красные. И нам нужно объединиться, если мы не хотим отдать концы поодиночке.

– Согласен, – сказал Карл. – Но вы ведь знаете этих ублюдков! Чем темнее у тебя кожа, тем крепче тебя дерут. Это как с атомной бомбой. Почему они не бросили ее на немцев? Потому что немцы – такие же белые. Тогда они швырнули ее на маленьких желтых человечков. А потом, когда темнокожие встали на задние лапки и начали выступать, белые объединились против них уже с желтыми – они ведь тоном посветлее! Так или не так?

– Хочешь, чтобы мне стало стыдно за то, что я белый? – спросил с усмешкой Хью.

– Конечно, нет!

Карл обнял Хью за талию и продолжил:

– Но скажи, детка, почему они не послали эту свою отраву в страну, где живут белые? Нет, они отправили ее в Африку, а потом, когда поняли, что яд работает, начали травить индейцев в Гондурасе, чтобы получить повод вторгнуться туда со своими пушками и напалмом.

Наступила пауза, во время которой все трое согласно кивали головами.

Через несколько мгновений Трейн полез в карман за ручкой.

– Сейчас мне пора сваливать, – сказал он. – Крошка, у которой я зависаю, ждет меня на ужин. Сдается мне, что мы говорим на одном языке, и я как раз разрабатываю план, который вам может понравиться. Я оставлю номер, где вы сможете меня найти.

Хью поднял газету и, оторвав от нее полоску, протянул Трейну.

Июнь

Мнение, которого все еще придерживаются

Есть в Малакке простая девчонка,

Ее имя не знает никто,

Так черна, что трясуцца печенки,

Никого не боится зато.

За границей тебе одиноко,

Ни жены, ни детей, ни друзей.

И не станешь жалеть ты нискоко,

Коль замутишь чево-нибуть с ней.

Не зову, не жолею, не плачу,

И девчонка не плачет ничуть,

Дам ей в глаз, а она даст мне здачи,

В этом смысл и великая суть.

Ей внушу веру в нашего Бога,

Бог с небес за людями глядит.

Пусть от Бога мне будет подмога:

И, конечно же, та недотрога

Пусть скорее сынка мне родит.

Песни долгого рейса, 1905 год

Время паровой машины

Хотя солнце явилось лишь в виде светлого пятна на затянутом плотной дымкой небосклоне, в жизни Филипа Мейсона это был один из самых солнечных дней. Несмотря на многочисленные проблемы и подводные камни, все выходило наилучшим образом. Поистине, Господь благословляет скрытно, но весомо!

Они получили франшизу и ждали прибытия первой партии в тысячу единиц. Первый рекламный ролик на телевидении, где фигурировал Пит Годдард (он отлично сыграл, хотя по жизни был более чем далек от актерской профессии) принес им шестьсот заказов, присланных почтой в понедельник утром.

Сделав перерыв в процессе сортировки писем (большинство – серьезные заказы, меньшинство – фривольные и даже оскорбительные послания, скорее всего от трейнитов), Филип через окно бросил взгляд на угол дома, соседнего с офисом компании «Проссер», где мужчина в спецовке соскребал с окна магазина одежды лозунг, написанный еще в выходные. Череп и кости уже исчезли, а от надписи остались слова ГНИЕНИЕ – ЕСТЕСТВ…

Понятно! В магазине была неделя одежды из искусственного волокна, а трейниты терпеть не могли всякие орлоны, нейлоны, дакроны, то есть все, что не было изготовлено из растительных волокон или шерсти.

Ха-ха! Видимо, их совсем не волнует, что овцы, оставшись без шерсти, могут простудиться… Кстати, о простуде. Он промокнул платком слезящиеся глаза и шумно высморкался.

Дверь открылась, и в офис вошел Алан.

– Привет! – произнес Филип. – Я думал, ты сегодня останешься дома. Дороти говорит, что ты…

Алан горестно скривил лицо.

– Да, у меня опять расстройство, – сказал он. – Но до меня дошли хорошие новости, и я не смог пропустить этот момент.

И он уставился на груду писем, лежащих на столе партнера.

– Господи! Да тут действительно шестьсот штук?

– Шестьсот пять, – уточнил, ухмыльнувшись, Филип.

– Я сомневался, вплоть до сегодняшнего дня, – сказал Алан, упав в кресло. – Но Дуг оказался прав!

– О том, что энтерит будет на нашей стороне? Мне от этого поначалу было не по себе.

– Пусть это не мешает тебе видеть главное, – произнес Алан и, подумав, разразился тирадой:

– Знаешь, что мне нравится в моей работе, Фил? Все кругом твердят, что бизнесмены – «враги человечества», и прочую такую же ерунду. И это, реально, чушь собачья! Я имею в виду вот что. Если кто-нибудь и имеет причины ненавидеть общество, то это я, верно?

Он поднял свою обезображенную дыркой от пули руку и продолжил:

– Но я этого не делаю. Я воспользовался данным мне шансом и разбогател (по крайней мере, к этому идет), но нужно ли мне стыдиться этого? Ни в коем случае! Я предлагаю человеку товар, который ему действительно нужен. Кроме того, я создаю рабочие места, даю возможность зарабатывать на жизнь людям, которые в противном случае попали бы в зависимость от контор типа «Спасем Землю». Так это или нет?

– Именно так, – согласился Филип. Больше всего ему нравился пунктик насчет новых рабочих мест. Безработица в стране достигла рекордных величин, а в этом районе Денвера все будет особенно плохо до тех пор, пока наконец не закончится переоборудование гидропонной фермы и на работу туда не вернутся те, кого уволили. А таковых – почти шестьсот человек.

Это обстоятельство – тоже во благо компании «Проссер». Любой, у кого есть хоть капля рассудка, способен за час установить дома их водоочиститель.

– Вот так! – проговорил Алан грубовато-удовлетворенно и, повернувшись в кресле, посмотрел в окно, выходящее на улицу.

– Гляди-ка! – воскликнул он. – Еще одна партия детей! Сегодня город просто переполнен ими. Откуда они?

Через дорогу группа подростков и молодых людей чуть постарше, состоявшая в основном из мальчиков и юношей, с редкими вкраплениями девушек, остановилась, чтобы поглазеть на рабочего, борющегося с трейнитским лозунгом.

– Сегодня целая толпа выгружалась из автобуса на междугородном терминале, – кивнул Филип. – Человек тридцать, не меньше. Спросили у меня дорогу на Тауэрхилл.

– Похоже, эти намылились туда же, – пробормотал Алан. – Интересно, чего ради.

– Можешь пойти и спросить.

– Спасибо! Обойдусь, – усмехнулся Алан и, посмотрев на гору писем, спросил: – Слушай, а почему ты сам возишься с этой горой? Где девушка, которую мы для тебя наняли?

Филип вздохнул:

– Позвонила и извинилась. Горло болит. Едва говорила по телефону.

– О черт! Да! Напомни мне: первым делом устанавливаем фильтры в домах наших сотрудников. Посмотрим, удастся ли снизить заболеваемость. Начни благотворительность с собственного дома и все такое прочее.

Потом с любопытством во взоре Алан принялся перебирать письма.

– Из всей этой кучи – сколько реальных заказов? – спросил он.

– Мне кажется, десять к одному.

– Отлично! Высокий класс!

Дверь открылась, и вошла Дороти, с блокнотом и пачкой конвертов в одной руке и носовым платком в другой. Платком она вытирала нос.

– Еще заказы, – сказала она. – Сегодня с утра уже больше тридцати.

– Фантастика! – воскликнул Алан, забирая у нее конверты.

С улицы донесся густой рокот тяжелой техники. Дороти воскликнула:

– Что это?

Они с Аланом выглянули в окно. По улице, тормозя перед поворотом на Тауэрхилл, шла колонна тяжелых оливково-серых армейских грузовиков, каждый из которых тащил на прицепе нечто, откуда торчал курносый ствол. Впрочем, несмотря на свой пугающий вид, это были явно не пушки.

– Я видел это по ящику! – сказал Алан. – Это новые штучки, которые они испытывают в Гондурасе. Называются «боевые лазеры».

– Похоже, ты прав! – согласился Филип и, вскочив с кресла, тоже подошел к окну, чтобы рассмотреть поближе. – Но зачем они их привели сюда? Учения?

– Не слышал ни о чем таком, – покачал головой Алан. – Но сегодня и не услышишь.

И, подумав мгновение, продолжил:

– А может, эти дети приехали на маневры? Услышали и приехали, чтобы попробовать их сорвать.

– Если это так, – сказал Филип, – то глупее ничего не придумаешь.

– Согласен. И, если это так, они заслужили то, что с ними произойдет.

Алан задумчиво потер тыльную сторону простреленной руки и произнес:

– Страшновато выглядят, верно? Не хотел бы я стоять у них на пути, когда они работают. Даже говорить об этом жутко.

И вышел из комнаты.

Стрелять во все, что движется

…что армия в Гондурасе использует дефолианты, чтобы создать зоны, свободные от вооруженных отрядов. Пентагон решительно отвергает данные обвинения. Перед тем как отправиться на Гавайи, чтобы провести там следующие две или три недели, необходимые ему для восстановления после болезни, Президент, комментируя данные события, заявил: «Если вы их не видите, вы не можете их и застрелить». Растет уровень поддержки законодательной инициативы сенатора Ричарда Хоуэлла, который предлагает ввести запрет на выдачу заграничного паспорта любому мужчине в возрасте от шестнадцати до шестидесяти лет, если тот не предоставит медицинские или иные документы, подтверждающие наличие отвода от мобилизации. Высказываясь в пользу данной инициативы, представитель Пентагона проинформировал нас, что из троих призванных по крайней мере один не является к месту сбора. Ваш стейк отныне будет стоить больше – такое предупреждение поступило сегодня от Департамента сельского хозяйства. По словам представителя департамента, цены на фураж взлетели как ракеты вслед за таинственным…

Место, где мы стоим

– К вам господин и дама, мисс Манкиевич! – провозгласил гостиничный клерк. Уроженец Пуэрто-Рико, он был церемониален по-старомодному. – Я не знаю, ожидали вы их или нет!

– Кто они? – спросила Пег. Она нервничала, понимала это и не удивлялась этому обстоятельству. Несколько недель назад Пег затеяла одну весьма замысловатую операцию и была уверена, что последние десять дней кто-то неотступно за ней следит. Вполне вероятно, что своими действиями она нарушила какой-то замысловатый закон о лояльности – таковых становилось все больше. Ситуация начинала сильно смахивать на то, что происходило в Англии в восемнадцатом веке, – любому новому закону, который предусматривал жестокое наказание за непропорционально малую вину, был гарантирован быстрый проход через Конгресс и столь же быстрое одобрение Президентом.

К счастью, Канада пока не входила в число запрещенных стран. Но при таких темпах…

– Некий мистер Лопес, – сообщил клерк. – А также мисс Рэмидж. Или Рэй-ми-дж?

Сердце у Пег вдруг замерло. Оправившись, она попросила:

– Скажите им, что я сейчас спущусь.

– Они говорят, что предпочли бы подняться.

– Пусть тогда поднимаются.

Пег положила трубку. Руки ее дрожали. Недавно она потянула за кое-какие веревочки, но совсем не ожидала, что одна из них приведет к ней Люси Рэмидж. Невероятно!

Она быстро поправила постель и выбросила из пепельницы то, что там скопилось. Отель был третьесортный, но лучшего она себе позволить не могла: тридцать долларов в сутки – это было пока все, на что она способна.

Пег приехала в Нью-Йорк, чтобы реализовать проект, который давно засел в ее голове. Как она как-то сказала Зене, у нее есть лишь один талант, и сейчас логичным было обратить его на то, что называлось разгребанием грязи. И она задала себе ключевой вопрос: а какая нынче самая грязная грязь (подсознательно сформулировав это в терминах, которые Децимус ненавидел более всего)?

Ответ пришел сам собой:

– Та, которую мы вываливаем на других…

Отлично! Начать нужно с того заявления, которое в начале года сделал профессор Кворри. Он не уставал говорить, что главная статья экспорта США – это вредные газы. И кто же готов начать шум? Конечно же, канадцы. Зажатые на узкой полоске северной суши более мощными соседями, они с каждым днем становятся все злее из-за всякой дряни, которую приносят южные ветры, губя их посевы, вызывая легочные заболевания и пачкая вывешенное для просушки белье. Поэтому Пег позвонила в журнал «Полусфера» в Торонто, и редактор сходу предложил ей десять тысяч долларов за три статьи.

Справедливо полагая, что все телефонные звонки, идущие за границу, прослушиваются, Пег выразила свое намерение в очень общем плане: говорила о том, что Балтийское море может повторить судьбу Средиземного, что в мире могут возникнуть новые пустыни, подобные той, что появилась в долине Меконга в результате климатических изменений. Ничего нового Пег вроде бы не говорила. К примеру, русские опять подумывают над тем, как бы им перебросить воды Енисея и Оби на юг. Кроме того, необходимо помнить про Дунай, состояние которого куда хуже, чем ситуация с Рейном. Валлийские националисты взрывали водоводы, которые несли «их» воду в Англию, а война на границе Индии и Пакистана шла уже так долго, что люди забыли, что источником конфликта были споры о том, как пользоваться общей рекой.

И все в таком же духе.

Как только Пег начала вести раскопки, она поняла, что ей уже не остановиться – никогда. Описать все проблемы, стоящие перед планетой, немыслимо. Тех двадцати тысяч слов, которые были в ее распоряжении, едва хватит только на Северную Америку.

Среди самых полезных ее контактов числилась Фелиция, сестра Децимуса. После того как, вернувшись из общины, Фелиция пару месяцев потратила на безуспешные поиски работы, она вышла замуж за парня, которого знала долгие годы. Муж Фелиции имел стабильную работу, и она теперь могла посвятить значительную часть своего времени общению с Пег, став для нее источником информации по положению дел на Западном побережье. Если раньше она с холодком относилась к идеям своего брата, то теперь все изменилось, и Фелиция была не меньше, чем трейниты из общины, озабочена экологией. Главную роль здесь сыграло то, что ее муж настаивал на том, чтобы они наконец завели детей.

Она привлекла внимание Пег к ряду вопросов.

Почему так резко упали в цене акции завода «Плодородие»? Весной был настоящий ажиотаж по поводу их пчел и земляных червей, фирма процветала и даже предприняла исследование рынка на предмет выяснения возможного спроса на муравьев и божьих коровок (Фелиция сообщила, что одна из техасских фирм начала продажу паразитарных ос-ихневмонид, но Пег так и не смогла выяснить, на что они нужны). Официальных комментариев по поводу падения акций «Плодородия» не поступало, но на основе инсайдерской информации Пег установила, что они распродают товар в огромных количествах и почти за бесценок.

Существовала ли связь между проблемами завода «Плодородие» и тем фактом, что цена картофеля подскочила на десять центов за фунт по сравнению с весенними ценами и все еще растет?

И действительно ли все это так повлияло на стоимость кормов для животных, что цена на мясо выросла до запредельной (уже много лет скот не пасется на открытых лугах и полях)? Или же по стране прокатилась волна заболеваний, погубивших кормовые травы?

Пег полагала, что имеет место и то и другое.

Еще один вопрос. Правда ли, что страховая компания «Город Ангела» перестала заключать договоры страхования жизни и распродает свою собственность за пределами Калифорнии потому, что показатели ожидаемой продолжительности жизни резко упали и страховщики рискуют лишиться прибыли по этой форме страхования?

Следующий вопрос. Компания «Стефенсон Электрик» является единственной автомобильной компанией в США, чья продукция удовлетворяет требованиям, выдвигаемым трейнитами. «Форд» предложил ей колоссальную сумму за контрольный пакет акций, но переговоры затормозились оттого, что фирма «Крайслер» пригрозила «Форду» подать на него в суд за нарушение положений закона об окружающей среде (выброс в атмосферу избыточного объема озона). Так ли это? Если да, то в этом случае весь рынок автомобилей, работающих на альтернативных видах горючего, останется за иностранными компаниями – «Хейли», «Пежо», который только что выпустил свой первый «пароход», а также японскими компаниями, чьи машины работают на фреоне.

Правда ли, что трейниты разозлились на «Пуританина» и откопали на него какую-то компрометирующую информацию?

Она не знала об этом, и с каждым днем ее неспособность узнать то, что ей было интересно, пугала ее все больше.

Конечно, были серьезные причины, по которым компании, конфликтовавшие с Трейнитами, на уши вставали, чтобы скрыть свои грязные секреты от широкой публики. Правительство не могло бесконечно долго покрывать гигантские корпорации, несмотря на то что они поддерживали власти, например, в борьбе против вмешательства ООН во внутренние дела страны, а также борьбе с «ползучим социализмом». Чем ближе эти компании из-за плохого управления оказывались к событию собственного банкротства, тем громче и истеричнее они поддерживали федеральное правительство.

Думая уже о следующей серии статей, Пег составила список компаний, которые прикрывались фиктивными именами частных лиц, но принадлежали государству и неизбежно обанкротились бы, если бы государство перестало их подпитывать. К настоящему моменту в этот список входила одна химическая компания, замеченная в производстве «сильных» инсектицидов, одна нефтеперерабатывающая компания, разорившаяся после того, как журналисты узнали о том, что она производит дефолианты, одна фармацевтическая компания, едва не ставшая филиалом фирмы «Майя Пура», исключительно успешной в производстве медикаментов и косметики, основанных на природных материалах (в конце концов ее выкупила «Даго»; какой позор!), и шесть крупных производителей компьютеров – эти компании перенасытили рынок своими недешевыми товарами. Сюда же, в этот список, попало и несколько авиакомпаний.

И каждый день сенаторы и конгрессмены, которые на публике покрывались пурпурным румянцем ярости, едва только слышали словосочетание «государственный контроль», за сценой лезли из кожи вон, чтобы зарезервировать за своими штатами государственный контракт пожирнее, или скулили, что такая-то компания, прогоревшая из-за некомпетентного менеджмента, должна получить помощь от государства, а то уровень безработицы в стране достигнет рекордных величин!

Складывалось впечатление, что вся страна превратилась в кормушку, у которой, как поросята подле свиноматки, сгрудились двести миллионов человек, бьющихся друг с другом за ее содержимое. Или скорее не поросята, а термиты, пожирающие экскременты своих предшественников.

Но самым существенным было не то, что уже случилось, а то, что могло, как опасалось большинство, случиться в будущем. Вспомните катастрофический спад в количестве авиапассажиров – на шестьдесят процентов только за десять лет. Вспомните, как один-единственный человек, Джерри Торн из компании «Спасем Землю», угробил туристический бизнес на территории от штата Мэн до острова Тринидад – только тем, что предал огласке причины смерти своей жены.

Один-единственный человек с бомбой способен уничтожить авиакомпанию. Другой человек – тысячу отелей. Один человек с достаточно мощными рычагами влияния…

Или в нашем случае – женщина. Пег надеялась обзавестись собственными рычагами влияния. Именно поэтому она хотела поговорить с Люси Рэмидж.

В этот момент и раздался стук в дверь. Прежде чем открыть, Пег внимательно рассмотрела гостей в глазок – в Нью-Йорке это был один из самых распространенных фокусов грабителей: они крутились возле конторки отельного клерка, пока не появлялся кто-нибудь, кто шел в гости к постояльцу отеля, провожали его до лифта, где оглушали ударом дубинки, а потом грабили беспечного постояльца, широко распахнувшего дверь номера перед дорогим гостем.

Люси она знала по телепередаче.

Пег впустила Люси и ее спутника, смуглого мужчину с недавно зажившими шрамами на лице и без нескольких зубов на нижней и верхней челюстях, приняла их маски и предложила выпить, от чего они отказались и, явно горя нетерпением, решили приступить к беседе.

– Я очень рада, что смогла наконец встретиться с вами, – сказала Пег. – Постоянные препятствия. Ощущение такое, будто барахтаешься в болоте.

– Примите мои извинения за причиненные неудобства, – сказал мужчина, слегка улыбнувшись. – Задержка была по нашей вине. Нам приходится работать в очень сложных условиях, и, прежде чем согласиться на встречу с вами, мы хотели удостовериться, что…

Неожиданно на Пег нашло нечто вроде мгновенного просветления.

– Ваше имя – не Лопес! Вы… – воскликнула она, щелкая пальцами в нетерпении. – Вы – уругваец, который был избит, как вы говорили, полицейскими.

– Да, я – Фернандо Арригас, – сказал гость, согласно кивнув.

– Вы, надеюсь, поправились, – проговорила Пег и вспыхнула, словно от стыда за свою страну.

– Мне еще повезло, – ответил Арригас, слегка скривив губы. – Мерзавцы повредили мне лишь одно яичко. Врачи говорят, я смогу стать отцом, хотя, конечно, это не очень безопасно: наш безумный мир – не лучшее место для детей. Но давайте не будем обо мне. Вы хотели связаться с Люси и были очень настойчивы.

Пег кивнула.

– Но почему? – спросила Люси, подавшись вперед. Несмотря на теплую погоду, на ней было пластиковое пальто, а руки она держала глубоко в карманах. Хотя что здесь удивительного? Пластик – лучшая защита от нью-йоркского дождя. Резина просто-напросто разлагается.

– Я… – Пег попыталась откашляться – у нее был жуткий насморк, – я работаю над серией статей для журнала «Полусфера» из Торонто. Основная тема – это то, что богатые страны делают в отношении стран бедных, даже не желая специально им повредить, и, конечно, есть там и трагедия в Ношри…

Она развела руками.

– Не говоря уже о трагедии в Гондурасе, – пробормотал Арригас. Он посмотрел на Люси, и из большого кармана своего пальто та достала и протянула ему большой прозрачный пакет, полный чего-то вроде мягких макарон.

– Узнаете? – спросил он, показав пакет Пег.

– Это и есть «нутрипон»? – спросила она.

– Да. Более того, это «нутрипон» из Сан-Паулу. Это – образец того, что свело тамошних людей с ума и заставило их убить англичанина и американца, которых они приняли за злых духов. И к настоящему моменту уже десять или двенадцать тысяч гондурасцев убиты за совершение этого непреднамеренного преступления.

Его голос стал глухим, словно голос машины.

– Мы отвоевали Сан-Паулу. Точнее, это сделали «Тупамарос», но у нас общие цели. Так вот, мы отвоевали деревню и тщательно ее прочесали. Часть присланного «нутрипона» мы нашли в развалинах церкви – люди принесли его туда в надежде изгнать из него дьявола. Они наверняка были страшно голодны. Часть найденного мы отправили на исследование в Гавану, а часть оставили у себя для других важных случаев. Скажем, если кто-то из американцев захочет написать об этой трагедии…

Он сделал особое, ироничное ударение на этом слове.

– …он сделал бы это с пониманием того, о чем пишет.

От удивления Пег открыла рот, после чего с трудом выдавила из себя:

– Вы хотите сказать, что я должна это съесть?

– Именно. Большинство ваших репортеров – это люди с хорошо промытыми мозгами. И они в один голос распевают, что наши обвинения беспочвенны. Мы хотим, чтобы по крайней мере один журналист сказал хоть что-то противоположное.

Он сорвал с пакета полоску целлюлозы. Та издала легкий писк.

– Прошу. На упаковке сказано, что продукт можно есть сырым. Не волнуйтесь, он свежий – упаковка не была нарушена и срок годности не исчерпан.

– Поспешите! – сказала Люси.

Пег посмотрела на нее и неожиданно поняла: в этих больших карманах можно запросто спрятать оружие. Так оно и оказалось. Теперь пистолет был в руках Люси, и ствол его напоминал туннель метро.

Наступила тишина.

– Вы сошли с ума, – прошептала Пег. – Вас поймают уже через минуту после того, как вы используете эту штуку.

– Нам не придется этого делать, – сказал Арригас с усмешкой. – Вы не столь глупы, чтобы сопротивляться. Мы тщательно изучили этот яд. Мы знаем, что такие объемы… – он взвесил упаковку на руке, – …дадут эффект как от небольшого количества кислоты – не больше. Или, лучше сказать, от метиламфетамина – трип не такой комфортный. Может быть, вам повезет и сознание ваше будет ясным.

– К тому же, – вставила свое слово Люси, – лучше умереть завтра, чем сегодня. Но вы не умрете. Я съела гораздо больше этого. Гораздо.

– И… и когда же? – спросила Пег, будучи не в состоянии оторвать взгляда от упаковки.

– Я нашла «нутрипон» в разрушенном доме, – сказала Люси. – Рядом лежало тело ребенка. Настолько обезображенное, что нельзя было понять, мальчик это или девочка. И я неожиданно поняла, что должна разделить с этими людьми их участь. Это было как видение. Как если бы я целовала язвы прокаженного. Я подумала, что моя вера в Бога закончилась. Может быть, и так. Может быть, я сделала это потому, что теперь я верю лишь в Сатану.

Она вновь подалась вперед с неожиданной искренностью в голосе и взоре.

– Слушайте! Съешьте немного! Вы просто должны это сделать. Если вы не захотите, мы вас заставим, но будет лучше, если вы отнесетесь к этому с пониманием и сделаете все без принуждения. Вы должны увидеть, почувствовать, пережить то, что пережили эти несчастные беззащитные люди, которые пришли к моему столу, где я раздавала «нутрипон». Люди думали, что им дают полноценную пищу, а они были так голодны! Все, что они ели в последнее время, так это листья и корни. А мы сыграли с ними такую отвратительную шутку. И вы не сможете написать об этом, если не почувствуете это своим нутром, в том числе и в буквальном смысле этого слова.

Пальцы Пег, действуя словно независимо от нее, ухватили небольшую порцию «нутрипона». Чувство обреченности навалилось на нее. Пег умоляюще посмотрела на Арригаса, но в его стальных глазах не увидела и тени сочувствия или жалости.

– Люси права, – сказал он. – Поставьте себя на место этих людей и подумайте: я такая слабая от голода, что едва стою на ногах; эти люди прислали помощь, и сегодня, в первый раз за много месяцев, я усну спокойно, потому что голод перестанет меня терзать. Еда будет и завтра, и послезавтра. Наконец-то этому аду пришел конец! Думайте об этом, пока будете есть. И тогда, чуть позже, вы осознаете масштаб жестокости ваших людей!

«Но почему я? В том, что произошло, нет моей вины. Более того, я на их стороне!» – и в тот самый момент, когда эта мысль формировалась в ее голове, Пег поняла, что она глубоко неверна. Миллион, нет, миллиард раз та же мысль приходила в головы людей всех стран и континентов – и что с того? Какое влияние она оказала на мир? И разве не провела она эти последние недели в постоянном ужасе от ощущения того, что весь мир сошел с ума, что все мы являемся жертвами тотальной некомпетентности, неверных суждений и оценок, неправильных, а порой и преступных решений?

Эти двое – безумцы. В этом нет сомнений. Но еще более безумным было бы предположить, что наш мир разумен и психически здоров.

Возможно, если она съест немного, они будут удовлетворены. Пег положила кусочек «нутрипона» в рот и принялась жевать. Но рот ее пересох, и она просто превратила продукт в некий шарик, который не могла проглотить.

– Вы уж постарайтесь, – сказал Арригас с усмешкой. – Уверяю вас, беспокоиться нет нужды. Здесь только пара унций. Я и сам столько съел. Сошедшие с ума люди в Ношри съедали больше килограмма каждый.

– Дай ей воды, – сказала Люси.

Осторожно, чтобы не оказаться между Пег и вооруженной пистолетом Люси, Арригас взял графин, стоящий у кровати, и налил в стакан воды. Пег покорно отпила из стакана и проглотила пережеванное.

– Еще!

Она съела еще.

– Еще!

Она подчинилась.

И вдруг с ней что-то начало происходить. Или все-таки это была иллюзия? Голова у Пег слегка кружилась, и она почувствовала, что ее абсолютно не заботят возможные последствия того, что она делает. Еда была вкусна, от нее исходил божественный аромат. Пег уже не давилась, а жевала и глотала без всяких затруднений. Вот она взяла с полудюжины кусочков продукта и, смяв их вместе, отправила в рот.

И комната принялась раскачиваться в такт жевательным движениям, которые Пег производила. Это было удивительно!

– Мне… – начала она, и незваные гости бросили на нее взгляды, подобные лазерным лучам.

– Мне кажется, я теряю сознание, – сказала она после небольшой паузы.

Пег подошла к столу, чтобы поставить стакан, и промахнулась. Стакан упал на ковер и не разбился, а высунул хрустальный язык, который быстро превратился в мокрое пятно. Пег едва стояла на ногах.

– Не двигаться! – приказала Люси, направив на нее пистолет. – Фернандо! Держи ее. Нужно заставить ее съесть все, что мы принесли.

Пег хотела сказать, что в этом нет никакого смысла, но в этот момент мир вокруг нее накренился, и она соскользнула на пол. Самым дальним отсеком своего сознания она была уверена – это не оттого, что она приняла наркотик. Чистый, беспримесный страх – вот в чем причина!

В ушах ее шумело, но глаза были открыты, хотя все и виделось в несколько искаженной перспективе, словно на глаза ее были надеты широкоугольные линзы с утолщением по краям. Она увидела, как дверь резко открылась и кто-то, скорее всего мужчина, вошел в номер. Его облик был пугающе непропорционален: на ногах-спичках громоздилось гротескно могучее тело, увенчанное головой, похожей на тыкву. Пег никогда не видела столь ужасной фигуры. Она закрыла глаза, и в этот момент услышала два хлопка. Что-то тяжелое упало на ее ноги. В ярости она уперлась в это что-то руками, пытаясь сбросить с себя.

Это нечто, лежащее на ней, было мокрым.

Она заставила свои глаза открыться, и на этот раз увидела комнату как бы через дымчатый покров. Увидела ярко-красное пятно, окруженное бледно-золотым. Все понятно. Это голова. Голова Люси Рэмидж. Ее затылок. С дыркой как раз посередине. Отличный выстрел. Люси лежала, придавив бедра Пег. А чуть дальше лежал Арригас, согнувшийся пополам и выплевывающий розовую пену и красные струйки. Красное начинало покрывать ее одежду, ее всю. С каждым мгновением красного становилось больше, золотого – меньше. Красное поднималось вверх, пока полностью не закрыло обзор. После чего наступила темнота.

Сигнал «вперед!»

– Ну, милый, как тебе наше новое гнездышко? – с гордостью в голосе спросила Джинни, помогая Питу дойти до гостиной.

Он пока передвигался не слишком уверенно, а потому Джинни приходилось увозить его на работу и привозить домой. Но с костылями Пит научился обходиться очень ловко, а их новая квартира располагалась на первом этаже, так что ступенек, с которыми он справлялся пока плоховато, было совсем немного.

Квартира, конечно, запущена, поскольку несколько месяцев стояла свободной – не каждому понравится жить на первом этаже. Кроме того, такие квартиры в отсутствие жильцов чаще всего навещают грабители и мародеры. И еще их предупредили, что тут было много блох. Но борец с насекомыми сказал, что блохи сейчас у всех, даже у богачей, хе-хе, но он с ними разберется… Кроме этого, все в квартире было заново покрашено, а сегодня Джинни летала по дому, как фурия, потому что запланировала повесить новые занавески и постелить на старую мебель новые покрывала.

– Выглядит отлично! – сказал Пит и поцеловал жену. – Просто отлично!

– Хочешь пива?

– Выпил бы баночку.

– Сиди. Я принесу.

И вышла на кухню.

Кухню оборудовали старой мебелью, что стояла у них в Тауэрхилле – за исключением холодильника. Тот сломался, а единственная фирма в Денвере, которая могла взяться за починку, готова была вернуть холодильник в строй лишь через два месяца.

Через кухонную дверь Джинни крикнула:

– Как твой первый день на новой работе?

– Неплохо. Я даже особо не устал.

– А чем занимается диспетчер?

– Отмечаю все, что мы отправляем на установку. Проверяю, что идет в дело и что возвращается. Легкий хлеб.

Вернувшись в гостиную, Джинни обнаружила, что Пит не сидит в кресле, а направляется к выходу.

– Ты куда?

– В туалет. Сейчас вернусь.

Возвратившись в гостиную, Пит стал пить пиво. Из стакана. Ну что ж, мы поднимаемся!

– А у меня хорошие новости, – сказала Джинни. – Ты слышал, что они опять собираются открывать ферму? Закончили переоборудование и, как только…

– Но, детка! Тебе не стоит возвращаться на ферму.

– Конечно, не сразу, милый. Я имею в виду, ты ведь еще не вполне освоился с машиной. Но потом…

Она сделала неопределенный жест рукой и продолжила:

– Здесь же, в Денвере, очень дорого платить за аренду и все такое…

– Нет, – сказал Пит и вытащил из нагрудного кармана рубашки блистер с таблетками от беременности.

Новыми. Нетронутыми. Месячный цикл начинался как раз сегодня.

– А об этих можешь забыть, – сказал он, показывая блистер жене.

– Но, Пит!

– Успокойся! Знаешь, сколько они собираются мне платить?

Она кивнула, но не очень уверенно.

– Добавь туда то, что я получаю за рекламные ролики.

Еще один кивок.

– Разве этого недостаточно, чтобы поднять ребенка?

Джинни молчала.

– Послушай, детка! – воскликнул Пит. – Сейчас самое время, поскольку подвернулся такой шанс! Ты знаешь, что они собираются показать в следующем ролике? Я буду сидеть, как Санта-Клаус, среди детей, и говорить мамам во всем штате, что я, герой, спасший тех двоих деток, хочу, чтобы они купили наши фильтры и спасли уже своих деток от боли в животиках.

Он говорил резко, с горечью в голосе, но так же быстро вернулся к нормальному тону.

– Вообще, это здорово – продавать что-то, что помогает жизни, – продолжил он. – Я поговорил с доктором Макнейлом, и он того же мнения. Сказал, что наши фильтры могли помочь многим грудничкам, что умерли от энтерита.

– Согласна, милый, – произнесла Джинни. – Но вдруг наш…

– Ребенок? Я сказал тебе, что говорил с доктором. В том числе и о ребенке. И он говорит – стреляй! Говорит…

– Что?

– Он сказал, что это, может быть, единственный шанс. Вдруг я упаду с лестницы? Вдруг случится еще что-нибудь?

Наступила долгая тишина. Наконец Джинни отставила свой стакан.

– Я поняла, милый! – прошептала она. – Прости, я об этом не думала. Как насчет того, чтобы сделать это прямо сейчас?

– Конечно! И прямо здесь. Только доктор говорит, мне лучше лечь на спину на твердый пол.

Прямо сейчас

Самолет DC‐10, заходивший на посадку в аэропорту Тегусигальпа, был сбит трассирующим снарядом, выпущенным «Тупамарос», и врезался в диспетчерскую вышку после того, как та одобрила решение пилота уйти на второй круг. Предыдущий рекорд продолжительности отказа от питьевой воды из городской системы был побит в Новом Орлеане (через город протекает река, и множество людей пользуется ею). Врач семейства Бамберли был вызван для снятия очередного приступа у Корнелия, который по выздоровлении будет подвергнут старой доброй порке за сознательное нарушение запрета на поедание конфет. В четвертый раз было официально объявлено об эпидемии энтерита. В морге, где и работал умерший, было проведено вскрытие доктора Стэнвея; диагноз – весьма распространенный случай дегенеративного нефрита. Ему был всего тридцать один год, но всю свою жизнь он провел в Лос-Анджелесе.

Так что – ничего удивительного!

Товарищи по несчастью

– Рад встретиться с вами, мистер Торн! – сказал профессор Кворри. Одежда висела на нем, словно за последние несколько недель он потерял фунтов десять веса. – Присаживайтесь! Немного шерри?

Ученые пьют шерри, бизнесмены – виски. Торн улыбнулся и занял кресло поближе к жене профессора, которая выглядела еще более изможденной, чем ее муж – черные круги под глазами, на затылке пластырь, под которым угадывался нарыв. Миссис Кворри наполнила стаканы и поставила перед гостем тарелку с орешками.

– За вас, мой товарищ по несчастью! – сказал, улыбаясь, Кворри и поднял стакан.

Торн невесело усмехнулся, выпил и сказал:

– Поздравляю вас с оправдательным приговором. Признаюсь, я ожидал, что вас распнут.

– Там шла кое-какая закулисная возня, – сказал Кворри. – Вы знаете, что они собираются возобновить работу гидропонной фермы Бамберли?

– Да. Я недавно видел Мозеса Гринбрайера, и он мне сказал об этом.

– Так вот, им нужен специалист, которого нельзя обвинить в том, что он – подпевала правительства, и этот человек должен одобрить их новую фильтрационную систему. Как вы знаете, это моя сфера. Со мной связались, очень осторожно, и спросили, не соглашусь ли я поработать экспертом – в обмен на снятие с меня этого нелепого обвинения.

Профессор вздохнул и закончил:

– Я, наверное, не самый отважный человек, а потому согласился.

– Но они не прекратили преследовать нас, – вмешалась жена Кворри. – Я уверена, что наш телефон прослушивается.

– И, совершенно определенно, они просматривают мою почту, – хмыкнул Кворри. – Против чего я и не возражал бы, если бы они выявляли и изымали письма, где меня пытаются оскорбить. Вы такие получаете? Уверен, что получаете.

Торн согласно кивнул.

– Поглядите-ка, – сказал Кворри, показывая на стену за спиной гостя. – Я вставил это письмо – настоящий шедевр! – в рамку. Оно напоминают мне, как это важно – не оставлять попыток сделать то, что кажется тебе важным.

Торн обернулся. В красивую новую рамку был вставлен желтый листок бумаги, вырванный из блокнота. Он был почти полностью покрыт печатными буквами, причем, писал их человек не самый грамотный:

«МИСТЕРУ КОММИ ГРЯЗНОЖОПАМУ КВОРРИ. СКАЖИШЬ ИЩО ОДНО СЛОВА ПРОТИВ АМЕРИКЕ ПОВЕССИМ ТИБЯ ЗА ЯЙЦА НА ФАКШТОКЕ УБЕРАЙСЯ ИЛИ САЖЖОМ ТВОЙ ДОМ А ТВОЯ БАББА ПАЛУЧИТ ПЕНДЕЛЯ ВОТ ШТО ДУМАЮТ ПРА ТИБЯ ПОТРИОТЫ АМЕРИКЕ».

– «Факшток» – это сила! – сказал Кворри с усталой улыбкой и отхлебнул из стакана.

Наступила долгая пауза. Торну хотелось бы прервать ее, но он не находил нужных слов. С каждым днем, с тех пор как погибла Нэнси, он все сильнее чувствовал стыд – оттого, что раньше совсем не понимал, что есть страдание. То есть умом Торн понимал это, но сердцем, где это действительно имело значение, – нет.

Это была непростая работа – управлять колоссальными суммами, которые западный мир, пытаясь заглушить свою нечистую совесть, вливал в организацию «Спасем Землю» и, чего нельзя было отрицать, в его личный банковский счет. Обороты организации превышали объемы средств, затрачиваемых крупнейшими американскими корпорациями, и одно это оправдывало бы доходы самого Торна, который и так получал по центу с каждого человека, которому они помогали. Но на счета ему поступало гораздо больше, и он находил успокоение в мыслях о том, что, дескать, ему нужно содержать жену, а в перспективе – и приемного ребенка (сами они завести детей не рискнули, поскольку оба несли в себе рецессивный ген кистозного фиброза, отчего новорожденный неизбежно будет умственно отсталым).

Но со смертью Нэнси словно пелена спала с его глаз и предстала неприкрытая истина: нами управляют безумцы, и их нужно остановить!

Он начал лихорадочно искать информацию и принялся за знаменитые книги Остина Трейна, на каждую из которых автор потратил по два, а то и по три года, аккуратно документируя источники попадающих в атмосферу органохлоридов, описывая маршруты дымов, исторгаемых фабричными трубами, давая координаты захоронения опасных отходов (не всех – по многим захоронениям информация была закрыта). Одним из первых документов, которые прочитал Торн, было описание программы утилизации газа, разработанной еще в тысяча девятьсот девятнадцатом году. А потом пошли документы по захоронению радиоактивных отходов, контейнеров с нервно-паралитическим газом, соединений фтора, растворов цианида…

Ощущение, подобное тому, как если бы, вскрыв пол только что купленной квартиры, ты обнаружил там ехидно улыбающийся тебе труп.

Но еще больше информации давали вещи, которых Торн так и не смог найти. В публичной библиотеке Нью-Йорка книги Трейна находились в свободном доступе; если бы кто-то убрал их в спецхранилища, пошли бы бунты! Но из обычно цитируемых в различных библиографиях тысячи ста тридцати книг сто шестьдесят семь были изъяты из свободного доступа.

Он спросил почему, и получал ответ:

– Было судебное решение по иску о клевете. Истцом выступала компания «Дженерал Моторс».

Или:

– Кто-то испортил наш единственный экземпляр, а новых тиражей, боюсь, нет и не будет.

Особенно запомнилась ему книга про различного рода нештатные ситуации, связанные с ядерным оружием. Книгу принесла ему улыбающаяся библиотекарь, но когда он открыл ее, то обнаружил широкую дыру, аккуратно прорезанную с первой по последнюю страницу и делающую чтение невозможным.

– А вы знаете, что стало с Остином Трейном? – неожиданно спросила миссис Кворри.

Торн моргнул.

– Это как раз один из вопросов, – ответил он, – который я собирался задать вашему мужу. Насколько мне известно, трейниты попросили вас помочь в проведении масштабного анализа продукции, которую продает сеть «Пуританин», верно?

Кворри кивнул.

– Я обыскал все, что мог, в попытках на него выйти, – сказал Торн, – но пока мои розыски вывели меня только на самозванцев, которые прикрываются его именем. Вы считаете, что он умер?

– Постоянно приходится слышать все новые и новые слухи, – вздохнул Кворри. – Остин никогда не имел прямого отношения к трейнитам, но последнюю историю о Трейне я услышал как раз от трейнита. Хотите верьте, хотите нет, но тот утверждал, что Трейн погиб во время пожара в трущобах Сан-Диего.

– Я эту историю тоже слышал, – согласился Торн. – Только вот думаю, это был очередной самозванец. Кстати, вы знаете, где тот рыбак взял напалм?

– Нет, не знаю.

– Это была часть партии, которую мы отправили мексиканцам для уничтожения полей марихуаны.

– Значит, мы рыли яму другому, но попали в нее сами, – сказал Кворри, невесело усмехнувшись. – А почему вы так настойчиво ищете Трейна? Еще шерри?

– Да, прошу вас! Отличное вино. А ищу я его потому, что, как мне кажется, он – единственный человек, способный вывести нас из того ада, куда мы сами себя загнали. Я имею в виду, многие люди его уважают и разделяют его принципы. Вы согласны?

– В целом да, – задумчиво произнес профессор. – Нам необходимо нечто такое, что разрушит наш изоляционизм. Я имею в виду, что наш изоляционизм – это, так сказать, изоляционизм во времени. Мы оторваны от реальности. Мы очень похожи на римлян, которые считали себя неуязвимыми в своей неизменности – даже тогда, когда все это перестало быть правдой. Самые откровенные предупреждения из тех, что мы получили, – загнивающее Средиземное море и мертвые Великие озера. И тем не менее мы гордимся тем, что мы самые сильные и самые богатые… Мы не хотим взглянуть в лицо фактам. Мы никак не можем признать, что нам не хватает воды, не хватает древесины, не хватает…

– Еды, – подхватил Торн. – Или не будет хватать, причем уже следующей зимой. Именно поэтому они торопятся возобновить производство «нутрипона». На днях я встретил весьма интересного молодого человека, зовут его Том Грей. Раньше он работал на «Город Ангела», а сейчас осел в Нью-Йорке. Нас познакомил Мозес Гринбрайер, когда тот приехал в «Трест Бамберли». Он увлечен неким замысловатым проектом, собрал огромный массив разнообразных данных, позволяющий ему строить довольно четкие прогнозы. И Мозес попросил его спрогнозировать урожайность зерновых на этот год. Вы же знаете, она непрерывно падает, и он это подтвердил.

– Падает? – Кворри фыркнул. – Да это настоящая катастрофа! Айдахо, обе Дакоты, Колорадо, Висконсин…

Помедлив мгновение, он сказал:

– Вы упомянули анализ, который меня попросили провести трейниты. Откровенно говоря, я так и не решил, стоит ли мне этим заниматься…

– Ничего удивительного! – вторглась в разговор миссис Кворри. – Ему угрожают! Мистер Торн… Нет, дорогой, я не буду спокойна. Это – настоящий позор! Мы получили с полдюжины анонимных звонков: нам угрожают, что убьют Лукаса, если он не прекратит свои исследования. А поскольку полиция прослушивает наш телефон, они знают, что мы говорим правду. Но они и пальцем не шевельнут!

– Ну и ну! – воскликнул Торн. – Все знают, что «Пуританин» – это часть «Синдиката», а если вы попытаетесь сбить их цены…

– Все это не совсем так, – перебил его Кворри.

Торн внимательно посмотрел на профессора, после чего, откинувшись на спинку кресла, сказал:

– Простите! Похоже, я поспешил с выводами. Я полагал, вы ищете среди продукции, распространяемой «Пуританином», ту, что не соответствует их стандартам, чтобы заставить их снизить цены, которые иначе как экстравагантными не назовешь.

– Да это не проблема, – ответил Кворри. – Похожих товаров и так сколько угодно.

Наступила очередная пауза. Наконец Торн произнес:

– Тогда я не совсем понимаю…

– Все очень просто! Ваше внимание наверняка привлекал тот факт, что, несмотря на запредельные цены, «Пуританин» продает колоссальные объемы еды.

– Да, объемы фантастические. И это – показатель того, как напуганы люди. Особенно родители маленьких детей.

– Так вот, – продолжал профессор, – какой-то трейнит, не знаю кто – все ведь происходит на условиях анонимности, – пришел к следующему выводу. Если вы разделите объемы осуществляемых «Пуританином» продаж выращенной дома продукции на площади доступной для сельхозпроизводства незагрязненной земли, то получится, что в Штатах просто нет такого количества земель. Даже после реализации программы дефолиации водоразделов. Это было в шестидесятые, помните? Этот трейнит также проанализировал то, что они продают, и оказалось, что половина всего, что лежит у них на полках, ничем не лучше того, что продается в обычном супермаркете. Я все еще проверяю его расчеты, но, как мне кажется, он совершенно прав.

– А интересно, – спросила миссис Кворри, – может быть, все рассчитал сам Остин Трейн?

Торн взглянул сначала на нее, потом на ее мужа.

– Не понимаю, – воскликнул он, – почему вы не опубликуете эти данные. Вам угрожают, а публичность – лучшая защита от угроз.

– Я, между прочим, ему об этом и говорю, – поддержала его миссис Кворри.

– Да я как раз собирался так и поступить, – ответил профессор, – пока трейниты не сообщили мне, что происходит с гибнущими посевами. Знаете, что мы впустили в нашу страну?

– Какого-то вредителя, как я подозреваю. Или несколько типов вредителя, если иметь в виду то, что поражены разные растения.

Профессор покачал головой и пояснил:

– Это червь, который вызвал голод в Гондурасе и стал косвенной причиной войны.

– Не может быть! – воскликнул Торн, почувствовав, как пересохло у него в горле. – Но каким образом?

– Червь был импортирован в Штаты, причем в соответствии с лицензией, выданной федеральными органами.

Кворри проговорил это мрачным тоном священника, провожающего в последний путь нераскаявшегося грешника.

– Сначала, – продолжал он, – этих червей нашли члены трейнитской общины в Колорадо, и кое-кто, у кого были связи с «Тупамарос», смог их идентифицировать. Оказалось, что один из наших крупных импортеров насекомых заключил контракт с парнем, который обязался поставить червей из Аргентины, но не стал заморачиваться, набрал товара в Гондурасе, всех кинул, поставил в Штаты тысячи галлонов этого опаснейшего вредителя, а сам со всей выручкой скрылся в Австралии.

– Невероятно! – произнес Торн. – Но они что, не видели, что это – не обычные черви?

– А он смешал их с обычными. Они почти похожи – обычные земляные черви и эти джигра, как их называют. Только чуть другая форма и цвет отдает синевой.

– Но есть же эксперты. – Торн сжал кулаки. – Их не обеспокоило то, что черви синие?

– Так он подкрасил их розовыми красителями.

– Дааа… – протянул разочарованно Торн.

– Трейниты считают, что таможенники и инспектора фирмы, закупившей червей, получили солидные взятки. Для трейнитов это вообще вещь сама собой разумеющаяся. Но я не очень-то в это верю. Тем не менее случилось то, что случилось, и удар нам нанесен сильнейший. Кстати, этот паразит невосприимчив ни к каким инсектицидам – разрешенным или запрещенным.

– И, отпугнув людей от «Пуританина», вы опасаетесь последствий? – медленно спросил Торн.

– Именно. Нас ждет голодная зима. Мои контактные лица из среды трейнитов думают то же самое, потому что если даже половина того, что продает «Пуританин», не соответствует объявленным стандартам, это не имеет никакого значения – скоро нам придется довольствоваться тем, что хоть отдаленно годится в пищу.

– Даже сухой корочкой, – резюмировала миссис Кворри.

Вновь наступила пауза. Наконец мистер Торн осушил свой стакан и сказал:

– Ну, пожалуй, пойду. Через час – встреча с адвокатом. Подозреваю, он вновь попытается убедить меня отозвать иск к Министерству обороны. Что вообще, черт возьми, можно сделать, когда даже твой адвокат не верит, что можно добиться справедливости?

– Как я понял, вы привлекаете в качестве свидетеля страховую компанию? – спросил профессор.

– «Город Ангела»? Да, я сильно на них надеялся. Это не секрет, что жизнь Нэнси была у них застрахована на полмиллиона долларов. Но они заплатили и – молчок! А что касается случаев отравления люизитом – девять жертв только во Флориде…

– Девять?!

