Артур Гедеон

Лилит. Злое сердце куклы

© Гедеон А., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Пролог

СССР, 1959 год

Он вышел из дома и направился к трамвайной остановке. Собранный, точно знающий, что сейчас должен сделать. Главное – идти по намеченной прямой, ни шага в сторону. Весна счастливо захлестывала город пронзительной свежестью, всей полнотой жизни. Кругом хлопали на ветру кумачовые транспаранты с яркими лозунгами. Все, как один, звали к новым подвигам, великим достижениям и миру во всем мире. А как иначе – через несколько дней Первомай, шумные демонстрации, счастливая толчея, еще дружные семейные застолья. Все то, чего у торопливо шагавшего юноши в широких брюках, просторной рубахе и мешковатом пиджаке и в помине не было. В одном из дворов ладно заливалась «Катюшей» гармонь, соревнуясь с отчаянным перелаем собак, в парке напротив, через трамвайные пути, слаженно играл духовой оркестр. Стайка девочек в красных галстуках, смеясь, пролетела мимо, но, увидев офицера в мундире и при медалях, поравнялась и по-пионерски отсалютовала; он в ответ козырнул им, и радостные пионерки стремительно понеслись дальше.

И ему бы сейчас откликнуться всем сердцем на порывы этой весны юношеской душой, но было не до того. С зубовным скрежетом вдоль парка повернул доходяга-трамвай и, замедляя ход, пошел к остановке. На колбасе умело балансировали два мальчишки-оборвыша и демонстративно махали руками. Юноша прибавил шагу. Длинный для своих шестнадцати лет, худой, сутулый, с высокой копной пшеничных волос, он забрался в трамвай, оплатил билет и сел на свободное место.

На следующей остановке в трамвай ввалились два приблатненных паренька. Один лет восемнадцати, цыганистый, черноглазый, в заломленной назад кепке, другой – помоложе, рыжий и курносый, похожий на задиристого дурака. Пассажиры отворачивались – никто не хотел пересекаться с ними взглядами.

– Билеты покупать будем? – спросила кондуктор.

– Сейчас, маманя, только местечко нагреем, – миролюбиво сказал чернявый.

– Вот сейчас и платите, или милицию позову, – пригрозила та.

– Ладно, ладно, чё сразу легавых-то звать. На охоте, что ли? – Он хлопнул себя по бокам. – Дай по карманам пошмонать, а то у нас вся капуста червонцами, – показно хохотнул парень, – мелочь еще поискать надо.

Он огляделся и, хитро прищурив один глаз, направился в сторону длинного тощего юноши интеллигентного вида. Чернявый и рыжий плюхнулись на сиденья перед ним и, перемигнувшись, как по команде обернулись. Таких спутников только врагу пожелаешь.

Парень в кепке осклабился, остро сверкнул золотой фиксой.

– Куда едешь, пацан?

Юноша отвернулся к окну.

– Куда надо.

– Ты чё такой дерзкий? Со старшими надо уважительнее. – Он понизил голос: – Это мой трамвай, пацан, я тут хозяин. Кондуктор билеты раздает, я монеты собираю. С тебя полтинник, пацан.

Юноша упрямо смотрел в окно.

– Слышь, длинный, ты смотри, когда с тобой говорят. Ставки повышаются. И мне полтинник, и Юрку, – кивнул он на рыжего. – Ему тоже в кино и мороженого охота. Да, Юрок?

– Ага, – откликнулся тот, показав щербатый рот.

– Вы чего деньги вымогаете у парня? – возмутилась представительная дама с уложенной клумбой волос на голове, сидевшая за спиной тихого юноши. – Хулиганье!

– А вам чё надо, тетя? – возмутился в ответ парень с фиксой. – Чё вы людям говорить запрещаете, старым корешам? Мы, может, в одном классе учились? Я, может, его сто лет не видел? Я вообще сын полка и свои права имею.