– Именно. И это только те, в которых я уверен. Но все, с кем бы я ни завел разговор, молчат – им хорошо заплатили, чтобы они не поднимали шума.

Торн горько улыбнулся.

– Меня же им не подкупить, – продолжил он. – Я уже был богат, а теперь «Город Ангела» сделал меня еще богаче.

И он посмотрел на часы.

– Можно мне мой зонтик, миссис Кворри, – попросил он. – И, как мне кажется, я отдал вам свою маску.

Но когда хозяйка открыла дверь квартиры, чтобы выпустить Торна, в коридоре он увидел троих мужчин в темной одежде, стоявших у противоположной стены. Сердце его ушло в пятки.

И тут же остановилось.

После чего остановились сердца профессора и его жены.

– И никаких проблем, – сказал один из киллеров, удовлетворенно посмотрев на тела.

И кивнул своим спутникам:

– Пошли!

Концентрация сил

Войска, ставшие лагерем возле дороги на Тауэрхилл, Дуглас и Энджела Макнейл увидели, когда направлялись в свой любимый ресторан в горах. Это было спонтанное решение. Нетрудно принимать такие решения, когда у тебя нет детей, а сегодня редко кто из врачей позволяет себе завести потомство.

На всем протяжении пути им попадались группы странных молодых людей, которые стекались в Денвер на протяжении нескольких последних дней. К этому моменту их прибыло уже несколько сотен. Большинство приехало на автобусах, но некоторые из приехавших к тому же имели складные велосипеды, которые легко помещались в багажное отделение автобуса. Большинство же молодых людей пришло пешком. Вероятнее всего, все они были родом из больших городов. На шеях у них болтались фильтрующие маски – как и обычные туристы, приезжающие в Колорадо зимой, эти молодые люди не верили, что воздух здесь может быть безопасен, а потому явились во всеоружии.

– Что они все здесь делают? – спросила Энджела, когда они проезжали мимо группы числом до дюжины человек – те присели отдохнуть под большим рекламным щитом, на котором был изображен чудовищных размеров червь и надпись гласила: «ВЫ ВИДЕЛИ ЭТИХ НАСЕКОМЫХ? ЕСЛИ ДА, НЕМЕДЛЕННО СООБЩИТЕ В ПОЛИЦИЮ».

– Сначала я подумал, что это какая-то трейнитская сходка и они идут в местную коммуну. Но, как оказалось, это не так. Видишь? Они носят синтетику.

Энджела кивнула. Дуг был прав: на этих людях все синтетическое – и нейлоновые рубашки, и пластиковые башмаки…

– Думаю, это просто горный вариант типичного пляжного бродяги, – предположил Дуг и, чтобы получше рассмотреть этих людей, прижал машину к обочине. Впрочем, опасаясь агрессии, он тут же нажал на газ.

– Вряд ли им в этом году удастся отправиться в Калифорнию.

– Да уж, – согласилась Энджела, вздрогнув.

– А во Флориду им не поехать из-за газа, который там нашли. Остаются только наши горы. Наверное, то же самое происходит на восточном побережье.

– Их не очень-то радостно встречают, как мне кажется, – сказала Энджела, и в голосе ее прозвучала тревога. – Согласен?

– На все сто! А вот и силы правопорядка.

Впереди две патрульные машины стояли на обочине, и несколько полицейских фотографировали молодых людей «полароидом». Остальные полицейские позади второй машины обыскивали бледного молодого человека лет двадцати, раздев его до нижнего белья. Хотя задержанный не оказывал никакого сопротивления, один из полицейских удерживал его за руки, в то время как другой с видимым удовольствием шарил у того в области паха. Третий же полицейский копался в рюкзаке молодого человека.

Проехав еще пару сотен метров, Дуг увидел войска – солдаты, выбрав ровную площадку, поставили палатки, напоминавшие оранжевые грибы. На обочине были припаркованы пять грузовиков оливково-зеленого цвета.

– Смотри! – воскликнул Дуглас. – Похоже, это боевые лазеры.

– Что?

– Вон те штуки, на трейлерах, видишь? Боже, они что, ждут объявления гражданской войны? Будут использовать лазеры против детей?

– Надеюсь, что нет, – отозвалась Энджела.

За следующим поворотом они увидели тяжелые железные ворота, установленные в бетонной стене, утыканной поверху металлическими шипами. Над воротами висела горящая неоном надпись:

ГИДРОПОННАЯ ФЕРМА БАМБЕРЛИ. СЛУЖИМ НУЖДАМ НУЖДАЮЩИХСЯ

На воротах висела еще одна надпись, которая гласила, что группы туристов могут посетить ферму в десять утра и три часа пополудни, но эта надпись была прикрыта куском потрепанной мешковины.

Самое важное, важнее не бывает

Ну что ж, по крайней мере, здесь можно дышать – пусть и небольшое, но утешение! Хотя даже звезд не видно. Наслаждаясь свободой от тирании фильтрующей маски, хотя и испытывая легкий дискомфорт от жжения, которое он чувствовал в подъязычной впадине (это ощущение сопровождало его все время с того момента, как он ступил на американскую землю), Майкл Адвоусон пошел вверх по склону холма, прочь от зданий гидропонной фермы. Как же здорово шагать по траве, пусть и сухой, продираться сквозь кустарник, пусть и с жухлой листвой! Главное, что он – сам по себе и ни от кого не зависит. И от этого было свободно и радостно на душе.

Господи! Чего бы он ни отдал за то, чтобы прямо сейчас оказаться дома!

Главное, что беспокоило, даже ранило Майкла, отчего он чувствовал себя так, как чувствует себя больной ребенок, страдающий от недомогания и одновременно неспособный объяснить его суть и причины, состояло в том, что, несмотря на данные им ясные и однозначные свидетельства, несмотря на то что видели их глаза и слышали уши, а иногда ощущала и сама плоть, несмотря на ссадины, колотые ранения, удушающий кашель, гнойные кровоточащие раны, от которых они немилосердно страдали, эти люди были искренне уверены, что стиль жизни, которому они следуют – лучший в мире, и готовы были экспортировать этот стиль в другие страны, даже применяя оружие в качестве средства убеждения.

Куда? Да, например, в Гондурас. Силы небесные! Кромвель делал что-то подобное в Ирландии. Но это было много веков назад, в другой, варварский век!

Большую часть времени Майкл Адвоусон теперь носил форму. Форма означала то, что он – не просто иностранец; он имеет определенный статус во властной иерархии, а эти люди боготворили власть. Понимая его положение, они вели себя по отношению к нему с холодной вежливостью. Или, во всяком случае, подчеркнуто корректно.

Но это было не то, на что он надеялся. У него здесь, кроме всего прочего, были дальние родственники, потомки брата его прадеда, который приехал в Америку, спасаясь от британского гнета. И Майкл надеялся, что встретят его как родственника, как брата, а не просто как соотечественника, разделяющего какие-то там их политические взгляды, пусть и самые здравые.

Одиночество, которое он испытывал в Нью-Йорке, все более сближало его с той девицей, что, будучи в изрядном подпитии, подцепила его тогда на дипломатической вечеринке. Звали ее Сильвия Янг. За фасадом интеллектуальной изощренности, которым она прикрывалась, Майкл сумел разглядеть нечто хрупкое и печальное, словно она находилась в постоянном поиске мечты, от которой у нее осталось лишь смутное воспоминание – настроение, не до конца оформившееся.

Последний раз они встретились позапрошлым вечером. Сильвии, как она сказала, удалось полностью излечиться, а потому она позвала Майкла в постель. Но его подсознание было так растревожено, что у него ничего не получилось, и она, страшно разочарованная, набросилась на него, не выбирая выражений, а он начал отбиваться и заявил, что никогда не имел дела с девушками, страдавшими от такой болезни, на что она горько рассмеялась и сказала, что не знала никого, кто бы не страдал от того, от чего страдала она, после чего ее смех сменился слезами и она зарылась лицом в его плечо, прижалась к нему, как испуганный ребенок, и из всхлипов и стонов выросла ее невыразимая мечта – жить где-нибудь в абсолютной чистоте и вырастить стопроцентно здорового сына.

– У всех детей, которых я здесь знаю, что-нибудь да не так! Все здешние дети чем-то больны, от чего-то страдают!

Как врач, Майкл знал, что это не так – случаев врожденной патологии, даже в Штатах, было три-четыре на сто человек. Но никто не хотел с этим соглашаться, а потому любое отклонение от нормы, любой детский недуг воспринимал как симптом конца света.

– Что-то нужно делать! Нужно! Нужно что-то делать!

Ну что ж, подумал он, я мог бы предложить тебе… Конечно, эту жизнь нельзя назвать абсолютно чистой, потому что, когда ты выходишь из дома, чтобы насладиться свежим утренним воздухом, ветер иногда дует от индустриального района, окружающего аэропорт Шэннон, и ты начинаешь кашлять. Но все-таки… И к тому же они собираются что-то с этим сделать.

Правда, животные там иногда рождаются с физиологической патологией. Но животных можно убивать – с более или менее чистой совестью.

И я бы мог сказать тебе: позволь показать тебе озера, не изуродованные отходами человеческой цивилизации. Позволь мне собрать для тебя урожай хлеба, выращенного на естественном навозе и политого чистыми дождями. Позволь накормить тебя плодами с деревьев, которые не знали купороса. Позволь отрезать тебе ломоть свежего хлеба, чья теплота несет воспоминания о жаркой деревенской печи. Позволь подарить тебе детей, которым нечего бояться, кроме весеннего грома, детей со стройными ногами, ясноглазых, с ясной, правильной речью! И пусть в их речи звучат отголоски языка, на котором люди говорили тысячу лет назад.

Но он ничего не сказал Сильвии – только подумал. И, вероятно, никогда не скажет. После того как завтра под его присмотром будут уничтожены запасы «нутрипона», он собирался из Чикаго лететь прямо домой на лайнере компании «Аэр Лингвус».

На гребне холма Майкл остановился и, повернувшись назад, посмотрел на ферму, которая, подобно гигантской гусенице, сползала в долину со склона холма. Он смог различить не прикрытые шторами светящиеся окна дома, где жил главный менеджер фермы, в высшей степени приятный человек, Стейниц. Гораздо более приятный, чем его хозяин, Джейкоб Бамберли… Что-то неправильное было в том, что владелец фермы жил в переделанном из ранчо старинном особняке, который купил еще прадед нынешнего хозяина, – несмотря на то, что он был окружен ботаническими садами, впрочем, весьма унылыми и неухоженными…

Скоро он туда вернется. Его задача – убедиться, что все готово, и в этом деле с ним сотрудничают три американских офицера – полковник Сэдлер, капитан Ааронс и лейтенант Вассерман – и еще один наблюдатель из ООН, капитан Роблес из Венесуэлы. Ни один из этих людей не пришелся Майклу по душе, потому после встречи с ними он и решил развеяться. Так он оказался на вершине холма в самую полночь. Звезд на небе, правда, не было. Вероятно, за это лето они не разу не появлялись на небосклоне.

* * *

За обедом мистер Бамберли сказал:

– Плохой нынче год.

А что, следующий будет лучше?

Несмотря на теплый ветерок, было прохладно. Майкл зябко поежился, и уже в следующий момент жизнь его оказалась под угрозой.

– Эй! Что за сукин сын тут шуршит?

Майкл резко обернулся, и только тогда в десяти шагах от себя увидел темную фигуру – чернокожий в черной одежде, очень высокий и худой. В правой руке – нечто светлое, почти светящееся. Нож, причем выставленный вперед опытной рукой – не на уровне плеча, что глупо, а внизу – так, чтобы легче было исполосовать мягкие мышцы брюшины.

– Какого черта? Кто вы? – спросил Майкл.

Минута молчания, в течение которой словно из земли выросли и материализовались другие формы.

– Ты не американец, – произнес голос.

Мужчина? Нет, скорее юноша.

– Ирландец, и что?

Луч фонарика пронзил его, словно булавка бабочку. Бессмысленный образ. В этой стране он не видел ни одной бабочки.

Новый голос раздался из темноты. На этот раз он принадлежал девушке.

– Смотрите! Военная форма.

– Спокойно, – сказал еще один мужской голос. – Он ирландец. И что же ты делаешь здесь, рыжий?

Рыжий? Обычная кличка всех ирландцев. Майкл почувствовал, как капельки пота выступили на его коже.

– Я наблюдатель от ООН.

– За нами наблюдаешь? – послышался ироничный вопрос.

– Я не знал, что здесь кто-то есть, – ответил Майкл. – Просто вышел прогуляться.

– Да, приятель. Ты точно иностранец.

Темнокожий спрятал нож и шугнул вперед.

– Я сначала подумал, ты шакал. Из тех, что стали лагерем на дороге. Но они охотятся стаями.

– Но он же военный! – сказала недоверчиво девушка, и в ее словах Майкл почувствовал угрозу.

– Ну и что? Пушки же у него нет! – ответил ей тот, что был с ножом.

– О черт, верно! Слушай, рыжий, а в какой это армии солдаты ходят без пушек?

– Я военврач, – ответил Майкл, чувствуя, как в горле рождается спазм. – Хотите посмотреть документ?

Высокий подошел еще ближе и оглядел Майкла с головы до пят.

– Пожалуй, – сказал он.

Майкл достал из кармана свою карточку и протянул ему. Тот изучающе посмотрел на нее в свете фонарика.

– Понятно. Значит, ты майор. Ну что ж, Майкл! Добро пожаловать на кучу дерьма, в которой мы живем. И как тебе у нас нравится?

– Чего бы я не отдал, чтобы смотаться отсюда! – ответил Майкл. – Только черта с два они мне позволят.

– Они, – произнес чернокожий, сделав особое ударение на этом слове, – не позволят тебе ничего!

Он протянул Майклу его карточку и сделал шаг в сторону, давая ему дорогу.

– Я – Фриц, – добавил он. – А это – Диана, Хэл, Курт, Берни. Ну что, посидим?

Альтернативы не было. Майкл двинулся вперед. Он понял: группа стояла здесь лагерем – в кустах были спрятаны спальные мешки, а в сложенном из плоских камней очаге тлели угли.

– Покурим? – спросил Фриц. – Или почавкаем?

– Фриц! – одернула его Диана.

Фриц усмехнулся.

– Майклу совершенно до лампочки, как мы себя заводим, верно, Майкл?

Словечко «чавкать» неожиданно прояснило для Майкла причину того, почему в голосе Фрица доминировала пронзительно-дребезжащая тональность – он был под кайфом, он жевал кат, который был так популярен у афроамериканцев, потому что родом был именно с Африканского континента; эти стимулирующие листья, которые можно было либо курить, либо жевать, экспортировались из Кении в огромных количествах народами меру, которые называли их мерунги.

– Нет, спасибо! – сказал Майкл после непродолжительной паузы.

– Приятель, ты даже не знаешь, от чего отказываешься.

Это сказал… Берни? Да, Берни. Берни хихикнул.

– Это же лучшее народное лекарство. Брюхом маялся?

– Конечно, как и все.

– Никаких «как все»! Говорили, что этим поносом отболело тридцать пять миллионов. Но только не мы. Ну-ка, где тут наша жвачка?

– Держи!

Курт, сидевший следующим, вынул изо рта мокрый шарик и протянул Берни. Майкл содрогнулся. Хотя это действительно было интересно. Кат помогал избежать диареи – вероятно, благодаря крепящему эффекту.

– И что вас привело сюда? – спросил Майкл.

– Да туристы мы! – сказал Фриц и иронически ухмыльнулся. – Просто туристы. А ты?

– Завтра здесь будут жечь маниоку. А я должен присматривать, чтобы все было исполнено как надо.

Наступила мертвая тишина. И вдруг тот, кого звали Хэл, воскликнул:

– Ты этого не сделаешь, мать твою!

Диана бросила на Хэла угрожающий взгляд и сказала:

– Хэл! Следи за языком!

Она была светловолосая, хорошенькая, хотя и несколько полновата.

– Черта с два! – продолжал возмущаться Хэл. – Сжигать! Не выйдет, и никто нас не остановит!

Медленно выговаривая слова, Майкл недоверчиво спросил:

– Вы что, пришли сюда, чтобы набрать этой еды?

Его собеседники поколебались, после чего кивнули. Твердо и уверенно.

Но их же здесь сотни! Сотни молодых людей, которых он видел на дороге, ведущей из Денвера. А Стейниц на ферме говорит, они все идут и идут – целыми днями!

– А почему бы и не забрать?

Это был Курт.

– Да, почему? – вновь заговорил Хэл. – Первый раз за все время правительство хоть что-то делает для своих граждан.

Слово «граждан» в его устах прозвучало как нецензурное.

Диана облизала губы. Губы у нее были широкие и полные, а язык – длинный и подвижный.

– Вы что, сошли с ума? – невольно произнес Майкл и тотчас замолчал.

– В этом долбаном мире быть сумасшедшим – единственно разумный способ поведения, – изрек Фриц.

– Но в этих запасах еды нет наркотика! – проговорил Майкл. – Я же видел анализы!

– А что еще они скажут? – возразил Фриц, пожимая плечами. – То же самое они говорили и про Африку, а теперь – про Гондурас. Это ж вонючие лжецы!

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, – покачал головой Майкл. – Я был в Ношри и все видел.

И вдруг воспоминания нахлынули на него – звуки, запахи, хлюпанье грязи под подошвами, чувство отчаяния. И он начал говорить – о детях, забитых до смерти родителями, о солдатах, которые с криками, все в слезах, убегали в заросли кустарника, о женщинах, которые при виде такого простого элемента кухонной утвари, как нож, теперь всегда будут улепетывать в ужасе. Он рассказывал о вони, слабости и голоде. Он выложил все, словно в нем рухнула дамба и доселе сдерживаемая масса воды шумно хлынула в долину и затопила ее. И только тогда, когда его пересохшее горло уже не могло произносить слова, он понял, что повторяет монотонно, словно в трансе:

– Это все американская еда, американская еда…

Люси Рэмидж и ее уругвайский приятель были бы удовлетворены. Но они умерли.

Он замолчал и увидел устремленные на него глаза. Его слушатели задумчиво улыбались.

– Да, приятель, – выдохнула наконец Диана. – Вот это кайф!

– Да уж, – подхватил Курт. – И так долго длится! Практически бесконечно!

– Пусть они сначала сожгут меня, а потом уже жгут это дерьмо, – сказал Хэл. – Но я наберу его столько, сколько мне нужно.

– Вы что, хотите реально сойти с ума? – воскликнул Майкл.

Он никак не мог подобрать нужные слова.

– Вы ищете кайфа, который будет длиться до конца ваших дней? – не унимался он. – Но это же невозможно!

– Почему? – спросил Фриц голосом серьезным и холодным. – Слушай, Майкл! Это ты не понимаешь, но я, так и быть, объясню. Разве можно не сойти с ума в этой стране, где тебя убивает каждый глоток воздуха, каждый стакан воды, каждый кусок мяса, который ты ешь? И ты знаешь почему, и ты знаешь, кто это делает, и ничего не способен сделать с этими сукиными детьми.

Фриц встал и теперь, подобно башне, возвышался над Майклом и своими спутниками. В нем было больше шести футов росту, и выглядел он как ангел смерти – безжалостный, суровый, голодный.

– Я не хочу умирать, приятель! – сказал он. – Но я ненавижу жизнь, которая нам досталась. И я хотел бы разорвать этих вонючих ублюдков на куски, выдавить им глаза, набить им глотки их собственным дерьмом, вытащить их кишки через их же задницы и забить им их в пасть, чтобы они задохнулись. Да, я хочу сойти с ума, потому что, когда я начинаю думать о том, чего заслужили эти подонки… Ну, теперь ты, я думаю, понимаешь.

– Да, именно так, – задумчиво произнесла Диана и плюнула пережеванным катом на уголья в очаге. Угли зашипели.

– Беги, Майкл, – сказал Фриц неожиданно усталым голосом. – Как можно дальше. Беги домой. А мы уж сами разберемся с этими уродами. Может быть, когда-нибудь ты вернешься и найдешь это место пригодным для жизни людей. Любых – белых, черных…

– Или зеленых, – разразилась Диана истерическим смехом. – Он же ирландец!

Майкл долго всматривался в глаза Фрица, и то, что он там увидел, заставило его встать, развернуться и торопливо уйти – прочь от этих людей, от их костра и их спальных мешков.

Хотя большинство неквалифицированных и малоквалифицированных рабочих с фермы было уволено и теперь они пополнили толпу безработных в Денвере, Бамберли оставил, чтобы были на подхвате, небольшое количество персонала, и с его помощью Майкл и Роблес внимательно изучали межцеховые накладные, заботясь о том, чтобы все упаковки «нутрипона» были удалены с фермы. Солдаты на автопогрузчиках подхватывали упаковки и перевозили их на пустую бетонную парковку, где вскоре уже возвышалась чудовищных размеров куча, на которую были наставлены жерла лазеров – лазеры и превратят «нутрипон» в пепел.

Накладные были составлены аккуратно, и работа шла споро. Солдаты (а Майкл обязан был прислушиваться к тому, что говорят солдаты) спрашивали друг друга: какого черта затеяли здесь эти вшивые иностранцы? На кой хрен нам все это? Сержант по имени Татум – тощий, долговязый и кудрявый – похоже, поощрял своих людей почаще произносить подобные слова, особенно когда поблизости был Майкл и отвечал на них в том же духе. Впрочем, скоро они здесь закончат и отправятся домой.

Время от времени он смотрел на склоны холмов позади парковки, ожидая увидеть там человеческие фигуры – Фрица и его спутников, а еще сотен других подростков, юношей и девушек. Но хотя ему и казалось, что он видит в кустах некое движение, лиц он разглядеть не мог. А может быть, вчерашнее приключение ему просто привиделось во сне?

Неужели они хотят сойти с ума? Они же почти еще дети!

Наконец помещение склада было очищено, равно как и производственные цеха, где сияли металлом новенькие воздухоочистители, выходящие на крышу, а под их решетчатыми воздухозаборниками висели в рамочках сертификаты от фирмы-производителя, и Майкл, посоветовавшись с Роблесом, решил, что пора идти и сказать полковнику Сэдлеру, что последние упаковки «нутрипона» вывезены на парковку. Роблесу не терпелось сделать это, но Майкл получал своеобразное удовольствие, все оттягивая и оттягивая момент принятия окончательного решения.

С учетом того, что говорил накануне Фриц, Майкл понял, что одной из причин, по которой Роблес не вызывал у него особой симпатии, было то, что венесуэлец не расставался со своим автоматом.

– Да, вы не торопились, – недовольно произнес Сэдлер. – Я думал, мы закончим еще до ланча.

Прошлым вечером он говорил, что надеется на перевод в Гондурас.

Вдали, серой массой под серым небом, столпились репортеры с камерами, готовые запечатлеть уничтожение маниоки как доказательство добрых намерений американцев в отношении всего остального мира.

– Но, может, тогда сперва пойдем пожуем? – нервно предложил полковник. – Сержант!

Явился Татум, детина, всегда державшийся холодно по отношению к Майклу.

– Сержант, объявляю перерыв на ланч; и предупредите людей с пожарными шлангами, чтобы они были готовы без десяти… Какого черта?

Они одновременно повернулись и увидели то, о чем все утро думал и чего ожидал Майкл. Молодые люди, явившиеся за «нутрипоном», вероятно, наблюдали за происходящим на ферме с искусством и терпением опытных партизан. Теперь же, поняв, что интересующий их продукт полностью вынесен за пределы склада, они поднялись и двинулись в сторону сетчатого забора, окружавшего ферму со стороны холмов. Похожи они были на средневековую армию. Сколько их было? Две сотни? Три? На многих были мотоциклетные шлемы и горные ботинки. В руках же они несли щиты, на которых, словно рыцарские гербы, красовались трейнитские символы – черепа и кости.

– Убрать оттуда этих идиотов! – прорычал полковник. – Принести мне мегафон! Сержант! Ланч отменяется! Скажите этим идиотам, что, если они не уберутся в течение пяти минут…

– Полковник! – вмешался Майкл. – Вы не имеете права!

– Не имею права на что? – резко повернулся к нему Сэдлер. – Вы что, майор, собираетесь отдавать мне приказы?

Майкл сглотнул.

– Вы не можете жечь «нутрипон», пока здесь эта молодежь! Это рискованно!

– Я ничем не рискую! – сказал Сэдлер. – Не такая уж и потеря для страны. Половина из них – мошенники, а остальные наверняка скрываются от призыва. Но это – их проблема. Спасибо, сержант!

Взяв из рук Татума мегафон, он прокричал в него:

– Эй вы, там! Даю вам пять минут…

И пошел ближе к стене.

Поодаль, увидев, что все пошло не по сценарию, репортеры вскочили, торопливо расчехляя камеры и микрофоны. Впереди всех спускалась с холма высокая черная фигура, сопровождаемая светловолосой девушкой. В руках у фигуры что-то поблескивало. Нож? Нет, кусачки для проволоки.

Сэдлер закончил вещать и повернулся, глядя на часы.

– Сначала окатим их из шлангов, сержант! – сказал он. – Чтобы этот вонючий ирландец…

И тут он осознал, что Майк, не отходивший от него ни на шаг, стоит рядом. Полковник вспыхнул и громко спросил, глядя на Майка:

– Полагаю, вы одобряете мой план! В любом случае большинству из наших гостей душ не помешает.

– Может быть, там, где они живут, душ принимать небезопасно! – сказал Майкл. После вчерашней встречи с Фрицем и его друзьями он плохо спал и у него кружилась голова.

– Что вы этим хотите сказать, черт побери?

Уголком глаза Майкл видел странную армию, спускающуюся по склону холма. По всему забору сержанты расставляли солдат для охраны фермы и раскатывали пожарные шланги, припасенные на тот случай, если при уничтожении «нутрипона» лазеры подожгут траву и кусты. На ферме, для нормального функционирования которой требовались большие объемы воды, было выкопано пять или шесть колодцев, и теперь около них, рядом с насосами, стояли и ждали приказа техники. Откуда-то из-за здания фермы с унылым стрекотом поднялся вертолет, из открытой двери которого свешивался человек с кинокамерой. На борту вертолета виднелись буквы «Эй-би-эс».

– Позвольте мне поговорить с этими людьми, полковник! – сказал Майкл. – Вчера вечером я случайно встретился с ними. Мне кажется, я смогу уладить эту…

Первая волна молодежи достигла забора. Крики сержантов их не остановили. И тут один из солдат, нервно наблюдавших за происходящим, крикнул:

– У этого ублюдка пушка!

– Примкнуть штыки! – приказал полковник через мегафон. – Не подпускать их к забору.

По всему периметру забора раздались металлические щелчки, и забор ощетинился шипами штыков, нацеленных в живот тем, кто стоял по ту сторону проволоки.

– Полковник! – почти крикнул Майкл, хватая того за рукав. – У меня есть идея!

И тут же раздался крик со стороны сгрудившихся репортеров. Это кричал капитан Вассерман:

– Полковник! Полковник Сэдлер! Сюда!

– Идите к черту! – бросил Сэдлер Майклу и пошел на зов.

Ну что ж, хорошо! Майкл глубоко вздохнул и пошел к забору, обходя кучу упаковок «нутрипона». В центре она была футов двадцать в высоту на тридцать в ширину, но по краям некоторые коробки разорвались, и их содержимое вывалилось на бетон.

– Эй, майор! – крикнул солдат, который заметил у одного из нападающих пистолет. – Не подходите ближе, а то вас убьют.

– Заткнись!

Это прокричал Татум – его отделение охраняло забор в том месте, к которому как раз подходил Фриц с друзьями.

– Пусть майор поступает так, как считает нужным, – сказал сержант. – В конце концов, это его похороны, а не твои!

Майкл прошел между солдатами и встал перед Фрицем, остановившимся в ярде от проволочной сетки забора. Губы у того скривились в улыбке, а пальцы правой руки поигрывали кусачками.

– Так вот как ты выглядишь при дневном свете, майор! – сказал Фриц. Диана, стоящая рядом, ухмыльнулась.

– Хочешь попробовать эту еду? – спросил Майкл.

– Хочу. И что?

– Которую упаковку?

– Что?

– Я спросил – которую упаковку.

Все вокруг устремили свои взоры на Майкла и Фрица. Майкл намеренно возвысил голос. Жаль, что у него не было мегафона.

– Вчера вечером я сказал, что эту еду подвергли исследованию и не нашли наркотика. Ты мне не поверил. Никто из ваших не поверил. Поэтому выбери упаковку и попробуй сам. Если с тобой ничего не произойдет, вы уйдете.

Наступила мертвая тишина. Наконец Фриц кивнул.

– Ладно, пойдет. Ты говоришь, я могу взять любую упаковку?

– Любую.

– Согласен.

– Отлично! Рядовой! Дайте мне ваш нож, – попросил Майкл, повернувшись к стоящему справа солдату.

– Но, майор! – это вновь был Татум. – Вы не имеете права!

– Почему? Они явились за наркотиком, который, как они считают, содержится в этой еде. Когда они поймут, что там ничего нет, они уйдут. Так, Фриц?

Поколебавшись мгновение, тот кивнут:

– Точно!

– К тому же вы все равно собирались на ланч и только потом – жечь «нутрипон». Рядовой! Дайте нож!

– Не давать! – рявкнул сержант.

– Вот нож! – крикнул Фриц, доставая его из кармана. – Я возьму упаковку, в которую он воткнется.

Он бросил нож через забор и тот, описав дугу, воткнулся в одну из ближайших коробок.

– Отлично! – сказал Майкл и, взяв нож, взрезал картон, усиленный полиэтиленом. К этому времени десятки молодых людей уже скопились у забора, и новость о том, что здесь происходит, распространилась, словно пожар в сухой степи. Некоторые из пришедших смеялись, отпускали шуточки, а многие из тех, кто был вооружен ножами и пистолетами, убрали оружие за пояс или положили на землю. Татум, вне себя от злости, наблюдал это в течение нескольких минут, после чего принялся звать полковника Сэдлера, который в этот момент был по другую сторону кучи упаковок.

Неся охапку пакетов с «нутрипоном», Майкл вернулся к забору. Увидев его, Фриц, ловко орудуя кусачками, проделал в сетке дыру диаметром в фут, через которую вытащил продукт наружу. Похоже на кормление зверей в зоопарке, несколько отстраненно подумал Майкл, глядя, как «нутрипон» исчезает в желудках пришедших за наркотиком.

– Еще! – потребовал кто-то, кому не досталось.

– Нужно подождать и посмотреть, будет ли эффект, – сказал Майкл. – Эффекта не будет, но никто не верит словам, а потому…

– Еще! – прокричал кто-то угрожающим тоном. Да, точь-в-точь кормление зверей. Опасных, диких животных…

Он пожал плечами, повернулся и тут же столкнулся с полковником, пунцовым от ярости.

– Майор! Какого черта? Что вы устроили? – крикнул он.

– Эта молодежь верит, что еда отравлена наркотиком, – сказал Майкл. – И они не позволят вам сжечь ее, пока вы не докажете обратное.

– Да я…

– А вы верите, что она отравлена? – повысил голос Майкл. – Верите, что именно она свела с ума тысячи невинных людей в Африке и Гондурасе?

Сзади раздался удивленно-одобрительный возглас:

– Отлично, Майкл! Врежь ему как надо! Классная работа, приятель!

Это был Фриц.

Мгновение полковник не шевелился, после чего расстегнул кобуру и достал пистолет.

– Вы арестованы, – сказал он. – Сержант! Отведите этого человека в здание и поставьте охрану.

– Эй! Не имеете права! – раздался девичий голос.

Это, вероятно, была Диана, и ее слова эхом пронеслись по склонам холма. Словно шелест насекомых, прокатилась волна вопросов и ответов, и вдруг, совершенно неожиданно, взлетел к низким облакам истошный вопль – неестественный, лишенный половых признаков:

– Бей этих уродов!

Потом имя Майкла Адвоусона поставят номером первым в списке из шестидесяти трех жертв. Когда же военные попробовали свои лазеры на «нутрипоне», все сработало превосходно.

Июль

Галопирующее потребление

14 октября 1936 года

Этот день мы запомним навек, и расскажет отец

малолетнему сыну:

Королевский потомок нажал на рычаг, и волчком

закрутилась турбина;

Он огромную станцию враз запустил при гигантском

стеченье народа.

Были графы и герцоги там средь особых особ

королевского рода.

И стоял караул бесподобных красавцев, отборных

гвардейцев дворцовых,

Из казарм Дарлингтона прибывших, в зеленых мундирах,

с иголочки, новых:

На пурпурный обшлаг опускалась свободно атласная

желтая лента,

Синий кивер блистал серебром, и сияла вся грудь в золотых

позументах!

И в блистательной речи своей прославлял Лорд-правитель

благую природу,

Что дала электричество нам, подарив свою мощь

человечьему роду:

Закрутились машины, пошли поезда, и станки застучали

повсюду,

И молитву вознес человек в благодарность такому

великому чуду.

И в молитве он славил того одного, кто принес навсегда

нам спасенье,

От холодного мрака и голода дал нам навек,

навсегда избавленье!

Пусть венчает отныне чело величайшего сына Земли

золотая корона —

Благородного сына Земли, гениального сына Земли —

Эдисона!

Редивий Макконигал, 1936 год

Детонатор поневоле

…общим числом пятьдесят девять, в дополнение к четырем военнослужащим США, о которых было известно ранее. Комментируя их судьбу, Президент, отправляясь в Геттисберг, где он собирался выступить с обращением по поводу Дня независимости перед аудиторией в сто тысяч человек, заявил: «Не будем забывать, что их святая кровь напитала собой американскую землю». Среди первых версий случившегося, которые рассмотрит следствие, будет версия, основанная на предположении, будто бунт был вызван «нутрипоном», содержащим галлюциногенный наркотик. Известно, что некоторое количество «нутрипона» передал бунтовщикам, нарушив приказ старшего офицера, погибший во время столкновения наблюдатель от ООН, ирландский майор Майкл Адвоусон. Теперь – к событиям в Европе. Граница между Францией и Италией была закрыта в полночь с целью остановить толпы голодающих беженцев, двигающихся с юга, а также не допустить распространения эпидемии тифа…

Решительный момент

С самого дня… с самого дня трагедии, произошедшей на гидропонной ферме, Мод почти не выходила из своей комнаты, отказываясь говорить с мужем и делая лишь минимум дел, которых требовали ее обязанности в отношении детей. Мистер Бамберли вынужден был нанять старшую сестру Кристи, чтобы та помогала ей по дому. Эта женщина нуждалась в деньгах: муж ее был безработным, так как он страдал редкой формой паралича, вызванного контактом с химикатами, с которыми когда-то имел дело. В своем выборе мистер Бамберли не ошибся: старшая сестра Кристи оказалась умелой и добросовестной работницей и справлялась со своими обязанностями по дому блестяще.

А у самого мистера Бамберли все домашние хлопоты отошли на второй план. Шестьдесят три погибших на его земле (хотя все это, слава богу, произошло на ферме, а не в самом имении) – тут было отчего впасть в оцепенение и шок! Он отказался от своей обычной поездки в Нью-Йорк, от периодического посещения местного клуба, даже от участия в обычных для него делах церковной общины. Каждый день он подолгу сидел на втором этаже дома, у окна в комнате, которую постоянно и неизменно называл «логовом», причем не «моим логовом», а просто – логовом. Отсюда открывался особенно красивый вид на луга и холмы, и эту комнату он отметил особенной любовью с тех пор, как унаследовал дом. Внизу, под его окном, футах в восемнадцати, блестела отполированной каменной плиткой терраса.

Лето в этом году не удалось. Несмотря на все усилия садовников, устроенные перед домом обширные клумбы с чудесными цветами не радовали глаз, лежали пыльные и безжизненные. Трава пожухла, и пришлось местами менять газон кусками – неимоверные расходы! И все это было не из-за недостатка воды. Мистер Бамберли подумывал пригласить эксперта-почвоведа, который определил бы причины оскудения земли – произошло ли это вследствие отсутствия солнца, или же дело в самой почве? Правда, сейчас ему было не до этого.

Не радовали и когда-то роскошные кусты, формирующие живые изгороди: на листьях появились серые пятна размером с десятицентовую монету, а цветы опадали, не успев раскрыться.

А за всем этим безрадостным пейзажем вставали горы, укрытые бледно-серой дымкой. Да, синего неба в нынешнем году мистер Бамберли и не видел. Разве что только из иллюминатора самолета.

Полнейший упадок сил. Ощущение было такое, будто его избили бейсбольной битой. Не хотелось ни стоять, ни сидеть, ни лежать. До недавнего времени за всю свою долгую жизнь мистер Бамберли побывал на похоронах всего нескольких человек: своей бабушки, родителей и, конечно, совсем недавно – на похоронах Нэнси Торн. Теперь, совершенно неожиданно, к этому списку добавилось еще шестьдесят три человека. Массовые похороны! Ужасно!

Хуже всего было то, что у ворот кладбища похоронный кортеж встретился с огромной толпой, которая присоединилась к процессии. Подсчитав количество вновь прибывших, полиция сообщила, что таковых было около двух тысяч – в основном жители Денвера и слушатели Академии военно-воздушных сил. Они стояли вдоль обочины дороги, по которой шел кортеж, и громко славили Джейкоба Бамберли. С собой они принесли флаги и транспаранты, на которых было начертано: «ДОЛОЙ ООН»! и «РУКИ ПРОЧЬ ОТ АМЕРИКИ!».

Чуть позже кто-то возжег на братской могиле ритуальный крест.

Кроме того, офицеры из юридического департамента вооруженных сил, собиравшие свидетельства очевидцев, люди из ФБР, велеречивый юрист-республиканец, выступавший в роли полномочного представителя губернатора штата, а также сам губернатор, которого юрист частенько встречал на благотворительных обедах, а еще сенатор Хоуэлл, который вообще к делу имел самое косвенное отношение, но с удовольствием занимал места во всевозможных комитетах, и который заявил, как он «рад» (миль пардон, нецензурщина), что майор Адвоусон наконец получил то, что так долго искал, и, конечно же, это он, майор, самолично добавил яд в «нутрипон» после того, как ему за это заплатили «Тупамарос», и…

Все они спрашивали – а где же Мод?

Понемногу шумиха улеглась. Конечно, все это должно было занять некоторое время, как он объяснял своим приемным сыновьям, когда они задавали вопросы, но, главное, что должен был, в конце концов, сказать свое веское слово закон. В нашей стране существует великая традиция осуществления закона и обеспечения порядка, как он говорил, идущая еще от английского общего права, которому уже более тысячи лет. Если кто-то виновен во всех этих смертях, он должен быть наказан.

Что же касается Мод…

Конечно, все дело в стрессе, вызванном нервным перенапряжением, как сказал доктор Халперн, и он не стал бы придавать особого значения тому, что она теперь все время проводит в своей комнате, предпочитает и есть, и спать в одиночестве, а еще отказывается приветствовать мужа, когда случайно его встречает.

Однако пришло время положить конец этому фарсу. В конце концов, сегодня особый день! От прадеда к деду, а от деда к отцу Джейкоба Бамберли пришла эта традиция, и он не собирается ее нарушать. Четвертого июля он встал с рассветом, чтобы поднять флаг, а все мальчики, за исключением Корнелия, пришли, чтобы участвовать в церемонии. Позднее, за завтраком, появились подарки: для младших – копии кольта «Миротворец» и ножей «боуи», а для старших – факсимиле Декларации независимости, Билля о правах и Геттисбергского обращения. Затем должен был состояться торжественный ланч, во время которого отец семейства (как когда-то и его отец, и отец его отца) обратится к членам семьи и домочадцам с маленькой проповедью, относящейся к значению этого праздника, а днем они будут слушать по ящику Президента, после чего, уже ближе к ночи, устроят фейерверк – все к нему было готово благодаря усилиям бригады рабочих, которые, как и в прошедшие годы, развернули на газоне перед домом все необходимые пиротехнические устройства.

В половине первого мистер Бамберли проглотил двойную дозу транквилизатора из бутылочки, которую ему дал доктор Халперн, и проследовал в гостиную.

Мод уже сидела на своем месте – впервые после нескольких недель отсутствия. Просияв, он поцеловал жену в щеку (она вздрогнула) и двинулся к своему похожему на трон креслу, по пути приветствуя каждого мальчика в отдельности. В гостиной царило некоторое напряжение, но, вне всякого сомнения, вскоре оно должно развеяться.

Заняв свое место, он взглянул на Кристи, которая занимала свою позицию у буфета, где стояли блюда с салатом, и молитвенно склонил голову.

– О, Господь наш всемогущий… – начал он.

– Нет, Джейкоб! – услышал он вдруг голос Мод и, удивленный, посмотрел на жену. Та, нахмурив брови, вглядывалась в его лицо, словно видела в первый раз в жизни.

– Нет, Джейкоб! – повторила она.

Впервые после дня их свадьбы она назвала его не Джек, не дорогой, а Джейкоб.

– У тебя кровь на руках, – сказала Мод. – Я сама прочитаю молитву.

– Что?

– Ты убил сотни, может быть, тысячи ни в чем не повинных людей. И тебе не подобает читать молитву.

Словно бомба взорвалась в голове мистера Бамберли.

– Мод! Ты сошла с ума? – спросил он.

И тут же вспомнил, что слугам не пристало быть свидетелями ссоры между хозяевами, а потому резким жестом отправил Кристи из гостиной. Но не успела та выйти, как Мод заговорила вновь.

– Все не так, Джейкоб! Наоборот, я прозрела. Я поняла, почему мы никогда не видим на нашем столе еду, которую ты изготавливаешь на своей ферме. Я не зря сидела взаперти. Я читала. И я узнала, что ты сделал с теми людьми, которые живут в Африке. И в Гондурасе. И с теми, которые были похоронены на прошлой неделе. Я поняла, что Хью говорил правду о тебе и твоих делах.

Мистер Бамберли не мог поверить своим ушам. Он застыл с широко раскрытым ртом, словно только что пойманная рыба.

– Поэтому, – продолжала Мод, – молитвы за столом буду произносить я. Моя совесть относительно чиста. Итак, я начинаю: О, Господь наш всемогу…

– Молчать!

Для Корнелия этот возглас мистера Бамберли стал сигналом – он закатил глаза и рухнул на пол.

Мод и шагу к нему не сделала. Она возвышалась над столом, заставленным дорогим фарфором и серебром, и не спускала глаз со своего мужа.

– Позвоню-ка я врачу, – сказал наконец мистер Бамберли. – Ты пока не справилась со своим… недомоганием.

И он пошел к двери, бросив через плечо:

– После всего услышанного у меня пропал аппетит. Если кому-нибудь понадоблюсь, я буду в логове.

Его трясло с головы до ног, когда он добрался до своего убежища и, захлопнув за собой дверь, привалился к ней спиной.

Господи Боже мой! Что нашло на эту женщину? Никогда, за все годы их брака, она не произносила ничего подобного! Это было ужасно!

Мистер Бамберли добрался до своего стола (в английском стиле, старинного, с убирающейся крышкой) и достал из бутылочки еще одну дозу транквилизатора, две капсулы. Того, что он принял до этого, оказалось недостаточно. Это можно объяснить – он набрал лишнего веса, и лекарств ему теперь требуется больше.

Напротив стола стояло обитое бархатом кресло. Мистер Бамберли, слегка задыхаясь, завалился в него. Как Мод могла сказать такое в присутствии мальчиков? Какой яд она, может быть, уже влила в их невинные мозги? Даже если учесть, что все это время она была… была не в себе, допустить, чтобы… Да еще в такой день!

Нет! Это переходит все границы! Мистер Бамберли почти силой заставил себя не думать. И тотчас же его тело напомнило ему, что он солгал за столом. Его аппетит никуда не подевался! И животик у него растет!

И что же нам делать? На кухню отсюда не позвонить, тем более что Кристи отчетливо слышала, что есть он не хочет. Да к тому же сейчас она наверняка занята Корнелием.

Корнелий. Ну да! Он же конфисковал у Корнелия тайный склад сластей, которые вызвали последний приступ, и эти сласти здесь, в логове. Плитка шоколада сейчас в самый раз – снимет голодный позыв. А потом, когда доктор Халперн уедет, а Мод успокоится и вернется в свою комнату, они все смогут съесть ланч, притворившись, что все вернулось к норме.

И он яростно вонзил зубы в немного залежалый шоколад.

Почему так кружится голова и сдавило гортань?

Воздуха!

Скорее, открыть окно!

Шире, еще шире!!!

Воздуха!!!

До отполированных каменных плит террасы лететь было ровно восемнадцать футов.

– Но он же никогда не ел сладкого! – пробормотал доктор Халперн, думая одновременно о том, сколько исков против скверно исполняющих свои обязанности врачей регулярно разбирается в судах. – Я предупреждал его о сыре, но он сказал, что не ест его… Вам он об этом разве не говорил?

Сжимая пропитанный слезами платок, Мод, всхлипывая, ответила:

– Да, говорил. Но он думал, речь идет о том, что он слишком быстро набирает лишний вес.

Значит, все в порядке. Иска, слава богу, не предвидится. Доктор Халперн встал.

– Я думаю, нам лучше занести тело в дом. Есть там кто-нибудь еще?

– Только служанки и повар.

– Нужно их позвать.

Расплата

– Мы его скопировали, – устало сказал химик-кубинец. Работал он долго и страшно устал. Но дело было сделано.

– Возьми. Точная копия, до последней боковой цепи. Тут его немного, у нас нет оборудования для производства больших объемов нервного газа. Но, надеюсь, ты правильно им распорядишься.

– Спасибо! Все будет сделано наилучшим образом.

Через пятнадцать минут после взлета Боинга 747, направляющегося из Мехико в Токио, один из пассажиров стал кричать, что его пожирают раскаленные муравьи, и на высоте в двадцать три тысячи футов попытался открыть запасной выход. Экипаж выяснил, что перед самым взлетом он зашел в туалет и попил из крана воды. Над краном, однако, значилось: ПИТЬЕВАЯ ВОДА.

– Ну и что? – спросил бывший солдат. – Она же американка, верно? А мы все знаем, что эти американцы сделали в Ношри.

* * *

Как утверждали криминалисты, насиловали ее от трех до двенадцати человек. Правда, оказалось невозможным определить, когда ее задушили – до или после изнасилования.

Потребовалось целых трое суток, чтобы ее найти – ее черную кожу было трудно разглядеть в подлеске.

Из автомобиля, въехавшего на заправочную станцию в Тусконе, вышли двое чернокожих и направились в сторону мужского туалета. Добравшись до его дверей, они бросились наутек.

Станция горела два часа.

Динамит.

То же самое – в Пеории, Милуоки, Филадельфии, Сан-Бернандино, Джексонвилле, Олбани, Эванстоне, Далласе и Батон-Руж.

Строительство многоуровневой транспортной развязки неподалеку от Хантсвилля, штат Алабама. Удар пришелся по ней как раз в тот момент, когда бетон принялся затвердевать. Оказалось, что проще соскрести весь старый бетон, чем предпринять попытки ремонта.

То же самое произошло еще в восьми местах, ничем не примечательных.

Акт саботажа на большом целлюлозно-бумажном комбинате был проведен, вероятнее всего, химиком-профессионалом. В чан с обычным раствором для проклейки бумаги был добавлен катализатор неизвестной формулы, обеспечившей мощные выделения провоцирующих коррозию паров, которые и разрушили завод, уничтожив балки металлического каркаса цехов. Местная телевизионная станция получила анонимный звонок – звонивший сообщил, что сделал это ради спасения деревьев.

В этот же день в Северной Калифорнии, перед рощей секвой, которую собирались вырубить с разрешения губернатора, появились постеры с угрожающей надписью: «ЗА КАЖДОЕ УБИТОЕ ДЕРЕВО МЫ УБЬЕМ ОДНОГО ИЗ ВАС!» Всего планировалось вырубить около двухсот секвой из оставшихся в штате шести тысяч.

Угроза была приведена в исполнение с использованием автоматов «шмайссер». Счет – восемнадцать человек на семнадцать деревьев. Почти ничья.

В Литл-Роке миссис Мерси Кэйбл, выходившая из офиса врача со своим больным ребенком и нашедшая на двери своей машины изображение черепа и костей, умерла, когда попыталась его стереть.

В этой истории странно то, что погибшая была чернокожей.

Толпа отправилась домой, на ланч.

Но самый удачный акт жестокости и беззакония приписывали мексиканцу, работающему в Управлении образования штата Калифорния (самого его, кстати, дома уже не было; он предусмотрительно эмигрировал в Уругвай через Мексику). Он использовал оцифрованные данные студентов, чтобы организовать бесплатную рассылку тысяч совершенно одинаковых конвертов людям, получавшим образование в государственных университетах и колледжах. Выяснить, сколько именно писем он отослал, оказалось невозможно, потому что, несмотря на то что конверты при отправке были маркированы первым июля, почта работала так паршиво, что к адресатам они приходили на протяжении всей недели. К тому же многие родители, озабоченные тем, что их чада могут стать объектом пропаганды со стороны комми, уничтожили полученные конверты до того, как те были открыты. По самым грубым подсчетам адресатами было получено около пятидесяти тысяч конвертов.

На каждом конверте был напечатан текст: «БЕСПЛАТНЫЙ ПОДАРОК ДЛЯ ВАС НА ДЕНЬ НЕЗАВИСИМОСТИ ОТ ЛИГИ “СТАНЬ ЛУЧШИМ АМЕРИКАНЦЕМ”». Внутри же конверта находилась гравюра, изображавшая стоящих у стола белых мужчин, которые передают группе практически голых индейцев обоих полов куски толстой шерстяной ткани.

Под изображением стояла подпись: «Первая из прославленных американских ценностей. Губернатор штата Массачусетс раздает индейцам зараженные оспой одеяла».

Выйти из подполья и тут же заткнуться

Нынче у Залива было на что посмотреть – массово хватали уклонистов. Любой молодой мужчина, пойманный на улице (хотя какой дурак пойдет на улицу, когда сильнейший ветер несет с берега Залива мусор, скопившийся там полосой шириной в целую милю?), или тот, кто хоть как-то походит на молодого мужчину, препровождался в полицейский фургон, а оттуда – в камеру, где ему предстояло посидеть до тех пор, пока он не предоставит официальный документ об освобождении от воинской службы или не объяснит внятно, почему не тянет армейскую лямку. Те, кому не удалось смыться в Канаду или Мексику (до того, как тот чокнутый латинос обрушил на Сан-Диего потоки напалма), кусали себе локти – граница стала совершенно непроходимой – как задний проход у наркомана, перебравшего ката.

Этот ажиотаж был, как полагали многие, каким-то образом связан с Гондурасом, хотя с тех пор, как «Тупамарос» взяли Тегусигальпу, а официальное правительство перебралось в Сан-Педро-Сулу, новостей почти не было. Пентагон увяз в этой истории, как Братец Кролик в Смоляном Чучелке.

Хью и Карл для себя легко решили эту проблему, когда вместе с Чаком и Табом, приятелями Китти, подрались с двумя бывшими морскими пехотинцами и, вырубив их, завладели их свидетельствами об освобождении от службы. Человек, которого они по-прежнему звали Осси (хотя уже поняли, что никакой он не Остин Трейн), знал, где эти свидетельства можно скопировать и подправить. Теперь у них были документы, подтверждающие, что они достойно исполнили свой долг. Для местной полиции этих бумаг было достаточно. Что же касается постов на границе штата, то тут могли возникнуть проблемы, а потому Хью и Карл вглубь страны не стремились.

Трейн-самозванец так и не назвал им своего настоящего имени, хотя и готов был отказаться от псевдонима. Бывший кумир теперь вызывал в нем лишь чувство отвращения. Какого черта, не переставал спрашивать Осси, этот баклан не выйдет из подполья и не возглавит революционное движение, которое ждет своего лидера? Вопрос был вполне уместен. Этим летом страна достигла точки кипения. Многие возвращались из других штатов, и картина везде была одна и та же, хотя от официальных новостей правды не дождешься. По улицам главных городов страны невозможно шагу ступить, не увидев намалеванные повсюду черепа и кости. Люди стали сами рисовать эти знаки на дверях своих домов и квартир. Повсюду продавались переводные картинки с изображением этих трейнитских символов – нечто подобное было и на Осси, когда он встретился с Хью и Карлом. Наконец, предлагались люминесцентные изображения, которые можно было вывешивать на воротах.

Бунты ожидались и в сельской местности, что было вещью из ряда вон выходящей, потому что кто-кто, а уж фермеры-то никогда против властей не выступали! Но этот новый вредитель, который аккуратно убивал все посевы… Тут было от чего взвыть! Кроме того, в подметных анонимных листках, которые появились практически в каждом штате, рассказывалось о том, как организовать разнообразнейшие акты саботажа – от подсыпания сахара в бензин до установки на шоссе проволочных шипов. И давались инструкции по изготовлению бомб, хотя бомбы – отнюдь не во вкусе трейнитов!

Но на прямой вопрос Осси у Карла был столь же прямой ответ, и то, что говорил Карл, весьма походило на правду.

– Я думаю, парня просто ликвидировали. Создавал для боссов слишком много проблем. Посмотри, что они сделали с Лукасом Кворри и Джерри Торном!

И тем не менее все было не настолько плохо, чтобы нельзя было устроить вечеринку, что они и сделали четвертого июля. Бухло, наркота, групповушка – и всю ночь напролет. Было человек восемнадцать и много шума, и все были под крутым кайфом от травки и ката.

Было и вино, но к нему почти никто не притронулся. Кто рискнет пить вино из винограда, в котором больше инсектицидов, чем вина? Китти так и не появилась, ну так и хрен с ней! Зато явились другие цыпочки. Хью замутил сразу с двумя, подружками Таба, которых раньше не встречал, и все прошло отлично – он вновь чувствовал себя уверенно. С Карлом постоянно выходило какое-то беспокойство, но Таб предложил хлопнуть левадопы, и все срослось.

Зазвонил телефон. Поскольку за него не платили сто лет, шли только входящие, да и то лафа должна была скоро кончиться. Телефон звонил и звонил, и Хью взял трубку, чтобы послать звонившего подальше, но, послушав несколько мгновений, он заорал, чтобы все заткнулись.

– Это про Китти! – объяснил он.

Несколько человек спросили, кто такая Китти. Он попросил их помолчать.

– Она была на кампусе, – сказал он. – Там, где устраивали фейерверки.

Кто-то приглушил звук магнитофона, так, что возникло ощущение, что группа, которую они слушали, исполняет свою композицию по телефону.

– И что?

– Она арестована. И не просто арестована, но и избита.

– О черт! – воскликнул Карл и подскочил к Хью. – Только она или вся компания? И кто звонит?

– Это Чак. Говорит, взяли порядочно. Видно, кто-то напрягся оттого, что по всей округе бомбили заправки, причем римскими свечами.

– О черт! Почему мы об этом не подумали? – пробормотал Таб, хлопнув себя по лбу ладонью.

– Но с какой стати полиция явилась на кампус? – спросила одна из девиц, с которой Хью до этого развлекался. Кажется, ее звали Синди. Студентка, как раз оттуда. Темнокожая.

– Да кто-то поднял флаг с черепом и костями на флагштоке возле офиса декана.

– Фантастика! – рассмеялась Синди, откинувшись назад и распахнув рубашку, которая была ее единственным одеянием. Рубашка же скрывала (точнее, в случае необходимости открывала) ее, так сказать, альтернативное тату: череп, глаза которого приходились как раз на соски, зубы, покрывающие область диафрагмы, и кости, скрещивающиеся на аккуратно выбритом лобке. Все это было сделано с минимальным участием косметической хирургии и могло быть изменено. Она так и говорила очередному парню, что, мол, все это можно изменить.

– Да, – пробормотал Хью. – Фантастика. Только их всех избили дубинками и затащили в фургон.

Наступила тишина, и Хью положил трубку. Неожиданно Осси произнес:

– Мы должны пойти и вытащить их. Мы просто обязаны!

– Ударить и убежать? – отозвался Карл. – А смысл? Бить нужно в того, кто отдает приказы.

– Ну и кто же это? – повернулся к несу Осси.

– Богатые, приятель! Кто же еще?

– Отлично! У нас ведь есть к ним прямой доступ, верно? Подземный ход – и прямо в спальню, так?

Осси иронически ухмыльнулся и продолжил:

– Я сам об этом много думал. Хью! Сколько стоит Роланд Бамберли, как ты думаешь?

Кое-кто из участников вечеринки отошел и занялся другими делами, главным образом жаркой случкой, но некоторые остались – разговор шел взрослый и весьма напряженный.

– Господи! Миллионы. Может, тридцать, может, пятьдесят. Толком не знаю.

– Ты с ним встречался? – не унимался Осси.

– Один раз. У Джека Бамберли.

– А этого… сынка его как зовут?

– О, его зовут Гектор!

Хью начал сотрясаться от смеха. Травка и кат делали свое дело, к ним присоединилась левадопа, и теперь веселая троица устроила кутерьму в голове Хью, отправив ее в свободное плавание.

– Черт! Ничего более нелепого я не знаю, – смеялся он. – Роланд Бамберли готов завернуть этого парня в целлофан. Ему даже есть вместе с нами не позволялось. А еду ему проверял ручной химик. Куда бы ни пошел, с ним всегда телохранитель. Я даже толком его лица не видел. Все время в маске, даже в Колорадо.

– И сколько ему? Пятнадцать? – спросил Осси.

– Наверное. Может, уже и шестнадцать.

Постепенно смех уступил место недоумению.

– А почему ты спрашиваешь? – поинтересовался Хью.

– Секундочку! Одну крохотную секундочку! – сказал Осси. – Ты слышал, как его папаша получил франшизу с этими японскими водоочистителями?

– Ну да! Они поставили один туда, куда мы иногда ходим завтракать. Там еще реклама на стене. Постер.

– А тебе не кажется, что этому Гектору пора поделиться с нами своей, скажем так, безопасностью? – спросил Осси, склонившись к Хью. – То есть не стоит ли нам, допустим, пригласить его в нашу компанию и показать, как живет остальное человечество.

Он окинул жестом руки задымленную комнату, подразумевая, конечно, и весь грязный город, простиравшийся далеко за стенами дома, где все они сидели.

Наступило молчание. Все были смущены. Наконец Карл произнес:

– Ты хочешь сказать, что мы должны его похитить? И потребовать выкуп?

– Ни хрена себе… – начал Хью, но Осси остановил его.

– Выкуп, но не деньгами, – сказал он, глядя вверх, в потолок, словно искал там подсказки на удачу. – Я думаю о двадцати тысячах водоочистителей, которые он установит бесплатно, если захочет вновь увидеть своего сына.

– Эй! Классный музон! – воскликнул Таб и прислушался, после чего сказал:

– Да, в этом есть смысл… Отвали!

Это он бросил уже Синди, которая лезла ему в пах.

И тотчас же спор стал общим, идеи дюжинами появлялись и тут же отвергались как абсурдные.

Но Хью, прислонившись спиной к стене, продолжал так и этак обсасывать мысль Осси. Черт, идея дикая, но сработать может. А почему бы и нет?

Это было вполне в духе того, чем жила нация; это принесет им кучу сторонников, и это гораздо ближе трейнитской программе, чем взрывы и пожары.

Если бы не Осси, их идея из простой мечты никогда не превратилась бы в весомую реальность. Хью не помнил, как все развивалось, потому что в тот момент, когда он понял, что ему уготована роль ключевого элемента схемы, он впал в кайф и оставался в этом состоянии все время, а также и в тот день, когда они свой план реализовали. Но Осси недаром пятнадцать лет провел в тесном контакте с андеграундом, временами попадал за решетку, но ненадолго, потому что его инстинкт самосохранения был развит до интенсивности паранойи. Кроме того, обладая некоторыми связями, он не стеснялся их использовать.

Роланд Бамберли развелся с матерью Гектора много лет назад, после чего последовательно сменил нескольких любовниц (весьма респектабельных), но жениться заново не собирался, чтобы не терять контроля над своим имуществом. Теперь он жил с сыном в имении, названном «Цитадель» (а как еще?) недалеко от Пойн-Рейс, на берегу искусственного озера с чистой водой, окруженного высокими деревьями, которые весьма успешно очищали воздух. Похитить Гектора из этой крепости было невозможно – тем более что периметр поместья патрулировали бывшие морские пехотинцы.

Но время от времени Гектор появлялся на свободе, хотя его постоянно сопровождал вооруженный телохранитель. Его приятель – из той же дорогой школы, где учился сам Гектор, – жил на холме, возвышающемся над Саусалито. Это место в течение последних пяти лет стало весьма притягательным, поскольку было установлено, что благодаря тамошней микрометеорологии, а также наличию густой растительности воздух в окрестностях Саусалито много лучше, чем в прочих местах.

У Осси был знакомый, который работал на тамошней телевизионной станции, и этот парень установил, что Гектор, если его на летние каникулы не увозили путешествовать, один раз в неделю по утрам обязательно навещал своего приятеля и играл с ним в теннис (в помещении, естественно), после чего оставался на ланч.

Пока Осси контактировал кое с кем из своих прочих друзей, Хью и Таб изучали местность и разрабатывали маршрут, по которому они вернутся в Беркли, но уже с пленником. Нужно было проделать несколько тренировочных поездок, отрабатывая все детали плана. Правда, саму операцию они осуществят на краденой машине, которую потом бросят.

И, совсем неожиданно, день операции настал.

Хью провел весь этот день словно в полусне. Если бы он осознавал, что все, в чем он участвует, происходит на самом деле, он бы наделал от страха в штаны. А так он чувствовал себя совершенно спокойно.

Приятель Гектора жил в доме, который от дороги закрывала густая полоса деревьев и кустарника. За углом же от дома стоял знак автобусной остановки. Именно на ней в урочное время остановился темно-синий «кадиллак» с работающим кондиционером. Хью подошел к машине, улыбнулся и постучал в окно лимузина. Он был прилично одет в то, чем снабдили его (выбрав из лучших своих вещей!) члены его компании, чисто выбрит и в целом весьма презентабелен.

– Эй! Ты ведь Гектор, верно? Гектор Бамберли!

Сидящий за рулем охранник сунул руку под пиджак, где у него висел пистолет. В «кадиллаке» с его эффективной системой кондиционирования воздуха носить маску было необязательно, и на лице Гектора Хью увидел выражение вежливой озадаченности и легкого беспокойства.

– Я Хью! Хью Петтингилл! Помнишь? Мы встречались у твоего дяди Джека!

Наконец Гектор узнал Хью. Что-то сказал охраннику, который нахмурился, но расслабился, после чего, когда Гектор нажал на кнопку автоматического стеклоподъемника, напрягся вновь.

– Если вы собираетесь открыть окно, наденьте маску, – сказал охранник.

Но надевать маску было уже поздно – Хью бросил в салон гранату с сонным газом. Граната приземлилась как раз между передними сиденьями, а Хью, развернувшись, прыгнул в сторону от машины.

Граната содержала начинку, самую современную из тех, над которыми работали американские военные, специалисты по разгону бунтов и демонстраций. Домой ее привезли из Гондураса. Осси был знаком кое с кем, кто также знал кое-кого. А на оружие острый спрос был всегда.

Ждать пришлось минуты три. Нога охранника, естественно, соскользнула с педали тормоза, но машина просто мягко перекатила через дорогу и, ткнувшись в бордюр на противоположной стороне, остановилась. Для Хью во всем этом был определенный риск – сонный газ вызывал временную амнезию, но только в двух случаях из трех. Как правило, человек, проснувшись, не в состоянии вспомнить, что с ним происходило, но ведь бывают и исключения из правил!

Затем из кустов появились остальные похитители. Осси сидел за рулем заранее угнанного фургона, куда они и перетащили Гектора, уложив его в дальнем углу и прикрыв одеялом.

– Какой-то он зеленоватый! – пробормотал Хью, когда они перетащили Гектора в квартиру Китти, где было заранее сооружено нечто вроде небольшой тюремной камеры – там Гектору предстояло сидеть. Сама Китти не появлялась здесь с момента своего ареста четвертого июля, и никто не знал, где она, но все были уверены, что она одобрила бы то, что они затеяли.

Окон в камере не было, хотя она хорошо проветривалась, Осси с приятелями об этом особо позаботились. Стены бетонные, дверь прочная и надежно закрывающаяся, а в углу – умывальник. В камеру внесли диван, постельное белье, переносной туалет и запас туалетной бумаги. Кроме того, на диване разложили несколько книг и журналов, которые помогли бы узнику скоротать время. Конечно, Гектор возненавидит свое временное жилище! Но ведь многие люди так живут день ото дня!

– Он выглядит нездорово, – сказал Хью, на этот раз громко.

– Еще бы! – отозвался Осси, закидывая ноги Гектора на постель. – После этого газа все просыпаются няшками. Но Пентагон нам гарантировал, что это не фатально.

И, ухмыльнувшись, он сказал:

– Пойду отправлю письмо о выкупе.

И ушел.

Выйдя из комы (шум в голове, мошки перед глазами), Гектор Бамберли увидел Хью, сидящего на корточках возле стены. Вокруг сновали тараканы. Хью курил кат. Кат можно было жевать, вдыхать, курить. Кто-то засовывал его себе в задницу, но Хью еще не дошел до такого позора. Он предпочитал курить. Увидев, что их пленник приходит в себя, он поспешно натянул маску.

– Какого… – сказал Гектор и попытался сесть. Не получилось. Он сделал вторую попытку.

Для своего возраста он был достаточно крупным, ростом с Хью, и находился в отличной физической форме. Иного и быть не могло – всю жизнь о нем заботились, за ним присматривали.

Его едва не стошнило. Переносной туалет стоял рядом с диваном, но он не понадобился – Гектор сдержал позыв. С третьей попытки он сел и посмотрел на Хью. Он был очень бледен.

– Я… Я тебя знаю? – проговорил он хныкающим голосом. – Мне кажется, я видел…

И затих. Но потом заговорил вновь, почти плача:

– Где я? Что я здесь делаю?

Хью продолжал в упор смотреть на него.

– Я тебя знаю, – проговорил Гектор, приложив ладони к вискам и раскачиваясь на своем диване. – Ты… Нет, я тебя не знаю…

Наступила пауза, во время которой пленник преодолел худшие последствия отравления, а щеки его наконец утратили мертвенную бледность.

– Где я? – вновь спросил он.

– Здесь.

– И что ты собираешься делать?

– Заботиться о тебе, – усмехнулся Хью. – Очень хорошо заботиться. Обслуживание, как говорится, на высшем уровне. Смотри.

Он протянул руку под диван и извлек оттуда пластиковый поднос, на котором стояла еда – сосиски, салат, хлеб, фрукты, сыр и стакан воды. Последнее время Китти не присылали предупреждающих объявлений о состоянии воды, а потому Осси и Хью рискнули напоить гостя тем, что шло из-под крана.

– Это все из «Пуританина», – сказал Хью. – Понял?

– Нет.

– Все очень просто, – пояснил Хью. – С голоду ты не умрешь – это первое. Бить тебя не станут – это второе.

– Но…

Гектор взял себя в руки – среди предметов, которым лучше всего обучали в дорогой частной школе, куда он ходил, было искусство самоконтроля.

– Понятно. Я здесь не для того, чтобы умереть с голоду или быть побитым. Но тогда для чего?

– Твой отец унаследовал состояние, сделанное на уничтожении Земли. Теперь он получит еще кусок. И мы будем держать тебя здесь и кормить лучшей едой из «Пуританина», пока твой папаша не установит бесплатно двадцать тысяч этих новых водоочистителей.

Но Гектор слушал Хью невнимательно.

– Я знаю тебя, – неожиданно сказал он. – Ты поссорился с дядей Джеком и ушел из его дома.

– Ты понял, что я тебе сказал?

Хью поднялся. В маске смысла больше не было.

– Думаю, да. Да…

Он явно нервничал. Неудивительно!

– Эээ… – протянул он. – Мне нужно в туалет.

Хью показал на переносной горшок.

– Что? Ты хочешь сказать, что мне нельзя пойти в нормальный туалет?

– Нет. То, что у тебя получится, ты смоешь в раковину. Полотенце тебе принесут.

Хью покусывал нижнюю губу, размышляя.

– Не знаю, почему это тебе так быстро захотелось в туалет. Здесь у нас нет водоочистителей, а тот, что в наличии, нужен, чтобы было достаточно воды. Подумай об этом. Времени у тебя будет достаточно.

Он подошел к двери и дважды постучал. Осси разработал схему: никто не может войти в камеру к пленнику без маски, и если идешь туда, второй обязательно ждет снаружи, у двери. Открывать же можно, только услышав определенное количество ударов, которое каждый раз будет меняться.

Таб открыл дверь. Чуть поодаль виднелся Карл, готовый пресечь любые попытки побега.

Хью вышел из камеры и захлопнул за собой дверь.

– Все нормально? – спросил Карл.

– Не вполне, черт побери! Он меня узнал.

Отбросив с отвращением маску, он продолжил:

– Иначе и быть не могло. Мы постоянно носим эти маски и научились опознавать друг друга по глазам и лбу. Я должен был понимать, что рискую. Ну, ничего.

Проговорив это, он почувствовал себя смелее.

– Господи! От этого ката пересохло в горле. Есть кока-кола или что-то в этом роде?

– Возьми!

Карл подтолкнул к Хью коробку, стоящую в углу, и спросил:

– Книги он смотрел?

– Да нет пока! А на что они ему сейчас?

Чак ухмыльнулся.

– Я туда подложил порнухи. Будет чем руки занять…

Землетрясение как повод проснуться

– Какого черта?

Филип Мейсон получил локтем по ребрам и выругался. Было темно и жарко, но окна были закрыты из-за дыма от пожаров – горела трава и кустарник на берегах реки.

Через мгновение он понял – это был не локоть жены, а очередной удар.

Филип сел в постели.

– Сильный? – спросил он, ладонями стирая сон с лица и глаз.

– Нет, – ответила Денис. – Но Гарольд плачет.

Она спустила ноги с постели и принялась нащупывать шлепанцы. Вновь послышался глухой рокот, и на ее столике что-то зазвенело – верно, бутылочки с духами. Раздался громкий рев. Нет, вопль, который можно издать лишь в последнем напряжении легких.

– Ладно, я тоже пойду, – вздохнул Филип и, встав, направил свои стопы к двери.

Это конец света или еще нет?

Обычно, двигаясь в сторону своего офиса, Мозес Гринбрайер щедро, с улыбкой раздавал приветствия. Сегодня же он только рычал. Рубашка взмокла от пота – воздух на улице был горяч и влажен, – и он опаздывал более чем на час. Ворвавшись в офис, он захлопнул дверь.

– Мистер Грей ждет вас уже больше получаса, – нервно возвестила секретарша через переговорное устройство.

– Заткнитесь! Я знаю!

Трясущейся рукой он отвернул крышку бутылочки и, достав одну капсулу, проглотил. Через минуту стало легче, но все равно было немилосердно жарко и сыро.

Он вызвонил секретаршу.

– Что у нас с этим чертовым кондиционером?

– Перегружен, сэр. Работает на максимуме. Они обещали прислать кого-нибудь на следующей неделе, настроить.

– На следующей неделе?

– Да, сэр! Они еще не оправились от последствий эпидемии. Заказов тысячи, а люди болели.

Гринбрайер вытер лицо и стянул пиджак. Ему плевать, что кто-то увидит его влажную рубашку. В такие дни все ходят мокрые как мыши.

– Хорошо. Пригласите доктора Грея.

К моменту, когда Грей появился в проеме двери, Гринбрайер с помощью пилюли уже привел себя в более-менее дружественное расположение.

– Том! – сказал он. – Садитесь! Мне очень жаль, что пришлось заставить вас ждать. Опять эти чертовы трейниты!

– Я не слышал, чтобы сегодня была очередная демонстрация, – произнес Грей и сел, скрестив ноги. Гринбрайер посмотрел на него неприязненно: у этого парня на лице ни морщинки, ни капельки пота на коже – и это в такую жару!

– Демонстраций не видно, – согласился Гринбрайер. – Они, похоже, перестали играть в игрушки. Я полагаю, вы слышали, что был похищен Гектор Бамберли?

Грей кивнул и спросил:

– Ваша задержка была связана именно с этим?

– Да конечно нет!

Гринбрайер схватил сигару и яростно откусил кончик.

– Просто теперь у нас всех появилась куча проблем, – сказал он. – Джек Бамберли умер, Мод в клинике, под успокоительными. Мы ждали, что Роланд займет место брата и сможет удержать наш корабль на плаву, прекратит падение наших активов. А теперь ему точно не до этого! Но я опоздал по другой причине. Полиция получила сигнал: какой-то маньяк собирается взорвать Королевский туннель – поедет по нему в машине с тонной взрывчатки и взорвет. Туннель и себя! Вот полиция всех и останавливает. Проверяет. Еще одна грязная мистификация.

– Согласен! Угроза сама по себе – отличная техника саботажа, – сказал Грей отстраненно, так, словно анализировал этот факт с точки зрения ученого. – Вспомните немецкие «фау‐2». Их боевая часть была так мала, что не могла нанести значительного урона. Но при их атаке все люди вокруг прятались в укрытия, а это нарушало производственные связи, мешало создавать вооружения, вредило социальным службам.

Гринбрайер недоуменно смотрел на него. Наконец, после паузы, он сказал:

– Что ж, может быть. Но все равно, так или иначе, это – лишние хлопоты… Мне следовало начать с того, что я рад вас видеть. Надеюсь, эпидемия обошла вас стороной?

– Увы, нет! Впрочем, ничего серьезного, – ответил Грей.

Хотя прозвучало это более мрачно, чем соответствовало бы случаю. У него появилась другая проблема. Он не был курильщиком, не пил, соблюдал строгую диету, не общался с женщинами, а потому в своем подсознании пришел к предположению, что микробы, решив, что он – крепкий орешек, вообще откажутся от мысли его атаковать. И вдруг он заболел бруцеллезом – он, Том Грей, который пил только пастеризованное молоко и ел вместо масла только маргарин!

Конечно, он поправился – слава богу, есть надежные и быстро действующие средства. Но его выводило из себя то, что он целых три недели не мог развивать свой проект. В «Городе Ангела» Грей располагал значительным временем, чтобы после службы реализовывать то, что он считал главным делом своей жизни, и он даже не думал о руководстве компании и своих с ним отношениях. Здесь же, где проект был тем, ради чего его взяли на работу, он вынужден был согласовывать свои преференции с приоритетами своих работодателей.

– Я полагаю, – сказал он, – что вы захотели меня увидеть в связи с печальной судьбой Джейкоба.

Гринбрайер внимательнейшим образом изучал кончик своей сигары.

– О да! Именно так, – кивнул он. – Не секрет, что эта смерть была одним из самых сильных ударов по тресту. Не секрет также, что даже такая мощная организация, как мы, не в состоянии выносить столь тяжелые удары постоянно. Сначала африканские дела, потом – Гондурас. Затем – массовая гибель людей на самой гидропонной ферме, и теперь – история с похищением… Общественное мнение против нас, и уже никто не верит в нашу продукцию. Поэтому мы отчаянно нуждаемся в неких кардинальных мерах, которые смогли бы улучшить имидж нашей организации. На последнем совете директоров я высказал предположение, что ваша… ваша программа способна нам помочь, и меня поддержали, согласившись относительно значительного прикладного потенциала вашего проекта. Так вот: есть ли возможность использовать ваши наработки в ближайшем будущем?

Грей колебался. Его несколько страшил такой разворот событий, но…

– Вы напомнили мне о предложении, которое высказал недавно Андерсон. Это молодой программист, которого вы определили мне в ассистенты. Он, как я полагаю, просто пошутил, но я, пока лежал в постели, серьезно обдумал его слова. Он утверждал, что нам нужен не столько широкий полевой анализ современного состояния дел с целью преодоления ошибок в будущем, сколько система кризисного менеджмента, чтобы реагировать на проблемы, возникающие здесь и сейчас. Но, конечно, он сформулировал это несколько иначе.

– И как же он это сделал?

– То, что он сказал, – ответил Грей, – выглядело следующим образом…

Не в первый раз Гринбрайер исходил из того, что он, Грей, начисто лишен чувства юмора. Но вопрос был поставлен, и нужно было отвечать.

– Он сказал: «Док, вместо того, чтобы искать разные способы преодоления проблем в будущем, почему бы не порешать то, что мы имеем сейчас? Если нынешние беды нас угробят, какой смысл думать о будущих?»

И добавил:

– Как я вам и сказал, я подозреваю, что это была шутка.

– Шутка это или не шутка, но насколько он прав?

– Видите ли, меня часто обвиняли в том, что я будто бы живу в башне из слоновой кости. Но я держусь в курсе последних новостей, хотя и предпочел бы более спокойную жизнь. Я не могу не согласиться с тем, что публика в массе своей одобрила бы то, что предлагает Андерсон. И я не думаю, что наши политические лидеры правы, считая, будто озабоченность проблемами окружающей среды есть блажь и прихоть, а если ее упомянуть в политической речи, то слушатели сразу же начнут зевать. Я пришел к выводу, что именно политики устали от этой темы и не хотят ею заниматься, и поэтому публика начинает прибегать к более экстремистским мерам. Вы обратили внимание, сколько за последнее время совершено актов саботажа?

– Конечно же, черт побери!

Гринбрайер отвечал скупо. Трест сильно страдает от того, о чем говорит Грей, так как многие его активы располагаются в быстро растущих отраслях.

– Но есть нечто, что можно сказать в защиту саботажников, – продолжил Грей. – И это то, что они наносят удары по отраслям, которые более всего ответственны за загрязнение среды. Нефть, пластик, стекло, бетон – продукты, которые, как правило, не разлагаются. И, конечно, бумага, производство которой поглощает наши невосполнимые ресурсы, леса.

– У меня создалось впечатление, что вы – сторонник прогресса, – пробормотал Гринбрайер. – Сегодня же вы выступаете как защитник трейнитов.

– Вряд ли! – слегка улыбнулся Грей. – Конечно, мне пришлось перечитать работы Трейна, чтобы внести их в свою базу данных, равно как и работы прочих мыслителей, определивших лицо современного мира, – Ленина, Ганди, Мао и так далее. Но идея, к которой я веду, состоит в следующем. Долгие века прогресс осуществлялся внепланово, и что мы имеем в результате? Хаос. В отсутствие информации люди чувствуют себя незащищенными, поскольку боятся, что жизнь их может кардинально измениться, а их об этом не предупредят. Поэтому люди перестают верить своим лидерам по причинам, примером которых может стать то, что произошло на вашей гидропонной ферме, когда продукты на полмиллиона долларов, несмотря на то что государство уверяло всех в полной их безопасности, были уничтожены – и это при огромном количестве голодающих в Африке, Азии и даже Европе.

Он сделал паузу и, подавшись вперед, продолжил:

– И, кроме того, в условиях настоящей катастрофы, которая разразилась в сельскохозяйственных штатах, ставших жертвой этих джигра. Организована кампания борьбы с этой напастью, всех просят сообщать о новых вспышках поражения. Но кто станет серьезно воспринимать эти меры в ситуации, когда то же правительство уничтожает тонны еды исключительно для того, чтобы заработать политические очки?

Гринбрайер кивнул. Он хорошо усвоил: стейк в его любимом ресторане подскочил в цене с семи с полтиной до девяти с полтиной только за одно лето.

– Я думаю, – продолжал вещать Грей, – что молодые люди в целом верят в добрые намерения наших лидеров. В конце концов, им есть чем гордиться – крупнейшая в мире благотворительная организация принадлежит Америке. Но вместо того, чтобы капитализировать эту веру, правительство делает все, чтобы убить ее. Вместо того, чтобы в ужасе возопить по поводу смерти жены вашего друга, мистера Торна, они отказываются признать за собой хоть какую-то ответственность. Они даже отрицают, будто там вообще есть какая-то опасность. А если вернуться к бунту, произошедшему на вашей ферме? Разве использование боевых лазеров не было тактической ошибкой? Ведь прокатилась уже волна возмущения по поводу их применения в Гондурасе. И знаете, читать доклад о результатах этого применения – не самое лучшее времяпрепровождение! Представляете, какое воздействие на молодых людей окажет описание того, как лазерный луч мгновенно отсекает руку или ногу человека, оказавшегося на его пути?

– Вы начинаете напоминать мне Джерри Торна, – медленно сказал Гринбрайер; где-то во время своей длинной речи Грей ударил Гринбрайера по кончикам нервов. – Конечно, его выражения отличаются большей экспрессивностью. Он, например, говорил: «Нами управляют сумасшедшие, и их нужно остановить!»

Он посмотрел на Грея, и этот худощавый человек кивнул с самым серьезным видом.

Да, Грей прав! Что случится, если кто-то не предложит, причем в самое ближайшее время, рациональный, научно выверенный, практически применимый план, способный излечить болячки, выросшие на теле этой страны? Это соломенное чучело, Президент, и его убогий кабинет способны исторгать из себя лишь банальности. Их позиция такова: «В прошлый раз это не сработало, но должно было сработать, а потому – попробуем еще разок!» А между тем противники правительства занимают все более и более радикальную позицию. В дело ввязались самые радикальные из трейнитов, потом пойдут в бой марксисты и, наконец, крайне правые со свастикой на рукаве! Публика, похоже, склонна сочувствовать именно тем, кто жестче всех противостоит болтунам из правительства.

Глядя на свои влажные от пота ладони, лежащие на столе, Гринбрайер спросил:

– Как вы думаете, может ли ваша программа быть адаптирована к решению… реальных проблем?

Грей размышлял. Наконец он сказал:

– Буду откровенен. С самого начала реализации своего проекта я исходил из следующего: что сделано, то сделано, и лучшее, что мы можем, так это избежать новых ошибок в будущем. Хотя очевидно, что собранные данные могут использоваться и в других целях, правда, после необходимой адаптации. Тут нужно и время, и…

– Но можем ли мы объявить, что «Трест Бамберли» проводит компьютерное исследование, которое в недалеком будущем сможет (я особо акцентирую это «сможет») породить некоторые полезные идеи?

Гринбрайер потел сильнее, чем обычно. Он продолжил:

– Если говорить откровенно, Том, вы – наш последний шанс. Мы в ужасном положении. А следующий год может быть еще хуже, если мы не найдем нечто, что поможет расположить публику в нашу пользу.

– Мне нужны дополнительные фонды и штат, – сказал Грей.

– Вы их получите. Я лично за этим прослежу.

Не сыпьте соль на рану!

– Вот как? Очень жаль! Передайте, что мы желаем ему скорейшего выздоровления! Но Президент попросил меня как можно скорее доставить это сообщение, причем по неофициальным каналам. Он очень озабочен! Конечно, поскольку мы не знаем, насколько основательны эти слухи, мы не можем реагировать официально. Да, мы были бы признательны, если бы вы сообщили послу об этом при первой возможности. Скажите ему, пожалуйста, что любая попытка номинировать Остина Трейна на Нобелевскую премию мира будет расцениваться как… я привожу точные слова Президента, «как хорошо рассчитанный выпад против Соединенных Штатов»…

Время над целью

Петронелла Пейдж:

– И добро пожаловать на пятничное шоу, во время которого мы нарушим наши обычные правила и обратимся к глобальным проблемам. Мы отправимся в Гондурас, где возьмем серию интервью на линии огня, с помощью спутника перенесемся в Лондон и узнаем, что думают британцы по поводу выступлений пятимиллионной армии голодных английских безработных, после чего перелетим в Стокгольм, чтобы поговорить с вновь назначенным секретарем фонда «Спасем Балтику» о том, к чему приводят последние попытки спасти это находящееся под угрозой море. Но сейчас – печальный эпизод, связанный с похищением пятнадцатилетнего Гектора Бамберли. В нашей студии в Сан-Франциско – о, я вижу картинку – находится мистер Роланд Бамберли. Добрый вечер!

Бамберли:

– Добрый вечер!

Пейдж:

– Все, кто следит за новостями, знают, что ваш сын исчез более недели назад. Мы также знаем, что вы получили требование о весьма странном выкупе. Есть ли какие-нибудь предположения относительно личности похитителей?

Бамберли:

– Некоторые вещи были очевидны с самого начала. Во-первых, это, вне всякого сомнения, политически мотивированное преступление. Во время похищения была использована граната с сонным газом, а такие вещи не валяются под кустом, из чего можно сделать вывод, что мы имеем дело с хорошо экипированной террористической группировкой. Кроме того, обычные похитители не станут выдвигать столь нелепые требования.

Пейдж:

– Но кое-кто утверждает, что подобные гранаты достать совсем нетрудно, и любой человек, озабоченный плохим качеством воды в Калифорнии…

Бамберли:

– Пустая болтовня!

Пейдж:

– И это – ваш единственный комментарий?

Бамберли:

– Да.

Пейдж:

– Сообщалось, что первая партия из сорока тысяч водоочистителей фирмы «Митсуяма» была доставлена вчера. Намереваетесь ли вы…

Бамберли:

– Нет! Я не собираюсь идти на поводу у террористов и тратить хотя бы один водоочиститель, чтобы удовлетворить их нелепые, преступные требования. Шантажом меня не взять, и я не стану потакать предателям. Я уже сообщил полиции, что похищение моего сына – дело рук хорошо организованной террористической организации, задавшейся целью нанести урон имиджу Соединенных Штатов как оплоту мира и демократии. И эти похитители наверняка уже есть в полицейских базах данных – и отпечатки пальцев, и ДНК, и даже предпочтения относительно спиртных напитков. Так пусть полиция их найдет, если она действительно умеет работать! Я же сотрудничать с преступниками не собираюсь – ни в какой форме.

Пейдж:

– Что вы имеете в виду под сотрудничеством?

Бамберли:

– В конце шестидесятых и начале семидесятых во всем мире шла массированная кампания по дискредитации США, которые представлялись чем-то вроде ада на Земле. Мы вернули себе гордость за нашу страну и не собираемся терять тот политический капитал, который завоевали. Если я сдамся, наши враги смогут использовать это, заявив, что мы снабжаем наших граждан плохой водой. Подумайте о политических последствиях!

Пейдж:

– Но ведь вы же импортируете водоочистители. Разве это не признание факта, о котором вы говорите?

Бамберли:

– Ерунда! Если существует спрос, я делаю шаги к тому, чтобы удовлетворить его. В этом суть бизнеса. А на водоочистители существует спрос.

Пейдж:

– Но не найдутся ли люди, которые скажут, что само наличие этого спроса говорит о том, что правительство неспособно дать людям чистую воду? И что вы, идя навстречу требованиям похитителей, смогли бы улучшить в штате положение с чистой водой?

Бамберли:

– Некоторые люди готовы говорить что угодно.

Пейдж:

– При всем моем к вам уважении это не ответ на вопрос.

Бамберли:

– Смотрите: любой разумный человек время от времени нуждается в сверхчистой воде – разбавить смесь для ребенка, например. Обычно воду кипятят. Используя импортируемые мной фильтры, вы избавите себя от этих хлопот. Вот и все.

Пейдж:

– Но когда речь идет о вашем единственном сыне… Алло, мистер Бамберли! Алло, Сан-Франциско! Простите, уважаемые зрители, но, похоже, мы временно потеряли… Необходима пауза для восстановления связи…

(Пробел в передаче, длящийся 38 секунд.)

Ян Фарли:

– Пет! Переключайся на другую тему. Кто-то вырубил наши передатчики во Фриско. Они думают, это могли сделать с помощью выпущенной из миномета бомбы.

Вновь в фокусе

В ее жизни случился этот период безвременья, когда все, на что она смотрела, выглядело плоско, как на плохой фотографии. Предметы, явления, события и люди никак друг с другом не соотносились. Смысла не было ни в чем.

Нет, какие-то факты она осознавала. Имя – Пег Манкиевич. Пол – женский. Американка. Но за пределами этих фактов – пустота. Ужасный вакуум, куда, стоило лишь ей потерять над собой контроль, врывались страх и отчаяние.

Пег посмотрела в окно. Через стекло был виден небольшой клочок неба – серого и плоского, как и весь остальной мир. Как давно оно стало таким? Пег не помнила.

Пошел дождь – словно кто-то невидимый крохотной ложкой разбрасывал по округе капельки воды, замутненные растворившейся грязью. Капелька упала на стекло и разошлась пятнышком, потом другая, немного больше, и вновь маленькая. И снова большая. Каждая капля проделывала бороздку в скопившейся на стекле грязи и одновременно добавляла к ней новую порцию.

Пег не очень волновал грязевой дождь. Она перевела взгляд на более близкие объекты и поняла, что здесь кое-что изменилось. За столом, лицом к ней, сидел мужчина лет сорока, внешне напоминавший Децимуса. Только был полнее. Пег сказала:

– Мне кажется, я должна вас знать. Правда?

– Я доктор Прентисс, – ответил мужчина. – Я лечу вас в течение месяца.

– О да!

Пег нахмурилась, провела ладонью по лбу. Что-то слишком много волос у нее на голове.

– Я не вполне помню, как я…

Огладывая комнату, Пег искала ключи, подсказки… Пусть и смутно, но она помнила это место – как будто видела его когда-то по старому черно-белому телевизору. Но ковер был зеленым, стены белыми, и в углу громоздился книжный шкаф из натуральной сосны, в котором стояли синие и черные, коричневые и красные, а еще и многоцветные книги, а за черным столом сидел – секундочку! – доктор Прентисс в сером костюме. Отлично! Все сошлось.

– Да. Теперь вспомнила, – сказала она. – Это было в отеле…

– Так…

Это односложное слово в устах Прентисса прозвучало как похвала. Он откинулся на спинку своего кресла и, сложив свои длинные, но массивные пальцы, продолжил:

– И?

То, что с ней тогда произошло, теперь походило на сказку, но не розовую, в духе Андерсена, а мрачную, как у братьев Гримм, – сказку, высвобожденную из темных глубин коллективного бессознательного. Где волшебный яд, так сказать, являлся медиумом и катализатором фантастического. Пег не хотела думать об этом и все же думала, а поскольку не думать об этом она не могла, то лучше уж было об этом говорить, а не держать в себе.

– Да, – сказала она устало. – Теперь я все помню. Они ворвались, так? Кто они были – ФБР?

Прентисс колебался и после недолгого раздумья сказал:

– Да. Я думаю, вы все равно догадались бы. Они преследовали людей, которые к вам пришли.

– Арригас, – сказала Пег. – И Люси Рэмидж.

Бедные детки, заблудившиеся в лесу! Нью-йоркские джунгли так велики, так обширны! Так страшны! Правда, теперь они далеко. Пег чувствовала, что отделена от этих джунглей непроходимой преградой, и вспоминала их теперь как бы через посредника, а им, как ей казалось, могло быть сознание Люси Рэмидж, освобожденное от тюрьмы мозга. Кстати, она действительно видела пробитый пулей лоб Люси или это явилось к ней только в воображении? Но, так или иначе, это было омерзительно. Чтобы отвлечься, Пег взглянула на свою одежду – рубашку и брюки бледно-голубого цвета. Это не ее одежда. Она недолюбливала голубой цвет.

– Так как вы себя чувствуете, Пег? – спросил Прентисс.

Она внутренне рефлекторно напряглась, поскольку всю жизнь терпеть не могла мужчин, которые сразу же принимали по отношению к ней фамильярный тон. Но потом осознала: она потеряла целых четыре недели!

Невероятно! Время выстригло из ее жизни огромный кусок, словно отредактировало кинопленку. Пег постаралась определить свое состояние и была немало удивлена.

– Неплохо, – ответила она. – Слабость, как после долгой болезни, но в целом… отдохнула. Расслабилась.

– Это был катарсис. Знакомы с термином?

– Конечно. Снятие напряжения. Так бывает, когда вскрывается нарыв.

– Правильно, – согласно кивнул Прентисс.

– Это съеденный мной «нутрипон»…

– Уложил вас в больницу? – закончил за Пег доктор. – И да и нет. Вы не успели бы переварить и усвоить опасную дозу наркотика, который они туда ввели. Тем более что, когда вас привезли к нам, мы оперативно промыли вам желудок. Но вы, вероятно, значительное время находились под серьезным прессом, были на взводе, словно чувствительный спусковой крючок, и даже самый незначительный шок мог произвести взрыв.

То, что говорил доктор, было логично. Хотя он и произнес эти слова: «который они туда ввели»… Он там уже был! Хотя спорить ей не хотелось.

– Получается, они мне помогли, совсем того не желая? – спросила Пег.

– Очень верная мысль. Я тоже так думаю. По крайней мере, из подсознания вырвалось огромное количество подавляемой до того момента информации. Поэтому вы и чувствуете себя расслабленной и отдохнувшей.

– Какой информации? – спросила Пег, чувствуя смутное беспокойство – словно она неожиданно обнаружила, что в ее ванной кто-то установил камеру слежения.

– Я думаю, вы это знаете, – проговорил Прентисс. – В этом и есть польза данного опыта, хотя он может показаться неприятным в самый момент осуществления. Вы теперь признаете многие вещи, которые раньше пытались от себя скрыть.

– Вы правы.

Пег посмотрела в окно.

Дождь превратился в настоящий ливень, и оконные панели помутнели от грязных потоков воды.

– Вы правы, – повторила она. – Как меня достал этот вонючий мир! Эта грязная вода, эта земля, набитая отработанными химикатами, этот воздух, пропитанный дымом. И ни единого человека, ни единого друга, которому я могла бы довериться, который смог бы научить, как мне остаться живой.

Вот все и вышло наружу. И все, что Пег сказала, было правдой, потому что этот спокойный темнокожий доктор согласно кивал головой.

И он сказал:

– Но у вас был друг, которому вы доверяли. Вы все время повторяли его имя. Думаю, вы знаете, о ком я говорю.

Вздрогнув, Пег воскликнула:

– О, это Децимус Джонс?

Он, казалось, незримо присутствовал здесь, но только в сером пространстве иной жизни.

– Да.

– Но он умер!

– Даже если это и так, разве у него нет друзей? И разве его друзья не являются и вашими друзьями тоже?

Пег осторожно кивнула. Теперь, когда она пришла в свое обычное состояние, к ней вернулась и ее обычная осмотрительность. В мягком тоне доктора было нечто настораживающее – слишком уж он старательно имитировал равнодушие, словно намеренно вел ее к чему-то.

– Вы много о них говорили, – продолжал тем временем Прентисс. – Сложилось впечатление, что вы очень к ним привязаны. Говорили о Джонсе, да, но также о его жене, сестре, приемных детях. А еще о многих из тех, кто знал его и знает вас. Вы даже упомянули Остина Трейна.

Вот оно! Пег внутренне собралась и произнесла самым спокойным тоном:

– Неужели? Странно! Я была с ним знакома, но поверхностно и много лет назад. А еще я часто сталкивалась с людьми, которые прикрывались его именем. Забавно, правда? Как будто его имя – некий защитный талисман. Какая-то дикая магия!

Когда Пег вернулась в свою палату, из соседней с кабинетом доктора Прентисса комнаты вышел хмурый человек, который просидел там все время разговора доктора с пациенткой.

– Вы все испортили! – сказал он.

– Ничего подобного! – возразил Прентисс. – Я сделал все точно так, как вы просили. Если вы не поняли, что ее воспоминания об Остине Трейне могли относиться к любому самозванцу, «одолжившему» его имя, то это – ваши проблемы. А не мои. И кстати, почему вы так стараетесь его найти?

И агент взорвался:

– А почему, как вы думаете, эта чертова страна разваливается на куски? А потому, что эти вонючие саботажники и террористы совершают свои преступления именем Остина Трейна. И если мы не найдем его и не пригвоздим публично к позорному столбу, доказав всем, что он – дурак и предатель, то в любой момент он сможет выйти из тени и возглавить армию числом в миллионы и миллионы!

Август

Похвальное слово гарпунной пушке

Цельтесь, парни, как можно точней!

Вложите в гарпун заряд помощней!

Пусть пушка киту башку разнесет,

И кит нам на радость скорей умрет!

Бах! Трах-тибидох, тах-тах!

Мы в трюм уложим и ворвань, и жир,

Все продадим и придем в трактир!

Пусть пиво и эль здесь льются рекой —

Гуляет и пьет китобой молодой!

Бах! Трах-тибидох, тах-тах!

Я сам из Ньюкасла, и полон мой дом.

Мы вновь в океан за китами уйдем —

Гремит моя пушка, монеты звенят;

Китов за всю жизнь я убил пятьдесят.

Бах! Трах-тибидох, тах-тах!

И больше убью – на мой долгий век

Мне хватит китов, ведь я человек!

И все в этом мире пусть служит мне,

Я жизнью своей доволен вполне!

Бах! Трах-тибидох, тах-тах!

Записано в Бродсайде, около 1860 года; поется на мелодию «Честного юноши»

На своем газоне и трава зеленее

…охарактеризована как «катастрофическая» ведущими авиакомпаниями, бюро путешествий и туроператорами. Загрузка отелей упала в среднем на сорок процентов, а в отдельных случаях – и на все шестьдесят. Комментируя доклад перед отлетом в Диснейленд, где он собирается произнести программную речь по поводу совершенствования системы образования, Президент заявил: «Не нужно ездить за рубеж, чтобы понять, что жизнь в нашей стране устроена лучше, чем где бы то ни было». Предупреждение о том, что преднамеренная задержка с реализацией пищевых продуктов и искусственное создание дефицита производителями и дистрибьютерами будет расцениваться как нарушение федерального законодательства, было опубликовано сегодня Управлением сельского хозяйства после того, как в течение нескольких дней демонстрации против резкого роста цен прокатились по крупнейшим городам Штатов. Угон грузовиков с продовольствием…

Водораздел

Телефон на столе Филипа Мейсона зазвонил, наверное, десятый раз за последний час. Он схватил трубку и раздраженно произнес:

– Да?

– Это кто же таким тоном говорит с собственной женой? – спросила на том конце провода Денис.

– О! – Филип откинулся на спинку кресла и провел ладонью по лицу. – Прости, ради бога!

– Что-то случилось?

– Вроде того. Сегодня я получил с десяток звонков, люди вызывают мастера по обслуживанию – фильтры забиваются.

Филип постарался, чтобы голос его звучал не слишком мрачно.

– Обычные проблемы на начальном этапе, как я думаю, но, похоже, нам придется подождать с установкой новых фильтров и разобраться с наличным персоналом – кого, куда и когда направить. Ты хочешь, чтобы я что-то сделал? Что нужно?

– Энджи Макнейл звонила. Они с Дугом сегодня на обед не придут.

– О господи! Очередная задержка! Что на этот раз?

Денис колебалась. Немного помолчав, она сказала голосом, в котором сквозило напряжение:

– У него так много экстренных вызовов, что он боится, к полуночи ему просто не освободиться. Столько болезней, и все одновременно, как с цепи сорвались. Главное – бруцеллез. Но есть вызовы на инфекционный гепатит, корь, краснуху, скарлатину и, как подозревает Дуг, тиф.

– Тиф?

Филип едва не выронил трубку.

– Именно! – мрачно заметила Денис. – Он говорит… точнее, Энджи говорит, что это оттого, что люди поехали в отпуск не на море, а к нам, в горы. А тут и без того с водой и санитарией кошмарный кошмар.

– А ты сказала Гарольду и Джози, чтобы не пили воду из-под крана?

– Конечно, – ответила Денис.

И добавила:

– Прости за все эти новости. У тебя и так проблемы…

– Да, все это ужасно, но что я должен сделать?

– Я включила таймер на шесть, и в шесть все будет готово. Не мог бы ты тогда пригласить на обед Пита и Джинни?

– Конечно, отличная идея! Кстати, Пит идет сюда. Не вешай трубку.