– Какие вы старые кореша? И какой ты сын полка? Жиган ты. И ни в какой школе твоей ноги отродясь не было. Я что, не вижу, как вы у него деньги выманиваете? Сейчас кондуктору скажу, а у нее свисток. Быстро милиция-то подоспеет!

– Слышь, пацан, скажи, что мы старые кореша, – потребовал цыганистый в кепке. – Пусть тетенька увянет. У меня уши музыкальные – за здоровье беспокоюсь.

Но юноша смотрел в окно. Нельзя ничему помешать сделать так, как нужно. Ни гром и молния, ни война, ни конец света не должны остановить его. Он обернулся к женщине за спиной и миролюбиво сказал:

– Все хорошо, спасибо.

А потом остановил взгляд на острых карих глазах цыганистого с фиксой. Юноша смотрел упрямо и не опускал глаза.

– Ты чё уставился, сучёныш? – наконец тихонько, но явно с угрозой в голосе спросил чернявый. – Ты чё мне тут рисуешь? Гипнотизер, что ли? Мы ведь можем и с тобой вместе выйти, – понизил голос наглый парень в кепке. – Куда ты, туда и мы. Так хочешь? – Он зашипел, кивая на товарища: – У Юрка кулаки как кирпичи, начнет колотить – не остановишь. Испытать хочешь? А, Юрок, отметелим тощего?

– Ага, – кивнул тот.

Худой юноша перевел взгляд на рыжего и заглянул в его туповатые глаза.

– Чё он пялится, а, Сыч? – спросил у товарища рыжий. – Больной, может?

Худой юноша улыбнулся чернявому с фиксой:

– Вам нужен полтинник?

– Ну? – спросил тот. – Только дошло?

Юноша забрался в карман пиджака, порылся там и что-то протянул вымогателю:

– Фокус-покус. Держите.

– Зря ты это, мальчик, – неодобрительно сказала тетенька с клумбой на голове.

– Во, другой разговор, – ожил чернявый. – Сразу бы так. А моему братишке? – Он кивнул на туповатого спутника. – Юрку тоже полтинник нужен, а то он плакать будет. Будешь, Юрок?

– Буду, – мрачно ответил тот.

– Вот и ему полтинник, – сказал долговязый юноша и тут же поспешно встал.

Трамвай как раз тормозил перед очередной остановкой. Юноша вышел и заторопился в сторону Старой площади, где дожидались пассажиров два обшарпанных довоенных автобуса.

Чернявый и рыжий заторможенно смотрели на то, что лежало у них на ладонях.

– Полтинник, кажись? – спросил чернявый. – Или рубль дал – промахнулся? Я чё-то не секу…

– А у меня чо? Гривенник? – хмурился рыжий. – Обманул, падла? На кино не хватит.

– Чего, дурни, смотрите? – усмехнулась женщина с клумбой на голове, выходившая на следующей остановке через переднюю дверь. – У вас в руках по гайке. У одного большая, а у другого маленькая. – Ближайшие пассажиры уже тянули шеи в их стороны – всем хотелось посмотреть на «фокус-покус». – Вот таких гаек вам в башке и не хватает. А паренек-то хитер – обвел вас вокруг пальца, паразитов, – рассмеялась дама. – Ему бы в цирке с такими талантами выступать!

Фырчал и кашлял старый автобус, кряхтел и захлебывался во время переключения скоростей, но катил быстро. На нем юноша покинул город, переехал по мосту через речку Лиховую, промчался по старинному селу Зырино и вышел на дальней его окраине. Слева поднималась построенная еще до революции кирпичная водонапорная башня, а справа, за плотным высоким забором и буйно зацветающим садом, крепко стоял, построенный на века, большой патриархальный дом.

Юноша бывал тут нечасто. В этом доме поколениями росли его предки, но так случилось, что отца, художника, тут не жаловали. Однажды тот сказал, что не хочет иметь ничего общего со своей безумной родней.