Пит входил в офис. Уличная дверь была широко открыта, потому что кондиционеры все равно не справлялись с жарой. Пит явно шел на поправку – костыли ему были уже не нужны, и он обходился тростью. Войдя, он кивнул Филипу и положил на стол пластиковый пакет.

Прикрыв трубку ладонью, Филип спросил, не дав Питу сказать ни слова:

– Не хотите сегодня с Джинни прийти к нам на обед?

– О… Я думаю, это было бы здорово! – сказал Пит, которого вопрос Филипа явно застал врасплох. – Там Денис на проводе? Попроси ее позвонить Джинни. Если Джинни согласна, я готов! И спасибо!

Пока Филип передавал жене просьбу Пита, тот открыл принесенный пакет и извлек его содержимое, на которое Филип уставился с удивлением.

– Что с ним случилось? – недоуменно воскликнул Филип.

Это был цилиндрический картридж от водоочистителя фирмы «Митсуяма». Изначально, при поставке, он был белым и должен был оставаться таким достаточно долгое время. Но цвет его изменился, причем быстро, на гнойно-желтый, с бурыми полосами; при этом плотно сбитые пластиковые чешуйки, из которых состояло рабочее тело картриджа, были растрепаны – словно воздух под огромным давлением шел от корпуса к центру и взорвал всю конструкцию.

– Так они теперь выглядят, – сказал Пит. – Мак сегодня поменял уже три штуки. Сказал, что пока менять не будет, а зайдет в офис потолковать, что и как.

– О господи! – выдавил из себя Филип и с опаской дотронулся до фильтра, липкого и скользкого. – Алан это видел?

– Думаю, да. Он отправился в клинику доктора Макнейла. Вот там действительно беда! Двенадцать штук, и все заблокированы.

– О черт! – пробормотал Филип. – И что, те люди, что вызывают мастеров, уже использовали запасные картриджи?

– Мак сказал, что те трое, с которыми он работал, использовали все, что было. Весь комплект из шести штук вылетел за пару недель. Я же думал, что его должно хватить на полгода как минимум!

– Так оно и есть!

– Так в чем же проблема?

Зазвонил телефон. Филип схватил трубку. Там была Дороти.

– Алан звонит, – сказала она.

Филип поднес трубку к уху.

– Фил! – послышался встревоженный голос Алана. – У нас беда.

– Я знаю. Пит принес картридж, и я посмотрел, что и как. Но что там…

– Бактерия, – ответил Алан, не дослушав вопрос.

– Ты шутишь? – спросил Филип после паузы.

– Черта с два тут пошутишь. Я уже видел такое, на больших станциях очистки. Бывало такое и на бытовых очистителях, особенно со смягчением воды. Но эти уроды в «Митсуяме» клялись всеми святыми, что их картриджи защищены от этих бактерий. Пришли мастера в клинику, хорошо?

Филип передал просьбу Питу, но тот покачал головой.

– Здесь нет никого, кроме Мака, а у него еще восемь…

– Я слышу! – почти проорал Алан. – Скажи Маку, пусть бросает все и едет сюда. Остальные подождут. Фил! Свяжи меня с Дороти, я закажу звонок в Осаку.

– Какие-то маленькие сволочи, – недоверчиво проговорил Пит, крутя в руке картридж. – И превращают хорошую вещь в кучу дерьма.

Его передернуло, и он, скривившись от отвращения, выронил скользкий картридж.

– Страшновато! – сказал он, обращаясь к Филу после паузы. – Слышал про новую эпидемию? Бруцеллез. Так это вроде называется?

– Слышал, – кивнул Фил.

– Говорят, может привести к выкидышу, – проговорил Пит, глядя словно в никуда. – У Джинни теперь кошмары. Она уже на втором месяце, и все вроде пока идет нормально. Но как ей уберечься?

Он стащил свое тело с кресла.

– Пойду отправлю Мака в клинику, – сказал он.

Вновь зазвонил телефон. На этот раз это был мужчина. Хоть какое-то разнообразие. Впрочем, проблема та же самая: шесть картриджей улетело за шесть недель, и теперь вода едва капает.

Если вы увидели этих насекомых

Немедленно звоните в полицию!

Конец лета

Зена и Ральф Хендерсоны собрали гостей из пяти самых крупных общин в одной из овальных комнат, примыкавших к большому обеденному залу, напоминавшему собор яйцеобразной формы, слегка сморщившийся во время стирки.

Дрю Хенкер из Феникса, который сидел, сгорбившись, на голубых подушках, подвел итог:

– Решено. «Пуританина» сносим, независимо от обстоятельств.

Наступила тишина, тяжелая и продолжительная. За окнами комнаты виднелись бурые холмы, на которых теперь все реже можно было увидеть зелень. Когда община только начинала свое дело, члены ее высаживали на склонах кусты и цветы, чтобы взгляду было на чем отдохнуть. Но очень скоро зелень была вытеснена трейлерами и палатками туристов, которые рвали цветы, вырубали небольшие деревья для костров, оставляли после себя кучи мусора и загрязняли чистый когда-то ручей отходами своей жизнедеятельности. Немало беспокойства вызывали и буйные пьянчуги, которые находили особое удовольствие в том, чтобы швырять камни в окна общины.

Правда, сейчас, в темноте, хлама на откосах холмов видно не было.

Ральф наконец прервал молчание:

– Хотя сама идея меня и пугает, но сделать это необходимо. Просто необходимо.

Он встал и принялся ходить по комнате, от стены к стене, раскачиваясь всем своим длинным телом. Ростом Ральфа природа не обидела.

– Эти идиоты…

Он махнул в сторону окон, за которыми простиралась темнота.

– Этих идиотов может привести в чувство лишь хороший пендель! Разве их не предупреждали? Предупреждали! И Остин, и Нейдер, и Реттрей Тейлор! Все, кто мог. Обращали они внимание на эти предупреждения? Ни в коей мере. Даже тогда, когда их собственные тела вопили о помощи. Черт, а мы теперь должны превратить наш джип в машину скорой помощи!

Конечно, это было преувеличение! Но правдой было и то, что, как только начался наплыв туристов, в общину то и дело стали заявляться незнакомцы – спрашивали врача, просили бинтов и лекарств для обработки ран, советовались, что делать с заболевшим ребенком.

– И вряд ли что-то предлагали взамен, верно? – мрачно заметила Роуз Шатток из Таоса.

Вновь наступила тишина, и длилась она долго. Наконец Зена сказала:

– Ральф! Хотела тебя спросить. Рик интересуется, чем вызваны пятна на всех широколиственных растениях.

– Какие пятна? Если бурые – это от недостатка воды, а если желтые – от диоксида серы.

– Я так ему и сказала. Просто хотела проверить, правильно ли я ответила.

– Жаль, что джигра никак не реагируют на загрязнение почвы, – сказал Тони Уайтфезер из Спокана. – Ничем их не возьмешь! Как вы думаете, правы ли те, кто говорит, будто их нам специально прислали «Тупамарос»?

– Вряд ли! – покачал головой Ральф. – Зачем им это нужно? Здесь другое: стоит только какому-нибудь бизнесмену понизить стандарт качества, как…

– Но мы и раньше покупали червей у этого продавца! – напомнила ему Зена.

– А что нам было делать? Вообще, происходят дикие вещи! Импортируем червей! Дожили! Пчел, божьих коровок! Иногда я думаю, что в Вашингтоне засел какой-то чокнутый ученый, который загипнотизировал Президента и хочет, чтобы мы жили в стерильном кубе из стекла и нержавеющей стали и ели одни лишь розовые и голубые пилюли, чтобы избавить себя от необходимости ходить в сортир.

– Но тогда ему нужно избавиться от большинства из нас, – сказал Тони Уайтфезер. – Слишком большой куб так просто не построить.

– Уже избавляются, – согласился Дрю Хенкер. – Вспомните Лукаса Кворри и Джерри Торна.

– Для них в этом не было никакой необходимости, – пожал плечами Ральф. – Сам «Синдикат» об этом позаботился. Хотя скоро они свое получат. Вы ведь остаетесь на ночь, верно? Тогда утром обсудим первый блок новостей.

Гости дружно закивали и начали вставать со своих мест.

– Кто-нибудь знает что-либо об этих новых водоочистителях от «Митсуямы»? – спросила Роуз Шатток. – Я думаю, не установить ли их у нас.

– Мы тоже, – кивнул Ральф. – Правда, комитет по быту пока решил отложить это дело. В этом году мы в первый раз за все время не смогли вырастить достаточно еды на зиму. Придется потратиться, провести закупки на стороне.

– Для вас вода не проблема, как я понимаю, – сказал Дрю. – Снега здесь много, талой воды предостаточно. Так сказать, природной очистки.

– Не уверен, – покачал головой Ральф. – Смог слишком плотный. Бог знает, каким будет снег в этом году.

– Скорее всего, грязным, – сказала Зена, поморщившись.

Раздался отдаленный гул – летел небольшой самолет. Гул становился громче и отчетливей, и все присутствующие выглянули в окно.

Ральф воскликнул:

– Смотрите! Вон его огни! Как низко летит!

– Это точно, – согласилась Зена. – Похоже, у него проблемы.

– Да нет, двигатель работает нормально… Эй, что это за игры? Он летит прямо на нас. Чокнутый лихач!

– Либо пьян, либо накурился, – решил Дрю. – Чертов идиот!

– Нужно предупредить его! Где у нас фонарик? Быстрее, на улицу!

И Зена бросилась к дверям.

Развернувшись в ее сторону, Ральф крикнул:

– Стой! Если он под кайфом, то подумает, что мы с ним играем, и опустится еще ниже!

– Но не можем же мы…

Это было все, что Зена успела сказать. Хотя рев мотора был достаточно силен, чтобы перекрыть звуки ее голоса, остановило Зену не это.

По крыше, по дверям, по окнам, по Дрю и Ральфу ударила пулеметная очередь, разрывая в куски дерево, стекло и человеческую плоть.

На втором заходе самолет сбросил на дом связку бутылок с коктейлем Молотова и, взревев на вираже моторами, исчез в ночи.

Гор уже не видно

Обычно в августе, днем, отсюда отлично видно горы. А где они сейчас?

Пит осмотрелся. В высшей точке Колфакс-авеню, как раз между Линкольном и Шерманом, недалеко от столицы штата, их остановили выставленные полицейскими барьеры. Молодые патрульные шагали от машины к машине, проверяя документы и цепляясь к хорошеньким девушкам. На лестнице, ведущей к местному Капитолию, сидели уже проверенные полицией туристы и фотографировались. На тротуарах – обычные субботние толпы.

А вот гор – не видно!

Забавно! Денвер из-за этого выглядит так, словно его соорудили на некой огромной сцене декораторы, а сама авеню упирается, словно стрела, в мутное небо, затянутое плотной дымкой.

Создавалось впечатление, что мир за окнами машины растворялся и превращался в ничто, и то, о чем писали газеты и вещало телевидение, было выдумкой, ложью.

На доске объявлений, прикрепленной к забору, окружавшему дворик Капитолия, висела уменьшенная версия постера, изображавшего червей джигра, которые появились на Среднем Западе и на Западе несколько недель назад. Поверх постера кто-то нарисовал красной краской трейнитские символы.

Полицейский патруль подошел к их машине, проверил документы, заглянул в кузов и дал отмашку – проезжай! Пит продолжал смотреть на постер, пока не заболела шея, что при состоянии его спины было опасно. Еще одно непривычное ощущение – все это время он сидел на месте пассажира. Пит любил водить машину, но пройдет еще немало времени, пока он вновь сможет сесть за баранку.

Эти вонючие символы – повсюду! На их собственной машине они появлялись трижды, и Джинни пришлось потратить несколько часов, стирая черепа и кости, да еще стараясь не повредить краску. Если бы они могли, они бы оставили лишь «стефенсон», но, увы, он маловат, Питу трудно в него забираться, да и содержать его сегодня дороже, чем любую машину с бензиновым двигателем, а им нужны еще деньги на новый холодильник…

Глупость большая, что не удалось починить старый. Но мало кто из парней нынче хочет иметь дело с техникой. Они, верно, считают ее орудием черной магии. Дотронулся до машины, и все – ты в когтях дьявола. В этом году они собирались набрать для своей фирмы учеников из ребят, которые только что закончили школу. И что? Даже половину из того, что планировали, не удалось заманить. Собирались взять тридцать, получилось девять или десять.

А теперь еще эта беда с забивающимися фильтрами. Приходится на каждый комплект из шести картриджей в качестве гарантии выдавать новым покупателям по два дополнительных комплекта. Алан говорил, что подаст на «Митсуяму» в суд, но разговорами дело и ограничилось. Попробуй-ка замахнуться на компанию с миллиардным оборотом, и неважно, американская это компания или иностранная. Было бы хорошо, если бы такая же беда ударила по «Тресту Бамберли» в Калифорнии или по какой-нибудь другой большой фирме, тогда можно было бы вчинить японцам совместный иск.

Джинни сегодня утром не слишком разговорчива. Но это и хорошо – он сам нынче не в настроении. Да ей и не до болтовни – на дороге много машин, и нужна предельная концентрация. Они ехали в Тауэрхилл, на ланч к ее семье, и по дороге должны были встретить немало видов, привлекающих внимание не одних только туристов: место схода лавины, гидропонную ферму, где погибло шестьдесят три человека, обгоревшие развалины зданий трейнитской коммуны…

Верно ли то, что главный подозреваемый здесь «Синдикат», который таким образом хотел погасить сплетни о низком качестве продуктов из «Пуританина»? Если это так, то эти люди – последние подонки. Одно дело – бороться с демонстрантами и саботажниками, и другое – убивать в постели спящих детей.

– Милый! Посмотри! – воскликнула Джинни. – Птица!

Но Пит промешкал, и не увидел птицу.

Через полмили она спросила:

– Пит! Отчего это?

– Что?

Джинни показала на серо-желтые склоны холмов, мимо которых они проезжали. Росшие на них растения были словно покрыты пылью. Пожухлые, скрюченные листья. Словно домашние цветы, за которыми давно уже не ухаживают хозяева.

– Наверное, от загрязнения воздуха, почвы или воды, – ответил он.

– Понятно! Но что это все значит?

Пит не успел ответить. За поворотом он увидел патрульную машину, припаркованную на обочине. Парочка офицеров выбралась из автомобиля и направилась к огромному, почти в тридцать футов длиной, изображению черепа и костей, нанесенному на пожухлую траву с помощью какой-то темной, зловещего вида жидкости, скорее всего, смазочного масла. Водитель, сидящий в полицейской машине, оказался Питу знакомым, и он помахал ему рукой, но водитель зевнул и не заметил старого сослуживца.

Они поехали дальше, и Джинни неожиданно сказала:

– Дорогой!

– Да?

– Ты все еще думаешь, что нам следует назвать его Франклином?

Пит был уверен – она хотела сказать что-то другое, и тем не менее ответил:

– Мне нравится. А если девочка, пусть будет Мэнди.

– Да, Мэнди это хорошо!

А затем, не переводя дыхания, она проговорила:

– Пит! Я чувствую себя такой грязной внутри…

– Детка, что ты имеешь в виду?

– Мне кажется, что мне нужно вынуть все кости и хорошенько их отмыть.

– Милая! Ну что за нелепость, – сказал Пит как можно мягче.

– Да нет, это серьезно! – проговорила Джинни. – У меня не так много дел дома, пока ты на работе. Сада теперь нет, и по дому работы не столько, сколько было раньше. Я только об этом и думаю, особенно теперь, когда в животе у меня растет ребенок.

– С ребенком все будет в порядке, – заявил Пит. – Нам просто сказочно повезло с Дугом Макнейлом.

– О да, ты прав! И я делаю все, как он велит, – ем правильную пищу, пью чистую воду, обхожусь без молока и масла. Но, Пит! В какой мир мы выведем нашего ребенка! Это же черт знает что такое!

Она мрачно посмотрела на него, всего одну секунду, но этого было достаточно, чтобы Пит увидел в ее глазах неподдельный страх.

– Доктор говорит, я не смогу сама его кормить. Практически никто из молодых матерей не кормит. Слишком много ДДТ в молоке.

– Но, детка, эту гадость запретили много лет назад!

– А что, разве ты не арестовывал тех, кто приторговывает им и сейчас, когда работал в полиции?

Пит промолчал. Только за последний год работы в полиции он задержал пять человек, которые производили в домашних условиях запрещенные химикаты, причем не только инсектициды, но и дефолианты.

– Да и за хорошую еду сколько приходится платить! – обеспокоенным голосом продолжала Джинни. – Десять центов сюда, двадцать пять – туда, и в результате платишь вдвое против того, что собиралась. И с каждым днем все хуже. Я тут на днях говорила с Сюзи Чейн. Столкнулась с ней в Денвере, в супермаркете.

Пит кивнул – Джинни говорила о жене его бывшего сослуживца, сержанта из Тауэрхилла.

Джинни притормозила – они добрались до поворота на Тауэрхилл.

– У нее двоюродные братья живут в Айдахо, – продолжала она, повернув, – так те сказали ей, что соберут только четверть обычного урожая картошки. Остальное сожрали эти джигра.

Пит присвистнул.

– Они же все пожирают, – продолжала Джинни. – Кукурузу, свеклу, кабачки… Смотри! Сгоревшая трейнитская община!

Она показала на противоположный склон холма. Очертания сгоревших зданий были смазаны дымкой, но Пит разглядел их жутковатые останки, напоминавшие пустой панцирь гниющего лобстера. Небольшие группы любопытных шатались вокруг развалин в поисках сувениров.

– Местный пожарный начальник сказал по телевизору, что постоянно предупреждает людей, чтобы те не строили ничего из фибергласса и бросового пластика. Дерево гораздо безопаснее. Если случится пожар, то главная опасность даже не в огне, а в ядовитом дыме.

– Неужели нашему мальчику тоже придется через такое пройти? – горько спросила Джинни. – Как это ужасно – сгореть заживо, как сгорели эти трое!

Пит, стараясь успокоить жену, погладил ее по колену. Но она не унималась:

– Подумай только, чего он не сможет попробовать, Пит! Искупаться в реке, даже поплавать в лодке! Не сможет сорвать с дерева яблоко и тут же его съесть! Снять башмаки и пройтись по мокрой траве, густой и зеленой!

– Малая! Ты говоришь как Карл!

– И что? – фыркнула Джинни. – Карл у нас в семье самый умный. Жаль, что он не пишет, как там у него дела.

Она подумала и глухим тоном произнесла:

– Знаешь, мне иногда даже хочется подцепить бруцеллез, чтобы избавиться от этого кошмара.

– Черт побери! – воскликнул Пит в ужасе. – Не смей так говорить! Если мы не выносим этого, другого нам уже не видать!

И в этот момент дорога резко содрогнулась – словно каждая из несущихся по ней машин наткнулась на булыжник. Пит включил радио, чтобы узнать, насколько серьезным было землетрясение. Слава богу, ничего страшного. И уже через несколько минут они входили в дом, где родилась Джинни и где жила ее семья. И все было отлично, просто отлично!

Все будут сыты по горло

…закупки «нутрипона», которые должны пополнить объемы резервов, находящиеся на рекордно низком уровне в результате неожиданного роста безработицы в курортных районах, что было вызвано оттоком туристов. В прошлые годы, как известно, именно в период с июня по сентябрь местным отелям и ресторанам требовалась дополнительная рабочая сила. Стремясь развеять страхи, выражаемые представителями беднейших слоев населения, а также афроамериканского меньшинства, министр социального обеспечения Барни К. Дин заявил, что гидропонные фермы Бамберли к настоящему моменту оборудованы самой современной техникой, что позволяет поддерживать в них санитарные стандарты, близкие к тем, что существуют в больничных операционных. Отвечая на вопрос относительно финансовой помощи малоимущим семьям, страдающим от непомерно высоких цен, министр сообщил, что вопрос рассматривается, но решение пока не принято. Призыв запретить экспорт пищевых продуктов в США был сегодня…

Возвращение

Все как обычно. Мусорные баки переполнены и жутко воняют. Жужжат мухи. Китти Уолш была под хорррошим таким, сильным таким кайфом. Некоторое время она смотрела на мух, удивляясь – откуда они здесь? Может, импортные? В прошлом, позапрошлом году, еще раньше ничего такого здесь не было!

Наконец она пробралась через ряд баков и, найдя входную дверь, вошла. По пути она попыталась стащить маску, но не смогла – маска сцепилась с волосами, которые за это время прилично выросли.

Внутри было дымно, но это был дым марихуаны. Чтобы вонь с улицы не проникала внутрь, окна были заклеены прозрачной пленкой, а потому в комнате стояла жара.

– Господи! Да это же Китти! – сказал Хью, отодвинувшись от Карла. Они оба были голые. Да и на Китти из одежды было только платье с разрезом спереди да сандалии.

– Где была, крошка? – спросил Карл.

– В разных местах.

Китти бросила на пол холщовую сумку, которую принесла с собой, и потянулась к косяку, который курили на двоих Хью и Карл.

– Встретила там одного, когда меня замели на вечеринке с фейерверками, – сказала она через минуту. – Проехались в Орегон. Я и не знала, что там так хорошо! Три дня было совершенно голубое небо. Может быть, даже четыре.

– Да ты что! – воскликнул Карл.

– То-то и оно! Там даже есть озеро, в котором можно купаться. И я загорела. Смотрите!

Она задрала платье до подмышек, обнажив тело, тронутое загаром.

Помолчали, кайфуя. Из задней комнаты доносилась музыка. Наконец Китти осознала происходящее и, насколько смогла, начала шевелить мозгами.

– Кто у вас там? – спросила она, кивая в сторону второй комнаты. – И на кой черт вы повесили замок?

Хью с Карлом обменялись взглядами. В конце концов, это была ее квартира!

– Там у нас Гектор Бамберли, – сказал Хью.

– Что?

– Ты что, не слышала про похищение и про наши требования?

– Господи! Конечно, слышала… Ты хочешь сказать…

Китти попробовала встать, но тут же упала на матрас, лежащий на полу, и забилась в приступе смеха.

– Ты хочешь сказать, он там, прямо под носом у полиции? Черт побери, да это фантастика!

Карл сел, обхватив колени ладонями, и ухмыльнулся. Но Хью сказал вполне серьезно:

– Все это не так смешно. Его вонючий папаша отказывается платить. А нам уже в лом его караулить. Еще и кормить, и выносить за ним дерьмо. К тому же он заболел. Его постоянно тошнит.

– Притворяется, – хмыкнул Карл. – Первая из его хитрых придумок: парнишка хотел, чтобы мы вызвали ему врача. А меня серьезно напрягает выбрасывать на помойку столько дорогой еды. И все – из «Пуританина»!

– Откуда?

– Из «Пуританина». Это Осси придумал. И вообще все это – его идея.

Хью хлопнул себя ладонью по лбу.

– Слушай, а мы не пропустили время кормежки?

– Возможно, – сказал Карл. – Китти, что-нибудь можешь нам сказать о времени?

Та отрицательно покачала головой и спросила:

– Осси? Ты имеешь в виду, Остин? Но он же самозванец.

– Да мы знаем! – вздохнул Хью. – Он и сам хотел отказаться от этого имени. Говорит, ему надоело, что тот никак не выйдет из тени и не замутит что-нибудь стоящее.

– Если он на это пойдет, – сказала Кити, – он соберет самую большую армию в истории, и ему нужно только щелкнуть пальцем. Там, в Орегоне… Впрочем, черт с ним…

Она посмотрела на запертую дверь, ведущую в заднюю комнату, и сказала:

– Я сама отнесу ему еду. Всегда хотела посмотреть на сына миллионера. Где она – в холодильнике?

– Да. Уже на подносе. А, когда будешь выходить, стукни с той стороны. Три раза.

Карл показал, как это нужно сделать.

– Это чтобы мы знали, что это ты, а не он.

– Отлично! – сказала Китти, сделала еще одну затяжку и отправилась на кухню.

Гектор спал, повернувшись спиной к двери. Китти поставила поднос на стол, отодвинув в сторону стопку книг и журналов, главным образом порнографических, немецких и датских. Затем она обошла вокруг его постели и обнаружила, что ширинка у спящего расстегнута, а рука держится за причиндалы. Из-под подушки торчал уголок еще одного порножурнала, для лесбиянок. На полу, возле кровати, валялась испачканная салфетка. Влажная. Китти бросила ее в ночной горшок.

Ну, и как же выглядят дети миллионеров? Вполне обычно!

Но парень ничего, вполне симпатичный, решила она через несколько мгновений. На подбородке – тонкий пушок. Гм! Хорошенькая киса!

Может, разбудить его?

Или подождать, пока проснется сам?

Китти села на пол, прислонившись спиной к стене. Голова ее была абсолютно пуста. Она уже плыла, когда пришла домой, теперь же, после двух затяжек от косяка, она вообще готова была улететь. И все-таки будить этого красавчика или нет? И боязно, и хлопотно!

Но через некоторое время вид его расстегнутых брюк возымел свое действие. Китти раздвинула ноги и, опустив руку вниз, принялась за дело. Кайф, кайф, кайф, какая прелесть! – она продвигалась вперед медленно, почти доходила до крайней точки и тут же увиливала в сторону, но недалеко, чтобы снова подняться туда, куда никогда не нужно слишком спешить. Это словно подниматься по снежному склону – подъем, потом небольшой спуск и снова подъем, но чуть выше, чем ты был до этого.

Когда Гектор проснулся, Китти не сразу сообразила, где она находится. Но и увидев его широко открытые глаза, она не прекратила того, чем занималась.

– Кто ты? – спросил он.

Китти посмотрела на его инструмент. Тот стал набухать, и, осознав это, Гектор набросил на него край мятой простыни.

– Я Китти, – сказал она. – А ты тут, наверное, скучаешь один, верно?

– Что? – спросил он и попытался сесть. Его трясло.

– Я хотела сказать, что со всем этим не слишком весело!

И она свободной рукой показала на журнал, торчащий у него из-под подушки. Он несколько раз быстро моргнул, после чего залился краской.

– А ты ничего парнишка, – сказала Китти. – Красавчик! Я уже почти готова. А ты?

– Какого черта она там торчит? – негромко спросил Хью. Прошло гораздо больше времени, чем было нужно для того, чтобы накормить узника.

– Трахает его, наверное, – безразличным тоном произнес Карл. – Ты видел когда-нибудь, чтобы Китти упустила свой шанс? Ну что ж, малыш заслужил. Славный паренек, готовый к сотрудничеству. Это только его старый козел упрямится.

Контрольная проверка с последующей оптимизацией

Петронелла Пейдж:

– Итак, сегодня вновь пятница, и вновь мы ломаем сложившиеся правила, бросая внимательный взгляд не только на нашу великую страну, но и на оставшийся мир. Чуть позже мы поговорим со старшим офицером из знаменитого Особого отдела Скотленд-Ярда, что в Лондоне, о новой, разработанной британцами, компьютеризированной системе борьбы с подрывной деятельностью и терроризмом, признанной самой современной в мире. Затем мы перенесемся в Париж и поговорим о странной погоде, установившейся там, и, в частности, о выпавшем в август снеге. Сейчас же мы разберем одну из самых животрепещущих тем. В чикагской студии «Эй-би-эс» нас ждет знаменитый педагог и психолог, который имеет особый взгляд на проблему, касающуюся всех, кто либо уже имеет детей, либо намеревается их завести. Он общается с нами на условиях анонимности, поскольку взгляды его, весьма спорные, вызывают резкую критику со стороны оппонентов ученого. Поэтому мы идем против наших правил и позволим нашему гостю откликаться на имя доктора Доу. Итак, вы с нами, доктор Доу?

Доу:

– О да, мисс Пейдж!

Пейдж:

– Отлично! Сначала мы попросим вас прокомментировать острый дефицит специалистов технических профессий, который наблюдается по всей стране, а также массовые случаи оставления места учебы студентами технических факультетов и колледжей. Большинство обычных людей полагает, что эти тенденции вызваны общим недоверием к промышленности и тому, как она воздействует на наши жизни, но, как мне известно, вы считаете, что все не так просто.

Доу:

– Но и не так сложно, несмотря на необходимость учета сразу нескольких взаимосвязанных факторов. Схема в общем достаточно ясна. Дело не в том, что сегодняшняя молодежь глупее своих родителей. Это не так. Современные молодые люди – более робки, более застенчивы. Они неохотно принимают решения, не могут полностью посвятить себя чему-то одному. Они предпочитают в этой жизни дрейфовать, а не плыть.

Пейдж:

– Но почему?

Доу:

– Есть довольно большое количество исследований, в основном проводившихся на крысах, которые показывают, насколько важна для будущей личности пренатальная среда. Крысы, рожденные от матерей, которых подвергали постоянному запугиванию, стрессовому воздействию или плохо кормили, став взрослыми, легко пугались, боялись оставить открытую клетку, и, что еще более интересно, жизнь их в конечном счете была гораздо короче, чем у крыс из контрольной группы.

Пейдж:

– И что же, эксперименты над крысами помогают нам узнавать что-то и о нас самих, о людях?

Доу:

– На сегодняшний момент есть надежные методики, которые позволяют нам экстраполировать данные, относящиеся к крысам, на нашего брата, человека. Но мы можем пользоваться и другими, дополнительными источниками. В известном смысле мы и сами стали подопытными животными. Нас слишком много; мы живем скученно в среде, которую сами же отравили побочными продуктами нашей жизнедеятельности. Когда нечто подобное происходит с дикими животными или с лабораторными крысами, как в нашем случае, следующее поколение оказывается более слабым, более медлительным, более робким. Это – защитный механизм.

Пейдж:

– Я не верю, что люди пойдут по этой дорожке.

Доу:

– Слабые особи легче становятся жертвами хищников, а это сокращает популяцию, снижает уровень конкуренции и, конечно, уменьшает степень загрязнения окружающей среды.

Пейдж:

– Но население Земли не сокращается! Или вы считаете, что у нас слишком много детей?

Доу:

– Их было бы не слишком много, если бы мы гарантировали им покой как средство от стресса и достаточное количество пищи. Но мы не можем! Наша вода загрязнена, в пище содержится слишком много искусственных ингредиентов, с которыми не справляются наши организмы, и мы постоянно находимся под впечатлением, что с нашими соплеменниками мы ведем борьбу не на жизнь, а на смерть.

Пейдж:

– Ваш анализ представляется мне слишком общим и небрежным. Какими данными, кроме экспериментов с крысами и сведений относительно диких животных (вы, кстати, не уточнили каких), вы располагаете?

Доу:

– Школьные отчеты, сведения о количестве безработных из различных бюро занятости, паника, переживаемая крупными корпорациями, которые в этом году смогли рекрутировать от планируемого количества лишь десять процентов выпускников. Что?

Пейдж:

– Я ничего не сказала. Продолжайте!

Доу:

– Кроме того, в самом начале года был опубликован доклад ООН, где говорилось, что уровень умственного развития детей в бедных странах неуклонно растет, в то время как в богатых странах…

Пейдж:

– Но данные этого доклада были успешно опровергнуты. Было показано, что одни и те же критерии нельзя применять к детям из…

Доу:

– Все это ерунда. Извините… Я знаю об этом все. Противники доклада утверждают, что мы благодаря самым современным медицинским средствам спасаем умственно отсталых детей, а в неразвитых странах такие дети обречены на смерть, отчего общий показатель умственного развития там растет, а у нас падает. Но я говорю не об этом. Я имею в виду в общем и целом нормальных детей, без очевидных физических или умственных дефектов. И я уверен, что подсознательно люди понимают, что происходит, и они обеспокоены. К примеру, в нашем обществе существует глубоко укорененное недоверие к умственно продвинутым, образованным, компетентным людям. Доказательства? Посмотрите на ход и результаты последних президентских выборов. Широкая публика предпочла говорящую голову, которая хорошо выглядит и производит умиротворяющие звуки.

Пейдж:

– Доктор Доу, мы ведь не говорим о политике, верно?

Доу:

– Как скажете. Но мой пример иллюстрирует фундаментальную обеспокоенность, которая окрашивает наши социальные предпочтения. Я бы сказал, что на подсознательном уровне мы давно заметили, что наши дети не так умны, как их родители, что они более робки и застенчивы, чем мы, но мы всеми силами стараемся не признаваться себе в этом. Когда политики утверждают, что широкая публика не интересуется проблемами сохранения окружающей нас среды, они наполовину правы. Люди просто бояться влезать в эти дела, потому что, если копнуть по-настоящему глубоко, окажется, что возможность решения данной проблемы превосходит сами возможности нашей планеты. Или человечества. Только глобальная катастрофа, которая уничтожит большую часть нашей популяции, сможет нормализовать естественные глобальные биоциклы и гарантировать оставшимся условия выживания. Но это – не война, поскольку война уничтожит субстрат фермерства.

Пейдж:

– Спасибо за участие в нашей программе, доктор Доу, хотя я и должна сказать, что большинство людей воспримут вашу теорию как не имеющую достаточных оснований. Теперь, после небольшого перерыва, мы…

В конце длинного темного тоннеля

Господи! В Окленде был ад, но в Нью-Йорке – и того хуже! Даже в помещении, даже в вестибюле отеля с его вращающимися дверями и кондиционерами, от работы которых сотрясаются стены. Глаза у Остина Трейна слезились, а горло зудело до боли. Он боялся потерять способность говорить. Боялся сойти с ума. Однажды с ним такое уже происходило, и теперь иногда ему казалось, что потерять рассудок – гораздо лучший вариант, чем сохранить мозги. То же самое утверждали подростки, вызванные в качестве свидетелей по делу о бунте на гидропонной ферме Бамберли: один за другим скучными голосами они говорили, что больше всего в жизни им хотелось бы слететь с катушек.

Но, так или иначе, он был здесь.

Много раз во время своего путешествия он боялся, что может не добраться до своей цели. С поддельными документами на имя некоего Фреда Смита не рискнешь лететь на самолете, а потому пришлось добираться до Нью-Йорка окольными путями, на автобусах и по железной дороге. Фелиция предложила ему одну из своих машин, но об этом не могло быть и речи, потому что на машинах, чаще всего украденных, перевозили свои бомбы саботажники и террористы, и службы безопасности на автотранспорте работали тщательно. Да и скорости особой машина не даст: повсюду полицейские посты, досмотры, причем не только в городах, но и в сельскохозяйственных районах, где ищут и отлавливают похитителей грузовиков, перевозящих еду.

Проблемы такого рода и заставляли Остина Трейна медлить с выходом из подполья. Все лето он боролся с самим собой – то примет решение, то изменит его и вновь вернется к работе: пакует мусор, перевозит его на самосвале к месту хранения, загружает бесконечные вагонетки пластиком для отправки в горы, к заброшенным шахтам, где его и утилизируют, перерабатывает пищевые отходы в компост, используемый для рекультивации пустынь, ходит в башмаках с толстенными подошвами по горам битого стекла и расплющенных банок из-под напитков. В определенном смысле эта работа его завораживала. Через тысячи лет, размышлял он, этот мусор, который он помогал хоронить, может быть выставлен в музее.

Если, конечно, к тому времени еще сохранятся музеи.

Все было решено после атаки на денверскую коммуну. Когда Остин узнал, что Зена нашла убежище в доме Фелиции, всего в нескольких милях от его жилища, он зашел к ней и поговорил. А дальше – простая логика. Простая, как цветок, раскрывающий лепестки.

Он ждал ее в течение часа, и дождался. На улице к этому моменту пошел дождь. Дождь, правда, теперь уже не освежал воздух, как раньше, а только смачивал грязь. Она прошла сквозь вращающуюся дверь – бесформенная фигура в пластиковом плаще, пластиковых бахилах, представлявших собой комбинацию башмаков и бриджей и продававшихся во всех магазинах одежды, и, конечно, маске. Она даже не взглянула в сторону Остина, а, подойдя к стойке, просто взяла ключ от своего номера.

Остин увидел, как клерк склонился к ней и негромко предупредил, что ее ожидает некий мистер Смит.

Она повернулась, чтобы осмотреть вестибюль, но, увидев его, не узнала, что было неудивительно – инфекция, гуляющая по коже его головы, на три четверти лишила его волос, в пустых промежутках между заросшими участками багровели шрамы, а зараза спустилась и ниже, уничтожив правую бровь; поскольку это становилось особой приметой, Остин, для симметрии, сбрил и левую. Кроме того, зрение его ослабло, и он попросил Фелицию подобрать ему очки. В общем, выглядел он, мягко говоря, не так, как несколько лет назад выглядел Остин Трейн.

И вдруг она узнала его! Подбежала и крепко обхватила руками.

Господи! Что случилось с Пег Манкиевич, этой Снежной королевой? Она плачет?

Наконец она взяла себя в руки и, отстранившись со вздохом, сказала:

– О господи! Я не хотела этого делать. Прости!

– Делать что?

– Портить твою одежду. Смотри!

Рукой, упакованной в пластик, Пег показала на мокрые грязные пятна, которые она оставила на его новом костюме.

– О, не обращай внимания! – сказал Остин тоном, не допускающим возражений. Сделав шаг назад, он посмотрел на Пег и через мгновение добавил:

– Пег! Мне кажется, что-то изменилось, так?

– Да, – улыбнулась она, и это была добрая и милая улыбка, которая шла из глубины ее глаз.

– Мир разбил меня на маленькие кусочки, – сказала она. – Но, когда меня собрали вновь, у меня появился шанс решить, куда какой кусочек пойдет. И такой я себе нравлюсь больше, чем раньше.

Она быстро сняла пластик, не заботясь о том, что сделается с ковром, и без того потертым, повесила плащ на одну руку, а другую завела за локоть Остина – жест, которого раньше не было в репертуаре Пег Манкиевич.

– Господи! Как же здорово тебя увидеть! Пойдем…

И тут же, на полуслове, замолчала, а лицо ее помрачнело.

– Черт! Совсем забыла! В эти часы бар, скорее всего, закрыт. Половина персонала болеет. Вроде мононуклеоз. Но в любом случае можно посмотреть – вдруг нам повезет. А в мою комнату нам не пойти – там масса жучков.

– Каких?

– И таких, и сяких! Разных!

Она скептически улыбнулась.

– А еще за мной часто следят на улице, хотя в отеле, как правило, не трогают. Местные клерки у них на жаловании, так что они про меня знают все.

– Это тот самый отель, где…

– Где были убиты Арригас и Люси Рэмидж? Да, именно здесь.

– Но почему ты приехала в то же самое место?

– Да потому что прятаться надоело. Я решила – буду делать то, что делаю, и пусть все идут к черту!

– Долго ли ты так протянешь? – спросил Остин, покачав головой. – Вспомни людей, которые вели себя именно так. Лукас Кворри, Джерри Торн, Децимус…

– А что они собираются сделать с тобой? – спросила Пег, глядя Остину прямо в глаза.

Наступила абсолютная тишина, убийственно долгая и страшная. Лицо Остина словно превратилось в каменную маску, из которой истекла всякая жизнь. Она осталась лишь в глазах, и глаза его сверкнули. Пег почувствовала, как холодок ужаса пробежался по ее позвоночнику. В этом взгляде она увидела отблеск истины.

Когда он заговорил, словно молния сверкнула в полутемном вестибюле отеля.

– Распнут! – сказал он.

Они устроились за темным столом в уголке бара, и официант в белом пиджаке с недовольной физиономией принес им напитки. Воздух был напоен каким-то отвратительным смрадом, но с этим приходилось мириться – так воняло повсеместно!

Пег все еще была напугана. Она обрела способность говорить лишь тогда, когда ушел официант, но и теперь, вместо того чтобы расспросить Остина о его делах (она уже узнала слишком много несколько мгновений назад, и большего ей было бы не переварить), поинтересовалась:

– Как ты меня вычислил?

Он объяснил – самым будничным тоном. Чувствовалось, что он отдыхает после пережитого нечеловеческого напряжения.

– Понятно. Как Зена пережила потерю детей?

– Тяжело. Что тут еще скажешь? Но Фелиция с ней очень добра, как и ее муж.

– Ты еще говорил с кем-нибудь из коммуны? Они не собираются вновь все начать с нуля?

– Нет, они разошлись по другим коммунам, – вздохнул Остин. – Я звонил Ральфу. Все так устали, так выбиты из колеи. Это нападение было последней каплей. У них не было особых шансов даже пережить зиму. Эти джигра уничтожили большую часть урожая, а то, что они сумели сберечь, было испорчено химикатами при тушении пожара. Но знаешь, какой самый сильный удар им нанесли?

Пег молча покачала головой.

– У них как раз проходила встреча по поводу «Пуританина». Там были Дрю Хенкер, Тони Уайтфезер, Роуз Шатток. И единственная полная копия доклада по «Пуританину» сгорела. Конечно, они попытаются восстановить ее, но…

– О господи! – воскликнула Пег, сжимая кулаки. – Значит, это очередное преступление «Синдиката»? Как в случае с Торном и Кворри?

Остин колебался.

– Ходят слухи, – сказал он наконец, – что самолет был нанят парнем, который работает на Роланда Бамберли.

Глаза Пег округлились.

– Неужели? Это какое-то безумие, но он ведь не сумасшедший! Понятно, он убежден, что сын его похищен трейнитами, но если он считает, что Гектора удерживают в коммуне…

– В слухах много мусора, – перебил ее Остин. – Может, это все и вранье. Но в любом случае можно считать это предупреждением.

– С другой стороны, – проговорила Пег, задумчиво помешивая напиток ложечкой с вытисненной на ее ручке геральдической лилией. – Ты когда-нибудь встречал этого ублюдка? Я как-то раз брала у него интервью. И я не удивлюсь, если он предпочтет потерять сына – лишь бы не платить выкуп. А потом скажет, что сын его погиб во славу родины.

– То есть он обменяет сына на прибыль от продажи водоочистителей?

– Не задумываясь. Он же бизнесмен! И он страшно горд этим обстоятельством!

Пег иронически ухмыльнулась.

– И тем не менее сделать тут ничего нельзя, – покачала она головой и спросила: – А ты не знаешь, кто может удерживать парня?

Остин развел руками.

– В Окленде ходят разные слухи, – сказал он. – Я ни одному не верю.

Они замолчали. Пег хотела было спросить Остина о его планах, но теперь, увидев, как сильно он изменился (и одновременно стал больше похож на себя прежнего, такого, каким он был три года назад, – оттого, вероятно, что к нему вернулась его былая в себе уверенность), решила, что тот страшный момент откровения, который явился ей перед входом в бар, был только в ее воображении.

И все-таки нетвердым голосом она спросила:

– Зачем ты сюда приехал, Остин?

– Я думаю, я пришел к такому же решению, что и ты. Точнее, не пришел. Меня привело. У меня есть обязанности, Пег. Миссия, сказали бы люди религиозные. Пег, я не хочу исполнять ее, но кто еще сможет этим заняться?

– Увы, никто, – сказала Пег с неожиданной уверенностью в голосе. – Хотя в этой стране миллионы людей могли бы с тобой согласиться.

Остин хмыкнул.

– В этом и состоит ирония того, что происходит с нами, Пег. Помнишь, ты спрашивала, не волнует ли меня то, что моим именем пользуются совсем не так, как мне бы хотелось? Так вот! Это стало уже невыносимым. Я – не трейнит!

Пег ждала, что он будет продолжать. Ее опять стало потряхивать, но на этот раз – от возбуждения. Она так долго ждала этого, молилась, чтобы этот момент пришел. Остин смотрел сквозь нее, в некую неопределенность. Может быть, в вечность?

– Но тогда, – сказал он наконец, – Иисус Христос не был христианином.

Пег вздрогнула.

– Ты думаешь, что я сошел с ума. Я читаю это в твоих глазах, Пег.

Он наклонился к ней и внимательно посмотрел ей в глаза.

– Я и сам так думаю, – продолжил он. – И тем не менее я ни в чем не уверен. Не исключено, что я, напротив, благоразумен как никто. Если ты попросишь меня рассказать, что со мной произошло, боюсь, я тебя разочарую. Это нельзя описать, а если я все же смогу это сделать, то, что получится, будет неправдой. Просто… просто где-то под моей безобразной лысиной возникло и укрепилось чувство… чувство определенности. Знание. Как будто те кучи мусора, которые я разгребал своей лопатой все это жаркое, потное лето, научили меня тому, чего пока никто не понимает.

Он глубоко вздохнул.

– Пег! Думаю, я способен спасти мир. Ты мне веришь?

Пег во все глаза смотрела на него.

– Я… – начала было она, но слова застряли в ее горле. Он сидел прямо перед ней: спокойное, словно застывшее лицо, узкие губы, странные бритые брови, очки (были ли они на нем, когда она увидела эту молнию в его глазах?). Глаза словно растаяли, растворились, и теперь она смотрела прямо в его душу.

Наконец, едва шевеля губами, она произнесла:

– Если кто-то и может это сделать, то это – ты.

– Отлично! – отозвался Остин и, улыбнувшись, откинулся на спинку кресла.

– А начну я здесь, – продолжил он. – Я и приехал в Нью-Йорк, потому что это самый логичный ход. Я думал о шоу Петронеллы Пейдж. Если они, конечно, захотят иметь со мной дело.

– Захотят? – Пег едва не опрокинула стакан. – Да они самого Президента выбросят ради того, чтобы освободить эфир для Остина Трейна. Дадут тебе целый час, и никаких рекламных пауз.

– Ты думаешь? – Моргнув, он неожиданно застенчиво посмотрел на нее. – Меня же так долго не было, и я…

Она стукнула по столу кулаком.

– Остин! Ради Бога! Ты что, не понимаешь, что сейчас ты самый влиятельный в этой стране человек? Что бы ты ни говорил о людях, которых называешь трейнитами, они выбрали для себя это название потому, что существуешь ты. На твоей стороне все, кто не может позволить себе бесплатную медицинскую помощь, – дети, взрослые, белые, черные, молодые и старые! Ты только что проехался по всем Штатам от океана до океана. И что ты увидел повсюду – от Аспена до Нью-Йорка? Череп и скрещенные кости. Так? Они ждут тебя, Остин. Ждут, высунув языки от нетерпения.

– Я знаю! – сказал Остин, почти задыхаясь от волнения. – Но я не хочу этого!

– Но такова реальность, и от этого никуда не убежать! – сказала Пег безжалостно. – Что ты будешь с этим делать, решать тебе. Не знаю, как там со спасением мира, но я абсолютно уверена: если ты не скажешь свое слово, эта страна не переживет грядущую зиму без того, чтобы скатиться в гражданскую войну.

Наступило холодное молчание, прерванное одним коротким словом.

– Да, – сказал он.

И вновь – молчание.

Некоторое время спустя, словно вернувшись из каких-то далеких краев, он сказал голосом будничным и спокойным:

– Странная вещь! Я не могу вспомнить имя парня, который придумал этот символ.

– Какой? Череп и кости? Я думала, ты помнишь.

– Увы! Помню только, что это был дизайнер, которого они прикрепили в одном издательстве к моим книжкам. Он сделал маленький логотип из костей и черепа и поместил его рядом с номерами страниц. Но я начисто забыл его имя. А это нечестно, он должен получить свою долю славы.

– А может, он и не захочет! – предположила Пег.

– Это я могу понять, – хмыкнул Остин, разглядывая тыльную сторону своих лежащих на столе ладоней. – Ты знаешь, меня иногда посещает ужасное чувство, будто я перестал быть самим собой. Ты понимаешь? Я имею в виду то, что из меня сделали демона-покровителя террористов, саботажников, поджигателей, убийц! Может быть, даже насильников. Символ с черепом и костями имеет одно значение – он предупреждает: вот что будет, если мы все не остановимся и не перестанем уничтожать Землю, наш дом. Это – как международный знак радиоактивной опасности. Но вместо этого символ малюют, когда в пьяной ярости разбивают витрину, взламывают банковский сейф, похищают чужую машину. Теперь это символ, которым прикрывают самые гнусные преступления.

– Ничего нового! – отозвалась Пег. – То же самое произошло и с суфражистками в Англии. Любой преступник мог, ограбив лавочку или убив человека, написать на стене «Даешь избирательное право для женщин!» А некоторые делали это намеренно, чтобы дискредитировать движение. Современные феминистки тоже с этим сталкиваются.

– Думаю, ты права, – сказал Остин, с отсутствующим видом рисуя стилизованную версию символа на столе, используя влагу, которую оставили на его полированной поверхности донышки их стаканов. В баре стаканы подавали без картонных подставок, поскольку эту практику заклеймили трейниты, протестовавшие против неразумного использования бумаги. Не было здесь и одноразовых полотенец – одна из немногих побед движения.

– Да, – продолжал он. – Если и есть причина, которая могла бы свести меня с ума, так это признание того, что я не существую.

– Но ты существуешь!

– Я тоже так думаю.

– Тогда встань и докажи это!

Пег посмотрела на свои часы.

– Когда ты хочешь появиться на шоу Петронеллы Пейдж? – спросила она.

– Ты действительно думаешь, что можешь это устроить?

– Я не устаю повторять, мой дорогой, что ты уже прошел ту точку, где тебе приходилось бы что-то устраивать. Теперь ты просто говоришь, что тебе нужно.

– Ну что ж… Где здесь телефон?

Прямое попадание

Цель: ракетная база «Гранд-Фокс», Северная Дакота.

Средства: психомиметический наркотик, введенный в предположительно безопасные продукты питания, доставленные в дом майора Юстаса В. Барлимана, одного из офицеров, отвечающих за группировку одиннадцати ракет «Минитмен» под кодовым названием «уэст-пять-два». После смены, за завтраком, майор употребил порцию тушеного чернослива.

Результат: майор едва не убил своего шестилетнего сына Генри и четырехлетнюю дочь Патрицию.

Подозреваемый: любой, симпатизирующий движению «Тупамарос», имеющий доступ к запасам продуктов питания.

Последствия – самые серьезные. Введено военное положение.

Товар – высший сорт, без подделок!

– Господи! Это будет самая большая аудитория во всей истории телевидения! Среда, сразу после Дня труда, когда все сидят дома. Придется на них надавить.

– На «Эй-би-эс» надавить нельзя. Черт бы побрал Президента с его длинным языком. Впервые мы имеем лидера государства, за которым охотятся все журналисты.

– Придется тогда надавить на Трейна. А он точно Трейн? Не какой-нибудь из его вонючих двойников?

– Да нет, все сходится на нем. Пару месяцев назад у нас было сообщение из Лос-Анджелеса, что он работает в бригаде мусорщиков под именем Смит. Но он вовремя свалил, и нам достались лишь самозванцы. Хотя потом мы получили его пальчики. Он оставил их на пивном стакане. Совершенно определенно, это Трейн.

– Какие-нибудь соображения по поводу того, почему он решил выбраться на свет божий, есть?

– Что-то действительно серьезное.

– А что для него может быть серьезным?

– Что-нибудь такое, что спровоцирует импичмент Президента.

– Тогда… Черт! Ты меня разыгрываешь?

– Не знаю… во всяком случае, не собирался. Знаю только, что, когда «Эй-би-эс» объявит шоу с Трейном, миллионов двадцать-тридцать сядут перед ящиками, чтобы узнать, что им делать. Теперь я понимаю, что чувствовали немцы, когда на выборы шел Гитлер.

– Да уж! Нет, этот тип должен исчезнуть. Просто исчезнуть! Нужно связаться с отделом специальных операций, и они…

– Он и это предусмотрел.

– Что?

– Он передал «Эй-би-эс» пленку, чтобы ее дали в эфир, если он не сможет появиться на шоу. И нам до нее не добраться. Она в сейфе «Ганновер-Банк». И если Трейн не появится в студии, будь уверен, Пейдж из этой пленки выжмет максимум.

– Похоже, он нас сделал.

– Похоже на то.

И самый тщательный анализ бессилен

Судья:

– Расследование установило, что ни в одном из образцов «нутрипона», найденного на складах, психотомиметический наркотик не содержался. Бунт на гидропонной ферме был спровоцирован чем-то другим. Это было доказано с абсолютной точностью, и доказательства вполне удовлетворили представителей ООН.

Представитель защиты:

– С другой стороны, анализ продуктов питания, найденных в доме майора Барлимана, показал, что данный наркотик был добавлен в некоторые из них. Его характеристики…

[ЧАСТЬ ПРОТОКОЛА ИЗЪЯТА. ОТКРЫТА ЛИШЬ ДЛЯ ПЕРСОНАЛА С ТРЕТЬИМ УРОВНЕМ ДОСТУПА К СЕКРЕТНОЙ ИНФОРМАЦИИ]

…вызывают непредсказуемое расстройство высшей нервной деятельности и прочие побочные эффекты. В этой связи исследования по данной проблематике не производились с 1963 года.

Представитель спецслужб:

– Ряд наших информаторов ставили нас в известность относительно предполагаемой работы по синтезу вещества, которое, как утверждают «Тупамарос», было найдено в продукции, поставленной благотворительной организацией в Сан-Паулу, и изготовлено в Гаване по материалам профессора Дюваля из Парижа.

Представитель Департамента здравоохранения:

– Если соотнести эти данные с фактами, относящимися к первой вспышке энтерита, которая совпала с деловой поездкой, которую в предшествующие две недели официально совершал известный нам всем иностранный бизнесмен, объехавший крупнейшие города страны…

Представитель Департамента сельского хозяйства:

– И никто не заставит меня поверить в то, что эти чертовы джигра приобрели столь стойкий иммунитет к широкому спектру пестицидов без посторонней помощи. Как и в то, что ответственная и уважаемая фирма-импортер могла проглядеть присутствие этого сорта червей в полученном грузе.

Представитель госдепартамента:

– Таким образом, мы имеем дело отнюдь не с фанатиком-одиночкой, как это было в случае с бомбардировкой Сан-Диего.

Президент:

– Напрашивается один-единственный вывод. Я принял во внимание ваши мнения относительно того, делать ли все это достоянием широкой публики, но сомнений больше не осталось: Соединенные Штаты стали объектом системной атаки.

Сентябрь

Насильники матери своей

…средь дыма и зловонного огня,

Раскаянье, увы, настигшее меня!

Мрачнее ликом чернозема и мощней

Отрогов горных, Прародители людей

Вели меня сквозь непроглядный Мрак.

И вознеся горе огонь, сей путеводный знак

Они мне дали и, глаза мои открыв,

Мне указали на зияющий обрыв,

На жерло Геклы, где, узрев кромешный ад,

Я понял: нет дороги мне назад —

Но лишь вперед! Врубаясь в древний монолит,

Руду извлек я из-под мощных плит.

И, претворив руду в металл в печи,

Я выковал могучие мечи,

Кинжалы острые, и скальпель, и топор,

И инструментов всяческих набор —

Чтобы, трудясь, умелый человек

Земли богатством овладел навек.

Искусство Щедрости, XVII век

В тупике

…специалисты по организации дорожного движения по всей стране приписывают это злодеяниям, которые совершаются трейнитами. На многих контрольных точках показатель соотношения количества автомобилей к определенному периоду оказался самым низким за прошедшие тридцать лет. Те же автомобилисты, которые решили покинуть родные места в День труда, столкнулись с отнюдь не дружелюбным приемом, на который они рассчитывали. В Бар-Харбор, штат Мэн, горожане сформировали дорожный патруль, чтобы разворачивать и прогонять из города водителей на паровых или электрических машинах, лиц, имеющих в своем багаже здоровую еду, а также всех, кого можно было бы заподозрить в связях с трейнитами. В результате столкновений между туристами и местными жителями погибли два человека. Еще две жертвы отмечены в Милфорде, штат Пенсильвания, где клиенты ресторана, разозленные тем, что им не принесли блюда, отмеченные в меню, сожгли заведение бензиновыми бомбами. Владелец ресторана впоследствии объяснил, что перебои с поставкой продуктов в его заведение были вызваны тем, что направлявшиеся к нему грузовики были перехвачены и подверглись угону. Комментируя данный инцидент, Президент, отдыхая на берегу своего личного озера в Миннесоте, заявил: «Любой человек имеет право на бифштекс с картофелем». Калифорния: эксперты, оценивая повреждения, нанесенные мосту «Золотые ворота»…

На волоске

– Больше так продолжаться не может, – упрямо повторял Хью. – Мы на волоске. Господи! За эти два дня меня останавливали четыре раза.

– К документам не придрались? – спросил Осси.

– Если б придрались, меня бы здесь не было. Пока пронесло. А дальше что? Нет, Осси, пора отпустить парня.

– Но ведь папаша так и не отреагировал!

– Эта сволочь и не собиралась реагировать, – хмуро произнес Карл. – У него явно комплекс Авраама.

– Но Гектор болен! – сказала Китти, на этот раз трезвая, что было совсем не в ее духе. – Практически ничего не ел всю неделю, а брюхо барахлит, и пот ручьями.

Здесь же сидели Чак и Таб, которые также входили в число заговорщиков. Осси обернулся к ним.

– Хью прав, – сказал Чак, с отсутствующим видом почесывая промежность – вши и блохи сегодня особенно свирепствовали.

Таб согласно кивнул.

– Если его отпускать, нам придется разбежаться, – сказал Осси после недолгого молчания. Он хмурился, но, судя по голосу, ждал именно такого решения.

– Не проблема! – сказал Хью. – Он нас видел, но кто из нас кто, он не знает. За исключением меня, но это уж мои дела.

Сказав это, он почувствовал в своей роли нечто героическое. Это что, какая-то репетиция?

– Осси! – произнес он. – А тебя ведь он знает как Остина Трейна, верно?

– Кстати, а вы знаете, что люди с «Эй-би-эс» нашли настоящего Трейна?

– Еще бы! – ответили все хором, а Осси сказал:

– Скажу вам прямо: если этот охламон не скажет то, что он просто обязан сказать, я пешком отправлюсь в Нью-Йорк и разорву его на мелкие кусочки. И никто меня не остановит!

– Ну, это понятно, – покачал головой Хью и вернулся к теме Гектора.

– Он знает нас по первым именам, – сказал он. – Но в Америке тысячи Хью, Чаков и Табов. И Китти. Прости, но квартире каюк, детка!

Китти пожала плечами.

– Ну и фиг с ней. А вещей у меня – одна сумка. Собраться – пять минут.

– Но мы же не можем просто вывести его на улицу и отпустить, верно? – сказал Таб обеспокоенно.

– Мы свалим, когда он будет спать, – предложил Хью. – Дверь оставим открытой. Когда захочет, сможет уйти.

– Ты что, забыл, что он болен? – спросила Китти.

– Черт! Ты что, думаешь, он сразу откинет коньки? Через сутки после того, как мы разбежимся, кто-нибудь позвонит в полицию и скажет – так мол и так! Они за ним и приедут, если он не уйдет на своих двоих… Осси! Что ты делаешь?

Осси держал в руках блокнот и ручку. Не глядя на остальных, он сказал:

– Пишу прощальную записку. Нужно очень четко описать все наши действия. В том, что он приболел, нет нашей вины. Мы давали парню лучшую еду, верно? Из «Пуританина». И хорошую воду из-под крана – нас же ни о чем не предупреждали, так? Поэтому если он заболел, то это из-за уродов, которые затрахали наш мир. Верно?

Все согласно закивали.

– А еще и потому, – продолжал Осси, – что его папаша любит деньги больше, чем собственного сына. Так? Ему, видите ли, жалко было поставить водоочистители бедным людям!

– Не исключено, что, наоборот, он спас их от неприятностей, – сказал Карл.

– Что?

– Да говорят, в Колорадо эти фильтры забиваются бактериями. Там целый скандал. Народ хочет подавать иски производителям.

– Я об этом не стану писать, – покачал головой Осси.

Он лежал в полной темноте, освещенной, впрочем, отблесками кошмаров. Желудок у него крутило. Пот лился в три ручья. Болело все – спереди, сзади, внутри. Гектор слабым голосом позвал: эй, хоть кто-нибудь!

Никто не ответил.

Когда он попытался встать с постели, то упал и ушиб бедро и локоть. Шатаясь, потащился к двери, чтобы постучать своим тюремщикам и наткнулся в темноте на ночной горшок, выплеснув его содержимое на пол и себе на ноги.

Приложившись кулаками по двери, Гектор неожиданно для себя открыл ее. Голова его была как в тумане, а потому он не сразу сообразил, что произошло, и вновь махнул кулаками. Кулаки, не встретив препятствий, улетели вперед и потянули за собой хозяина. Он упал, застонав, на большой грязный матрас, покрывавший пол, и увидел в окне свет от уличного фонаря. Небо было совсем черным. Как давно он не видел неба! Целую вечность!

Гектор вновь хрипло позвал. Все вокруг плыло. Его лихорадило, в штанах – и там, и тут – было черт знает что. Грязный ад снаружи и внутри. А мир должен быть чистым, нежным, ясным!

Почти теряя силы, Гектор двинулся к двери квартиры и обнаружил, что она открыта. Он вышел на лестничную площадку и начал спускаться, оскальзываясь на ступеньках – они были липкими и грязными оттого, что дети, а может быть, и взрослые, справляли здесь нужду, превратив лестницу в канализационный сток. Но Гектор добрался до выходной двери и, потянувшись, откинул запор. Вышел на крыльцо и упал с невысокого крыльца, растянувшись на тротуаре.

– Я – Гектор Бамберли! – закричал он, стараясь привлечь внимание ночных прохожих. – Помогите! Вы получите… Мой отец даст вам денег!

Но редкие прохожие не реагировали на его крики – мало ли нынче по улицам валяется наркош и алкашей! К тому же все знали, что от Роланда Бамберли, который наотрез отказался платить похитителям выкуп за сына, не получишь и цента. Поэтому только через час кто-то из прохожих принял крики Гектора всерьез, но к этому моменту тот уже впал в беспамятство.

Кроме того, наглотавшись уличного воздуха, Гектор почти утратил способность говорить, и то, что он хотел сказать, прерывалось приступами кашля и рвоты.

– Ну, что скажете, доктор? – спросил Роланд Бамберли врача, вышедшего из палаты с маской на физиономии. В отличие от Джейкоба, Роланд был поджар и сухощав и очень гордился тем, что, несмотря на невозможность занятий физкультурой на свежем воздухе, сохранил энергичный спортивный облик первого пионера.

Врач, стянув маску, устало провел ладонью по лбу и сказал:

– Ну, я бы…

– Говорите! – сурово произнес Роланд, словно патриарх, с которым Господь Бог поделился частью своего авторитета.

– Список получится длинный, – сказал доктор, устроившись в кресле и достав из кармана белого халата блокнот. – Пару раз он приходил в себя, но большую часть времени… где-то странствовал. То же, что он успел сказать… Да, говорит, что его хорошо кормили. Похитители приносили еду из «Пуританина» и постоянно жаловались на дороговизну. Давали ему завтрак, обед и ужин. Но воду он пил из-под крана. Без всяких фильтров.

– И что? – совершенно спокойно спросил Роланд.

– У него гепатит. Острый. Температура около сорока. Кроме того, диарея – от энтерита или дизентерии, как я полагаю. Нужно дождаться посева. Это – основное.

– А что в остатке?

Это прозвучало как приказ.

Доктор вздохнул и облизал губы.

– Ну что ж… Небольшие проблемы с кожей. Импетиго. В трущобах – обычное дело. Глаз воспален, вероятно, конъюнктивит. Этого добра там тоже хватает. Язык обложен и распух. Это кандидозный стоматит. Ну и, кроме того, вши и блохи.

Маска на лице Роланда Бамберли поплыла и взорвалась.

– Вши? – едва не задыхаясь, произнес он. – Блохи?

Доктор посмотрел на него с горькой улыбкой.

– Было бы чудом, если бы я их не увидел, – сказал он. – Ими заражены тридцать процентов всех зданий в центре, и у мелких тварей стойкий иммунитет ко всем инсектицидам, включая нелегальные. Думаю, и гепатит, и энтерит нам антибиотиками тоже не взять. Сегодня это – общее место.

Лицо Бамберли превратилось в серую маску.

– Что-нибудь еще? – спросил он голосом человека, который, не имея иных способов выпустить пар дурного настроения, готов вот-вот сорваться в драку.

Доктор колебался.

– Выкладывайте все! Что там у него еще?

Словно рашпилем прошлись по дереву.

– Хорошо, – кивнул доктор. – У парня гонорея, в достаточно острой форме, и, если у него есть уретрит, это укажет на наличие спирохеты в мочеиспускательном канале. То есть на сифилис. Хотя мы должны подождать результатов анализа по Вассерману.

Последовало долгое молчание. Наконец Бамберли сказал:

– Они хуже животных! Люди так жить не могут!

– У них выбора нет! – покачал головой врач.

– Как это нет выбора? Вши, блохи, венерические болезни! Выбор всегда есть! – прорычал Бамберли.

Доктор пожал плечами. Вопиющая глупость – спорить со столь богатым человеком, каковым был этот Бамберли. С тех пор как умер его брат, Роланд ни в чем не нуждался – все состояние Джейкоба перешло к нему, так как приемные дети умершего не могли претендовать на наследство.

Равно как и Мод.

– Могу я его увидеть? – спросил через некоторое время Бамберли.

– Нет, сэр. Мы его усыпили – он просто обязан отдохнуть, хотя бы сутки. Кроме того, комбинация лекарств, которые мы ему дали, должна лишить его способности ясно соображать.

– Но ведь антибиотики… – начал Бамберли, подобно ищейке, почуявшей новый запах. В голосе его сквозило подозрение. – Там есть что-то еще! – требовательным тоном произнес он. – Всего вы мне так и не сказали!

– Ну что ж!

Доктор начал терять терпение – он занимался этими Бамберли уже три часа подряд, без всякого перерыва.

– Конечно, мистер Бамберли! Есть кое-что еще! Вы выращивали своего сына в абсолютно стерильных условиях, и у него начисто отсутствует естественный иммунитет. Чего он только не подхватил! Тонзилит! Фарингит! Аллергия на эту долбаную, так называемую чистую еду от «Пуританина». Простые царапины, которые обязательно воспалятся, полные гноя нарывы в заднем проходе. Все эти проблемы могут возникнуть у любого из живущих в тех же условиях, но у вашего сына все осложнено отсутствием иммунитета.

– У любого? – со сталью в голосе спросил Бамберли.

– Абсолютно! И похитители в своем письме сделали упор именно на этом!

Как только последние слова сорвались у него с языка, доктор понял, что зашел слишком далеко. Бамберли вскочил.

– Вы заодно с этими подонками! И не стоит этого отрицать!

– Я ничего такого не сказал!

– Но имели это в виду! – рычал Бамберли. – Можете высказывать свои вонючие трейнитские идеи в каком-нибудь другом месте!

Всего пару секунд в докторе шла борьба между желанием облегчить душу и высказать этому толстосуму все, что он думает, и желанием спасти гонорар и увеличить собственное благосостояние. Он сделал выбор в пользу второго варианта, более разумного – вскоре ему предстоял переезд в Новую Зеландию.

– Я не хотел вас обидеть, – произнес он мягким тоном. – Просто я должен был сказать, что сын ваш не страдает от чего-то… экстраординарного. Его не били, не морили голодом, не пытали. Он обязательно поправится.

Подозревая в словах врача наличие иронии, Бамберли во все глаза смотрел на него, после чего, подумав, спросил:

– Он что-нибудь говорил о своих похитителях?

– Да почти ничего, – ответил доктор со вздохом.

– Вы опять что-то недоговариваете. Но я знаю, как выбить…

– Ну что ж, – проговорил доктор, вновь облизав пересохшие губы. – Он, конечно же, упомянул эту девицу, Китти. Она, по всей видимости, его и лишила девственности.

– Лишила девственности! И кто? Проститутка!

– Но, сэр, он, вероятно, был не против, а даже наоборот! Женщина не может изнасиловать мужчину.

– А другие? Вы уверены в этом?

– А, вот вы о чем!

Доктор почувствовал, насколько ему трудно сдержать усмешку.

– Можете быть совершенно уверенным в том, что ваш сын не был объектом гомосексуальных домогательств.

– В противном случае я поотрывал бы этим ублюдкам головы! – прорычал Бамберли, глядя на часы. – Что еще Гектор успел вам сказать с тех пор, как попал сюда? Давайте, говорите. Полиция заканчивает осмотр места, где его удерживали, и тогда вам уж точно придется все выложить.

Доктор мялся. Наконец он сказал:

– Есть еще одно обстоятельство…

– И какое, черт побери?

– Он постоянно повторял, что его похитил Остин Трейн.

Доктор покачал головой и добавил с сомнением в голосе:

– Вряд ли это так. Скорее всего, это у него от температуры.

Сдвиг в акцентах

Все мы, конечно, знаем, каким отличным подспорьем для тех, кто стремится похудеть, является продукт «Ленабикс», являющий собой идеально сбалансированное сочетание питательных веществ, оздоравливающих витаминов и искусно избранных транквилизаторов! Но приходило ли вам в голову, что наш продукт является отличным ответом на вопрос, который все чаще и чаще приходит в голову современной домохозяйке, у которой нет проблем с избыточным весом? «Чем я могу скомпенсировать дефицит продуктов в доме, особенно в условиях ограниченного семейного бюджета?» Да, ответ только один: это «Ленабикс»! За относительно невысокую цену вы получаете отличный питательный продукт с полным набором необходимых витаминов, и, что самое интересное, «Ленабикс» поможет не только накормить, но и успокоить вашего малыша, если среди ночи он проснется и попросит есть, вернуть ему спокойный, освежающий сон. «Ленабикс» для вас – на все случаи жизни! «Ленабикс»!

И преданы враги мои во власть мою

О, чудесно! Бесподобно, невероятно, фантастика, обалдеть! У Петронеллы Пейдж ни для одной части речи уже не осталось превосходных степеней. И как ей теперь выразить то, что она чувствует? А ведь могла и проворонить свой шанс – не взять трубку, когда зазвонил телефон, а она в этот момент разносила все в пух и прах оттого, что ее дом уже третий раз за месяц подвергли обыску. Господи! Да трейнитов нужно искать там, где они реально обитают, – в трущобах!

И все-таки ей повезло – тем более что на имя Пег Манкиевич сработали самые тонкие струны ее профессиональной памяти, и вот – о-ля-ля! Сам Остин Трейн! Реальный, не самозванец! Вся страна ждала, когда этот человек явится на ее шоу и прервет молчание после сорока месяцев добровольной ссылки. Исследовательский отдел вышел на нее с этой провокативной цифрой – сорок, и это был удар в точку, благодаря библейским ассоциациям. Да, эта цифра была, что называется, нагружена смыслами – и базовыми, и побочными. Сорок дней изливал дождь на землю Господь Бог, сорок дней искушал Спасителя демон зла, сорок недель…

– Зрители подумают, что ты притащила на шоу самого Иисуса! – шипел Ян Фарли во время обычных перебранок, сопровождающих работу над сценарием шоу.

– И что? Так оно и есть!

Ян умирал и вновь оживал. А что, команда палачей тоже готовится? Но Петронелла не собиралась устраивать распятие во время первого шоу, хотя Ян на это и рассчитывал, и ей пришлось два дня убеждать его, а через него – и Большого Босса в том, что это непрофессионально. Распятие должно состояться во время второго раунда – разве они не слышали о такой вещи, как право на ответ?

Но зацепят ли они зрителя?

Никогда за всю историю телевидения ни один участник шоу не вызывал столь острого интереса. Это касалось и истории «Эй-би-эс», и истории самой Петронеллы Пейдж. Компания шла ва-банк. Готовясь к передаче, они задали исследовательскому отделу два вопроса: сколько человек, узнав, что на шоу приглашен Остин Трейн, собирается смотреть первый раунд, и сколько собирается смотреть второй – из тех зрителей, кто увидит первый раунд или же по какой-то причине его пропустит.

Количество зрителей зашкаливало – в обоих случаях цифра дошла до шестидесяти миллионов.

Естественно, как только по ящику показали анонс программы, пошли угрозы. Кто-то грозил взорвать студию, кто-то предупреждал, что вооруженные волонтеры ворвутся на передачу и устроят над Трейном самосуд за измену родине. Поэтому, чтобы избежать сбоев в самую неподходящую минуту, команда, готовящая программу, ввела особый режим на все студиях «Эй-би-эс» в радиусе пятисот миль от Нью-Йорка, проложила несколько наземных и УКВ-линий к своим главным передатчикам – чтобы за полчаса до объявленного времени у них была возможность выбора разных вариантов технического обеспечения шоу. После этого они выбрали точку, из которой будет вестись программа. Поскольку Трейн наотрез отказался выступать в записи, команда выбрала место, откуда никогда до этого не работала, – небольшой захудалый театрик, который студия купила для репетиций и который они все равно собирались обустроить перед осенним сезоном. Даже техники, которые монтировали кабели и устанавливали микрофоны, не догадывались, для чего готовится помещение. Не показались им странными и экстра высокие заработки – нынче осталось совсем немного специалистов их профиля!

– Шестьдесят миллионов? Нисколько не удивлен, – сказал Трейн, и его словами управляло отнюдь не завышенное самомнение. Говорить так у него были серьезные основания. Они с Петронеллой сидели в тщательно охраняемом пентхаузе, куда (за счет фирмы) поместил его Большой Босс, узнавший, что он живет вместе с Пег Манкиевич в дешевом отеле. Пег постоянно находилась рядом с Трейном. Словно телохранитель. Нет, не любовница: «Эй-би-эс», повсюду имевшая прослушивающие устройства, установила, что Трейн и Пег спали каждый в своем номере. Ничего удивительного, подумала Петронелла. Она сама была разочарована внешним видом Трейна – лысина во всю голову и жуткие шрамы на голове. Его манеру сидеть неподвижно, подобно статуе, она нашла отталкивающей – он не жестикулировал, когда говорил, едва двигал руками и головой. Ни табак, ни травка, ни кат его не интересовали. А из напитков он не пил ничего крепче пива или легкого вина, да и то – в малых дозах.

Пег была исключительно привлекательна. Но, как сообщили люди из исследовательского отдела, к ней было не подступиться.

– Еще несколько лет назад все было бы по-другому, – сказал Трейн. – Чтобы собрать такую аудиторию, телевизионщикам пришлось бы организовать поистине масштабное событие – посадку на Луну или трагическую смерть какой-нибудь важной фигуры. Но сегодня все не так. Люди практически не выходят из дома. В городах – потому что это опасно. В сельской местности… да куда там пойдешь теперь, в сельской местности? Из-за эпидемии закрылась половина кинотеатров, в том числе и на свежем воздухе, а они были основными центрами общения. В магазины люди ходят не чаще одного раза в неделю и закупаются так, чтобы хватило на многомесячную блокаду. Так что телевизор нынче – единственный контакт человека с окружающим миром.

Ага! Заговорил о мире. Значит, можно поймать его на вопросах о законе и порядке! Петронелла насадила наживку, забросила удочку и была вознаграждена.

– Люди боятся даже полиции, – продолжал Трейн. – Причем больше, чем преступников. Самые умные молодые люди усваивают этот страх с младых ногтей. Недавно, например, я видел результаты опроса среди молодых людей в возрасте до тридцати лет, и там сказано, что редко кто из них не ночевал в обезьяннике. Неудивительно, что в двенадцати городах страны введено и поддерживается военное положение.

– Но если полиция задерживает уклонистов, которые по определению являются преступниками…

– Уточним термин – их можно назвать скорее революционерами, и знают они об этом или нет, совсем неважно. Наше общество порождает преступность – так же, как кровь овцы питает клещей, которые живут на ее коже. Хотя со временем люди начинают задумываться: в чем больше выгоды – в сопротивлении или смирении. Сегодня деньги, получаемые от преступной деятельности, питают «Пуританина» – совсем как в далеком прошлом, когда награбленные пиратами сокровища становились основой благосостояния самых уважаемых ныне фамилий. Те же, кто уклоняется от военной службы, протестуют против системы, которая в равной степени уничтожает и индивидуальность, и среду ее обитания.

Ничего себе!

– И тем не менее люди, которые отказываются готовить себя к защите родины…

– Увы, армия занимается совсем не этим.

Петронелла позволяла Трейну перебивать себя. Ему не нужно было даже задавать вопросы – он ловко закапывал себя сам, выдавая продукт настолько качественный, что о таком она не могла и мечтать!

– Человеку свойственно, – продолжал Трейн, – защищать то, что ему дорого, – собственную жизнь, дом, семью. Но богатые и наделенные властью люди хотят, чтобы человек вел совершенно иную войну – войну ради их интересов; сами-то они своей жизнью и состоянием рисковать не собираются, верно? То есть человек должен положить свою жизнь и здоровье ради людей, которых он никогда не видел и никогда не увидит, более того, вряд ли захочет оказаться с ними в одной комнате! Когда человек воюет за свои интересы, его жестокость оправдана вполне понятной целью. Но чтобы воевать за цели чуждые, цели малопонятные, человек должен воспитать в себе жестокость совершенно иного свойства. Это – жестокость ради самой жестокости. Результат: общество должно защищать себя от своих собственных защитников, ибо то, что приветствуется на ратном поле, в условиях мирной жизни становится психической патологией. Человека значительно проще разрушить, чем восстановить – спросите об этом моего психиатра. И посмотрите на уровень преступности среди ветеранов различных вооруженных конфликтов.

Петронелла едва сдерживала себя. Если то, что Трейн говорит сейчас, он повторит во время самого шоу, это будет настоящей сенсацией, потому что ему удалось пнуть все ведущие политические партии, армию, почти все неправительственные организации, за исключением, может быть, одной-двух («Дубль-В», например), весь крупный бизнес, полицию, а также всех, кто до сих пор верит в силу и правоту истеблишмента (Трейн пнул даже «Пуританина», одного из спонсоров шоу Петронеллы Пейдж, хотя большинство из тех, кто принадлежал к «Синдикату» и с кем Петронелла общалась, были, как истинные романтики, скорее горды тем, что у их богатства и власти – пиратские, криминальные корни).

Именно так: это будет СЕНСАЦИЯ! Петронелла воочию видела синие и красные заголовки на первых страницах газет, которые появятся на следующий день после ее шоу.

Заметка на полях: организовать дополнительные линии телефонной связи и посадить усиленный штат телефонисток.

– И все-таки… – Петронелла выдержала паузу, – все-таки какое отношение вы имеете к людям, которые называют себя трейнитами, которые убивают мирных граждан, взрывают здания и автомобили и вообще ведут себя как банда безумцев?

– Никакого! – ответил Трейн. – Я ответственен за поведение трейнитов в такой же степени, в какой Иисус несет ответственность за события Варфоломеевской ночи.

А вот и еще одна обиженная организация! Продолжай в том же духе, детка!

– То есть вы против саботажа и поджогов?

– Я против условий, которые приводят людей к столь отчаянным действиям, и полагаю, что человек имеет право на праведный гнев.

– Вы полагаете, что анархия, нигилизм, братоубийственная война – все это может быть формой выражения праведного гнева?

– Это не братоубийственная война. Братом человека, который был отравлен пищевыми добавками фирмы «Мировая ферма», является не владелец этой фирмы, а несчастный африканец, готовый протянуть ноги от голода, потому что его маисовое поле было уничтожено войной. Братом человека, который половину своего дохода тратит на лечение своего ребенка, пострадавшего от генетической болезни, вызванной неумеренным уровнем содержания химикатов в пище, будет не владелец сети гипермаркетов, где эту пищу продают, а крестьянин в Лаосе, чья жена умерла во время аборта, ибо их будущий ребенок был зачат нежизнеспособным. Нет, это не братоубийственная война. Это война против врагов человеческого рода, которые, как это ни печально, тоже – технически – принадлежат к человечеству. Но ведь и раковые клетки, как ни крути, вырастают из обычных клеток человеческого организма!

Последние слова Трейна самым неожиданным образом зацепили Петронеллу. Она боялась рака. Одной из причин, по которым она решила не выходить замуж, был страх беременности, страх того, что в ее теле вдруг начнет расти и развиваться чужое и чуждое ей тело. И она прогнала эти мысли, заговорив намеренно резко.

– То есть, – сказала она, – вы оправдываете жестокость как хирургический инструмент?

– Люди, которые ввели жестокость в человеческий обиход, не имеют права жаловаться на жестокость своих оппонентов, как не может жаловаться курильщик, чья дурная привычка привела к раку легкого.

– Я думаю, такое право у них есть – как, допустим, у любого пациента, которому обещали искусного хирурга, а прислали мясника, – парировала Петронелла, которой понравилась всплывшая в ее сознании аналогия. – Отрезать руку, ногу, грудь (нет, грудь на шоу лучше не упоминать) – и оставить пациента инвалидом? Но если кто-то не может предложить лучшей альтернативы, он не имеет права вмешиваться.

– Но такая альтернатива есть! – сказал Остин Трейн.

Из-под его странным образом изогнутых бровей на Петронеллу пристально смотрели карие, словно пронизывающие все и вся глаза, и она вдруг почувствовала, что комната, где они сидели, утратила стену и расширилась до пределов Вселенной.

Конечно, Петронелла видела Трейна и раньше – на научной конференции, где он выступал в качестве приглашенного докладчика, на телевидении в период его пусть и скандальной, но известности. Несмотря на лысину, на то, что внешность его с тех пор сильно изменилась, Петронелла знала, что Трейн не является подделкой, задолго до того, как люди из исследовательского отдела сверили его отпечатки пальцев с теми, что были в распоряжении ФБР, чтобы, соответственно, подкупать кого надо, а не бог знает кого. Петронелла помнила его как сильного и остроумного оратора с мощным, проникновенным голосом, всегда готового дать сдачи. Однажды, например, он послал в нокаут человека, защищавшего отрасль, выпускающую пестициды, произнеся фразу, которую до их пор вспоминают на вечеринках: «Получается так, будто Господь Бог на восьмой день творения позвонил лично вам и сказал: Ладно, по поводу насекомых я передумал. Травите!»

Да, впечатление то же самое, и впечатление сильное! И тем не менее тысячи людей могут быть иного мнения, и если вдруг окажется, что целое шоу она отдала человеку, который был не больше чем…

И вдруг Петронелле показалось, что в этих темных глазах вспыхнул яркий свет – словно замкнулась электрическая цепь. Она сидела, словно загипнотизированная, словно она была птицей, а Трейн – змеей. Позже ей так и не удалось восстановить детали того, о чем он с ней говорил; она помнила только, что дольше десяти минут сидела ошеломленная, потерянная для внешнего мира, полностью поглощенная им, и только им. И еще перед ней потекли образы, всплывшие из мертвого, давно утраченного прошлого: ее рука, омываемая чистой, божественно прохладной речной водой, в которой мельтешат крохотные серебристые рыбки, щекоча ей пальцы; хрустящая плоть спелого яблока, такого сочного, что его сладкий сок стекает у нее по подбородку; высокая трава, скользящая меж пальцев ее босых ног; дерн настолько мягкий и пружинистый, что кажется, не идешь по нему, а летишь, словно во сне, медленно и плавно, будто ты уже на Луне, а не в саду родительского дома. А еще – небо, пронзенное рвущими сердце кинжалами красно-багрового заката и окаймленное сверху яркими стальными облаками, а с другой стороны, на темнеющем востоке, – алмазные россыпи вечерних звезд; нежный ветер, ласкающий ее волосы и щеку, несущий с собой аромат и лепестки цветов; снег, пронизывающий холодом ладони, в которых она лепит белый хрустящий снежный ком; темные аллеи, куда заходят лишь влюбленные; сливочное масло, подобное слитку мягкого золота; брызги океанского прибоя, свежие и чистые, как острие топора, надежного и безопасного – в том случае, когда он в надежных руках; круглая разноцветная галька на краю бассейна; дождевые капли, которые несут с собой аромат чистого озона, скользят по полуоткрытым губам и утоляют жажду… И только одно желание, настойчивое и острое: что-то нужно сделать, чтобы вернуться туда!

Она плакала. Слезы, словно муравьи, скользили по ее щекам. И, поняв наконец, что Остин Трейн уже некоторое время сидит молча и смотрит на нее, она проговорила:

– Но я ничего этого не знала! Ничего! Я родилась здесь, в Нью-Йорке, и здесь же выросла.

– Но, может быть, следует узнать? – мягко спросил Остин Трейн.

В день шоу Петронелла проснулась уже днем – рабочий график предполагал поздний подъем. Мышцы на ее щеках были напряжены до судорог – всю ночь она улыбалась во сне.

И вдруг на нее обрушилась реальность: сегодня вечером у нее шоу, и от нее ждут совершенно определенных вещей!

Чтобы не провалиться назад, в эти соблазнительные сны о мире невозможном, мире с чистой землей, зелеными деревьями и солнцем, омытым только что прошедшим дождем, Петронелла села и, протянув руку, взяла с ночного столика сигарету, но не зажгла, а, нахмурившись, принялась крутить ее в пальцах.

Вокруг нее лежал реальный мир: с манхэттенским воздухом, которым можно дышать разве что по жизненным показателям, с продуктами в манхэттенских магазинах, которые в целях безопасности лучше не покупать, с манхэттенским дождем, от которого платье через мгновение становится грязным и липким и который заставляет химчистки в дождливые дни работать круглосуточно. А этот постоянный шум, а эта суета, а эти мощные хлопки, которые издают сверхзвуковые самолеты, вылетающие из аэропорта Джона Кеннеди! А террористы, тут и там закладывающие бомбы, да и полиция, их преследующая!

Увы! Ее обманули, ввели в заблуждение, загипнотизировали! Тот, иной мир не мог существовать. То была просто несбыточная мечта о земле обетованной!

О, если воображение Трейна способно создавать подобные образы, да он еще и обходится без наркотиков! Вот это сила!

Наконец она взяла телефонную трубку и позвонила Яну Фарли.

– Ян, милый, – сказала она. – Я тут подумала… Люди, которые понадобятся нам для второго шоу, для распятия…

И тем не менее вчерашние видения не оставили Петронеллу. Когда эхо ее обычного приветствия затихло и на мониторах пошли рекламные ролики ее спонсоров, она стала смотреть их без обычного удовлетворения. Эксклюзивные фильтрующие маски? Но мы родились на этой планете – почему, прежде чем заполнить легкие воздухом, мы должны его очищать? Паровые автомобили? Но зачем нам автомобили, если по траве так приятно ходить? Петронелла помнила историю английского атлета, который пешком прошел всю Америку от океана до океана, протестуя… Это случилось много лет назад, и Петронелла забыла, против чего он протестовал… Против войны?

И, наконец, ролики от «Пуританина». Этот пункт ее беспокоил более всего. Трейн в своей простой и логичной манере сообщил, что трейниты собираются стереть «Пуританина» с лица земли. Вероятно, расстаться с «Пуританином» было бы умно с политической точки зрения. Хотя следует дождаться окончания контракта – «Синдикат» мстителен.

Ей хотелось взять интервью у кого-нибудь из сгоревшей под Денвером трейнитской общины. Но, конечно, пока в спонсорах у нее «Пуртанин», об этом не может быть и речи…

Но почему, черт побери? Неожиданно, в течение одной только минуты, она полностью изменила все решения, которые приняла по сегодняшнему шоу. Трейн здесь, рядом с ней, в строгом зеленом (а каком еще?) костюме. А она – в бело-голубом. Цветовые нюансы, детка! Как много они значат в нашем деле! А задник? Сперва – панорама покрытых белым снегом горных вершин, затем берег лазурного моря, обсаженный пальмами, потом поле с колыхающимися на ветру волнами пшеницы, лес…

Именно так! И черт с ними, с командой палачей. Пора распятия еще не настала. С распятием – потом, позже… «Сегодня мне нужно понять, сработает ли здесь его харизма и надолго ли ее хватит».

Потому что другого шанса у нее не будет.

И совершенно неожиданно Петронелла успокоилась, почувствовала, что она полностью контролирует и себя, и ситуацию в студии, хотя минуту назад нервничала даже сильнее, чем в тот, первый вечер, когда она только начинала свое авторское шоу. Она посмотрела вперед – но не на телесуфлера, а в аудиторию. Интересно, а как они отреагируют на то, что сейчас начнется? Одному только Господу известно, скольких солидных, значительных людей она пригласила на сегодняшний вечер – в каждом ряду по дюжине известных лиц: звезды «Эй-би-эс», топ-менеджеры компании, в своем полном составе группа «Язык тела», занимающая первую строчку в хит-параде, Большая Мама Прескотт с третьей строчки, несколько крупных ученых, писатель, кинорежиссер, модный фотограф, психоаналитик, олимпийский чемпион, самая дорогая в Нью-Йорке девушка по вызову…

Ей не терпелось потереть руки от удовольствия – сколько же людей сейчас прильнули к телевизору и ждут! Отлично сработали анонсы, которые по тридцать раз на дню шли на экране, а еще и День труда постарался – после него у людей, как правило, денег в обрез, и из всех развлечений остается лишь телевизор.

Петронелла вдохнула – впрочем, не слишком глубоко – и произнесла, как и планировала, всего два слова (просто представила человека, вот и все!):

– Остин Трейн!

И вдруг…

Это было как проникающий удар ножа в спину, чуть ниже левой лопатки, прямо в сердце. Она поняла: что-то в студии не так. Происходит что-то не то, причем на глазах многомиллионной аудитории. Охрана! Где эта чертова охрана? Почему она пустила эту троицу, что идет по центральному проходу, привлекая всеобщее внимание? Один из них одет в черный костюм, другой – в голубой, третий – в серый.

У поперечного прохода они разделились. Черный повернул направо, серый налево, а голубой, видимо, главный, пошел прямо на Петронеллу, держа в руке лист белой бумаги с каким-то текстом.

И заговорил, не дав ей произнести ни слова.

– Остин Трейн? – сказал он.

– Что? – прошептала она, выбитая из своей колеи этим вторжением настолько, что даже забыла о микрофоне в спинке кресла, который связывал ее с Яном Фарли.

– Я агент Федерального бюро расследований, – сказал голубой. У него был сильный, звучный голос, который нес его слова прямо в микрофоны, стоящие перед Петронеллой и Остином, и дальше – в динамики миллионов телевизоров по всей стране.

– Я имею ордер на арест Остина Трейна, подозреваемого в организации похищения Гектора Руфуса Бамберли с целью лишения его гражданских прав, в покушении на личную свободу похищенного, а также причинении вреда его здоровью…

Здесь агент сделал паузу, сознавая, что некоторые из слов, которые он собирался произнести, не входят в стандартный телевизионный лексикон.

– …причинении вреда здоровью, – продолжал голубой, – которое состояло в заражении похищенного гепатитом, сифилисом, гонореей и другими опасными заболеваниями. Я прошу меня простить, мисс Пейдж, что прерываю ваше шоу, но я должен произвести арест. Мисс Пейдж?..

– Мне кажется, мисс Пейдж потеряла сознание, – сказал Остин, поднимаясь со своего кресла и протягивая руки, чтобы на них надели наручники.

Потом, когда Петронелла пришла в сознание, она услышала, как Ян Фарли злобно шипит у нее над ухом:

– Похититель! Пыточных дел мастер! Бог знает, кто еще – может быть, даже убийца! И ты собиралась сделать из него героя? Не отрицай, это видно по твоим глазам!

А вот и список, хотя и не полный

Бледное, мутное небо закрыло Америку.

Повсюду, то тут, то там, – сомневающиеся, нерешительные голоса:

– Но ведь так было не всегда, верно?

И другие голоса, в которых звучит едкое презрение:

– Перестаньте трепаться про добрые старые времена! Не было таких!

Внутренний цензор переписывает историю, но на глазах его – не розовые, а серые очки.

И вот что получается, если идти сверху вниз.

Мертвые спутники.

Отделившиеся первые и вторые ступени ракет. Главным образом вторые.

Фрагменты взорвавшихся на орбите космических аппаратов.

Экспериментальные материалы, такие, например, как отражающие свет медные иглы.

Продукты сгорания ракетного топлива.

Экспериментальные субстанции, предназначенные для реакции со стратосферным озоном, такие, как, например, натрий.

Радиоактивные отходы с невысоким уровнем радиации.

CO_2.

Продукты горения авиационного горючего. Радиоактивные отходы со средним уровнем радиации. Соединения серебра, вызывающие дождь.

Дым.

Диоксид серы.

Соединения свинца.

Меркаптаны и прочие источники дурного запаха.

Автомобильный выхлоп.

Продукты горения тепловозного топлива.

Дым, в еще больших количествах.

Местные выпадения радиоактивных осадков.

Радиоактивные выбросы как случайные результаты подземных ядерных испытаний.

Океанический фтор.

Азотная кислота.

Серная кислота.

Канализационные стоки.

Промышленные отходы.

Моющие средства.

Селен и кадмий из горных выработок.

Дымы, производимые сжигающими пластиковый мусор заводами.

Нитраты, фосфаты, соединения ртути из «искусственно улучшенной почвы».

Нефть.

Производимые из нефти инсектициды. Дефолианты и гербициды.

Радиоактивное заражение подземных резервуаров воды как результат подземных взрывов. Агент заражения – тритий.

Свинец, мышьяк, буровая грязь, сажа, асбест.

Полиэтилен, полистирол, полиуретан, стекло, жестяные банки.

Нейлон, дакрон, вискоза, терилен, стилен, орлон, прочие искусственные волокна.

Отходы.

Мусор.

Бетон и цемент.

Значительный объем коротковолновой радиации.

Канцерогены, тератогены и мутагены.

Многокомпонентные яды.

Гормоны, антибиотики, добавки, медикаменты.

Наркотики.

Соланин, щавелевая кислота, кофеин, миристицин, антигипотонические амины, сульфат меди, нарингин, спорынья.

Ботулотоксин.

Горчичный газ, хлор, люизит, фосген, прусская кислота.

T, Q, GA, GB, CD, GE, GF, VE, VX, CA, CN, CS, DM, PL, BW, BZ.

CO.

И это – далеко не полный список!

Общий обзор

Филип Мейсон сидел в своем офисе. Все выходные он был занят скопившейся массой бумажной работы, и теперь, казалось, он все разгреб. Но успокоения не почувствовал: с недавнего времени его начали беспокоить несильные, но постоянно возвращающиеся боли в суставах, особенно коленных и локтевых. Когда он возился со своей… со своей гонореей, то, собирая разную информацию по поводу болезни, наткнулся на один из ее симптомов – суставную боль.

«Но ведь Дуг уверял, что я полностью здоров! О господи, пусть это будет не артрит! Артрит в тридцать два года? Такого не бывает!» (Хотя, строго говоря, ему уже почти тридцать три…)

– Братья и сестры! Мы собрались здесь, перед ликом Господа нашего и в окружении друзей, чтобы оплакать безвременную кончину Тика Ван Кво, которого многие из вас знали как Тада. И хотя (в чем не было его вины) он страдал многими заболеваниями, он был дорог всем нам своей добротой, прекрасным характером и непобедимым духом. Мы надеялись, что Тад еще долго пребудет с нами, чего, увы, не произошло…

О черт! Еще один охранник свалился! Который из них на этот раз? И на что жалуется? Хотя вряд ли у нас из-за его болезни будут проблемы. Наверняка обычное похмелье. Завтра будет как огурчик!

– Вы – миссис Лора Винсент? Присядьте, пожалуйста! Как вы, очевидно, знаете, в штате Невада существует установление, согласно которому всякий, на кого была подана жалоба в том, что он или она осуществил или осуществила передачу венерического заболевания, должен (или должна) быть в обязательном порядке госпитализирован. В вашем случае, как это ни печально, мы имеем пять жалоб от разных людей.

РЕЦЕПТ

Пациент

Мистер/

Миссис/ Фелиция Вон

Мисс/

Ребенок

Адрес

Сальвеомицин, 30 капсул по 250 мг

4 раза в день

Врач Сквиггл

ХОАКИН:

Незабвенной памяти Роджера, Белинды и Тедди, ставших жертвами неспровоцированного нападения жестокого маньяка. Да упокоятся они в мире!

* * *

Том Грей, сдержанно, но красноречиво проклиная все на свете, сидел в своем офисе в здании «Треста Бамберли». На потолке все еще зияла трещина, хотя к его состоянию она не имела отношения. Грей вообще редко ругался, но на этот раз его мучил панариций на указательном пальце правой руки, и он уже восемь, а то и девять раз за день ударил не по той клавише компьютера.

Уважаемый мистер Чалмерс! Прилагаем чек на четырнадцать тысяч семьдесят пять долларов двадцать три цента в обеспечение Вашей жалобы на нашу компанию по поводу опечалившей нас всех кончины Вашего сына Уильяма. Задержка в исполнении связана с эпидемией, в значительной мере сократившей в последние месяца штат нашей компании.

– Энджи? Это Денис. А Дуг дома?.. О, конечно, для него этот какой-то кошмар. Но завтра он будет в офисе, верно? Отлично! Да нет, ничего серьезного. Просто голова болит и тошнота. Странно, я никогда не страдала мигренью.

Беспорядки в Западном Нью-Филморе. Группа «Язык тела» отменила назначенный на сегодня концерт из-за острого фарингита, поразившего главного вокалиста.

– Да, это автомастерские Марта. О, боюсь, что нет… Он в больнице, с обширными ожогами после взрыва, который у нас устроили трейниты.

САЛОН КРАСОТЫ «НАНЕТТ». ЗАКРЫТО.

ОБ ОТКРЫТИИ БУДЕТ СООБЩЕНО ОТДЕЛЬНО

Склад компании «Проссер». Пит Годдард болезненно морщится – проклятая изжога. Наверняка от нервов. Но звонить доктору Макнейлу не стоит; тот наверняка на вызовах по поводу тифа. И Пит продолжает глотать таблетки, купленные в аптеке. И – кое-что еще…

– О черт! Еще один комплект фильтров!

Благодарим Вас за Ваше недавнее письмо, адресованное мистеру Стейси. Но, к сожалению, мистер Стейси умер в 1974 году. Мистер Шварц, наш менеджер, рад будет встретиться с Вами по возвращении из Мексики. Правда, как нас только что информировали, он заболел и не сможет вернуться до конца месяца.

РОЗЫСК ВОЗМОЖНЫХ НАСЛЕДНИКОВ. Любой, имеющий претензии на имущество Стэнвея, Брайана Андерсона, не оставившего завещание, должен обратиться…

Сидя в своем убогом гостиничном номере, Пег Манкиевич кипела от негодования и щедро делилась своими эмоциями с пишущей машинкой. Стояла жара, и она сбросила с себя все, кроме трусиков – их нужно было оставить по известной всем, но тщательно скрываемой причине.

В этом месяце все протекало как-то слишком долго и болезненно. Обычно все заканчивалось быстро, но в этот раз был уже девятый день, а кровь все еще шла. Нужно будет сходить к гинекологу. Хотя сейчас придется обойтись обезболивающими таблетками. У Пег срочная работа.

Они лишили Трейна возможности общаться с внешним миром. Конечно, они это отрицают – говорят, он сам не хочет никого видеть, даже адвоката. Грязные лжецы! (Правда, если в результате полученного шока у него обострятся старые проблемы, может случиться второй, более тяжелый, срыв…)

Нет! Они врут. В этом Пег была убеждена и готова была сказать об этом любому, кто согласится слушать. Что касается возможных слушателей, то половина страны такого же, как она, мнения.

Время от времени, оторвавшись от машинки, она яростно чесала воспаленное пятнышко на левом запястье.

– Зена, милая… Зена! О господи, когда, наконец, здесь появится этот вонючий доктор?

В ПАМЯТЬ ОБ ИСААЙЕ ДЖЕЙМСЕ ПРАЙСЕ УИЛЬЯМСЕ, РОЖДЕННОМ В 1924 ГОДУ В КАРДИГАНШИРЕ, УЭЛЬС, УБИТОМ В ГУАНАГУА, ГОНДУ… (все последующее стерто, включая и слова «артиллерийским снарядом»)

…настолько успешно, насколько это соответствовало прогнозам его личных врачей. Хотя, если верить неофициальным источникам, Президент страдает от…

…в Центральное полицейское управление. Хотя мы понимаем, насколько сложной является ситуация в вашей стране, мы НАСТАИВАЕМ на том, чтобы вы ответили на наши письма от 2 мая, 3 июня, 19 июля и 11 августа. Желание нашего сына Леонарда состояло в том, чтобы его тело, если с ним что-либо случится, нашло успокоение в нашем фамильном склепе.