И причина на то была. Семью Беспаловых избегало и побаивалось еще с давних времен все село, и даже теперь, в советские времена повсеместного атеизма, потому что числились они потомственными колдунами. Юноша отворил калитку и двинулся по широкой тропинке к дому. Весь фасад был покрыт хитрой резьбой, где можно было разглядеть и смешные фигурки людей, и животных, и всякие символы. Юноша знал: каждый из них значит очень много, весь этот рисунок – целое письмо, но никто и никогда не говорил ему, кому оно предназначено и что скрывает. Помнил только, как ему про эти каракули сказал дядя, уже покойный: «Этим языком наши боги с нами говорят, малышок. Вырастешь, может, и узнаешь, что к чему, если дед Берендей позволит. Он отца твоего проклял, братца моего младшого, и тебе, семени его, не шибко доверяет». Помер дед Берендей, но так и не посвятили юношу в тайное письмо предков.

На крыльце сидела его бабка Чернуха, в миру Евдокия, чтобы вопросов не было, в старом плетеном кресле. Одета она была в черное, с платком на голове. Кто из сельчан увидит – пробежит мимо. А поймает ее взгляд – сразу в церковь. Сидела она, как сфинкс, положив руки на широкие лопухи-подлокотники, по-хозяйски откинувшись на спинку. Тут же, на узкой тесной скамейке дремал родной дядя юноши – младший брат отца Ёж, в миру – Никодим. В поддевке, широких штанах и старых хромовых сапогах.

– Редкий гость, – процедила бабка Евдокия. – А как вытянулся.

Но сказала это с радостью – как-никак, родная кровь. По-своему она очень любила внука.

– Ой ты, племянник пожаловал! – приподнявшись на локте, усмехнулся Никодим. – Как там братец мой поживает? Малевальщик? Пьет горькую?

– Иногда пьет, – стоя перед лестницей, потупил взор юноша.

– А мать все блудит?

– Не знаю, – обиженно нахмурился гость.

– Не терзай ты его, дурень, – осекла бабка Чернуха сына-словоблуда. – И так у него не дом, а худое сито. Ну, отрок, зачем пожаловал? Вижу: нужда приключилась, и по нашей части. Верно?

– Верно, бабушка, – ответил юноша. – Большая нужда.

– И срочная?

– Очень срочная.

– И сердечная?

– Да, бабушка, – вспыхнул он.

– Говори, милый, помогу, чем смогу.

– Может, в дом пойдем? – покосившись на пересмешника-дядю, предложил юноша.

– Пойдем, милый, пойдем. Поднимайся. А ты дом стереги, Никодим, – в шутку наказала она сыну. – Чтобы мышь не пробежала.

– Из дома или в дом? – пошутил тот.

– Балабол, – откликнулась старуха, взяла внука за плечо, нагнула, поцеловала в темя и подтолкнула к открытым дверям.

В избе она усадила его в красный угол, самый нарядный и ухоженный, правда, не было тут никаких образов, как в других, и быть не могло. Но висел высеченный из дерева лет двести назад почерневший старик, длинноволосый, в одежде до пят, с посохом. Он подозрительно смотрел на всякого, кто сюда входил, садился за стол, а может, и слушал, о чем говорят.

Юноша стал рассказывать – со всей положенной его возрасту страстью и всей болью, которую переживал сейчас.

– Задачки ты задаешь, внучок, – покачала головой бабка Чернуха. – Чтобы помочь, я должна открыть тебе несколько тайных дверей, одну секретнее другой. Твой дед Берендей, муж мой, будь он жив, никогда не позволил бы мне этого сделать, – он проклял своего сына, твоего отца, и не верил тебе. Но я верю, милый, потому что знаю: тебе передался наш дар. Ни трем моим сыновьям, а именно тебе. И вот мой выбор. Помогу тебе – прогневлю мужа. Каким словом он встретит меня там, куда все уходят? А не помогу – прогневлю господина-Чернобога, – она указала кривым пальцем на деревянного идола. – И Мару с Мороком тоже прогневлю. – Старуха прихватила его руку костистой клешней. – Только и ты, внучок, должен решить для себя, как тебе быть дальше.

– Что я должен решить, бабушка?

– Дать слово, что будешь служить семье и нашим богам.