– Эти судороги меня убивают! Поставьте мне еще один укол, или я не смогу вечером вести шоу.

– Укол лишь усугубит проблему, мисс Пейдж. Вы просто заснете перед камерой.

Триста шестьдесят тысяч поклонников собрались в Нэшвиле на похороны Большой Мамы Прескотт, умершей в Нью-Йорке от пневмонии, осложненной ожирением.

– Следующий… О черт, это опять вы, Трейн! Ладно, садитесь и уройте меня своим убийственнейшим словом! Меня, простого малообразованного тюремного врача! Что? Опять урчит в животе? Ваша тонкая организация не выносит тюремного рациона? Эй! А ну-ка, встать! Встать, я сказал! Это – ПРИКАЗ! Эй! Сестра! Быстрее!

Американский герой: Джейкоб Бамберли.

Отчет о его последних днях. Автор – Гэйлорд Т. Эллиот

(перепечатано из «Патриота Колорадо»)

В ресторанчике «Говард Джонсон», который еще не вполне залечил шрамы от недавних беспорядков, учиненных местными жителями в связи с ростом цен, сидит Хью Петтингилл. Маски на нем нет, несмотря на жуткий запах, царящий внутри, но и без маски его не узнать из-за мокрых болячек вокруг рта. И тем не менее он опасливо озирается, один за другим отправляя в себя горячие пирожки – единственное, чем может сегодня побаловать ресторан.

Кофе ужасен. Может быть, это вовсе и не кофе? После начала нашествия джигра пришлось сжечь почти все плантации кофе, и вместо кофе теперь подают напиток из желудей.

Еще пару-тройку глотков, и он сваливает. Господи, только бы выдержала машина!

В СВЯЗИ С НЕОЖИДАННОЙ КОНЧИНОЙ ПРЕЗИДЕНТА НАЦИОНАЛЬНОЙ СТРАХОВОЙ КОРПОРАЦИИ «ГОРОД АНГЕЛА» ТОРГИ ПО ЕЕ АКТИВАМ ПЕРЕНОСЯТСЯ НА СЛЕДУЮЩИЙ ЧЕТВЕРГ.

Имя: БУРХАРДТ Бэйрд Толливер

Адрес: 220 2С Уидбум

Основания для требования: СМЕРТЬ в результате остановки сердца

Бенефициар (если не назван выше): вдова

Дорогая Люси!

Как давно я не получал от тебя писем! Я знаю, это не лучшее в мире место для почтовых отправлений, но, когда почтовый самолет прилетает сюда впервые за два года, это действительно событие! Напиши мне как можно быстрее. С нетерпением жду того дня, когда я вновь увижу тебя в Окленде, вдали от этого белого полярного безмолвия.

ПО ЗАЯВЛЕНИЮ иждивенцев Обоу, Ипполита (майора), в возрасте 24 лет, умершего в Ношри в результате огнестрельного ранения,

ПРИНЯТО РЕШЕНИЕ: в пенсии отказать, так как смерть наступила не в период активного исполнения служебных обязанностей.

– Как тебя зовут? Пожалуйста, я хочу тебе помочь! Как? Кто ты? Как твое имя?

– Мауа. Хочешь перепихнуться, солдатик? Двадцать пять франков за раз, сто франков за ночь, детка!

– Да она спятила, как все тут! Эй, кто-нибудь, возьмите… Эй! Пусти, маленькая тварь! Эй!

ЭТО ПОСЛЕДНЯЯ ВОЛЯ И ЗАВЕЩАНИЕ МИСТЕРА БЕРТИЛА ОЛАВА СВЕНССОНА, проживающего по адресу 45, Васагатан, Мальмё, который, будучи в трезвом уме и твердой памяти (слухи о том, что он пробовал отравленную пищу в Ношри, являются лишь слухами), намеревается сознательно прервать свою жизнь, ибо диагностировал у себя не поддающийся терапии штамм трахомы, который неизбежно приведет его к полной слепоте. НАСТОЯЩИМ ЗАВЕЩАЮ…

– О господи! – сказал он.

И повторил:

– Господи! Неужели наш мир…

– Летит в тартарары? – предположила она и, когда он не согласился, кивнула – именно так!

Она не смотрела в его сторону. Ее взгляд был сосредоточен на танках и бронемашинах, которые сужали кольцо вокруг бунтовщиков, доведенных до крайности голодом и отсутствием еды. Случайный камень попал к ним в окно, и они заклеили расходящиеся лучами трещины, чтобы воздух с улицы не проник внутрь.

– Не могу же я идти в Сенат с этой торчащей из меня долбаной трубкой, – прорычал Хоуэлл.

– Я понимаю, – вздохнул врач. – Но тут уж вы выбирайте – либо вы еще поживете и станете губернатором, либо через две недели умрете.

– Неужели все так плохо?

– Сенатор, попробуйте пару дней ни разу не сходить в туалет по малой нужде, и тогда вы поймете, нужен вам катетер или нет.

– Ну, и к чему, в конце концов, мы придем?

– Пока не знаю. Я жду результатов анализа, но иногда это длится до десяти дней.

Генерал Кайка неспособен исполнять обязанности командующего в связи с тяжелой болезнью, а потому командование вооруженными силами принял на себя полковник Йоку Амнибаду. Бригадир Плитсо, который, по слухам, является законным преемником генерала, находится в Швейцарии на обследовании.

Джинни Годдард пытается отмыть ветровое стекло машины. Утром она отвозила Пита на работу, и дворники не смогли справиться с липкой грязью, выпавшей вместе с дождем. А она собиралась в пренатальный центр, и, естественно, ей нужно хорошо видеть дорогу. У нее непрекращающаяся тошнота, нужно решить – делать что-нибудь или смириться с этим.

Правда, счет уже вырос настолько, что…

Но ведь все это ради ребенка, а не ради нее самой!

* * *

– О, незачем волноваться, миссис Мейсон. Весьма обычная в наши дни вещь, блефарит, воспаление век. Никакого отношения к косоглазию вашей дочери не имеет. За последний месяц я наблюдал более двадцати подобных случаев. Я дам вам записку к вашему доктору. Это – доктор Макнейл, верно? Пусть он…

– Номер, по которому вы звоните, не является рабочим. Прошу вас повесить трубку.

….

– Номер, по которому вы…

….

– Номер, по…

…

– Слушаю вас. Чем могу помочь?.. Да, сэр, но вы должны понять, что у нас не хватает работников… Да, сэр, в чем проблема? У меня много других линий. Можно по буквам? Х-Е-Н-Л… Хенлоу. Да, сэр, секундочку. А, вот она. Все звонки на этот номер переводятся на… А это что? Сэр, у меня здесь сообщение. Сказано, что ее сестра присматривает за их маленькой дочерью, пока она не выйдет из больницы. Я не знаю, сэр, но сообщение датировано… Мне очень жаль… Всегда к вашим услугам…

Сучий сын!

В своем офисе, за шикарным антикварным столом, сидит доктор Клейфорд. Звонит телефон.

– Да? Нет! Я не буду разговаривать с женой, пока не закончу утренний прием. Пусть подождет. Она знает, что меня нельзя отрывать от работы.

Он положил трубку и посмотрел на дверь, пытаясь предположить, кто из пациентов будет следующим. Но картинка поплыла, а в уголке правого глаза появилось это болезненное ощущение.

Забавно.

Как будто плывешь.

А этот шум? Нужно пожаловаться в полицию.

– Доктор! Доктор!

Какая боль! В носу и челюсти. Явные симптомы…

– Сестра! Мне кажется, доктор мертв!

Роланд Бамберли, сидя в своем офисе, подписывал письмо своему юристу. Речь шла о том, стоит ли подавать иск к компании «Митсуяма» по поводу дефектов, обнаруженных в поставляемых ими водоочистителях, и расторжения контракта. Неожиданно руку его свела судорога, и он не смог закончить подпись.

Бамберли потряс рукой и вновь принялся за дело, пытаясь вывести: «Бамб…».

И вновь, без предупреждения, почувствовал резкую боль. Он посмотрел на руку, сжимающую авторучку, и с удивлением увидел, что пальцы на этой руке у него белы как снег. Он попытался их распрямить, но ручка упала на письмо и оставила на нем большую длинную кляксу. Придется письмо перепечатать.

Но самих пальцев Бамберли не чувствовал – только боль от судороги.

Он протянул левую руку к правой ладони и принялся массировать побелевшие пальцы. Прошла минута, другая… Прошла и боль.

– Оставь этот мяч в покое! Это мяч Рика!

– Что? Да знаю я! Но ведь Зена говорит, что Рик ушел и не вернется.

– Еще как вернется! Так что отдай мяч. Вот так. Теперь я положу его на место, и, когда Рик вернется, он найдет все игрушки на своих местах. Фу, какой ты плохой!

Не нужно было мыть ногу в морской воде, думал Таб. Но когда наступаешь на ржавый гвоздь, торчащий из доски, а в клинику путь тебе заказан…

Он заставил себя забыть о боли, о воспалении и о гное, сочащемся из ранки. Еще один прохожий поворачивал за угол. Таб поплелся навстречу ему.

– Послушай, приятель, можешь дать…

– Нет!

БЕЗ ВАС МИР ВОКРУГ НАС БЫЛ БЫ СКУЧЕН И НЕВЕСЕЛ!

МЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ДЕЛАЕМ ВАЖНУЮ РАБОТУ!

Это шутка! Наилучшие пожелания Мелу в связи с выздоровлением от всей офисной банды.

Уважаемый сержант Татум!

Раз сообщить Вам, что с учетом Вашей долголетней и безупречной службы Вам назначается пенсия в 48 процентов от обычной пенсии по старости. Я искренне желал бы увеличить данный процент, но, как я полагаю, Вы видите разницу между ранением на службе, которое предполагает досрочное увольнение, и бытовым заболеванием, даже таким серьезным, как полиомиелит.

На всех стенах – от Калифорнии до Новой Шотландии – красуется один и тот же лозунг, либо написанный краской, либо нацарапанный, либо выведенный мелом: ОСТАНОВИСЬ, ТЫ МЕНЯ УБИВАЕШЬ!

– Вместо объявленной программы, перенесенной, к сожалению, на более позднее время в связи с болезнью ключевого персонала наших нью-йоркских студий, мы предоставляем вам шанс посмотреть…

Терри Фентон? Сепсис (что-то попало в порез на пальце, когда он возился с прической Петронеллы и неловко махнул бритвой – она перестала ходить к Гвидо, когда нечто ужасное было обнаружено в воде, которой он мыл ей голову).

* * *

Ян Фарли? Бронхит (он забыл маску дома, все автоматы, торгующие масками в вестибюле телекомпании были пустыми, и он слишком долго ждал такси).

Лола Краун? Воспаление уха и околоушных желез (обычная терапия против мононуклеоза не работает, поэтому здесь что-то другое; с антибиотиков ее сняли, вся надежда на сульфаномиды).

Марлон? Проводит время, то и дело бегая от постели Терри к унитазу и обратно (смог убедить врача, что лечить его бесполезно, постоянно терроризируя последнего мрачными новостями о состоянии своего геморроя; ему нельзя доверять больных – бесполезен в реальных ситуациях, с болью и кровью; жаль, что он не знает, что такое кислотная диарея).

И все прочие – от Большого Босса до последнего клерка.

Так же, как и повсюду.

– Мистер Гринбрайер! Послушайте! Вы не будете возражать, если вашим секретарем станет мужчина? Мы прочесали все агентства по найму в городе, но увы!

– Безработный актер, сэр. Уволен из-за сокращения программ на «Эй-би-эс»…

– О, настоятельно рекомендую, сэр… Да, сэр. Которые пилюли – зеленые или голубые?

Имя: МЕРФИ Фелан Августин,

МЕРФИ Бриджет Эймни Отодоль

Адрес: Вестфарм, Балпенни. Уотефорд, Ейр

ОБРАЩЕНИЕ ОБ ИММИГРАЦИИ

В СОЕДИНЕННОЕ КОРОЛЕВСТВО: ОТКАЗАНО

Священник с сомнением посмотрел на обширные синеватые ссадины на своих руках. Потом поднял рясу и осмотрел ноги. Там тоже были ссадины и синяки.

Почему эти служащие Сатане «Тупамарос» не пошли до конца и не повесили его, как они повесили этого американца, Ханнигана, а потом – и майора?

А, он ведь совсем забыл! «Тупамарос» давно ушли.

Когда они покинули эти места, многие люди в лагере стали поговаривать о том, чтобы отправиться домой. Правда, каким-то образом они ничего для этого не предприняли – некоторые же просто легли и потом уже не шевелились. И у всех были эти черные пятна под кожей и кровоточащие рты.

Это все из-за еды, как сказали «Тупамарос». Но человек не должен слушать сыновей дьявола.

Он увидел москита, хотел было прихлопнуть, но промазал, после чего уже не смог вспомнить, о чем до этого думал.

Алан Проссер вошел в офис после визита в больницу, где у них опять были проблемы с фильтрами.

– Дороти! – сказал он. – Что у вас с глазом? Он же опух!

– Пустяки! Ячмень, – сказала она сухо. – Имела глупость умыться с отключенным фильтром, и что-то попало в корень ресницы. Но, уж если на то пошло, у вас вид тоже не блестящий.

– Это вы в точку! Уже который день еда во мне не задерживается. Придется днем навестить Дуга. Или завтра утром. Господи, сколько писем! Почти килограмм!

– Доктор Фаркор?.. О, доброе утро, Алек! Это Энджи Макнейл. Дело в том, что у Дуга небольшой…

Кашляет.

– О, простите. У него небольшой кашель.

Кашляет сама, долго и натужно.

– Нет, спасибо! Дуг мне дал… Дал кое-что. Это, я думаю, от пыли.

Кашляет.

– Но вот по какому поводу я звоню: у Дуга в больнице остались пациенты, и… о черт!

Заходится в кашле.

– О, простите!.. Что? Мерилин уже вам звонила? Черт… Простите! Вы не знаете, кто бы мог его подменить?

Кашляет.

– Вы уверены? Вообще никого? Дуг думал, может быть, кто-нибудь из офицеров академии ВВС? Что у них? Вы шутите? Свинка? И надолго у них карантин?

(Как будто целое ведро речного песка высыпали в недра сложной машины. Вышло из строя огромное количество людей, от которых зависит работа этой машины, а также многие миллионы тех, от кого мало что зависит, но все-таки… На Центральной фондовой бирже отложены торги по активам компании «Город Ангела», «Треста Бамберли», завода «Плодородие», сети супермаркетов «Пуританин» и многих, многих других…)

– Леди! Мне глубоко наплевать, в какую дырку они к вам лезут, понятно? Прежде чем я приду в гости к вашим крысам, я обязан обслужить еще тридцать пять вызовов!

Следить за домом в течение всей оставшейся жизни было завещано Мод Бамберли, но Джейкоб забыл оставить достаточное количество средств на поддержание дома, вдовы и всех их с Мод многочисленных приемных детей. Накануне дня отъезда нервничающая Мод попыталась вызвонить Кристи. Но на вызов явилась Этель, повариха, хромающая из-за жуткого варикоза, поразившего ее правую голень (она приходила попросить на этот счет совета, но вид был тот еще, а потому Мод рекомендовала подождать, когда придет доктор Халперн – совсем забыв, что они съезжают).

– Кристи больна, мадам, – сообщила Этель. – Это ее легкие, как мне кажется. Сипит и хрипит, не прекращая.

– Где она? В постели?

– Нет, мадам! Ухаживает за мистером Ноэлем. Он вчера опять промок.

О Господи! О, благословенный всеблагой Господь! Мод, с трудом сдерживая горестные стоны, связала свое шелковое постельное белье в узел.

И все-таки они должны были – кровь из носу! – дождаться доктора (хотя уже две недели тот страдал жуткой тахикардией), а потому грузчиков пришлось отпустить, тем более что их приехало всего восемь, хотя заказывали четырнадцать. Корнелий поехал с ними в пустом фургоне – его нужно было класть в больницу с его сыпью, синуситом и непрекращающимся ознобом. Клоду было гораздо лучше. Сломанное запястье у него вполне прилично заживало, несмотря на дефицит кальция, который его организм отказывался вырабатывать в нужных количествах.

Но Мод во что бы то ни стало должна была пройти курс инъекций, и, когда Рональд сам явился к доктору – как старший мужчина в доме и отец ребенка Кристи (о чем Мод пока не знала), – требуя информации, врач не счел себя вправе дать благоприятный прогноз.

У Кристи же случился выкидыш в результате бруцеллеза. В общем-то и неплохо – ребенок должен был родиться с синдромом Дауна. Самой Кристи было за сорок.

– Честно вам скажу, миссис Бёрн, я даже не знаю, как с этим справлялся доктор Адвоусон, но… не двигайте головой, держите прямо. Вот так! Будет больно некоторое время, но придется потерпеть. Ужасная вещь, этот фурункулез! Особенно для тех, у кого… вы уж простите меня, у кого на лице интенсивно растут волосы. Прикладывайте мазь на ночь и утром.

Включил воду, потянулся за антисептическим мылом.

– Как грустно, что так все случилось! Бедная малышка Эйлин! Столбняк – жуткая болезнь!

Причина смерти: вдыхание рвотных масс (в состоянии алкогольного опьянения)

Имя умершего: КЛАРК

– Брайан! У этого типа в имени одно «Р» или два?

– Одно. Это он с перепою?

– Ну да! Пытался утопить свои печали в вине, но кто-то научил их хорошо плавать.

Перед усыпальницей своих досточтимых предков стоит мистер Хидеки Катсамура. В правой руке – ритуальный нож. На нем самом – ритуальное шелковое (если быть более точным – дакроновое) кимоно. Достойной альтернативы у мистера Катсамуры нет – с тех пор, как поступили сведения, что калифорнийская компания Бамберли, а также компании в Колорадо, Иллинойсе, Техасе и Нью-Йорке, недовольные качеством водоочистителей, подали иски в суд.

Удар следует нанести туда, где уважаемый доктор, друг семьи, вчера определил возможную точку прорыва кишечной язвы. Но язва не прорвется, это не грозит фатальными физиологическими последствиями.

Истинный самурай сам прервет нить своего существования и явится в компанию предков, никогда не страдавших больными кишками.

Арригас! Это имя навсегда останется в наших сердцах, подобно именам Боливара, Че Гевары, Чавеса и других героев нашей великой революции, павших от руки грязных агентов мирового империализма.

В СВЯЗИ С БОЛЕЗНЬЮ ПРОФЕССОРА ДЮВАЛЯ ОТМЕНЯЮТСЯ СЛЕДУЮЩИЕ ЗАНЯТИЯ: …

* * *

…в связи с продолжающейся нехваткой рабочих рук многие местные полицейские подразделения…

(Тррреееск – так трещит старое дерево, более неспособное выдержать порывы ветра.)

И надо же такому случиться! «Но почему эта чертова икота?!» – думал Карл, лежа в кустах на склоне холма и дожидаясь, пока уйдет пограничный патруль. И ничем ее не остановишь. Он и дыхание задерживал – не помогает! Икает, не прекращая, часами. От этого так устаешь!

Имя пациента: ЯНГ Сильвия Джун (мисс)

Адрес: Резиденция ООН

Палата: Б

Диагноз: алкогольное отравление

– Дуг!

– Да, дорогая!

– Не хотела тебя беспокоить, но я раз десять пыталась дозвониться до Миллисенты, а телефон молчит. Как думаешь, не стоит ли пробежаться до нее и посмотреть, как там дела?

НА ВРЕМЯ БОЛЕЗНИ МИСТЕРА БОЛЛИНГЕРА ОБЯЗАННОСТИ РАСПРЕДЕЛЯЮТСЯ СЛЕДУЮЩИМ ОБРАЗОМ: …

– Через несколько дней все пройдет, мистер Каупер. Это очень эффективное глистогонное. Я полагаю, все это от некачественной свинины. В последние дни мне пришлось иметь дело с несколькими случаями трихиносомиаза.

В связи с болезнью Его Преподобия Хораса Кирка совместная служба пройдет…

* * *

– Где этот черный ублюдок? Он должен был приехать еще два часа назад! Не могу же я торчать здесь всю ночь!

– Он позвонил и сказал, что у него жена умерла.

– О господи! И кто тогда будет впускать людей в здание? Не могу же я тащить на себе и его смену.

– Мам!

И еще раз, уже громче:

– Мама!

Ребенок медленно приближался к неубранной постели, на которой темнело женское тело. Муха билась о стекло, пытаясь пробиться внутрь, и с ее стороны это было весьма глупо – над постелью с потолка свисали клейкие полоски, к которым уже прилипло несколько мертвых тел ее сподвижниц. На стуле, превращенном в прикроватный столик, лежала пачка снотворного.

Мальчик попытался снова. Голос сорвался на крик:

– Мааама!

Но кто прислушается к совету мусорщика?

– Простите, мистер Президент, но мистера Пенуоррена сегодня нет и не будет. Его врач порекомендовал ему отдохнуть остаток недели. Нет, ничего серьезного. Вероятно, съел что-то такое, чего не принял его организм…

ПРОДАЮ: 3241,5 акра земли под овощные культуры между Боквиттом и Кандидой, вместе с фермерским домом (18 комнат, 2 туалета, в хорошем состоянии), надворными постройками и всем необходимым инвентарем, включая трактора последней модели (6 шт.) и оборудование для культивации и полива…

Осси сидел в задней комнате квартиры, принадлежащей приятелю, и мастерил бомбы, время от времени почесывая пах – у него была крапивница, как у его друга, да и вообще у всех в округе. Локальная болезнь. Но на зуд ему было наплевать: эти сукины дети, на глазах шестидесяти миллионов арестовавшие Остина Трейна по выдуманному поводу, так легко не отделаются.

ПОЧТОВЫЕ ОТМЕТКИ: Полковнику Ролло Б. Сэдлеру

ОТ КОГО: Военная база «Викенс»

КОМУ: Подразделения действующей армии в Гондурасе

ПО ПОЛУЧЕНИИ НАСТОЯЩЕГО ПРИКАЗА Ваше соединение передислоцируется в…

Фриц и его друзья оказались среди Шестидесяти Трех (теперь эти слова с чьей-то легкой руки писались с заглавной буквы – погибшие были, как ни крути, мучениками).

– Мистер Стейниц? Простите, его нет в офисе. Заболел. И его заместитель тоже. У нас повреждение в вентиляционном канале, и они надышались проклятых спор. Это просто ужасно!

Всем пациентам доктора Дэвида Халперна:

Настоящим извещаю, что вашим лечащим врачом отныне будет доктор Монти Б. Мьюррей из Мемориального госпиталя «Флауэрвуд».

Дрожа и чихая, Синди позволила им раздеть себя. Когда же они увидели на ее теле изображение черепа и скрещенных костей, они велели ей уходить, пока ее не вышвырнули силой.

– Через пару дней ты будешь в норме, Гектор, мой мальчик. А потом мы разберемся с этим долбаным Остином Трейном – раз и навсегда!

Чак оказался в тюремной больнице – его фальшивые документы в конце концов его подвели. Медбратья над ним потешаются – чего это он такой желтый?

Чего желтый? Да желтуха это – вот и все дела!

* * *

Уважаемая миссис Барлиман! Моей печальной обязанностью является известить Вас, что Ваш супруг вряд ли в ближайшем будущем поправится и сможет вернуться домой.

– Китти Уолш? Присядьте. У меня для вас плохие новости, но здесь вы сами виноваты. Не стоило так затягивать с лечением. У вас острый сальпингоотит, то есть воспаление фаллопиевых труб – от яичника до самой матки. Боюсь, вы никогда не сможете родить ребенка.

– Что вы имеете в виду, когда говорите «плохие новости»? Да кто захочет рожать ребенка в этом диком, безумном мире?

Памятная записка

От кого: доктора Элайи Прентисса

Кому: Директору больницы

В связи с этим чертовым фиброзом я не смогу…

Дрю Хенкер и Ральф Хендерсон, как и подавляющее большинство трейнитов, завещали свои тела медицинским колледжам, чтобы их использовали в качестве учебных препаратов. К сожалению, все колледжи и больницы отвергли их тела, так как на тот момент у них и без того было достаточно материала для изучения огнестрельных ранений.

– Гарольд! Гарольд, где ты?.. А, вот он!

Обезболивающие не только сняли у Денис ее мигрень, но и отправили в царство Морфея. Проснувшись в тревоге, она бросилась к детям. Но с теми все было в порядке – Джози, укрывшись одеялом, лежала в постели, а Гарольд сидел в углу своей спальни, подвернув больную ногу, как обычно, под себя.

– Гарольд, милый, тебе уже пора… Гарольд?

Мальчик продолжал сидеть, не шевелясь, и взгляд его был уставлен в никуда.

Образ

Образ дома: большого, старого, сохранившего былую красоту, построенного человеком, чье воображение в полной мере соответствовало уровню его мастерства. Но он разбазарил свое достояние и стал жертвой дурных времен. Дом был сдан в аренду, а потом – в субаренду и, наконец, был, словно паразитами, заселен жильцами, которые и в грош не ставили его достоинств, нисколько не заботились о его устройстве, зато жаловаться были мастера!

Издалека видно, что крыша дома выгнулась, как спина синего кита, ныряющего на глубину. Несколько черепиц вырваны давним ураганом и не восстановлены; теперь на их месте виднелась черная, рассыпающаяся в прах дранка. Ступени крыльца, некогда легкие и изящные, но необычно прочные, подались в пазах и жалобно скрипели.

Подвал превратился в помойку. Несколько раз его заливали, отчего просел фундамент. Неподвижная стена вони стоит в подвале и вокруг дома, что свидетельствует о том, что здесь обитали целые поколения пьянчуг, мочившихся там, где их заставало желание облегчить мочевой пузырь. Деревянные части дома пожирает древоточец. Шкафы и буфеты заперты и годами не открываются, потому что там развелась всепожирающая плесень, и от смрада кругом идет голова. На большой лестнице, ведущей к галерее, возвышающейся над главным холлом, не хватает ступеней. На стенах еще сохранилась парочка старинных портретов, но большая их часть продана, равно как и мраморные статуи, когда-то украшавшие переднее крыльцо. Сырая каретная служит обиталищем оравы психически больных детей-сирот, жертв инцестуальных связей, – покрытых слоем грязи, в лохмотьях одежды.

На них полно вшей.

Ветер нанес на лужайку перед домом кучи мусора. Когда-то в декоративном пруду среди речных лилий играли золотые рыбки; после одной из особо холодных зим они всплыли вверх брюхом, белесые и вздутые. Потом они исчезли. Ведущая к дому гравийная дорожка скрылась под порослью одуванчика и щавеля. Ворота сорвались с петель и проржавели. Двери в доме, если их еще не порубили на дрова, сгнили и разрушились.

Большая часть окон разбита. Теперь вместо стекол там фанера, картон или тряпки.

В том крыле дома, которое пострадало менее других, безвылазно сидит хозяин в состоянии алкогольного безумия, ведя светский диалог с воображаемыми герцогами и послами великих держав. Тем временем те из жильцов, что умеют писать, строчат бесконечные письма правительству с требованиями прислать кого-нибудь, кто починил бы канализацию.

Конвульсии

Потом они нанесли на карту самые ранние случаи, отмеченные на западной стороне Денвера, вокруг Арвады, Уитриджа, Лейквуда и других районов, которые необычайно быстро разрослись за последние несколько лет. Кстати, те озера и резервуары, что питали Денвер водой (Ролстон, Кросс, Грэнби, Картер, Лоунтри, Хорстут), уже не справлялись с удовлетворением удвоившихся потребностей региона, несмотря на исправно работающую сложнейшую сеть трубопроводов, которая, подобно корням дерева, высасывала влагу с обширной территории в тысячи квадратных миль…

Поэтому специалисты пробурили скважины к пористому водоносному слою и опустили туда трубы, после чего пробили в горной породе большие прорехи по его периметру. Идея была такая: когда весной горный снег тает, талая вода просто уходит в никуда, и нужно направить ее в пористый водоносный слой, чтобы пополнить его запасы.

До прошлого года все работало просто отлично. Удалось даже справиться с последствиями загрязнения одного из подземных резервуаров канализационными стоками, хотя властям пришлось объявить запрет на использование неочищенной воды из водопровода. Были также слышны жалобы на то, что уровень воды в речках Боулдер-Крик, Томпсон-Крик и Беар-Крик этим летом значительно упал по сравнению с обычным, но жаловались, разумеется, люди, которые помнили старые добрые времена, а не те новые богачи, что, покинув некогда популярный штат Калифорния, перебрались в самый привлекательный ныне из штатов, штат Колорадо.

Так вот. Сегодня…

Тем временем в Блэк-Хоук:

Гидди, владелец недавно построенного дома с изумительным видом на горы, достает сигарету, но, не найдя зажигалки, решает воспользоваться спичками. Загоревшаяся спичка выпадает из дрожащих рук хозяина и падает на свежую газету. Гидди как завороженный смотрит на то, как пламя пожирает уголок газеты и медленно растекается по ней. Это так красиво! Желтый, оранжевый, золотой, совсем как живой цветок!

Гидди принимается смеяться от удовольствия, после чего подхватывает газету и швыряет на ковер, чтобы огонь спалил и его. Что огонь и делает, после чего сжигает и самого Гидди.

Тем временем в Тауэрхилле:

– Мама! – говорит маленький мальчик самым серьезным тоном. – Я тебя ненавижу!

И бьет ее в живот мясницким ножом.

Тем временем на семьдесят втором федеральном шоссе водитель «тандербёрда», мчась на скорости в девяносто миль, во все горло распевает под мелодию Ачи Августина:

Чем больше у тебя друзей,

Тем жизнь твоя полней и веселей!

Твои друзья – мои друзья!

Мои друзья…

Заметив в идущей впереди машине хорошенькую девушку, он решает крепко поцеловать ее и разделить с ней свое чудесное настроение, а потому, догнав, начинает теснить ее к обочине и дальше, в кювет.

В кювете – водопропускная труба из бетона. Удар, и у сорвавшейся вниз машины разносит передок, а на капот через разбитое стекло вылетают капли крови и ошметки мозгового вещества.

Тем временем в Голдене она лежит в глубокой теплой ванне, потягивая джулеп из высокого стакана и слушая, как позвякивают о стекло кубики тающего льда. Она лежит здесь уже больше часа – слушает радио, мурлыкает какую-то песенку, мастурбирует (днем у нее состоялась очень важная встреча). Наконец, когда стакан становится пустым, она опускается поглубже и позволяет воде сомкнуться над ее лицом.

Тем временем в Уитридже он продолжает воевать с неисправным телевизором, на экране которого все идет волнами, а цвета наползают один на другой.

Но по мере того как течет время, он начинает понимать, что так еще и лучше! Он садится перед телеящиком и начинает его смотреть, время от времени усмехаясь, когда какое-нибудь лицо на экране становится зеленым или ярко-голубым. Увлеченный перспективами развития телевизионного вещания, он задумчиво сует в рот оголенный провод, подключенный к розетке…

Раздается шипение и стук упавшего на пол тела…

* * *

Тем временем в Арваде, увидев, что время к обеду, она начинает на чем свет стоит честить своего обжору мужа и вечно воющего младенца, после чего, все еще находясь под впечатлением от просмотренной телепрограммы, сует завернутого в пеленки ребенка в духовку, включает таймер, а сама садится в кресло перед телевизором и принимается укачивать размороженную тушку курицы.

Ну вот, теперь все будут довольны!

Тем временем в Вестминстере чернокожий посетитель подходит к прилавку и бьет стоящего за ним продавца по голове гаечным ключом.

– Вонючий белый ублюдок! – говорит он, после чего, сев на пол, начинает набивать рот всякой всячиной, что попадается под руку – конфетами, аспирином, шоколадом, таблетками от несварения желудка. Иногда он макает таблетки в лужу крови, сочащейся из раны на голове продавца, – такой цвет ему нравится!

Тем временем в Лейквуде:

– Оооо! Приятель! Такой дурью я еще не нагружался! Лечууу! Реально улетаю! То есть у меня такое ощущение, что я уже кружусь по воздуху в струе вон того вентилятора. Только вот тесно и стены грязные. Где здесь дверь? Я хочу наружу! Откройте! Да нет, окно ближе! Открывай! Сейчас ветер подхватит меня и унесет в горы. Ура! Летииим!

До тротуара, покрытого каменной плиткой, – четыре этажа, и удар получился жесткий.

Приступ

– Алан!

Это был голос Пита, и доносился он из склада. Филип остановился на полуслове и посмотрел на Алана и Дороти. Эта троица составляла некий военный совет, который собрался, чтобы оценить текущую финансовую ситуацию. Она была не самой лучшей. Гарантийная замена фильтров сожрала почти треть ожидаемого дохода, а сам процесс замены отнимал столько времени и сил, что заниматься другими делами, приносящими прибыль, было некогда и некому. Единственной хорошей новостью была новость плохая – Бамберли в Калифорнии испытывал те же проблемы, и он собирался подать иск к компании «Митсуяма». И если повезет, то через восемнадцать месяцев…

Очередной жаркий и душный день с низко висящим над головами плотным смогом, и потому они решили не закрывать двери – пусть хоть какой-то ветерок гуляет по помещениям. Они слышали крики и стук, доносящиеся со склада, но особого внимания поначалу не обратили – в такую погоду нервы у всех ни к черту. Но крики становились все громче и громче.

– А вот это мне уже не нравится, – сказал Алан и двинулся к двери. Остальные последовали за ним по коридору, отделявшему административный сектор от склада.

– Это Мак! – кричал Пит. – Он сошел с ума!

Алан и компания остановились, сгрудившись у складской двери.

Помещение склада было оборудовано полками, на которых стояли фильтры, упакованные в зеленые и красные картонные коробки с японскими надписями на них.

В дверях своего уютного офиса (десять на десять футов), сооруженного из дерева и стекла, стоял Пит. Лицо его было искажено тревогой и злостью, он держался за дверной проем, поскольку трость его лежала в стороне на полу и он не мог до нее дотянуться. Филип поднял ее, передал Питу и почувствовал – того буквально трясло. Откуда-то из-за полок доносился шум – что-то тащили по полу и отбрасывали в сторону.

– Что случилось? – спросил Алан.

– Он пришел несколько минут назад, без помощника, – начал Пит, задыхаясь от волнения и злости. – Проорал что-то по поводу «черных ублюдков, которые думают, что им принадлежит это место» и начал все крушить.

– Кто-нибудь еще здесь есть? – поинтересовался Филип.

– Нет никого! – ответил Пит. – Все наладчики на вызовах, а Глэдис я отправил домой, у нее тонзилит.

– Дороти! Звоните в полицию! – крикнул Филип.

Та кивнула и умчалась.

– И что, пока полиция не приедет, он так и будет все тут ломать? – возмутился Алан. – Где он?

– А вот он, я! – послышался голос Мака. – Ку-ку!

Он сбросил с полки на пол две верхние коробки на том конце прохода и, выглянув оттуда, злобно уставился на вошедших. Он был высок и широкоплеч, а лицо его покрылось капельками пота.

– Да притом «кукареку»! – добавил он. – Если вы не уберете этого грязного ниггера, я здесь все расхреначу!

– Мак!

Алан шагнул вперед, но в тот же самый момент Мак сбросил на пол сразу несколько коробок: бах-бах! Послышался звук ломающихся хрупких корпусов. Мак принялся топтать поверженные коробки, а весил он не меньше ста восьмидесяти фунтов.

– А ну-ка, прекрати, урод! – взревел Алан.

Мак усмехнулся и, схватив что-то с полки, швырнул в Алана. Тот присел, и снаряд, пролетев над его головой, разнес стекло в офисе Пита. Мак, веселясь как трехлетний ребенок, продолжил превращать картонные коробки в труху.

Через мгновение он принялся ритмично петь:

А я здесь царь горы!

Хватайте топоры,

А я – царь горы…

– Он точно сбрендил! – прошептал Пит, чувствуя, как кровь отлила от его головы к ногам – голова его шла кругом, а ноги словно налились свинцом.

– Согласен! – сказал Алан и отер пот с лица. – Принеси мне мою пушку. Знаешь, где я ее держу?

– Знаю! – ответил Филип, но, как только он повернулся, чтобы побежать в офис, примчалась Дороти.

– Фил! Алан! Телефон молчит. И я видела огонь и дым. Похоже, весь центр города горит.

Все трое застыли – Пит, Алан, Филип. Они вспомнили шум, который слышали последний час – сирены пожарных и полицейских машин, выстрелы – и на который не обращали внимания. Это же большой город, здесь каждую секунду что-то происходит!

Тем временем Мак со счастливой улыбкой на лице продолжал громить склад. Куча раздробленных коробок росла, и он тащил туда все новые и новые.

– Неужели это война? – медленно проговорил Алан, выговорив слово, которое было у всех на уме.

– У меня здесь есть радио! – сказал Пит, показав на свой офис, усыпанный теперь осколками битого стекла.

Филип бросился к приемнику и принялся крутить диск настройки, пытаясь найти станцию без музыки. Через мгновение раздался мужской голос:

– Эй, Моррис, детка! Ты что, нассал в свою вертушку? Я же сказал, я ненавижу этот альбом и разобью его вдребезги! А этот твой долбаный «Голос тела» – сборище ублюдков и извращенцев!

И станция вырубилась, словно повернули выключатель. В это момент Маку, видимо, надоело играть в коробки, и он разнес второе стекло в офисе Пита. Все пригнулись, за исключением хозяина офиса – у того был спинной корсет.

– Дороти! Принесите мой пистолет, – прошептал Алан. – Пит! Ты сможешь остановить ублюдка? Наверное, тебя учили стрелять, когда ты пошел в полицейские?!

– Учили! – усмехнулся Пит. – Вся моя учеба длилась шесть недель. Но стреляю я нормально.

– Дороти!

Но та уже исчезла.

– Что с ним произошло, черт побери? – прошептал Филип Алану, пригнувшись в углу офиса.

– Выходи, ребята! – прокричал Мак, прыгая взад и вперед по проходу между полками. – Повеселимся вместе! Присоединяйтесь!

– У этого диджея на радио голова явно не в порядке, – негромко сказал Пит, не сводя с Мака глаз. – Да еще пожары! Что там, в конце концов, происходит?

– Бунт! Беспорядки! – отозвался Алан. – Но нам сейчас не до этого, у нас свои проблемы. А, спасибо!

И он взял из рук Дороти свой пистолет, который держал в офисе на случай визита непрошеных гостей.

– Пит! Возьми пушку! – сказал он. – А мы с Филом сначала попробуем обезвредить его без оружия. Если мы на него прыгнем, то, может, нам удастся сбить и скрутить его! Фил, давай…

Но в этот момент Мак заметил оружие, которое Алан протягивал Питу. Лицо его исказилось слепой злобой.

– Ах ты, сукин сын! – взорвался он и бросился на них. Филип крикнул и сделал шаг в сторону Дороти, намереваясь защитить ее, а Алан выстрелил.

– Ах ты, мать твою!

Мак, опустив голову, посмотрел на свою грудь, белеющую из-под распахнутой рубахи, и увидел круглую дырку рядом с грудной костью. На лице его отразилась крайняя степень удивления.

– Черт, но почему вы…

Темное пятно растеклось по внутренней части его бедра.

– Ничего себе! – сказал он тихо и спокойно. – А я, похоже, напрудил!

После этого опустился на колени и упал ничком на пол.

Дороти всхлипывала.

Последовала долгая тишина. Кровь убитого растекалась по полу и смешивалась с его же мочой.

– Нужно как-то связаться с полицией, – сказал наконец Алан. – Можно и не по телефону. Только…

Он молящим взглядом смотрел на стоящих рядом.

– Я же должен был это сделать, верно? – проговорил он.

– Однозначно, – ответил Пит, облизав пересохшие губы. – Если бы не мы его, он бы – нас. Я видел это по его глазам. Господи! Что же с ним случилось? Он никогда и виду не подавал, что ему не нравится мой цвет кожи. С другими это бывало, а с ним – ни разу! И вдруг – такое…

– Дороти! – сказал Алан, не отрывая взгляда от трупа. – Вы можете поехать в город и…

– Нет! – не дослушав, сказала Дороти, с трудом сдерживая дрожь в руках. – Вы не видели, что там творится. Я одна сейчас никуда не поеду. Не рискну.

Филип и Алан обменялись взглядами.

– Нужно посмотреть, что там, – сказал Филип и пошел впереди всех в свой офис, из окон которого открывался вид на город (из окон офиса, где обыкновенно сидел Алан, виднелась лишь высокая черная стена на противоположной стороне улицы). Открыв дверь, он едва сдержал крик ужаса.

За окном виднелись клубы черного дыма, поднимавшегося к серому небу. Ощущалась вонь горящего пластика, резины, дерева, еще бог знает чего. Это даже близко не было похоже на обычный пожар.

И тут же полицейская патрульная машина пронеслась по улице и резко свернула в сторону городского центра, оглашая воздух ревом сирены. Рядом с водителем сидел совершенно белый – как оштукатуренная стена – человек и что-то орал в микрофон.

Затем, рокоча мощными моторами, проехали несколько армейских грузовиков, в которых сидели солдаты в масках и с оружием.

– Спросите у них, что происходит! – воскликнула Дороти, и Филип выбежал на улицу, но грузовики уже промчались мимо, и он вернулся в помещение, кашляя и утирая слезящиеся глаза.

– Не успел! – сказал он, задыхаясь. – Но можно попробовать сделать это как-то иначе. Еще радио у нас есть?

– Есть, – отозвалась Дороти. – У меня.

И отправилась прочь, чтобы принести приемник.

Настроившись на волну, где обычно передавали последние новости, они услышали голос маленькой девочки (но была ли это девочка – вот в чем вопрос), которая декламировала:

У Кастора – огромный хрен,

А у Поллукса – пухлый зад.

Поллуксу Кастор засадил,

Чему Поллукс был страшно рад…

Проговорив все это, голос упал на полторы октавы и добавил в обычном деловом тоне:

– Оставайтесь на нашей волне. Мы сообщаем вам последние и самые точные новости.

Филип принялся яростно крутить ручку настройки. Бледная как мрамор, Дороти вновь взялась за телефон, но тот молчал – не было даже обычного легкого гула и потрескивания.

– Опаньки! – вновь ожило радио со смехом, напоминавшим скорее ржание. – Это самый классный приход из всех, что у меня бывал. Фантастика! Эй ты, сучка, не трогай выключатель! Это мое шоу. Если отключишь меня, я сам тебя отключу.

Раздался звон разбиваемой бутылки.

– Катись отсюда, или я тебя порежу на кусочки.

Еще одна станция передавала последнюю часть Девятой симфонии Бетховена на скорости в сорок пять оборотов в минуту вместо тридцати трех, и кто-то находил это таким забавным, что своим смехом перекрывал музыку.

Больше из приемника было ничего не выжать – даже на полицейской волне, что неудивительно – рельеф местности в этой части города был такой, что коротковолновые станции здесь не доставали. Да и приемник у Дороти был чахленький.

Алан протянул руку и выключил его.

– Фил! – сказал он. – У тебя там жена и дети. Езжай домой.

– Но…

– Ты меня не слышишь? – резко переспросил Алан. – Я здесь запрусь с Дороти, а потом отвезу ее домой. У меня есть пистолет, и все будет хорошо. А ты по пути сообщишь в полицию про Мака, ладно?

Филип кивнул. Сердце его стучало как бешеное.

– Тогда я еще отвезу домой Пита, – сказал он. – Самому ему не доехать.

И, подумав, закончил:

– Спасибо!

По дороге в ад

Питу не сразу удалось забраться в машину Филипа – тот недавно поменял марку, причем, повинуясь неосознаваемому уколу совести, взял машину размером поменьше, отчего громоздкий и неуклюжий Пит не без труда разместился в салоне. Из бардачка Филип достал маски и протянул одну Питу – ту, которую использовала Денис. Пит сказал спасибо и натянул маску – даже с включенным в машине кондиционером вонь пожара была невыносима, и в воздухе уже кружились липкие хлопья сажи.

– Думаешь, это что-то серьезное? – спросил Пит. – Или обычные беспорядки?

– Черт его знает! – ответил Филип, доставая из бардачка кое-что еще. Это был принадлежащий Денис пистолет двадцать второго калибра.

Филип протянул его Питу:

– Держи, на всякий случай.

– Хорошо, – согласно кивнул Пит и положил пистолет себе на колени.

– Сначала – к тебе! – сказал Филип.

Он включил двигатель, и они поехали к выезду с парковки, но Филип, как только они до него добрались, вынужден был резко нажать на тормоз – мимо, со стороны центра города, на бешеной скорости пронеслась «мазератти», за рулем которой, тупо уставившись на рулевое колесо, сидел какой-то безумец.

– Какого черта?..

А за «мазератти» пролетел «мустанг», потом – «камаро», за ним – большой «линкольн».

Потом наступила пауза, и Филип решил ею воспользоваться. Они двинулись к центру, и – странно – ни одной машины на десять, двадцать кварталов не ехали в ту сторону! Зато из центра – столпотворение: машины не только занимали свою полосу, но и выезжали на встречку, не обращая внимания ни на разделительные полосы, ни на красный свет светофоров, царапали друг другу борта, хотя прямых столкновений старались избегать.

– Знакомая фигня, – пробормотал Пит. – Называется «паника».

– Понятно! – согласился Филип.

Прямо перед ними наперерез из боковой улицы выскочил «эконолин» и, едва не задев их переднее крыло, попытался встроиться в поток, идущий из центра, но, сцепившись передним бампером с каким-то «кадиллаком», затормозил все движение на полосе.

– О черт! – пробормотал Филип и вывернул машину вокруг кормы «эконолина», успев завершить маневр, пока на светофоре не вспыхнул красный. Он вдруг почувствовал себя совершенно спокойно – словно подсознательно ждал прихода этого дня, дня, когда небеса рухнут на Землю, и успел выработать весь ресурс тревоги и отчаяния. Он доберется домой и либо найдет там Денис с детьми, либо не найдет. Тогда он сможет найти их позже – или, опять же, не найти, причем уже никогда, по той простой причине, что они уже будут мертвы. Все уже решено, и все – вне зоны, которую он контролирует.

Он посмотрел на Пита.

– Джинни дома? – спросил он.

– Вероятно, – напряженным голосом ответил тот и, вдруг сжав рукоять пистолета, сказал: – Вперед посмотри!

Впереди, в квартале от них, полыхала заправочная станция, выбрасывая к небу языки желтого пламени. Кто-то безуспешно воевал с пожарным шлангом. Собравшаяся рядом толпа зевак, весело улюлюкая, пыталась помешать ему и швыряла в него пустые банки и бутылки. Филип резко свернул направо и, проскочив несколько боковых улочек, о существовании которых даже не знал, вылетел на параллельную дорогу, где порядка было больше, люди слушались светофора и не нарушали правил. Филип перестроился и поехал в нужном ему направлении.

И все это время их сопровождали отдаленные звуки сирен и выстрелов.

– Еще разок попробую радио, – сказал Пит и нажал кнопку включения. Музыка. Все как обычно. Ревет дикая версия «Летнего времени» в исполнении Мортимера, сопровождаемая речитативом в манере Короля Удовольствие:

– Летнее время, парни и девахи, и те, кто между ними, и убивать, задыхаясь, мне в лом, и всюду ГАЗ, ГАЗ, ГАЗ – БЕЙ и СМОТРИ, ДЖИМ! Ей-ей-ей!

И тут же наступила полная тишина. Пит, удивленный, принялся включать и выключать приемник, но напрасно.

Пять-шесть зданий на их пути стояли с разбитыми окнами, но пока не видно было ни одного из симптомов обычных уличных беспорядков: ни баррикад, ни патрульных машин… Интересно, а куда подевались армейские грузовики и сидевшие в них солдаты? И на тротуарах люди демонстрируют явную радость и веселье, может быть, они даже чересчур жизнерадостны… Движение постепенно замедлилось – здесь было уже много машин, и Филип принялся оглядываться в поисках места для парковки, но определиться, где он, пока не мог. Не мог он понять также, где, все-таки было место пожара, который так загадил воздух. Вернее всего, на Восемнадцатой улице, в районе большого здания почты.

И вдруг он увидел юношу, почти мальчика, который, схватив сзади за юбку пожилую даму, дернул и хорошенько шлепнул ее по заду. Та отскочила в сторону, и ее юбка осталась в руках юноши, а сама она (как оказалось, совершенно без нижнего белья), игриво виляя задом, как ни в чем не бывало пошла по улице.

– Все, похоже, сошли с ума – прошептал Пит. – Как Мак.

– Что-то не верится, – отозвался Филип. – Смотри, впереди патрульная машина. Можно спросить у них.

Но вокруг патрульного автомобиля стояла толпа ухмыляющихся молодых людей. Черт побери!

Медленно и предельно аккуратно Филип проехал мимо машины, припаркованной к обочине, и понял, почему собралась толпа. Водитель и сидевший рядом с ним полицейский заключили друг друга в объятья и страстно целовались.

Какая-то девица губной помадой рисовала на борту полицейской машины изображение черепа и скрещенных костей, рисовала увлеченно и артистически, соблюдая все детали – вплоть до количества зубов.

Но в этот момент кто-то произвел выстрел по машине Филипа, проделав дыру в дальнем левом углу крыши и раздробив заднее стекло.

Филип испугался и едва не слетел с дороги, но взял себя в руки и умело увернулся от пешеходов. Наконец они увидели обычный полицейский барьер. Хоть что-то знакомое! Хотя здесь можно найти и помощь, и неприятности.