– Даю слово, – кивнул он.

– Какой ты шустрый, – усмехнулась старуха. – Но это хорошо, что сразу согласен. Стало быть, сердцем говоришь, только так и надо. Я буду читать заклинания, а ты повторять их за мной – слово в слово. Долго буду читать – помни.

– Хорошо, – кивнул юноша.

– И еще помни: ее душа останется между небом и землей, будет ждать, сколько надо. Там времени нет. Но пока она здесь, сама должна решить, что согласна на это. Сама. Ты ее неволить не вправе. Да и захочешь – не сможешь. Тут каждый за себя решает. И если она решится, то пусть скажет на самом пороге, когда ты все отчитаешь, такие слова: «Согласна! Забери меня из рук смерти, уведи в сад покоя, где я буду ждать, когда ты вернешь меня». Понял?

– Понял, – с бешено колотящимся сердцем ответил юноша.

– Хорошо. Сил тебе придется отдать много. Может, потеряешь что-то из своего. К этому тоже будь готов. И последнее – тебе понадобится сосуд, куда ты вольешь ее душу и принесешь в мир живых. Всего-то навсего, проще некуда, а, внучок? – сжав его руку прокопченной клешней, сухо рассмеялась бабка Чернуха.

– А какой это сосуд? Где его взять?

– Узнаешь.

– И все может получиться?

– Моя бабка Волчица говорила так: «Пусть нас пугают: Бог дал – Бог взял, а мы у Него назад заберем». Ты и заберешь, Саввушка, коли сила дана, а я помогу, направлю, лучинку во тьме для тебя подержу. А теперь запоминай заветные слова, что она должна услышать в те самые мгновения, когда с краешка жизни сорвется в тьму кромешную…

Часть первая

Дворец для принцессы

Глава первая

Лучшая подруга

1

В открытые окна усадьбы, через благоухающий цветами парк влетели отдаленные звуки автомобильного клаксона. Три раза с дороги, затем повторилось, и еще три раза у самых ворот. Радостнее позывных Женечка еще не слышала.

– Это он! – вцепившись в подоконник, воскликнула она. – Он привез ее! Илона! Аннушка!

– Конечно, привез, – откликнулась домоправительница, занимавшаяся цветами. Она переглянулась с молодой горничной в белоснежном фартуке и чепце, с влажной тряпкой в руках. Та показно сморщила нос, на что домоправительница осуждающе нахмурила брови, что означало: «Прекращай-ка мне, слышишь?» И тотчас ласково обратилась к девочке:

– Павел Константинович всегда выполняет свои обещания.

Рыжеволосая зеленоглазая девочка-подросток в белом платье жадно всматривалась в аллеи, проходившие через роскошный зверинец, созданный из кустарников и небольших деревьев. Тут были слон и слониха с тремя слонятами, два носорога, бегемот, львы, жирафы и кенгуру, пони и даже большой одинокий орангутанг. Все эти звери росли вместе с ней, на ее глазах обретали художественный образ, выразительность и характер, и у каждого было имя, которое Женечка дала сама. Зеленые и такие родные, крепко сплетенные из густых ветвей и плотных листьев.

И вот на аллее появился ее отец с букетом белых роз. Он махал ей свободной рукой, за ним шагал гигант шофер и нес в руках коробку в половину человеческого роста, увитую золотыми, алыми и голубыми лентами. Отец красноречиво послал дочери воздушный поцелуй, Женечка потянулась к нему и тоже замахала руками.

– Люблю тебя! – крикнул отец.

– И я тебя! – ответила она. – Скорее же! Скорее!

Коробка в руках шофера притягивала взгляд, как магнитом. Сокровище, обещанное сокровище! Долгожданное, ее, только ее!

Отец и шофер скрылись, парк наполнился июньской полдневной тишиной. Зато вскоре послышались шаги в коридоре второго этажа. Женечка привычным движением нажала на кнопку пульта, кресло-каталка с легким жужжанием развернулось от окна к двери.

– Нам уйти? – спросила домоправительница Илона.

– Нет, останьтесь, хочу, чтобы вы тоже увидели.

– С удовольствием, – перехватив взгляд горничной, сказала та. – Столько в доме было разговоров…

Через мгновение двери открылись, и отец переступил порог с той же подарочной коробкой в ярких лентах.

– Вуаля, принцесса! – весело сказал он. – Я принес тебе обещанную сестренку.

Ее кресло отъехало от окна в сторону отца с долгожданным подарком.

– Открывай, папа, – проговорила дочка.

– А маму ждать не будем?

– Нет! – Ответ прозвучал категорично.

И слово «мама», несомненно, резануло девочке слух.

– Как скажешь, милая. Но Зоя может на нас обидеться.

– Пусть.

– Ладно.

Отец положил коробку на большой низкий столик и демонстративно потянул розовую ленту – бант развязался. Затем синюю – разошелся второй бант. Только потом он быстро и ловко избавился от золотого банта. Женечка неистово захлопала в ладоши, словно перед ней только что был исполнен цирковой номер высочайшего класса. Но она-то знала: это почище любого номера – сейчас ее ждало чудо. Отец потянул крышку – та осталась в его руках. Женечка подъехала ближе, осторожно подошли домоправительница и горничная. В подарочной коробке лежала огромная рыжеволосая кукла в багряном средневековом платье, расшитом золотом, с золотой короной-обручем на голове. Ее лицо было максимально очеловечено и казалось живым. Яркие зеленые глаза весело и цепко смотрели на хозяев и слуг.

– Бог мой, – непроизвольно воскликнула Илона и переглянулась с Аннушкой. – Как живая!

– А то, – усмехнулся отец Женечки. – Фирма веников не вяжет. Произведение искусства. Постарался искусник Савва Андронович Беспалов.

– А кто он? – спросила Илона.

– Ты когда последний раз была в нашем театре кукол?

– Никогда.

– Вот тебе и ответ. Беспалов – гений; художник, скульптор, кукольник с большой буквы, его во всем мире знают.

– А-а.

Кукла светилась червонным сиянием платья и волос, но в глазах было сосредоточено еще больше света.

– Дай ее мне, – попросила Женечка и протянула руки.

– Бери, – сказал отец, аккуратно вытащил куклу из ее уютного картонного домика и передал дочери. – Знакомьтесь, девочки, – скосив глаза на домоправительницу и горничную, предложил он. – Важный момент.

– А как ее зовут, папочка?

Отец и дочь задумались. Вот какая странность: лицо куклы словно скопировали с живого человека – очень красивой молодой женщины. Или это была фантазия талантливого мастера? Такая красота должна была изначально носить имя, но скульптор то ли забыл, то ли не захотел давать его. Или он следовал неписаным правилам? Кажется, последнее и было истинно.

– Ты сама должна дать ей имя, – ответил отец. – Я так думаю.

– Хорошо. Как тебя зовут, сестренка? – глядя в зеленые глаза куклы, спросила Женечка. – Ответь мне, пожалуйста.

Прошла минута, другая, третья… Хозяин дома и две женщины успели несколько раз переглянуться.

– Ну, что она тебе говорит? – пошутил отец.

Девочка завороженно смотрела в глаза куклы. Но и она смотрела на нее, в этом не было сомнения. Зеленые глаза – и другие тоже зеленые. Девочка испытывала куклу, та – свою новую юную хозяйку. Не знали заботливый отец девочки и прислуга, что слуха девочки только что коснулись звуки. Их не существовало ни в этой комнате, ни за ее пределами. Но Женечка сейчас слышала то, чего не мог уловить никто, кроме нее. Так кошка слышит ночью все звуки в спящем доме, которые не касаются и не могут коснуться слуха хозяев. Это был чей-то голос, настойчивый и ласковый одновременно. Обволакивающий призывный шепот. А за ним следовало настойчивое эхо…

– Я назову ее Лилит, – вдруг сказала она.

Отец нахмурился:

– Как ты назовешь ее?

– Лилит.