– Черт! Я знаю этого типа! – сказал Пит, показывая на патрульного, который жестом предложил им остановиться у обочины. Он стянул маску, рискуя задохнуться и закашляться.

– Эй, Чаппи! Чаппи Райс! – крикнул он.

– Какого… – начал было полицейский, но потом, разглядев сидящего в машине, воскликнул:

– О черт! Да это Пит Годдард! Целую вечность тебя не видел, старина!

И, удостоверившись, что дорога свободна и останавливать пока некого, он склонился к окну.

– Чаппи! – сказал Пит. – Познакомься, это Фил Мейсон, и я на него теперь работаю. Какого черта здесь происходит?

– Да я только заступил, хотя сегодня не моя смена. Всех вытащили, кого смогли достать. Все, что я знаю, так это то, что город свихнулся. В Арваде и Уитридже стоят войска, двести человек из Викенса. Домов двести-триста горит, а по городу ходят банды голозадых юнцов, распевают дикие куплеты и все громят. Около почтамта горит несколько больших зданий – магазины и офисы, по всему городу полыхают заправки, а где-то здесь засел снайпер. У вас, кстати, дырка в крыше. Это он!

– Мы видели, – кивнул Филип. – Я пытаюсь отвезти Пита домой. Каким путем лучше всего? Он живет… О, я забыл. Какой у тебя номер?

Пит назвал номер. Чаппи Райс нахмурил брови и сказал:

– Я бы поехал не отсюда. Вам следует вернуться на последнюю развилку и проехать три квартала на юг, а потом…

Так они и поступили.

Район словно вымер. Казалось, беспорядки, сотрясающие город, остались далеко, хотя все происходило всего в нескольких кварталах от дома, где жил Пит. Сама улица напоминала двустворчатую раковину, которая, испугавшись случайного пловца, сдвинула створки. Не было видно ни одного человека, и о том, что в доме, где находилась квартира Пита, живут люди, говорили лишь трепещущие на окнах занавески.

– Подожди! – сказал Филип. – Вдруг здесь тоже снайпер!

Прошло тридцать напряженных секунд. Ничего не случилось.

– О господи! – сказал Пит. – Слава богу! Я вижу Джинни.

Филип бросил взор в сторону дома. Джинни смотрела из окна и махала им рукой.

– Спасибо за маску и за пушку! – сказал Пит и, открыв дверь, стал неуклюже выбираться из салона. Филип поставил машину на ручник, вышел и, обойдя автомобиль, принялся ему помогать, но тут подбежала Джинни.

– О, Пит! – воскликнула она. – Я пыталась тебе позвонить, но все телефоны вырубились.

Она обняла его так энергично, что едва не сбила с ног.

– Ты в порядке, милый?

– У нас были проблемы на складе, – сказал Пит, и Филип вспомнил, что в суете забыл рассказать полицейскому о том, что случилось, и, в частности, о смерти Мака. Но по сравнению с тем, что происходило в городе, это казалось пустяком.

– Но с тобой все хорошо?

– Да, и спасибо Филу.

Джинни повернулась к Филипу, обняла и поцеловала его, оставив на щеке влажный след слезы.

– Не знаю, как вас и благодарить, – воскликнула она. – Если бы с Питом что случилось, я сошла бы с ума!

Как и все остальные в городе…

– Все в порядке, – сказал Филип мрачно и, помолчав, добавил: – Я, пожалуй, поеду. До дверей доберешься, Пит?

– Отсюда несложно. И – еще раз спасибо!

Филип повернулся, чтобы забраться в машину. Идя к дому, Пит крикнул:

– Увидимся завтра, если там все разгребут.

– Пока!

* * *

Въехав на свою улицу, Филип увидел лениво догорающую машину, уткнувшуюся носом в почтовую тумбу. На противоположной улице сидела и выла собака – так жалобно, что у Филипа мурашки побежали по спине. Вокруг не было видно ни души.

Въезд в подземный гараж, располагавшийся под многоквартирным домом, где жил Филип, был забран стальной решеткой – отличной защитой от воров. Филип притормозил в нескольких дюймах перед ней и нажал сигнал.

Но ему никто не открыл.

Где-то у него был ключ, который ему дали владельцы жилья, но Филип ключом никогда не пользовался.

Он забрался в бардачок, надеясь найти его, и, когда уже вытащил оттуда салфетки, испачканные губной помадой, сломанные солнцезащитные очки, принадлежавшие Джози, чеки из банкомата, запасной прикуриватель, еще какую-то дрянь, которой полным-полно во всех бардачках мира, землю и машину сотряс мощный хлопок, заложивший ему уши. Филип дернулся и посмотрел назад. В небо, в полуквартале от него, вздымалось огромное облако дыма, подсвеченное языками пламени.

К черту машину!

Филип выскочил на тротуар, даже не выключив мотора, не захлопнув дверцы, и бросился к входной двери. Для этой решетки у него был ключ, который он потребовал выдать ему, как только охранники один за другим стали валиться от разных недомоганий. Он не закрыл и эту дверь, а сразу бросился к лифтам.

И не смог дождаться кабинки, а потому рванул к лестнице.

Задыхаясь, он добрался до двери, но дверь была заперта изнутри, и Филип принялся биться в нее кулаками и ногами. А потом снаружи раздался еще один мощный хлопок, и с потолка, из трещины, которой раньше не было, посыпалась штукатурная пыль.

Внутри квартиры кто-то двигался.

Филип закричал.

Ключ изнутри повернули, цепочку сбросили.

На пороге стояла Денис и плакала.

– О, милая! – обнял Филип жену, чувствуя, как все ее тело сотрясает дрожь. – Я здесь, милая! Все хорошо, и я…

«Я оставил пистолет в машине, двери открытыми, а мотор работающим. Господи! Неужели я тоже сошел с ума? Как и весь этот долбаный мир, который за час слетел с катушек?»

– Не хорошо, – прошептала Денис. Слезы на ее глазах высохли, а в голосе послышался мраморный холодок. – Я не могу связаться с полицией.

– Милая?

– Не хорошо, – повторила Денис. – Джози…

Наступила полная тишина. Все замерло – внутри здания, снаружи, в целой Вселенной.

– Я думала, она просто спит. А это Гарольд убил ее.

Боль без края и границ

…контролировать огонь. С наступлением вечера Денвер все больше напоминает кратер вулкана. Заправочные станции, магазины и частные дома в дыму. Рев пламени перекрывают хлопки выстрелов. Иногда это стреляет полиция, которая отчаянно отбивается от наседающих на нее жителей, в одночасье ставших ее врагами. Иногда же это армия и Национальная гвардия, пытающаяся восстановить порядок на окраинах и в пригородах. Более двух тысяч бойцов, направлявшихся в Гондурас, были переброшены сюда, в Денвер, в полной боевой выкладке. Ибо это все что угодно, но не обычные беспорядки. И лавой этого вулкана являются люди. Десятки тысяч людей – молодых и старых, белых и черных – изливаются потоком в места и местечки, окружающие город. Все основные маршруты, ведущие из Денвера, заблокированы пробками, а автомобилей здесь, по самым скромным подсчетам, более восемнадцати тысяч. Многие машины столкнулись, многие просто сломались; водителей некоторых из машин подстрелили снайперы. Не будем говорить о причинах. Оценим последствия. Оставив свои машины, часто в квартале от дома, люди уходят из города, бросая все на произвол судьбы и огня. Наблюдатели сравнивают происходящее с последствиями войны, но это сравнение не из лучших. Катастрофа пришла из ниоткуда, и никто не знает, что же все-таки происходит…

Теряем контроль!

Президент:

– Но нам нужны эти люди! «Тупамарос» подошли к Сан-Педро-Сула на расстояние пушечного выстрела!

Представитель госдепартамента:

– Пусть для разнообразия своим грязным делом займутся шпионы. Это не банальный бунт. Это, в конце концов, гражданская война!

Министр обороны:

– Я полагаю, мистер Президент, что это в общих чертах именно так. Но в данном случае нельзя говорить исключительно о намеренных подрывных действиях ограниченной группы лиц. Мы имеем дело…

[ЧАСТЬ ПРОТОКОЛА ИЗЪЯТА. ОТКРЫТА ЛИШЬ ДЛЯ ПЕРСОНАЛА С ТРЕТЬИМ УРОВНЕМ ДОСТУПА К СЕКРЕТНОЙ ИНФОРМАЦИИ]

…и, естественно, антидот так и не был приобретен. Мы обязаны постараться и немедленно получить достаточное его количество от фармацевтических компаний. Пока же…

Секретные службы:

– Пока же можно и нужно сделать только одно. Введите военное положение, может быть, во всем штате. Выставьте военные кордоны с приказом стрелять во всякого, кто не подчинится военным властям.

Представитель Департамента юстиции:

– Да, сэр, альтернативы нет. Мы не имеем средств справиться с таким количеством сумасшедших.

Октябрь

Мы – шестеренки и винтики

ФЕРНАНДО:

– …он никогда

Не успокоится, покуда весь наш мир,

Его моря, и реки, и леса

Не превратятся для него в часы,

Что тиканьем своим ласкают слух.

И ты лишь шестеренка в тех часах

Иль винтик – как и я. Он нас создал,

Украсил, и теперь…

ЖУАН:

– Украл, а не украсил, я скажу!

ФЕРНАНДО:

– И что с того теперь, мой брат?

Мы стали частью замысла его:

Он – гиря в тех часах, ему подвластны

Все винтики и шестерни, чьи оси он

Дукатами обильно поливает,

Чтобы вращались споро, не скрипя…

ЖУАН:

– Но я уж заскриплю! Да нет, завою!

И призову землетрясенья

И ураганы на его несчастную главу!

ФЕРНАНДО:

– А он лишь скажет: то его часы

Нам возвещают час очередной…

Увы, спасенья нет тебе, Жуан!

Ты обречен навеки шестеренкой

Служить в его часах…

Эрколь. Трагедия, 1625 год

Заявление о введении в стране чрезвычайного положения

– Благодарю вас! Сограждане! Ни один из президентов Соединенных Штатов не брал на себя столь же печальную миссию, что выпала мне. Моей обязанностью нынче является известить вас, сограждане, что наша страна находится в состоянии войны. И эта война не является результатом нашего выбора! Более того, эту войну должны вести не солдаты на поле боя, не отважные моряки на просторах враждебных океанов и не храбрые пилоты в небесах над нашей землей. Эту войну придется вести вам, простым гражданам Соединенных Штатов.

Мы стали жертвой самого трусливого, самого предательского, самого чудовищного нападения. Против нас используется самое отвратительное оружие, которое когда-либо разрабатывалось человеком. Это оружие – одновременно и химическое, и биологическое. Мы все помним летнюю катастрофу с урожаем сельскохозяйственных культур. Я, совместно с членами кабинета, не спешил с объявлением особого положения, надеясь, что нам удастся сдержать продвижение джигра по землям нашей страны. Более мы не можем молчать! Известно, что этот вредитель был преднамеренно ввезен в Соединенные Штаты. Это – тот же червь, что уничтожил сельское хозяйство во всей Центральной Америке и привел к нежелательному конфликту в Гондурасе.

Если бы дело состояло лишь в этом, опасаться бы не стоило! Мы – храбрые, выносливые люди, которые выдерживали и не такое! Мы – граждане великой Америки! Но, увы, среди нас есть, с позволения сказать, люди, которые называют себя американцами, являясь по сути предателями и врагами народа – они хотят сбросить законное правительство, пришедшее к власти в результате свободных выборов, сделать невозможной работу полиции, разрушить и уничтожить страну, которую мы любим. Некоторые из этих предателей придерживаются чуждых нам, коммунистических воззрений, связанных с именами Маркса и Мао, иные следуют не менее враждебной нам, хотя и взросшей на нашей почве, идеологии трейнитов, лидер которых, слава богу, заточен в тюрьму и ждет справедливого наказания за похищение невинного юноши с последующим заражением отвратительными болезнями, которые угрожали его жизни.

Мы боремся с врагом, который уже ворвался в наши окопы, и мы обязаны опознавать этого врага и по словам, и по делам его. Один из величайших городов нашей державы сегодня бьется в агонии, потому что был предательски отравлен источник воды, которым он пользовался, был испоганен тот хрустальный источник жизни, что питал само его существование. Вы спросите: как бороться с врагом, оружием которого является установленный у нас дома водопроводный кран, кулер, к которому мы припадаем в минуты отдыха на фабрике или в офисе? И я говорю следующее: именно вы, граждане нашей великой страны, должны найти ответ на этот вопрос.

Будет очень и очень непросто! Нас ждут немалые горести и беды! Нашим врагам удалось сократить наши запасы продуктов до уровня, предполагающего введение жесткого нормирования и распределения. Вслед за мной выступят ответственные лица, которые проинформируют вас о вводимых правительством чрезвычайных мерах по справедливому распределению продуктов, которыми мы располагаем. Вас также проинформируют относительно имеющихся у нас планов по борьбе с предателями и отщепенцами. Но реализовывать эти планы предстоит вам. Вы знаете наших врагов в лицо: вы встречались с ними на работе, вы слышали их предательские речи на вечеринках, они рассказывали вам, как ходили на коммунистический митинг, вы видели антиамериканские книги в их книжных шкафах, вы отказывались смеяться над их так называемыми шутками, в которых они смешивали имя нашей страны с грязью, вы затыкали свои уши, слыша из их уст грязную антиамериканскую пропаганду, вы заставляли своих детей держаться подальше от детей этих предателей, вы видели их среди трейнитов на их демонстрациях, и вы слышали всю ту ложь, что эти люди выливали на американцев, которые построили нашу страну и сделали ее самой богатой и самой могучей в мире!

Друзья! Вы выбрали меня своим лидером, чтобы я вел нашу страну в третий век ее существования. Я уверен, что вы знаете, где истина и где ложь. Вы знаете, кто наш общий враг. Идите и убейте его, пока он не убил вас.

Что он там сказал?

– Ты слыхал, что этот сучий сын сказал о Трейне?

– Ну да! А тот еще даже не предстал перед судом!

Готовы ко всему

Стук в дверь.

Немытый, небритый, в одежде, которую не менял уже больше недели, Филип открыл глаза и первым делом схватил пистолет. В гостиной, которую они сделали своей базой, было еще темно, а электричества не было с момента объявления чрезвычайного положения. Не было и воды. Когда еще не умерла последняя батарейка в транзисторном приемнике, они узнали, что город сошел с ума именно из-за отравления источников воды… И Гарольд – тоже…

Теперь Гарольд сидит в углу – немытый, безразличный ко всему; он сосет большой палец правой руки, а глаза его устремлены в бесконечность. С того момента, как он убил сестру, Гарольд не сказал ни слова. Полный аутизм.

Джози лежала в заморозке с плотно закрытой крышкой. Но, поскольку электричества не было, от заморозки уже шел запах. Впрочем, ему трудно было сравняться с тем, как несло из туалета. Воды ведь тоже не было!

Денис, такая же немытая, как и Филип, без парика, со шрамами на голом черепе, села и прошептала:

– Кто это может быть?

– Откуда же, черт побери, мне знать? – отозвался Филип.

Сидя на углу стола, он выпрямился и стал тереть сонные глаза костяшками пальцев руки, в которой держал пистолет. Этим утром он чувствовал себя плохо, гораздо хуже, чем накануне, но термометр они разбили, когда пытались измерить температуру Гарольду, а во время двух своих экспедиций на улицу Филип так и не добрался до аптеки, чтобы достать новый. В первую свою вылазку Филип забрал из машины пистолет, а во вторую он узнал, что все торговые точки в округе разграблены. Свои силы они поддерживали остатками глубоко замороженных гамбургеров и апельсиновым соком.

Филип, обойдя импровизированный очаг, добрался до двери. Жить в современном доме, но без обычных удобств – удовольствие ниже среднего. Газ отключили примерно в одно время с электричеством. Им повезло, что в кладовке у них завалялся лист асбеста, из которого они и соорудили очаг, положив сверху решетку от плиты.

Он выглянул в глазок и напряженно замер. После чего повернулся к Денис и прошептал:

– Армия.

В это же время из соседней квартиры, откуда за последние два дня не доносилось ни звука, послышался шум.

– Ты уверен? – спросила дрожащим голосом стоящая на коленях Денис. – А вдруг это кто-то притворяется…

Но было что-то убедительное в том, как выглядел стоящий за дверью старший сержант с лицом, наполовину скрытым маской, с блокнотом и ручкой в руках. Составляет что-то вроде списка, вероятно! Затем за спиной сержанта возник рядовой с петлицами медицинской службы, который держал коробку с какими-то банками и контейнер с белыми пилюлями.

– Да нет, все в порядке, – пробормотал Филип и открыл замки, впрочем оставив цепочку на двери и держа пистолет так, чтобы его было видно снаружи.

– Бросьте пистолет, или я стреляю! – рявкнул сержант, в руках которого, словно по волшебству, появился карабин, который он наставил на Филипа.

– Но я не собираюсь ничего делать, – слабым голосом сказал Филип. – Я здесь живу, это мой дом.

Заброшенный, грязный, вонючий. Но – мой.

– Бросьте пистолет!

Филип пожал плечами и бросил пистолет на стоящую поодаль кушетку.

– Так-то лучше! – сказал сержант. – Вы – Филип А. Мейсон?

– Да.

– Ваши документы!

Филип порылся в карманах и достал водительское удостоверение. Протянул сержанту. Тот кивнул и сказал:

– И откройте свою вонючую дверь.

– Открываю.

Филип сбросил цепочку. Рядовой-медик вошел и, наморщив нос, стал оглядываться. Маску он сбросил на подбородок, о чем явно сожалел. Впрочем, в квартире воздух был не лучше, чем снаружи, – пожары в центре продолжались без малого пять дней, и ветер все еще приносил дым из пригородов.

– А вы – миссис Мейсон, – сказал сержант, обращаясь к Денис и возвращая права Филипу. – И у вас есть двое детей, так?

Звуки сержантского голоса странным образом внушали уверенность. С тех пор как умерла Джози, Филип решил, что никто в мире более не знает, что, как и когда нужно делать и каким образом. Сам он часами сидел у окна, глядя на поднимающиеся вдали столбы дыма, неспособный ни реагировать, ни тем более строить планы.

Денис поднялась на ноги, зачем-то прикрывая грудь одеялом – прикрывать было нечего, так как и она, и Филипп были полностью одеты и все это время не раздевались.

Вошел третий, тоже рядовой, с мешком из джутовой ткани, в котором лежало что-то тяжелое. Увидев пистолет Филипа, он подхватил его, вытащил оставшиеся патроны и бросил оружие в мешок.

– Эй, это мой пистолет! – слабым голосом запротестовал Филип.

– В городе запрет на ношение оружия! – сообщил сержант. – У нас около двадцати тысяч трупов с огнестрелом. А это – ваш сын?

И он показал на Гарольда.

– Да.

– А другой ребенок, девочка?

– Девочка… – начал Филип.

– Она мертва, – произнесла Денис.

Сержант, нимало не удивленный, сделал пометку в своем блокноте.

– Понятно. Как это произошло? – спросил он.

– Гарольд ее убил. Хотите посмотреть на тело?

Слова Денис пробили брешь в спокойной, деловой манере, с которой сержант вел разговор. Опустив блокнот, он уставился на женщину.

– Я думала, она спит, но оказалось, что он ударил ее кухонным ножом, а потом прикрыл ее любимым одеялом.

Денис проговорила это спокойным, бесстрастным тоном. Неделя, проведенная в аду, лишила ее всех эмоций.

Сержант и рядовой-медик переглянулись.

– Я думаю, тут лучше позвать врача, – сказал рядовой. – Это за пределами моей компетенции.

– Согласен, – кивнул сержант. – Посмотри, закончил ли он с телами у соседей.

– Телами? – спросил Филип, сделав невольный шаг вперед. Они не были особенно дружны с семьей Фредериков – ограничивались кивками головы при встрече. Правда, когда разразился кризис, Филип подумал, что двум семьям неплохо было бы объединить силы и ресурсы, но на его стук соседи не открыли.

– Да, тела, – ответил коротко сержант. – Кроме вас, в здании мы пока не нашли ни одного живого человека. В армии служили?

И ручка зависла над очередной графой в форме, которую заполнял сержант.

– Я… – начал Филип, сглотнув. – Вот мое удостоверение об увольнении со службы.

Все документы у него были всегда под рукой с тех пор, как дела в Гондурасе пошли из рук вон плохо и военные свирепствовали по поводу уклонистов.

– Манила? – уточнил сержант, переписывая данные в блокнот. – Я там тоже был. Почему же вы не явились на службу, как были обязаны сделать?

– Я не понимаю, – медленно сказал Филип.

– Вы обязаны были явиться в Викенс – если только вы не больны и не сошли с ума. Или в Арсенал. Еще три дня назад.

Сержант вернул Филипу удостоверение и закончил:

– У вас могут быть неприятности, мистер Мейсон.

Филип покачал головой.

– Это было по радио? – спросил он. – Но радио у нас не работает уже больше трех дней. Мы держали его включенным все время, чтобы узнать, что происходит. Телефон отрубился. А когда я выходил на улицу, в меня кто-то стрелял.

Сержант задумчиво посмотрел на Филипа.

– Я думаю, они не будут к вам слишком строги, – сказал он. – Нам нужны люди. Не больные и не сумасшедшие.

– Я как раз болен, – проговорил Филип. – Лихорадка.

– Ну, это не страшно. Рокко! Как называется эта болезнь, что от кроликов? От нее еще голова болит.

– Туляремия, – ответил рядовой. – Но тиф похуже будет, и говорят, есть еще случаи оспы.

Филип посмотрел на Денис. Та была настолько шокирована происходящим, что могла лишь смотреть на все широко открытыми глазами. Филип чувствовал себя так же.

– Мешок для ребенка есть? – спросил сержант, повернувшись ко второму рядовому – тому, что собирал оружие. Тот кивнул и вытащил нечто, напоминающее большую плоскую сигару. Развернув ее, он получил в результате пластиковый мешок шести футов длиной.

– Это вместо гробов, – сказал сержант, сухо усмехнувшись. – Все, что у нас есть.

– Господи! Да это Филип Мейсон! – раздался крик у двери, и в квартиру ворвался Дуг Макнейл. – И Денис! Слава богу, вы живы!

Он похудел, зарос бородой, был одет в полувоенную форму цвета хаки, но по тому, как он двигался, видно было, что он здоров. Филипу страшно захотелось упасть ему на грудь и заплакать.

Но он не успел отреагировать на появление Дуга в столь нелепой манере – тот заметил Гарольда. Дуг взглянул ребенку в глаза и повернулся к Денис.

– Попил из крана! – проговорил он.

Денис кивнула. Они с Филипом проговаривали это сотни раз – как она, задремав под воздействием болеутоляющих таблеток, не заметила, как Гарольд попил воды из смертоносного источника, после чего взялся за нож.

– А где Джози?

– Здесь, – ответил Филип и повел Дуга на кухню.

Несколько мгновений тот молчал, после чего, качая головой, повернулся к рядовому с мешками.

– Заполните форму утилизации!

И, обратившись к Филипу, сказал:

– Прости, Фил. Наша задача – вывезти тела из города и кремировать их как можно скорее. Это массовая кремация, со службой и священником, все как полагается. Мы проводим три службы в день. Денис может присутствовать, если хочет.

– А я?

Несколько мгновений Дуг колебался, после чего с профессиональной точностью движений взял Филипа за запястье и проверил пульс, потом закатил веко на одном глазу и попросил показать язык.

– Увы, нет. Вам повезло. Ты просто не представляешь, насколько вам повезло. Рокко! Вы им все дали?

– Нет еще, сэр, – отозвался рядовой-медик.

– Так дайте, черт побери! – сказал Дуг и отошел в сторону, уступая дорогу рядовому с пластиковым пакетом. Денис не стала тому помогать – возможно, у нее просто не было сил. Дуг же продолжил, обращаясь к Филипу:

– Мне сказали, у нас в городе на двоих жителей полторы пушки. Те, кого не подстрелили, сошли с ума. А те, кто не сошел, почти все подцепили одну из трех или четырех болезней, от каждой из которых можно концы отдать… И мы все это разгребаем…

Рокко протянул Филипу пилюлю и банку. Филип взял.

– Это антибиотик широкого спектра действия, – пояснил Дуг. – На основе пенициллина. Все, что мы смогли достать в необходимых количествах. Это лучше, чем ничего, хотя возможны аллергические реакции. Из-за них он и не был так широко распространен. А в банке – антидот к нервно-паралитическим ядам.

– Нервно-паралитическим? – воскликнула Денис, принимая лекарства из рук Рокко.

– Ну да! Мы так его зовем для большего удобства. Вообще-то это боевой психотомиметик. Бог знает, каким образом он попал в воду. Чтобы причинить урон такого масштаба, понадобилась бы целая тонна или даже больше. Деталей я не знаю, но эксперты из Министерства обороны уже позавчера привезли антидот в необходимых количествах.

Он вздохнул.

– Проблема в том, что в большинстве случаев мы опоздали. Люди, которых вовремя не предупредили, вели себя вполне логично – заливали отравленную воду в ванны, во все емкости, что были у них дома, и все это время ее пили. Сорок восемь часов – и все, никакой надежды на выздоровление!

– Но кто это сделал? – прошептал Филип. – И это что, по всей стране или только у нас?

– Только в Денвере и окрестностях, – ответил Дуг, пожав плечами. – Но могло коснуться и всей страны. Теперь у нас военное положение, строгое нормирование – пока правительство не придумает, что делать.

– Доктор! Вам бы лучше держать язык за зубами! – выпалил вдруг сержант.

– Помолчите! – ответил Дуг. – Ваша дисциплина меня не касается, я гражданский волонтер. Более того, нас всего с дюжину на весь город – врачей, которые способны исполнять свои обязанности. И если бы ваши люди не скрывали правды, мне было бы легче работать. В темноте это делать не так уж и удобно. Вам, я думаю, тоже.

Сержант колебался. Наконец он сказал:

– Когда десятки тысяч чокнутых, причем совершенно неожиданно…

И он развел руками.

– Неожиданно? – переспросил Дуг с плохо скрываемой иронией в голосе и посмотрел через плечо Фила на Рокко и Денис, которые пытались дать таблетку Гарольду – тот не сопротивлялся, но и не участвовал в процессе, словно не человек, а мертвый кролик.

– Фил! – сказал Дуг, неожиданно понизив голос. – Тебе нужно явиться на службу, как и всем, кто служил и находится в резерве. К тому же ты в гораздо лучшей форме, чем большинство солдат, которых я здесь вижу. Правда, для Денис тогда наступят сложные времена.

– Что ты имеешь в виду?

Голова у Филипа все последние дни была как в тумане, и прояснения пока не наступало.

– Понимаешь, у Гарольда не случится никаких изменений в лучшую сторону. В этом мы совершенно уверены – такой возраст. А если тебя с ней не будет… Да, я ведь тебе не сказал…

И, повернувшись к Филипу, он положил ему руку на плечо, словно успокаивал.

– Алан! – проговорил он. – Алан убит!

– О господи! Как?

– Сгорел на складе, вместе с Дороти. Я был там с дознавателями, которые осматривали руины.

Дуг облизал пересохшие губы.

– Мы думаем, что кто-то, у кого были проблемы с фильтрами, связал это с отравлением воды и решил, что во всем виновата компания «Митсуяма». Алан с Дороти вернулись в офис, и какой-то мерзавец бросил туда бутылки с бензином. Там еще и полицейский сгорел. Кстати, кого там, на складе, подстрелили? Кто это был?

– Мак, наладчик, – медленно проговорил Филип. – Кто тебе сказал?

– Пит Годдард. С ним все в порядке, как и с Джинни. Они помогают опознавать и считать погибших.

Значит, выживших немало.

– А что ты хотел сказать про Гарольда? – спросил Филип.

– О да! Денис с ним будет… будет трудно.

– Да уж!

Чертов туман никак не хотел рассеиваться. Соображалось плохо. Ощущение было такое, словно он никак не выйдет из-под наркоза.

– Но им же будут помогать, – сказал он. – И у нас есть кое-какие деньги, а потому…

– Фил! Все не так просто!

С трудом скрывая волнение, он схватил Филипа за руку, насильно заставив того замолчать, после чего тихо проговорил:

– Банки закрыты. Вообще все закрыто. Транспорта нет. Ничего нет, вообще. А Гарольд в таком состоянии…

Он сокрушенно покачал головой.

– Но я видел детей и в худшем состоянии, – возразил Филип. – За ними присматривали люди из организации «Сообщество Земли».

Он вспомнил мальчика с усыхающей ногой, которого встретил давным-давно возле парковки «Города Ангела» в Лос-Анджелесе.

– Или из «Дубль-В». Они тоже помогают родителям с больными детьми.

– Они запрещены.

– Как это?

– Они обе попали в список организаций, занимающихся подрывной деятельностью. Естественно, что их прикрыли на время военного положения. Как и организации по гражданским правам, как и всех левых издателей…

Дуг покачал головой.

– Правда, нам так и не сказали, с кем мы воюем.

– С ними и воюем! – вторгся в разговор сержант. Филип и не подозревал, что он их слушает. – Это самое подлое нападение за всю историю. Дети сходят с ума! Женщины! Все! Лучше быть убитым, чем чокнутым!

Филип медленно кивнул. Дуг внимательно посмотрел на него, потом на Гарольда и Денис, сидящих поодаль, и вновь – на Филипа.

– И все-таки, – негромко сказал он. – Я ничего тебе предлагать не стану.

И отвернулся к Рокко, который протянул ему пачку формуляров.

– Кстати! – он вновь обратился к Филипу. – Как полное имя у Джози и какая у нее дата рождения? Мне нужно приклеить формуляр к ее мешку.

Филип сказал, повторяя слова и цифры, словно автомат. После чего, словно очнувшись, спросил:

– А что ты можешь предложить?

Не оглядываясь на него, Дуг ответил глухим голосом:

– Любой формуляр из набора. Они специализированные. Кто-то умирает от голода, кто-то гибнет в результате несчастного случая, кто-то от тифа. Формуляр и, соответственно, мешок. Но ты ведь ясно дал понять, что это – не для тебя.

– Ты что, убиваешь детей? – спросил он, не веря, что произносит эти слова.

– Нет. Избавляю их от страданий медленного умирания.

Дуг повернулся и посмотрел Филипу в глаза. Во взгляде доктора было нечто, отдаленно напоминающее сочувствие, но Филиппа уже захлестнула волна безразличия.

Наконец Дуг заговорил вновь, на этот раз более мягким тоном.

– Слушай, – сказал он. – Я все равно помогу тебе. Ты пока неспособен думать ясно. Не исключено, что ты все-таки каким-то образом хлебнул субклиническую дозу. Я напишу записку, чтобы тебе дали отсрочку до завтра. Шанс подумать о Денис и Гарольде и каким-то образом их устроить. Но это – единственное, что я могу для вас сделать.

Филип смотрел на Дуга, явно не все понимая.

– Еще кое-что, – сказал сержант. – Дома еда есть? Мы должны забрать все, кроме того, что вам понадобится сегодня и завтра. С послезавтра начнется раздача нормированного рациона. Там будет суп и хлеб.

Это было уже чересчур. Филип ушел в кухню и прислонился лбом к стене. Стена была покрыта пленкой липкой грязи, но, по крайней мере, холодила. Из комнаты донесся голос Денис:

– А как Энджи? И Миллисента?

– Мама умерла, – ответил Дуг. – А Энджи в порядке. Раньше она была медсестрой и теперь работает в такой же бригаде, как и эта.

Филип сжимал кулаки, повторяя:

– Если бы я смог добраться до ублюдков, которые все это устроили, я бы… если бы я смог…

Но что такого он бы им сделал, он так и не придумал.

Черновой набросок законопроекта

…включить при отсутствии доказательств в пользу противного и в силу самого факта следующее:

а) гомосексуальность или откровенно нескромное поведение в отношении иного лица мужского пола;

б) владение нелегальными наркотическими средствами или распространение таковых;

в) проживание на доходы от проституции;

г) членство в коммунистической партии или в одной из ее ветвей (список прилагается);

д) трейнизм;

е) поддержка призывов к насильственному свержению правительства;

ж) клевета, ведущая к оскорблению чести и достоинства Президента Соединенных Штатов Америки;

з) …

Кислотный приход

Хью чувствовал себя страшно больным. Иногда ему казалось, что у него отравлена кровь – на эту мысль его натолкнули болячки на лице, возле рта; когда он их облизывал, на языке оставался сладковатый вкус гноя. Иногда он думал, что подхватил что-то иное, какую-нибудь лихорадку. Но чаще всего Хью представлялось, что он просто под кайфом, хотя он и не мог вспомнить, когда в последний раз закинулся кислотой. Все вокруг, весь мир казался эластичным и податливым, особенно его собственные конечности.

Но Хью знал, куда он идет, и знал, что непременно дойдет туда, несмотря на полицию, на всяких проходимцев, на отсутствие машин, которые могли бы его подвезти. А собственную машину он бросил… Или это она его бросила? Соображал он туговато, и все из-за лихорадки или голода – он не ел несколько дней, хотя воды было предостаточно.

Вода?

Капля дождя упала ему на тыльную сторону руки. Черт возьми! Но он, по крайней мере, уже приближался к дому. Вокруг дома Бамберли были, он помнил, сады. Так? Хью, озадаченный, смотрел, как сгущается темнота. Уже вечер, что ли?

Эти странные деревья! Осень только начинается, а они уже голые. А некоторые и не должны сбрасывать листву. Но они ее сбросили. Болезнь или как? Хью погладил ствол, и от его прикосновения кусок коры отделился и упал на землю.

Черт! Наплевать на деревья! Дом – в том направлении. Дождь пошел сильнее и напомнил Хью, что он хочет пить. Он задрал голову и открыл рот, чтобы капли падали ему на язык. Вкусовые ощущения у него почти пропали: всю внутренность его рта покрывал белесый налет – тот же самый, который был у Китти известно где. Грибок. Они его называют молочницей. Долбаное, глупое название. Все знают, что коров практически не осталось. Какая, к черту, молочница без молока?

И все-таки он почувствовал горько-кислый вкус. Хью остановился, не веря тому, что говорили его ощущения. Наверное, все-таки эта гадская молочница. Дождь таким не бывает. Если только…

– Господи! – воскликнул он, и ужас электрическим разрядом пронзил его позвоночник по всей длине. Это же аккумуляторная кислота! Никаких сомнений – у него же была машина на аккумуляторах. Ему ли не знать, что это такое!

Кислотный дождь!

Хью закричал и бросился к дому, но под первым же деревом был остановлен человеком, который держал в руках карабин. Хью отсутствующим взглядом посмотрел на него. Часовой, что ли?

– Дождь из кислоты! – сказал он. – Ты видел?

– Заткнись! – приказал часовой. – Ты кто?

– Я здесь живу, – ответил Хью. – Это мой дом.

– Твое имя Бамберли? – спросил часовой с карабином.

– Нет… Я – Хью Петтингилл.

Где-то в кармане были документы. Он нащупал их и протянул часовому.

– Служил в морской пехоте, так? – протянул тот, бегло просмотрев документы. – Если тебя помыть и почистить, сможешь пригодиться.

Он внимательно рассматривал болячки на лице Хью.

– С физиономией у тебя совсем плохо, – сказал он наконец. – Болел, что ли?

– Угу!

Когда это я был в морской пехоте?

– К службе готов?

– Угу!

– Отлично! Тогда иди в дом и спроси капитана Ааронса.

И часовой отдал Хью его бумаги.

– А где… Где семья? Мод и все остальные?

– Мод? А, миссис Бамберли? Я слышал, она сошла с ума. А потом и остальные.

Часовой ухмыльнулся.

– Дом теперь пустой, – продолжил он. – Поэтому нас туда и поставили. Удобно. Близко к Денверу.

– И что вы тут делаете?

– Охраняем рабочие бригады, – пожал плечами часовой. – Возим их в город. Они разгребают развалины. Уклонисты, трейниты, пацифисты. Всякий такой народ. Увозим утром, привозим вечером. Делаем их хоть в чем-то полезными. А тебе лучше пойти прямо к капитану. Потом увидимся, надеюсь.

– Угу! – отозвался Хью. Кислотный дождь. Надо же!

Когда он подходил к дому, как раз вернулась одна из бригад. Люди были скованы цепями.

– Его бумаги – фальшивка, – резко бросил капитан Ааронс. – Он никогда не служил в морской пехоте. Где он сейчас?

– Я думаю, его осматривает врач, – отозвался сержант. – У него язвы по всему лицу.

– Вытащи его оттуда и включи в рабочую бригаду, – приказал капитан. – Если, конечно, док не запретит ему разгребать мусор.

Работа продолжается

– Том! Это Мозес. У вас есть что-нибудь, чем мы можем воспользоваться?

– Откуда? Когда вырубили электричество, все полетело к чертям! Словно дубинкой по голове. Попробуй после этого что-то восстановить! А тут еще вы меня терзаете! До свидания!

Возвращение домой

Постепенно сложилось ощущение, что они вполне приспособились к этому странному новому миру… Часть города расчистили, и было официально заявлено, что их район вполне пригоден для проживания. Но он был такой пустой!

Как здорово – вновь вставить ключ в замочную скважину своей двери! Как здорово – войти в квартиру, которая когда-то давно была твоим домом и снова им стала! И им так повезло, думала Джинни. Пожары не дошли до их жилища, здесь никто не стрелял и никто ничего не взрывал.

Люди из армии на время разместили их в мотеле, за городом, и они делали полезную работу: она ухаживала за больными, хотя сама была не в лучшей форме, а Пит занимался регистрацией погибших и выдачей свидетельств о смерти – эта работа была ему знакома еще по тем дням, когда он служил в полиции.

Но все это так странно, так дико! Знать, что все квартиры наверху – пустые, все тридцать квартир в их многоквартирном доме… А на улице – никакого движения, ни одной машины ни вблизи, ни вдали; может, только армейские грузовики. И вообще, что делается по всей стране? Все здоровые мужчины мобилизованы и служат под командованием военных. Если они лояльны по отношению к администрации, то охраняют бригады рабочих, занимающихся разгребанием мусора и извлечением трупов; если не лояльны, они сами работают с мусором и трупами и их охраняют те, кто сохранил лояльность. Одни работают, другие охраняют, но трупов под завалами все еще много…

Хотя дом у них уже есть, и это так много значит! Нужно подумать, как бы привезти сюда Пита. Бензина для машины у них нет, но военные регулярно патрулируют их улицу, и Чаппи Райс, старый приятель Пита, может договориться, чтобы Пита каждый день привозили и увозили с работы. Пока кризис не завершится. Только вот завершится ли он?

Джинни думала обо всем этом так напряженно, что не заметила спрятавшегося за диваном человека.

– Не двигаться! – громко приказал тот. – Руки вверх!.. О господи! Да это Джинни!

Она резко повернулась и увидела, как он смотрит на нее из-за диванной спинки. Карл!

Но как сильно он изменился! Его почти не узнать! Стал намного старше; тонкое лицо прорезали морщины преждевременной зрелости. На нем был грязный черный свитер с висящим через плечо патронташем, в руках он держал охотничье ружье, направив его на Джинни.

Карл посмотрел на сестру, потом на ружье, и тут же словно груз прожитых лет упал с его плеч. Вскочив на ноги, он бросился к Джинни и обнял ее.

– О, Карл! Карл!

Джинни с трудом сдерживала слезы – ведь она была почти уверена, что ее любимый брат давно мертв.

– Но что ты здесь делаешь? – спросила она.

– Прячусь, – сказал он и, несколько отстранившись, усмехнулся. – А Пит с тобой?

– Нет, он… мы… мы жили в мотеле, но завтра…

Она быстро объяснила Карлу, что у них и как.

– Наверху все пусто? Круто! Тогда я могу перебраться в другую квартиру.

– Вряд ли. Они собираются заселить туда людей, у которых сгорели дома.

– О черт! – сказал он упавшим голосом. – Я – идиот!

– Почему?

– Видишь ли…

Груз нажитого опыта вновь лег на его лицо и плечи. Карл отошел к дивану и сел около своего ружья, поглаживая приклад.

– Приходится прятаться, Джинни, – сказал он. – Я из этой штуки застрелил пограничника.

– О господи! Карл!

Джинни всплеснула руками.

– Мне пришлось. Вышло так: либо он меня, либо я его. Мне нужно было перейти границу штата. Видишь ли, я был в Беркли и услышал о том, что творится здесь, в Денвере. И подумал: господи, да там же настоящая революция! Я буду идиотом, если пропущу это дело! Идиотом я и оказался.

Джинни печально кивнула.

– Но когда я увидел, что здесь реально творится, я понял, что это – не то. А назад, в Беркли, дорога была уже заказана. Тогда я вспомнил про тебя. Ты мне писала, что переехала, и я запомнил улицу. А номера не запомнил, поэтому я все тут осмотрел и нашел на табличке имя Годдарда.

Это было совсем нетрудно – не так уж много домов на этой улице!

Он сидел, глядя в пустоту.

– Но я действительно думал, что здесь революция! Как я ошибался!

– И что же ты собираешься делать?

– Да бог его знает! – устало ответил Карл. – Я – явный уклонист, у меня липовые документы, а еще и пограничника убил… Но у меня не было выхода, Джинни! Он назвал меня черным ублюдком и наставил пушку. Он бы меня пристрелил. Но я успел раньше. Наверное, мне нужно залечь на дно, пока не отменят военное положение, а потом свалить в Канаду или еще куда. Там, говорят, через границу есть тайная дорога.

Он замолчал, размышляя, после чего сказал:

– Если, конечно, Пит меня не сдаст.

– Он этого не сделает!

– Ты думаешь? Но он же полицейский, так? Вообще-то, я, наверное, свалял большого дурака, что все тебе рассказал, но просто я так давно ни с кем не говорил!

– Я понимаю, – отозвалась Джинни, и тут ее посетило просветление. – Пит, – сказала она, – работает в конторе, которая ведет учет жертвам. У него есть всякие официальные формы. Я уведу у него одну, и мы там напишем, что ты был отравлен и все еще не в себе – антидот не сработал. У нас таких дюжина за день. Их находят на улице, в полубессознательном состоянии, и они ничего не помнят.

– Вот как?

В глазах Карла загорелся огонек интереса.

– И что дальше? – спросил он.

– Притворишься, что у тебя не все дома. Будешь себя соответственно вести – будто ты немножко дурачок. Таких у нас ставят в рабочие бригады. Только нужно избавиться от ружья.

– Я слышал – ввели запрет на ношение оружия. Я как-то нашел машину, и там еще работало радио.

Он встал и подошел, чтобы еще раз ее обнять.

– Джинни, детка! Если бы ты не была моей сестрой, я бы зацеловал тебя до чертиков. Еще десять минут назад я собирался застрелиться.

И тут совершенно неожиданно зажегся свет. В крайней степени удивления они уставились на горящие лампы, после чего Карл издал крик радости и бросился целовать Джинни, чему та не препятствовала.

Дела идут на поправку

– Этот урод притворяется, чтобы избежать возмездия!

– Нет, мистер Бамберли! Уверяю вас, он действительно болен. Тяжелое поражение печени. Но лечение проходит успешно, и, я думаю, мы сможем организовать суд над ним на первой неделе следующего месяца. Я делаю для этого все необходимое. Такие дела. Он не станет сотрудничать, даже не назначит себе адвоката. Но это уж как ему заблагорассудится. Как ваш сын?

– Гектор? Страшно хочет разделаться с этим ублюдком. Кстати!

– Слушаю вас, мистер Бамберли!

– Не называйте меня «мистер». Я – полковник Бамберли, хотя и в запасе. И кстати, почему вы не в форме?

Ровный киль

…к сегодняшнему вечеру восстановлено, а некоторые районы будут открыты для заселения завтра, хотя прочие, где огонь свирепствовал особенно сильно, придется снести. Комментируя возвращение Денвера к более-менее нормальному существованию, Президент сказал: «Для врагов нашего государства это окажется настоящим шоком – увидеть, как быстро наш корабль встал на ровный киль». Толпы трейнитов и черных боевиков в городских центрах по всей стране рассеиваются по мере того, как свое берут голод и холод, а также болезни. Новые случаи оспы были зарегистрированы в Литл-Роке и Чарлстоне, штат Вирджиния. Нарастают требования как можно скорее провести суд над Остином Трейном, так как всевозможные задержки в этом деле поощряют его сторонников консолидироваться и вновь вернуться к подрывной и террористической деятельности, а также пропаганде его взглядов. Из Канады и Мексики пришли сообщения о появлении в тамошних угодьях паразита под названием джигра. И наконец, о погоде. По большинству штатов Запада и Среднего Запада прошли кислотные дожди, сформировавшиеся в результате взаимодействия атмосферного воздуха с серосодержащим дымом, после чего…

Последние новости

– Спасибо! – сказала Пег водителю грузовика. Последнюю часть пути она проделала с командой, которая проверяла уровень чистоты местной воды перед тем, как к ее источникам, освобожденным от яда, вновь подключат водопроводные системы. Водитель не ответил, а только чихнул.

Показав часовому, стоящему у ворот, свои документы, она прошла и направилась к бывшему особняку Бамберли. Прессе нынче предоставляли множество привилегий: дело в том, что иностранная пресса была переполнена сообщениями о том, что в Денвере порядок восстанавливают заключенные в кандалах, и ей было поручено написать объективный отчет о ситуации. Это была обычная технология – ее использовали тогда, когда на телевидении регулярно появлялся Трейн, снабжавший информацией правительственные комитеты, а потом – в случае с Лукасом Кворри.

Но Пег взялась за это дело исключительно из желания получить разрешение на свободное перемещение по стране. Посетив особняк Бамберли, она намеревалась отправиться – легально или нелегально – в Калифорнию, куда отправили Остина потому, что Роланд Бамберли отказался привозить сына в Нью-Йорк.

Но, так или иначе, и там, и здесь он оставался заключенным.

Когда Пег подходила к дому, по противоположной стороне дорожки вели с работы заключенных, и, к своему удивлению, она узнала человека, шедшего в середине колонны. Это был Хью. Хью Петтингилл! Он страшно изменился – его щеки и губы покрывали язвы, а выражение лица напоминало гримасу безумного. И тем не менее это был Хью.

Пег крикнула ему, он обернулся, и лицо его озарила улыбка – он узнал ее. Хью остановился, цепь, которая связывала его с человеком, шедшим впереди, натянулась, тот принялся ругаться, и тотчас же появился охранник.

Пег с ужасом подумала, что совершила глупость, что Хью начнет сейчас говорить что-нибудь об их встрече в коммуне трейнитов, а охраннику совсем необязательно об этом знать – все они держат по поводу этой подрывной организации, что называется, ушки на макушке, и ее, как сторонницу Трейна, несмотря ни на что, сразу же упекут!

Но почему же ее не упекли до сих пор, несмотря на ее журналистскую репутацию? Причину она узнала всего несколько дней назад.

И причину звали Петронелла Пейдж.

Эта жесткая, как проволочник, сучка, которая на своих шоу, как орехи, щелкала лучших мужчин и женщин нации, была до глубины души тронута учением Остина Трейна; может быть, она была его, в конце концов, самым искренним последователем и учеником, и, может быть, в этом отношении она и останется уникальной. Но, так или иначе, свой вес и свое влияние она использовала, чтобы защитить Пег Манкиевич.

Незадолго до ее поездки по Штатам Петронелла позвонила Пег и попросила заехать к ней в офис. Пег нехотя согласилась, и, когда вошла в кабинет, где сидела Петронелла, та показала ей фотокопию ордера на арест Маргарет Манкиевич.

– Я добилась отмены ареста, – сказала Петронелла.

– Но как?

Пег потом вспоминала, как ее ногти, помимо ее воли, вонзились в плоть ладоней.

– У кого, как вы думаете, находится пленка, которую Остин записал на случай, если ему не дадут выступить на моем шоу?

– Что?

Мимолетная улыбка.

– Да, здесь вы слегка лажанулись. Еще до того, как кто-то из ваших только подумал о том, как бы проникнуть в тайник, где хранилась пленка, я уже наложила на него руку.

Петронелла посмотрела на свои ногти и оценила, насколько они запущенны – кончики обломаны, лак потрескался и частично слетел. На ней был старый свитер и потертые донельзя джинсы: это была особая мода – нынче идет война и, если сочувствуешь правому делу, одевайся как можно более убого!

– Эта пленка способна напугать кого угодно, – продолжила она. – Я прокрутила ее десяток раз. И сделала несколько копий – у меня дома стоит хорошая аппаратура. Теперь все они в надежных руках. Если со мной что-нибудь случится, их используют как положено. Трейниты не побеждены, их просто на время остановили. Слегка оглушили, но не уничтожили.

Пег с трудом сдерживалась.

– Но почему вы их не использовали? – спросила она. – Не передали в своей программе? Не опубликовали текст?

– Потому что Остин все еще с нами. Не так ли? И, как я думаю, у него есть причины вести себя именно так, как он ведет себя, хотя я и не могу понять, что это за причины. И тем не менее…

Она колебалась.

– И тем не менее я верю ему. Так же, как и вы, как я полагаю.

Пег не ответила, и Петронелла резко вскинула голову.

– Верите? – спросила она настойчиво.

– У него… у него был один срыв. Мне так нужно с ним поговорить! Я боюсь, они превратят его в настоящего сумасшедшего! Навсегда!

– Знаете, – сказала Петронелла задумчиво, – после расследования беспорядков, произошедших на ферме Бамберли, я ознакомилась со свидетельскими показаниями. Их давали собравшиеся там подростки – юноши и девушки. Так вот, они в один голос утверждают, что сумасшествие в этом мире – это нормальное, единственно нормальное состояние. Может быть, они правы…

Пег была на свободе, а свобода – вещь ценная, и рисковать ей не стоит. Хью каким-то чудом осознал это и сдержался, не стал отвечать Пег. Вместо этого он скорчил гримасу обеспокоенного придурка и сказал подоспевшему охраннику:

– Палец ушиб на ноге.