– Странное имя. Может, лучше Катюша или Алиса? Или Пелагея, например.

– Нет, Лилит, – строго подтвердила Женечка. – Ты сам попросил дать ей имя, папочка.

Кажется, дочь готова была обидеться на то, что ей не доверяют. Отец переглянулся с Илоной, пожал плечами:

– Ну, как скажешь, милая.

В комнату вошла мачеха Женечки – длинноногая, в банном халате, затянутом широким поясом на осиной талии, с мокрыми светлыми волосами и гребнем в руках.

– Что я пропустила, ну-ка, признавайтесь? – нарочито весело спросила хозяйка. – Боже, какое чудо! – увидев в руках падчерицы подарок, она шагнула к Женечке, но та непроизвольно отдернула куклу и еще крепче вцепилась в нее. – Что с тобой, золотко, я хочу посмотреть…

Домоправительница поспешно сказала:

– Пойду займусь праздничным столом, – и ушла.

За ней торопливо и молчком устремилась горничная. Между падчерицей и мачехой всегда возникало слишком много электрических разрядов.

– Дочка, ты что? – с легким укором вопросил отец.

Женечка, словно опомнившись, не сразу, но протянула мачехе куклу.

– Только осторожнее, Зоя.

– Ну разумеется. А что с ней случится? Она обидится на меня?

Девочка нахмурилась:

– Нет, она обидится на меня.

Отец покачал головой:

– Главное, что кукла ей понравилась. Даже очень. Так ведь, милая?

– Очень, – уверенно кивнула дочь. – Спасибо, папочка. А теперь ты, Лилит, скажи, скажи…

– Лилит? – перебив ее, поморщилась мачеха. – В смысле, Лиля?

– Лилит, Лилит, – многозначительно посмотрев на жену, уточнил Павел Константинович.

– Правда? – она подняла брови.

– Да, – еще более многозначительно кивнул тот и озадаченно покачал головой.

– Ладно.

– Ну, говори, – поторопила Женечка. – Говори же… «Спасибо, папочка», – как ни в чем не бывало произнесла дочка за свою куклу нежнейшим голоском, которого никто от нее раньше не слышал, и тотчас заявила отцу: – Она тоже будет называть тебя папочкой, ведь она моя родная сестренка. Ты же не против?

– Нет, конечно. – Оскомин переглянулся с супругой, словно ища у нее поддержки.

– Так, значит, у меня появилась вторая дочка? – нарочито весело поинтересовалась Зоя Владимировна.

Но девочка не ответила, и взгляд ее, встретивший взгляд мачехи, показался той чересчур колючим и чужим.

– Кстати, тебе необязательно говорить за нее, милая. Твоя Лилит умеет говорить сама.

– Как это? – насторожилась девочка.

– А вот так, – ответил отец, достал из кармана пульт и нажал на кнопку.

В кукле родилось что-то похожее на вздох, а потом она изрекла певучим голоском:

«Здравствуй, Женечка! Здравствуй, сестренка!»

Приветствие еще не закончилось, как Женечка отпустила куклу и что есть силы зажала уши руками. В ее глазах отразились непонимание, испуг, даже гнев.

– Что с тобой? – спросил отец, когда дочь опустила руки.

– Убери это, папа.

– Что «это»?

Она кивнула на его руку:

– Это.

– Пульт?

– Да.

– Хорошо, – сказал он и спрятал пульт в карман. – Но что тебя напугало, милая?

– Это не ее голос, – уверенно ответила дочь. – Он чужой.

– А ты знаешь, какой у твоей Лилит голос?

– Да.

Мачеха хотела что-то сказать, пошутить, снять неловкость, но Женечка только схватила в охапку рыжеволосую зеленоглазую куклу и, хмурясь, еще теснее прижала ее к себе. Но сердитой она оставалась недолго – вскоре подняла на родителей глаза и улыбнулась так, как умела делать только она.

– Простите меня, пожалуйста, ладно?

– За что? – спросил отец.

– Хочу побыть одна. До обеда. Можно?