И охранник погнал заключенных дальше, к дому.

– Это мое задание, – сказала Пег, закончив объяснять полковнику Сэдлеру причину своего приезда. Полковник не горел желанием помогать этой писаке, и он на протяжении всего разговора успел трижды сообщить ей, как он зол на то, что пришлось вернуться в США из Гондураса, где он здорово повеселился, колошматя этих «Тупамарос».

– …и для того, чтобы его выполнить, я должна поговорить с этими… рабочими, – сказала она.

– Берите кого хотите, – буркнул полковник и чихнул, после чего, извинившись, продолжил (множество людей вокруг то и дело чихали, и Пег боялась, не обострится ли от всего этого ее синусит). – Все они тут отморозки. Кого ни возьми, наткнешься либо на террориста, либо на предателя, либо на сторонника «Тупамарос». А больше всех здесь сознательных отказников. Те, кто говорят, будто мы арестовываем добропорядочных граждан, откровенно лгут. Наши подопечные – это люди, которые в минуту острой необходимости отказались ответить на призыв родины.

Так Пег удалось этим вечером поговорить с Хью – в относительной безопасности, наедине.

– Прости! – сказал тот негромко. – Я едва тебя не выдал. У меня голова частенько плывет: когда сюда добрался, то хлебнул местной водички. Наверное, отравился.

Он помедлил, нерешительно разглядывая Пег.

– Это ведь ты, верно? То есть я тебя ни с кем не путаю? Так трудно держать связь!

Жалкий, тихий голос – он едва не скулил.

– Ты ведь была подружкой этого парня – Децимуса, точно?

Пег кивнула. Сердце ей терзала боль. Когда она впервые познакомилась с этим парнем, он ей не понравился. Но тогда он был совсем не таким. Теперь он дрожал и все говорил и говорил, не переставая, словно разговорами хотел помешать себе думать. Как Пег было его жаль!

– Я знаю еще одного его друга. – сказал Хью, и глаза его блеснули. – Карла. Ты его тоже знаешь. Он работал на гидропонной ферме Бамберли. Был знаком с Децимусом, и тот ему нравился. Мне бы, наверное, тоже понравился, если бы я его встретил. Однажды Карл сделал ему подарок – вынес немного еды с фермы. Он работал на упаковке или погрузке… я точно не помню.

– Ты сказал, что Карл дал ему еду с фермы? – медленно спросила Пег.

– Ты что, не слушаешь? Именно это я и сказал. Подарок на Рождество, сказал он. Ты помнишь Карла? Давно его видел. Хотел бы я знать, где он теперь. Я люблю его. Надеюсь, у него все в порядке…

И Хью принялся барабанить костяшками пальцев по коленке, а голос его становился все тише и тише, пока не умолк совсем.

Голосом сдавленным, словно петля затягивалась вокруг ее горла, Пег проговорила:

– Значит, твой друг Карл дал Децимусу «нутрипон» с фермы в качестве подарка к Рождеству. Так?

– Черт! – возмутился Хью. – Если ты не слушаешь, что я говорю, мне лучше заткнуться и отвалить.

И, встав, он пошел прочь.

– О боже! – прошептала Пег. – О боже мой!

Ноябрь

Так стоит ли все это солить?

Почтенный химик из одной солидной фирмы,

Исследовав глубины океана,

Нашел в воде продукт незаменимый —

Соль. Думал он, что этим мир он осчастливит.

Все ждали, что открытие поможет

Нам сделать пищу и сочнее, и вкусней,

Позволит сохранять ее подольше.

Но вышло с точностью наоборот:

Как оказалось, трехпроцентного раствора

Довольно будет, чтобы человек здоровый

Был быстро обезвожен и, сойдя с ума,

В течение недели или двух расстался с жизнью.

Отец наш, Сущий в Вашингтоне, 1978 год

Псевдоним

Он так долго пользовался этим именем, что даже привык думать о себе как об Осси. Но он не собирался уступать свои заслуги тому типу, который так покорно дал себя арестовать и, что еще хуже, собирался предстать перед судом лакеев истеблишмента, которых мог запросто свергнуть и втоптать в грязь.

Поэтому он положил в карман листок бумаги, на котором было написано: «Меня зовут Беннетт Кроутер». И туда же сунул свое фото.

Он не надеялся протянуть долго. Но то, что он не сдастся без борьбы, было очевидно. Он с трудом ходил, видел, дышал. Врачи сказали, это что-то типа инфлюэнции, которая убивает людей в Китае и Японии, и вот – явилась на Западное побережье. И все-таки новости из Гондураса внушали надежду: «Тупамарос» взяли Сан-Педро-Сула и продвигались на север, а первым эдиктом по сути уже законного правительства был закон о немедленной национализации предприятий, производящих токсичные отходы. Конечно, потребуется время для реализации этого закона, а тут еще и голод, но…

Непрестанно кашляя, сипя и хрипя, он налаживал последнюю из сделанных им бомб. Температура у него зашкаливала, но настоящий революционер никогда не ляжет в больницу; настоящий революционер – полагающийся только на себя раненый волк, который, если нужно, умирает в одиночестве. Пальцы его тряслись, когда он устанавливал таймер. Циферблата он даже не видел.

Штукенция взорвется завтра утром, и это будет хорошо!

Он вышел из туалета, а потом из здания. Отправился домой и уже никогда оттуда не появлялся.

Надежда все-таки есть

Вооруженная охрана на входе в здание суда. Какой-то твердолобый трейнит перед началом заседания начал было размахивать флагом с изображением черепа и костей, но его быстро арестовали и утащили прочь. Остальная же толпа вела себя спокойно. На улицу вывели пару сотен национальных гвардейцев, а в коридорах и самом зале суда разместили до полусотни полицейских. Тишина и покой могут быть иллюзорными, хотя явных действий, направленных на дестабилизацию обстановки, в последнее время почти не наблюдалось. Люди были изрядно напуганы всем произошедшим – редкий городок в стране избежал эксцессов во время прокатившихся по Штатам беспорядков. К тому же было много голодных. Кстати, первыми приговорами, вынесенными после объявления военного положения, были решения, связанные с хищениями еды и нарушениями закона о порядке распределения продуктов.

Но трейниты, большинство которых составляли молодые образованные люди и некоторые из их сторонников постарше, были озадачены и обескуражены, а потому не знали, что и делать. После невероятной оплошности, которую Президент допустил, объявив состояние войны, они ожидали, что последует требование немедленно снять все предъявленные на тот момент обвинения – на том основании, что уже не удастся набрать непредубежденное жюри присяжных, которое смогло бы объективно их рассмотреть. Поднялась новая волна демонстраций, вновь вспыхнули беспорядки, которые были быстро подавлены.

Не получив никакой подсказки от самого Трейна, эти люди, которые полагали, что обрели в его лице вождя, начали сомневаться – а не имел ли он действительно некое отношение к похищению Гектора Бамберли. Настроенные более оптимистично шептали, что, вероятнее всего, Трейн либо мертв, допустим, от голода, либо был настолько интенсивно обработан, что признал свою вину за преступление, которого не совершал. И лишь самые умные ничего не говорили, а только смотрели в отчаянии, как с затянутого плотным смогом неба летят вниз капли кислотного дождя и проедают одежду, кирпич и бетон.

Телевизионщики установили в зале суда свою осветительную аппаратуру, поскольку намеревались передавать живую картинку по всей стране. Подобный прецедент имел место несколько лет назад, но слушавшееся тогда дело Уоткинса было отредактировано и передано в записи в виде парламентских слушаний. Теперь же у телевизионщиков должна сложиться колоссальная по масштабам аудитория – несмотря на дневное время передачи. Телевизионные сети отказались от показа старых комедий, а потому нация за период военного времени изголодалась по хорошему шоу (кто-то очень умный ввел эту удобную формулу – «военное время», а не «война», – ведь воевать было не с кем и бросать большие бомбы было не в кого).

Более того, телесети обрадовались возможности сэкономить, так как им пришлось затянуть пояса – самые богатые спонсоры отказались от размещения рекламы (кто сейчас станет покупать автомобили или страховать жилище?).

Страна, если можно было так сказать, отдыхала. Бизнес по всем Штатам пришел в упадок – либо из-за саботажа, либо оттого, что его плоды были никому не нужны – как, например, плоды рекламного бизнеса. Мужчины, годные служить, были мобилизованы. Женщины же, а таковых были миллионы и миллионы, по магазинам не ходили, потому что, во‐первых, еду раздавали, а во‐вторых, потому что старались экономить. Бензин отпускался лишь по особому разрешению. На каждом углу стоял либо полицейский, либо национальный гвардеец, оба с оружием, которые всегда могли проверить наличие этого разрешения. Телевидение не отменили, но «в национальных интересах» ведущие телекомпании решили сегодня объединить свои ресурсы.

Да, количество зрителей должно стать рекордным за все время существования телевидения.

И это здорово, думал Роланд Бамберли, когда вел своего сына к зданию суда позади эскорта вооруженных полицейских, прокладывавших им путь через толпу журналистов и зевак. Общенациональный позор – именно то, чего заслуживает этот негодяй! Даже президент, как мы знаем, будет смотреть трансляцию.

Роланд чихнул и извинился перед Гектором, надеясь, что маска задержит микробы.

Это здорово, думала Пег, занимая место среди репортеров и потирая место на руке, куда ей сделали обязательный укол. Врач на входе сказал, что это – от новой инфлюэнции, хотя сам он не слишком верит в эффективность вакцины, которую разрабатывали в спешке, чтобы побыстрее запустить в производство.

Пег удалось повидаться с Остином. И хотя встреча продолжалась всего несколько минут, она уже не беспокоилась – он не сошел с ума!

Хотя понятия не имела, что за бомбу он припрятал в рукаве. В то же время Пег знала, что он не зря отказался сотрудничать со следствием, вести переговоры о залоге, нанимать адвоката. Остин дал ей лишь одну подсказку: когда она сообщила ему, что знает, почему погиб Децимус, он улыбнулся и сказал, что в тюрьме он избавлен по меньшей мере хоть от этой опасности. И все… Хотя этих слов и было достаточно.

Это приходило ей в голову и раньше, хотя во всей ясности предстало лишь сейчас: может быть, все идет именно так, как нужно? И в тюрьме ему быть гораздо более безопасно, чем на свободе?

Скоро она все узнает – как и весь остальной мир. Жаль, что не будет ни Зены, ни Фелиции. Фелиция слишком больна, а Зена в тюрьме. Вдова известного трейнита!

Эти слова приобретут свое истинное значение, когда они снесут все тюрьмы и раскроют все застенки!

Наконец судья занял свое место. Он старался не раздражаться на надоедливый свет софитов, зная, что сегодня он – главная звезда национального телешоу. Осмотрел места в зале суда: прокурор (кивок); адвокат, назначенный штатом защищать Трейна и ненавидящий своего подзащитного в том числе из-за его упрямого нежелания сотрудничать; пресса; телевизионный комментатор, мурлыкающий что-то в свой микрофон, группа будущих членов жюри присяжных…

– Все готово? – спросил судья своего помощника. – Тогда пусть доставят подзащитного.

Под рокот и говор толпы Остин вошел в клетку для обвиняемого. Все встали и принялись его рассматривать.

* * *

– Кто это? – спросил отца Гектор Бамберли.

– Что ты имеешь в виду, говоря «кто это?»

Прокурор вывернулся в своем кресле.

– Что Гектор сказал? Я не расслышал.

Судья, намерившийся было начать заседание, заметил оживление в рядах стороны обвинения и неодобрительно нахмурился. Одни телекамеры сосредоточились на Гекторе и его отце, другие – на Остине. Судья, чтобы привлечь внимание к себе, принялся откашливаться, что было глупо, поскольку на то, чтобы восстановить способность говорить, ему потребовалось секунд тридцать, и Остин Трейн воспользовался этим, произнеся ясным и чистым голосом, хорошо легшим на микрофоны:

– Ваша честь! Если перед нами действительно сидит Гектор Бамберли, спросите его, видел ли он меня раньше. Имя мое, естественно, Остин Трейн.

Кто-то из сидящих в задних рядах что-то крикнул. Судья, по-прежнему воюющий с кашлем, прохрипел, как мог:

– Требую тишины! Я не потерплю никаких беспорядков в зале суда. Большее повторять не буду. Нарушители будут удаляться из зала.

– Но это – не Остин Трейн! – вдруг крикнул Гектор. Он, казалось, готов был заплакать. – Я никогда в жизни не видел этого человека!

Наступила тишина. И в этой тишине Пег, вполне намеренно, хихикнула. Достаточно громко для того, чтобы этот звук эхом пронесся по залу.

– Тишина! – сердито произнес судья. Пег поймала на себе взгляды, а один из вооруженных охранников двинулся к ней. Она поглубже забилась в кресло и затихла.

– Ну что ж, молодой человек, – произнес судья, стараясь казаться добродушным, – я понимаю, что после того, что с вами произошло, наше заседание является для вас серьезным испытанием, но уверяю вас, что вы сможете сообщить нам все, что считаете нужным.

– Я не буду молчать! – крикнул Гектор, но на этот раз не судье, а отцу, который пытался удержать его на месте. Встав, Гектор сказал:

– Сэр! Этот человек – совсем не тот, кто похитил и удерживал меня. Тот был толще, с длинными волосами, плохими зубами, без очков, грязный…

– Но ты же сказал, что тебя похитил Остин Трейн! – взревел отец.

– Это – не он! – крикнул Гектор.

Ощущение было такое, что судья вот-вот упадет в обморок – камера показала, что он несколько мгновений сидел с закрытыми глазами. Очнувшись, под аккомпанемент гула голосов собравшейся в зале суда толпы и общего покашливания, которое стало нынче общим местом в публичных местах (и бороться с этим было глупо), он спросил:

– Правильно ли я понимаю, что этот юноша никогда не встречался с подзащитным?

На стороне обвинения – спешные переговоры. После чего прокурор попросил:

– Ваша честь! Мы просим объявить перерыв!

– Отказано! – провозгласил судья, ни минуты не колеблясь. – Все это в высшей степени необычно! Я бы даже сказал, что в более нелепой ситуации я за двадцать лет работы не оказывался. Я жду ответа на свой вопрос.

Все смотрели на семейство Бамберли. Наконец Роланд не без труда встал. Было видно, что лет ему немало.

– Ваша честь! – сказал он. – Если учесть то напряжение, в коем пребывает мой сын, только-только оправившийся от ужасных болезней, которые он получил…

– Понимаю! – отозвался судья. – Но меня интересует: кто несет ответственность за столь вопиюще некомпетентный подход к делу?

– Ваша честь! – сказал прокурор, выглядящий таким ошарашенным, словно на него упало небо. – Но потерпевший опознал подзащитного по фотографиям!

– Я это сделал, чтобы вы от меня отвязались! – крикнул Гектор. – Вы меня достали еще больше, чем мои похитители!

К этому моменту шума в зале было уже не унять, и голос Гектора был едва слышен. Пег, посмеиваясь, сидела в своем кресле, испытывая чистое удовольствие. Какой глупостью было подозревать Остина в том, что он сошел с ума! Эти люди поставили для него позорный столб, но сами себя к нему и пригвоздили!

– Я требую порядка! – взревел судья, ударив своим молотком по столу, и шум понемногу затих. Очевидно, что всем, в том числе и судье, требовалось хоть какое-то объяснение происходящему.

– Итак, – продолжил судья, когда наконец получил возможность говорить и быть услышанным. – Правильно ли я понял, Гектор Бамберли, что вы идентифицировали этого человека только по фотографиям?

– Да задолбали они этими фотографиями! – сердито ответил Гектор. – Говорили, что Трейн просто надел парик. Что он работает мусорщиком, а потому всегда грязный. Они дергали меня день и ночь, и в конце концов я согласился, только чтобы от меня отстали!

Он неожиданно сел. Рядом с ним, похожий на покрытую инеем мраморную статую, стоял его отец.

– Ваша честь! – вдруг произнес Остин Трейн. Судья повернулся к нему, и его ошарашенный вид говорил – он готов принять помощь, откуда бы она ни исходила.

– Слушаю вас! – сказал судья.

Пег сжала кулаки, чтобы не закричать, как кричат подростки на концертах группы «Язык тела». В голосе Остина зазвучало нечто, что в свое время превратило Петронеллу Пейдж в его убежденную сторонницу. Неужели он воспользуется данным ему шансом и обратится к миллионам?

– Ваша честь! – сказал Остин. – Я полагаю, вы хотите услышать объяснение возникшей смехотворной ситуации.

– Именно так! – отозвался судья. – И я жду объяснения именно от вас! Вы молча сидели в камере, когда только одного вашего слова было достаточно, чтобы избавить нас от этого… от этого фарса!

И добавил:

– Но только попрошу вас покороче!

– Я постараюсь, ваша честь! – ответил Остин Трейн. – Если быть кратким, все получилось таким образом потому, что мои преследователи, зная, что существует больше двухсот людей, принявших мое имя, так сильно желали меня распять, что даже не удосужились показать меня потерпевшему.

– Трейн! – Судья был готов взорваться. – Призываю вас к порядку. Это – суд, а не форум, где вы можете произносить свои предательские речи!

– Я молчал даже тогда, когда в том, чего не совершал, меня обвинял сам Президент, – парировал Трейн. – И пусть американцы сами решат, виновен ли я в том, в чем обвиняет меня судья, – в предательстве. Хотя здесь меня пытались судить по совершенно иному поводу.

– Он сделал это! – воскликнула Пег, с удивлением обнаружив, что она вскочила со своего места и теперь приветственно машет Остину рукой – несмотря на требования сесть на место. Она подчинилась, вполне удовлетворенная тем, что происходит. Он перешел водораздел. Теперь, если судья заставит его замолчать, миллионы и миллионы по всей стране станут требовать объяснений и будут готовы действовать, если они их не получат.

Это понимал и судья. Побелев лицом, он шевелил губами так, словно его вот-вот вырвет. Неожиданно, без всякого предупреждения, он вскочил и выбежал из зала суда, сопровождаемый ревом толпы собравшихся в зале людей.

Остин ждал, положив руки на барьер. Наконец он произнес в ближайший к нему микрофон:

– Я думаю, большинство людей хочет услышать то, что я хочу сказать, – даже если судья и боится этого.

– О, Остин! Я тебя люблю! – прошептала Пег. Она почувствовала, как слезы текут по ее щекам. Это было самое мощное театральное действие из всех, что она видела – куда там Петронелле Пейдж! Здесь воздействие на аудиторию было в десятки раз сильнее. Она хотела крикнуть: продолжай! Но голос застрял где-то в глубине горла. Но это не имело никакого значения – люди вокруг требовали того же.

– Благодарю вас, мои глубоко несчастные друзья! – сказал Остин на камеры, которые теперь замкнули свое кольцо вокруг него. – Отравленные, больные, а теперь еще и голодающие… Нет, я не шучу, хотя очень хотел бы отделаться шуткой. И более того, я не шутил, когда говорил, что люди, предающие меня суду, – полные идиоты. Они причинили вам самое большое из возможных зол – они лишили вас рассудка. И никакого утешения нет в том, что то же самое они делают и в отношении себя.

Он сделал паузу и продолжал:

– Мое мнение по поводу того, что загрязнение окружающей среды ведет к умственной деградации населения, глубоко верна. Если бы это было не так, разве я сидел бы сейчас на скамье подсудимых – я, не похищавший Гектора Бамберли?

Раздался смех – свободный, громкий, от которого разбегаются призраки и привидения.

– И именно поэтому, – продолжал Трейн, выпрямившись во весь рост, – любой ценой – ценой для меня, для вас, для всего человечества – тот способ существования, который нам навязывают эти идиоты, должен быть заменен иным – если мы хотим выжить как вид.

Его голос неожиданно поднялся и гремел теперь как гром.

– Планета Земля не может себе позволить этого!

Он победил их! «Я никогда не думала, что он сможет это сделать», – думала Пег. Но он их победил! Господи! Только взгляните на этого оператора, стоящего за камерой, – его трясет с головы до ног. Сейчас он разревется, как это в свое время сделала Петронелла.

– Наш способ существования… – произнес Остин, вновь перейдя на разговорный тон. – Да, все мы живем в условиях военного положения. Было заявлено, что мы ведем войну, что Денвер подвергся химической атаке. Что это была за атака? Яд, который спровоцировал сумасшествие тысяч и тысяч жителей Денвера, – это боевой психомиметик, основанный на вытяжке из семян спорыньи, поражающей рожь. Этот яд известен под армейским кодовым названием «BW», и производился он, в порядке эксперимента, в Форте Деррик, в Мериленде, с 1959 по 1963 год, а затем был захоронен в стальных контейнерах на заброшенной шахте, где когда-то добывалось серебро. Вам интересно узнать, что с ним произошло?

Он неожиданно улыбнулся, отчего его лысый череп оказался удивительно похожим на череп с недавно разработанного трехмерного варианта трейнитского символа, выполненного из пластика, который – очень недолго – люди вывешивали на своих воротах в знак поддержки движения трейнитов.

– Так вот, – продолжал Трейн. – Незадолго перед прошлогодним Рождеством одно из нынче часто происходящих землетрясений разорвало первый из контейнеров, и содержимое его вытекло в водоносный слой, питающий колодцы на гидропонной ферме Бамберли. Насколько мне известно, только один американец умер в результате этой утечки, а именно – мой друг Децимус Джонс. Зная, что он направляется в Калифорнию, его приятель подарил ему упаковку «нутрипона» с фермы. Децимус отравился и умер. Кстати, часть той же партии отправилась в Ношри и Сан-Паулу. Теперь вы знаете, почему началась война в Гондурасе.

Пег услышала, как люди вокруг нее говорят:

– Так вот как все произошло! А нам говорили…

* * *

Трейн вновь помолчал, после чего продолжил:

– Потом случилось еще одно землетрясение. И оно разорвало не один, а множество контейнеров, содержащих «BW». Теперь вы знаете причины того, что в прессе именуют Денверским Безумием. Вы знаете, почему вам приходится недоедать, почему вам запрещено свободно путешествовать, почему вас может остановить и досмотреть любой солдат, которому не понравилось ваше лицо. Есть еще одна интересная вещь, и она связана со зверем, которого зовут джигра. Вам говорили, что это враги США намеренно сделали их такими, чтобы они могли сопротивляться любым пестицидам и погубить американское сельское хозяйство. Ничего подобного! Эти твари сами овладели механизмами биологической адаптации. У вас ведь раньше были такие же проблемы со вшами, верно? А с блохами? А с тараканами? А с москитами? Вот вам и ответ!

Роланд Бамберли все это время сидел молча, хотя, как считала Пег, он по всем правилам должен был вскочить и орать во все горло. Но почему он этого не делает? Она внимательно посмотрела на него и увидела застывшее лицо, плотно закрытые глаза и левую руку, которая крепко сжимала правую ладонь. Он явно страдал от острой боли, но никто из зала не бросился к нему на помощь.

Тем временем Остин вновь заговорил, и она забыла о Бамберли.

– Я мог бы рассказать об этом еще несколько месяцев назад, – произнес Остин, – обо всем, кроме, конечно, истории Децимуса Джонса. И я собирался это сделать, как вы помните, на шоу Петронеллы Пейдж. Но потом, когда я понял, что должно со мной произойти, я счел, что будет умнее подождать. Оставалось сделать еще кое-что.

Он посмотрел в зал и, обращаясь ко всем сразу и одновременно к каждому из сидящих перед ним, спросил:

– Когда вы в последний раз загорали на солнце, друзья мои? А пили из ручья? Когда вы без всякого страха срывали с дерева яблоко и тут же поедали его? Сколько в прошлом году вы заплатили вашим врачам? Кто из вас живет в городе, где можно свободно ходить по улицам без маски? Кто из вас провел последний отпуск в горах, потому что море загажено мусором? Кто из вас прямо сейчас мучается проблемами с кишечником, страдает головной болью, катарами или – как мистер Бамберли (он показал на Роланда) – динамическим нарушением кровообращения в магистральной артерии? Кстати, кто-нибудь, помогите ему! Это важно! Ему нужна доза хорошего сосудорасширяющего.

Пораженный до глубины души, врач, который делал уколы вакцины на входе, схватил свой саквояж и бросился на помощь Бамберли. Зал взорвался аплодисментами, но Трейн мановением руки остановил хлопки.

– Он поправится, – сказал он, – хотя, боюсь, долго ему не протянуть. Как и нам всем. Не потому, что нас расстреляют, но потому, что продолжительность жизни в стране неуклонно падает. В прошлом году мы по этому показателю были тридцать вторыми. Вы представляете? Самая богатая в мире страна – и только тридцать вторая! В этом году мы уже на тридцать седьмом месте и продолжаем катиться вниз… И все-таки надежда есть!

Да! Именно так, думала Пег. Пусть будет так! Она вспомнила слова Трейна: Я думаю, я смогу спасти мир!

И она оказалась права насчет оператора – щеки его были мокры.

Между тем Трейн продолжал:

– Вы знаете, что европейцы убили Средиземное море – так же, как мы с вами убили Великие озера. Скоро они покончат с Балтийским морем – не без помощи русских, которые уже уничтожили Каспий. Увы, этот живой организм, который мы называем «мать-земля», при таком отношении долго не протянет – ее кишечник воспален, артерии забиты, легкие задымлены. И что, в результате произойдет? А произойдут (и уже произошли!) такие социальные потрясения, которые заставят нас задуматься и отказаться от всего, что породило и что питает эту раковую опухоль на теле Земли. Да, надежда есть! Когда умирающие от голода беженцы блокируют фронт, армиям уже не до войны! Они должны вернуться домой – так же, как вернемся домой и мы.

И вновь его голос возрос и поднялся, взывая ко всеобщему вниманию.

– Остановитесь! – гремел Трейн. – Ради Бога, если вы в него верите, и в любом случае ради Человека! Остановитесь! Хотя мы с вами, может быть, и опоздали, сделаем это ради остальной планеты. Ради тех, кто придет вслед за нами, не допустим появления еще одной Меконгской пустыни! Ни в коем случае не должен появиться еще один Оклахомский пыльный мешок! Еще одно Мертвое море! Умоляю вас: дайте торжественное обещание сделать все, чтобы этого не произошло. Хотя ваши собственные дети страдают от разнообразных уродств, хотя они умственно неполноценны, а речь их замедленна, где-то в будущем, возможно, появится место, где дети будут полностью здоровы, умны и гармонично развиты. Поклянитесь, что вы все сделаете ради этого! Ради вида, который мы почти уже… Да?

Он посмотрел на плачущего оператора, который, тронув себя за наушники, хнычущим голосом произнес:

– Мне очень жаль, мистер Трейн! Но Президент приказал отключить камеры.

Наступила полная тишина, и Трейн в мгновение ока изменился: стал ниже ростом и суше – словно воздух выпустили из шара. Он отвернулся от микрофона и произнес негромко – так, что его мало кто расслышал:

– Ну что ж, я хотя бы попытался.

– Не останавливайся! – услышала Пег собственный крик. Она вскочила со своего места: – Ты…

* * *

И в это время раздался мощный хлопок, стена позади Трейна вздулась пузырем, бетонный потолок треснул и рухнул каскадом обломков на всех, кто сидел в зале суда.

Осси сделал хорошую бомбу.

Вооружайтесь!

– Ну как, детка? Нравится? – гордо произнес Пит.

Джинни всплеснула руками и воскликнула:

– О, милый! Я всегда такую хотела! Микроволновка!

Она резко повернулась к нему и спросила:

– Но где ты ее достал? И как?

Пит понимал, почему она спрашивает. За последние недели купить что-нибудь подобное стало практически невозможно. Отчасти это происходило из-за отсутствия транспорта – грузовики перевозили лишь продукты первой необходимости, главным образом еду, и всегда под конвоем солдат. Но торговля упала еще и потому, что люди теряли работу и бежали прочь из городов, подобно жителям Оклахомы, когда-то сбежавшим в Калифорнию от безденежья и безработицы.

– Все же видели, что случилось в Денвере. Если бы подобное произошло в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе или Чикаго…

Были сообщения о том, что некоторые фермеры отгоняли беженцев с помощью ружей. Не в газетах, естественно…

– Я ее освободил! – сказал Пит с усмешкой, имея в виду принесенную микроволновку.

– То есть ты ее украл? – раздался от двери голос Карла. – Так-так! И это – бывший полицейский! И кто же нас теперь будет защищать от преступников, если сами защитники стали преступниками?

– Не украл я ее! – оборвал шурина Пит. Он с трудом переносил Карла. Даже после той безумной речи по телевизору тот по-прежнему считал, что Остин Трейн – бог. И, черт побери, так же считало множество людей. Пит от всего этого нервничал. Полицейский участок в Тауэрхилле, где он работал большую часть прошлого года, подвергся бомбардировке, а сержант Чейн, его бывший шеф, был убит. Сегодня же, когда он возвращался с работы, в нескольких кварталах от дома грохотали выстрелы – вероятнее всего, полиция ловила нарушителя комендантского часа. Весь город напоминал фабрику, чьи обанкротившиеся владельцы сбежали, никого не предупредив, или растоптанную скорлупу моллюска, бывший житель которой, лишенный дома, кипит яростью у ее останков.

– Так как же ты ее все-таки заимел? – не унимался Карл. Понимая, что он пришпилен, словно бабочка иголкой, Пит глубоко вздохнул.

– Она из дисконтного оптового склада в Арваде. Хозяина убили, а вдова просто раздает его имущество людям.

– Мародерство с разрешения хозяина, так?

– Ничего подобного, – парировал выпад шурина Пит. – Все под присмотром армии. У меня и сертификат есть…

– Хватит препираться, вы оба! – вмешалась Джинни. – Вы сейчас испортите мне удовольствие. Я хотела такую штуку много лет, Карл! И мне плевать, как она попала к нам в дом.

Карл вздохнул и повернулся, чтобы уйти, но Пит предложил:

– Хочешь пива, Карл? Я достал упаковку. Она в холодильнике.

– Пива? Да, неплохо бы, спасибо! Я принесу тебе в гостиную, хорошо?

Как трудно притворяться, что ты тупой, что до сих пор страдаешь от последствий отравления этим «BW», когда наконец началась настоящая революция! Ну, может быть, не вполне РЕВОЛЮЦИЯ, но тем не менее нечто, что дает шанс заняться революционной работой. Никогда до этого не было в США столько людей, недовольных системой и желающих с ней биться.

А он застрял здесь – до той поры, пока не представится шанса проникнуть за кордон, окружающий город, и уйти подальше. Сейчас это невозможно – чтобы расчистить завалы и навести порядок, в Денвер ввели столько войск, что он стал самым контролируемым в стране населенным пунктом. Да и местечко для игры в прятки Карл выбрал не самое лучшее. Он не доверял Питу как бывшему полицейскому и побаивался Джинни, поскольку дал слабину и рассказал ей об убийстве пограничника.

Как эти двое могут быть так слепы? Они наконец перестали спорить и согласились, слава богу, что Денверское Безумие было вызвано боевыми отравляющими веществами. Но поскольку об этом рассказал именно Трейн, а Пит и Джинни его недолюбливали, то они в один голос утверждали, что вины правительства в этом нет. Им хотелось, чтобы время начало обратный счет и вернуло их в прошлое, чтобы правительство восстановило контроль над страной – правительство, которое убило столько людей, правительство, которое постоянно лжет!

Если эта парочка так глупа, она запросто может его сдать…

– Ты выбрал правильный день, чтобы принести эту штуку, – сказала Джинни, похлопав микроволновку по ее сияющему боку. – Мама дала мне цыпленка. Поэтому слишком долго со своим пивом не сидите. С этой красоткой обед будет готов в считаные минуты.

Презрительно скривив губы, Карл сгреб пивные банки и вслед за Питом отправился в соседнюю комнату. Сев в кресло, он спросил:

– Ты солнце давно видел?

– Прекрати! – парировал Пит. – Я слышал это уже сто раз. Все же налаживается, разве нет? Воду дали, электричество. С газом проблемы, но это временно. Так что скоро все будет нормально.

– Ты прав, – сказал Карл с неожиданным жаром. – Теперь мы станем считать все это нормальным – и военное положение, и ограничения на поездки, и запрет демонстраций. А в это время полстраны будут сотрясать взрывы. Ты хочешь такого будущего? Или лучше все-таки как-то по-другому? Скоро у меня появится племянник. Какая жизнь его ждет?

– С ним будет все нормально, – покачал головой Пит. – Доктор Макнейл говорит, младенец развивается хорошо, а Джинни, поскольку она на сносях, положен особый рацион.

– И тебе все это нравится? – не унимался Карл. – Нравится, что он никогда не сможет переехать из города в город, не получив разрешения у полиции? Если мы хотим настоящей свободы, мы должны ее вернуть силой.

– А я-то считал, что ты против свободы, – усмехнулся Пит. – Свободы делать то, что хочешь, и там, где хочешь. Ведь если человек свободен, он имеет право построить фабрику там, где заблагорассудится, верно? Или не так?

– Он имеет право строить ее там, где это не повредит жизни других людей. Но, вообще, зачем нам так много фабрик, заводов? Зачем менять машину каждый год, если одной вполне хватит на полжизни? Зачем…

– Эй вы, два весельчака! – крикнула из кухни Джинни, прервав мелодию, которую мурлыкала под нос. – Прекратите свои споры. Пусть у нас будет тихий, спокойный вечерок.

– Ладно, – кивнул головой Карл и стал говорить тише. – Но что бесит меня больше всего, так это то, что эти люди по-прежнему среди нас. Я имею в виду людей, которые украли у нас солнце, посадили в тюрьму Трейна за преступление, которого он не совершал, изготовили это отравляющее вещество. И они будут среди нас, пока вонь не станет совсем невыносимой и они не переедут в Новую Зеландию. Они имеют возможность сделать это, Пит! А мы – нет! Вот эти вещи я и хочу исправить!

– Даже если насчет отравы все правда, – хмуро произнес Пит, – Трейн сам сказал, что это был несчастный случай. Землетрясение.

– Мать мне говорила, когда я был маленький, что в Денвере никогда не было землетрясений! Просто они загнали все отравленные отходы в старые шахты – вот камни под горами и сдвинулись. Так что нет ничего случайного, Пит!

Один и тот же спор. Уже в десятый, а может, и двадцатый раз!

– А вот и обед! – весело провозгласила из кухни Джинни. – Точите ваши зубки!

– Знаешь, почему еще я принес эту микроволновку? – спросил Пит негромко. – Чтобы сократить время, которое мы перед обедом тратим на наши споры.

Он ухмыльнулся и отхлебнул пива.

И в это время из кухни раздался звон разбивающейся тарелки и звук падения тела на пол. Карл вскочил, бросился к кухонной двери и, заглянув туда, крикнул:

– Что случилось? О господи! Неужели током ударило?

Вслед на Карлом, хватаясь за спинки стульев и кресел, приковылял Пит и в ужасе уставился на Джинни, лежащую на полу. Карл нырнул под стол и выдернул вилку из розетки.

– Но она же совсем новая! – повторял Пит. – Джинни! Джинни!!!

Целый час они прождали потом в приемном покое больницы, куда через открытое окно ветром доносило едкий запах дыма. Это уже третий за вечер поджог, сообщил им приятель Пита, Чаппи Райс, который сопровождал их – уже наступил комендантский час, и с ним было проще и быстрее пройти контрольные пункты, установленные на каждом перекрестке.

Карл ходил взад и вперед по коридору и смотрел в окна на отблески пожара – жаль, что пламя не может поглотить всю страну! Пит, который из-за своей спины мог только сидеть, провел все это время, ругаясь себе под нос.

Наконец появился Дуг Макнейл, и Карл бросился к нему.

– Как она? – спросил он.

– Джинни будет жить, – проговорил Дуг и повернулся к Питу. – Пит! Кто производитель у вашей микроволновки? Я думаю, «Инстантер». Верно?

Пит согласно кивнул.

– Откуда вы знаете?

Дуг, не глядя на него, объяснил:

– Я так и думал. У нас уже были случаи. Целых четыре. Не понимаю, почему эту компанию не прикрыли?

Он сделал глубокий вдох.

– Дефектная защита, Пит. Утечка излучения. И оно фактически сварило ребенка Джинни – прямо в матке…

В два часа ночи Карла разбудили какие-то непонятные звуки, доносящиеся из гостиной, и он пошлепал босыми ногами посмотреть, что там такое. В кресле сидел Пит и листал какую-то книжку, черкая заметки в блокноте.

– Что ты?.. – спросил Карл.

– Смотрю, как делать бомбы, – ответил бывший полицейский.

Приятно узнать старого знакомого!

Филип еще не вполне освоился с военной формой – прошло ведь не меньше десяти лет с тех пор, когда он служил. Он поежился под рубашкой – ткань грубовата. Но этот дискомфорт был естественной платой за то, чтобы вернуть прошлую жизнь, и с этим было можно примириться.

Хотя так считают далеко не все, подумал Филип. Он с беспокойством во взоре посмотрел на небо, где звено боевых вертолетов уходило в висящую над городом дымку: вероятно, заходят на цели в Шайенне, где засела банда восставших. Невероятно, но восстания нынче вспыхивают в городах одно за другим – как петарды взрываются…

А интересно, тот парень, от которого он принял командование группой расчистки, теперь сидит в одном из этих вертолетов? Тот был кадровым офицером, и по мере ухудшения общей ситуации этих людей переводили в действующие военные подразделения. Говорят, в Гарлеме и Бронксе армия уже применяет танки.

Но лучше выбросить из головы проблемы совершенно чужих тебе людей. Лучше смотреть, как постепенно налаживается твоя собственная жизнь – по мере того, как расчищаются руины и Денвер обретает свои прежние, вполне себе презентабельные черты. Есть признаки, что восстанавливается система управления, и даже некоторые магазины открываются в дневное время на несколько часов. И его личное бытие стало вполне сносным с тех пор, как его назначили сержантом: ему выделяют бензин, он может пользоваться своей машиной, спать и есть дома, с Денис – за исключением тех дней, когда идет в наряд на сутки.

С Денис и Гарольдом. Но лучше не думать о Гарольде больше того, что, очевидно, Гарольд думает о нем.

– Эй! – раздалось с противоположной стороны улицы.

Филип повернулся, чтобы посмотреть, кто его зовет. Там другая команда под руководством сержанта национальных гвардейцев разбирала стены полностью выгоревшего изнутри дома. Физиономия сержанта показалась Филипу знакомой. Покопавшись в памяти, он вспомнил – это один из заказчиков, кому он с Аланом (бедный Алан!) ставил фильтры компании «Митсуяма».

Как жаль, что они не успели установить их по всему городу! И как жаль, что эти фильтры были так быстро забиты этими чертовыми бактериями!

Но что уж теперь-то сожалеть!

Поручив своему заместителю следить за работой команды, Филип перешел улицу, чтобы поздороваться. Имени этого человека он так и не вспомнил. Хотя тот был явно мексиканцем. Как его? Гомес? Перес? Что-то в этом роде!

– Вы ведь Мейсон, так? – спросил сержант нацгвардии. – Я вас узнал. Это ведь вы устанавливали эти иностранные фильтры, которые отравили всю нашу воду! И какого черта вы на свободе, да еще и в нашей военной форме? Ну что ж, если никому до этого нет дела, я сам вами займусь…

И, сняв с плеча карабин, сержант в упор выстрелил в Мейсона.

Рациональное предложение

Пейдж:

– Итак, я прошу прощения за звуки стрельбы, которые, я надеюсь, не помешали вам получить удовольствие от того, что вы только что слышали и видели, но, как вы поняли, пожары в центре Чикаго находятся «под контролем», а бунтовщики блокированы и уничтожаются. Перед тем как мы перейдем к нашему следующему гостю, я должна сообщить, что сведения об ударах партизан по Джексонвиллю, Омахе и Сан-Бернандино, которые передал нам наш репортер в отчете о пожарах в Чикаго, пока не подтверждаются. Итак, позвольте мне еще раз уверить нашу аудиторию в студии, что если что-то подобное тому, о чем мы только что слышали, произойдет в Нью-Йорке, то мы останемся в полной безопасности, ибо это здание спроектировано и построено в полном соответствии с рекомендациями экспертов по гражданской обороне. Итак, готовы ли мы? Да, отлично, готовы.

– Как вам всем хорошо известно, удивительно большая часть нашего населения продолжает разделять убеждения ушедшего от нас Остина Трейна, несмотря на то что его идеи, как показал нам Президент, основаны исключительно на эмоциях и отрицании рационального подхода к пониманию того, что происходит. Куда они нас привели, вы видите сами. Но, пока все это происходило, другой человек последовательно и спокойно шел иным путем. Как вы все, вероятно, знаете, известный аналитик доктор Томас Грей из «Треста Бамберли» в течение многих лет пытался при помощи компьютеров и на основе самых современных методов найти решение тех проблем, с которыми мы столкнулись. Я счастлива тем, что именно на нашем шоу доктор Грей собирается познакомить широкую публику с результатами своих исследований. Итак! Том Грей! (Аплодисменты.)

Грей:

– Благодарю вас, мисс Пейдж.

Пейдж:

– Итак, если говорить о результатах… Я вижу, у вас рука на перевязи. Это – один из результатов ваших исследований?.. О, простите, но нас попросили прерваться для передачи объявления от военного ведомства. Мы вернемся через минуту…

Командующий ВМФ:

– Срочное сообщение от штаба Военно-морского флота. Всему личному составу, находящемуся в отпуске на территории штатов Нью-Йорк, Нью-Джерси, Пенсильвания, Флорида, Техас и Калифорния, немедленно явиться по месту прохождения службы или в ближайший к вам штаб Национальной гвардии и поступить в распоряжение старшего офицера. Необходима ваша помощь в борьбе с уличными беспорядками.

Пейдж:

– Мы видим, что и в нашей студии есть тот, кто должен немедленно отозваться на этот призыв. Подождем, пока этот достойнейший из людей покинет нас… (Аплодисменты.) Отлично. Итак, Том, я поинтересовалась состоянием вашей руки.

Грей:

– О, ничего страшного! Просто меня слегка зацепили уличные беспорядки, о которых здесь говорилось. (Смех в аудитории.) Я вывихнул плечо.

Пейдж:

– Вы отбивались? (Смех в аудитории.)

Грей:

– Нет, моя машина налетела на дорожного ежа и врезалась в столб. (Смех в аудитории.)

Пейдж:

– Надеюсь, скоро вам полегчает. Итак, как же насчет ваших результатов?.. Что такое? Что-то случилось?

Голос из аудитории:

– Дым! Я уверен, что-то горит.

Пейдж:

– Спрошу у продюсера. Ян?.. Вы правы, мой друг, но нам не о чем беспокоиться. Дымом тянет из Ньюарка. Вы же знаете – там большой пожар. Нам повезло, что мы здесь! На улице все гораздо хуже. (Смех в аудитории.) Итак, Том, ваше исследование должно было быть исключительно сложным, поскольку вам пришлось проанализировать каждый из факторов, определяющих нашу судьбу, верно?

Грей:

– Да, именно так.

Пейдж:

– И теперь вы можете обнародовать свой главный вывод, верно? О, простите!.. Да, Ян! Что на этот раз? Да, конечно, это крайне важно! Я передам… Еще одно объявление, уважаемая аудитория! Простите, что приходится постоянно прерываться, но мы не можем игнорировать то, что происходит прямо сейчас. Произошла катастрофа у Ниагарского водопада – мост либо взорвали, либо он рухнул сам под наплывом тех, кто хотел перебраться в Канаду. Телевидение и радио просят всех по мере возможности очистить эту зону, чтобы туда смогли добраться команды спасателей и врачей, а дороги, как мне сообщают, забиты… Итак, Том! Вы можете открыть нам результаты вашей работы.

Грей:

– Да, это – результаты чрезвычайной важности! Конечно, мне пришлось учесть прежде всего такие факторы, как объем природных ресурсов, уровень содержания кислорода в воздухе, объем продуктовых запасов, водные ресурсы и так далее, и все это получилось достаточно забавно, с одной стороны, потому что…

Пейдж:

– Простите, Том, но мой продюсер вновь меня отрывает. Да?.. Понимаю… Том! Они сокращают нам время до двух минут. У Президента новая идея, и он хочет поделиться ею с нацией. Вы можете коротенько изложить свои главные рекомендации?

Грей:

– Да! Как я уже сказал, все получилось достаточно забавно, потому что мы уже движемся по пути, который я, так сказать, предсказал и предвидел.

Пейдж:

– О, Том! Не томите нас! Поведайте – что нужно сделать, чтобы обеспечить человечеству долгое и счастливое будущее?

Грей:

– Мы сможем восстановить нашу экологию, нашу биосферу и все прочее, если станем жить по средствам, то есть не переплачивая, как мы это делали последние полвека. А для этого нам следует избавиться от примерно двухсот миллионов тех из наших самых экстравагантных и расточительных соплеменников, кто как раз и тратит на себя больше, чем может оплатить. Сколько народу живет у нас в США? Как раз двести миллионов!

Пейдж:

– Вот вам хороший план действий, мистер Президент. И награда за то, что вы сделали с Остином Трейном. Ну что ж, дорогие зрители и слушатели! А не зажечь ли нам в память об Остине погребальный костер, да пожарче? Разве он его не заслужил?

(Конец распечатки)

Дым великого пожара

Открыв дверь доктору, миссис Бёрн извинилась за то, что руки у нее в муке, и втянула ноздрями воздух. Дым! И, вероятно, от большого пожара, если она смогла его учуять даже со своим насморком!

– Не стога ли горят? – спросила она обеспокоенно. – Нужно бы вызвать пожарных!

– Пожарным придется слишком долго ехать, – с усмешкой ответил доктор. – Это в Америке горит. Ветер – оттуда…

На следующий год

А овцы смотрят вверх, в пустые небеса.

Без пастыря оставшись, блеют жалобно,

Судьбу свою клянут и призывают

Конец мучениям своим…

Джон Мильтон. Люсидас, 1637 год

1

Пожертвования не облагаются налогом.

Content

Джон Браннер
Овцы смотрят вверх

Декабрь

Перспективы

Кровавая резня

Знаки времени

Не на наших звездах

Насест для кур

Захваченные и вовлеченные

Это газ

Холод, тишина и покой

Неизлечимо кровоточащее сердце

Корень проблемы

Дефицит

Хоть и любовь имеешь, а все ты – медь звенящая

Пространство для данного объявления предоставлено издателем в качестве доброй услуги

Мы приносим надежду

От отдела к отделу

Мораль двадцатого века

Плохая сочетаемость

Спасение

Январь

Приказ к наступлению

На сверхзвуке

Лапша на ушах

Счет к оплате

Крысы

Облако величиною с ладонь человеческую

Привет от лауры

Обгоняя новости

Это имеет значение

Во имя добрых отношений!

Копать тебе не перекопать

Едва заметный след

Все продолжается

Экскаватор

Разборка

Февраль

Хвалебное слово биоциду

Это ранит меня все больнее

Продолжающийся спор

По мере готовности: огонь!

Естественный продукт – естественный вид

Владелец всегда на девять десятых прав

Настойчивое предложение помощи

Незаменимые помощники

Сломленные разумом

Ешьте с удовольствием и будьте здоровы!

Сильные идут только вперед

Я обожаю садоводство, но оно меня угробит!

Пришла беда – отворяй ворота!

Какой позор!

Новости не для первой полосы

К милосердию, граждане!

Март

Приумножая урожай

Просеивание насекомых

Соломинка для утопающего

Ответный удар

Меры предосторожности

Соберись и начни сначала

Лабораторный отчет

Чудеса современной цивилизации

Разорванный рукав

Апрель

Бесполезные герои

Жертва первой мировой войны

Не трогать!

Репетиция

До того, как нас так грубо прервали

Блаженны чистые в кишечнике своем

Пробные пуски

Май

Хватай, где плохо лежит

Одеяло

Промежуточный результат

Есть худо без добра

Побочные эффекты

Небо, затянутое облаками

Из глубин земли

Собачьи дни

А не создать ли нам карту планеты?

Сожги свои мосты, пока ты их не пересек

Подземное движение

У мертвого моря

Июнь

Мнение, которого все еще придерживаются

Время паровой машины

Стрелять во все, что движется

Место, где мы стоим

Сигнал «вперед!»

Прямо сейчас

Товарищи по несчастью

Концентрация сил

Самое важное, важнее не бывает

Июль

Галопирующее потребление

Детонатор поневоле

Решительный момент

Расплата

Выйти из подполья и тут же заткнуться

Землетрясение как повод проснуться

Это конец света или еще нет?

Не сыпьте соль на рану!

Время над целью

Вновь в фокусе

Август

Похвальное слово гарпунной пушке

На своем газоне и трава зеленее

Водораздел

Если вы увидели этих насекомых

Конец лета

Гор уже не видно

Все будут сыты по горло

Возвращение

Контрольная проверка с последующей оптимизацией

В конце длинного темного тоннеля

Прямое попадание

Товар – высший сорт, без подделок!

И самый тщательный анализ бессилен

Сентябрь

Насильники матери своей

В тупике

На волоске

Сдвиг в акцентах

И преданы враги мои во власть мою

А вот и список, хотя и не полный

Общий обзор

Памятная записка

Образ

Конвульсии

Приступ

По дороге в ад

Боль без края и границ

Теряем контроль!

Октябрь

Мы – шестеренки и винтики

Заявление о введении в стране чрезвычайного положения

Что он там сказал?

Готовы ко всему

Черновой набросок законопроекта

Кислотный приход

Работа продолжается

Возвращение домой

Дела идут на поправку

Ровный киль

Последние новости

Ноябрь

Так стоит ли все это солить?

Псевдоним

Надежда все-таки есть

Вооружайтесь!

Приятно узнать старого знакомого!

Рациональное предложение

Дым великого пожара

На следующий год

1