– Конечно, милая.

– Тогда чмоки-чмоки, папочка и Зоя, – очень миролюбиво добавила она. – И спасибо за подарок – о лучшем я и не мечтала. Правда-правда!

Когда родители вышли из комнаты, закрыли за собой дверь и двинулись по коридору, Зоя не выдержала:

– Что сейчас было, Паша? Все это?

– Понятия не имею, – пожал тот плечами. – Каприз, наверное.

– Каприз? Это, по-твоему, был каприз ребенка?

– Она сдерживала себя годами – и вот случилось то, о чем мы с тобой не имеем ни малейшего представления. Надо опять позвонить тому детскому психиатру. Сама говорила: он – кудесник.

2

Пять лет назад они попали в автомобильную аварию, всей семьей. Павел Константинович Оскомин отделался переломом руки, ступни и трех ребер. У его красавицы-жены Зои случился выкидыш, и она потеряла возможность когда-либо иметь детей. А Женечка, веселая, подвижная, рыжеволосая бестия, осталась прикованной к креслу-каталке. Она могла пошевелить пальчиками ног, даже чуть привстать, но даже минимальные движения приносили ей нестерпимую муку. Физиотерапевт все еще исправно навещал ее, но Женечка боялась его как огня и смотрела на заботливого доктора, как на своего личного мучителя и палача. Пяти лет ей хватило, чтобы привыкнуть к своему незавидному положению и начать жить внутренней жизнью. Про школу пришлось забыть. Павел Константинович был весьма состоятелен и мог обеспечить дочери лучшее частное образование.

Выбор подарка на день рождения любимой дочери всякий раз становился великим событием. У Женечки было все, что она могла пожелать, кроме здоровья. Этого отец вернуть ей не мог. Но мог сделать ее жизнь хоть чуточку более счастливой. В позапрошлом году он подарил ей мини-автомобиль с ручным управлением, чтобы она могла ездить по аллеям их парка, навещая любимых зверей, в прошлом – видеокомнату с объемным разрешением и суперзвуком. В этом году хотел заказать ей небольшое колесо обозрения, под второй этаж, с тремя лавочками, и поставить его за особняком на заднем дворе.

Он носился с этой мыслью, пока не оказался у витрины местного знаменитого театра кукол «Лукоморье». Дети обожали его, билеты на спектакли раскупались загодя. Театр много времени проводил на гастролях по России и за рубежом, регулярно привозя домой, к радости областной администрации, ценные медали и почетные грамоты, о чем то и дело талдычила местная пресса.

Месяц назад Павел Константинович припарковался напротив театра кукол – огромной стеклянной стены три метра высотой, разделенной такими же стеклянными дверями. Повсюду висели яркие афиши с фотографиями сцен из самых популярных спектаклей. Пару раз он водил сюда Женечку, когда ей было лет пять. Он хорошо помнил, как она смеялась вместе с другими детьми и хлопала в ладоши, каким восторгом и радостью горели ее глаза. Но после травмы она отказалась от выходов в свет. Позже много раз он проходил или проезжал мимо театра, мельком поглядывая на витрину «кукольного дома», но кроме горечи не испытывал ничего. А тут вдруг остановился. Прекрасная Мальвина и ее печальный воздыхатель Пьеро, в компании с королевским пуделем, приглашали всех горожан посетить выставку кукол театра «Лукоморье», которая проходила в фойе. Называлась она «Волшебный мир Саввы Андроновича Беспалова. Персональная выставка художника к 70-летию со дня рождения». С фотографии под текстом на прохожих доброжелательно смотрел благообразный худой старик с живыми колючими глазами и пышной седой шевелюрой.

Мальвина и Пьеро были так хороши, что Павел Константинович улыбнулся, открыл стеклянную дверь, зашел в театр и купил в кассе совсем недорогой билет для взрослых. Деток, разумеется, пускали бесплатно. А поднявшись на второй этаж и войдя в фойе, по которому бродили любопытные родители и дети, не пожалел, что пришел сюда.

По всему периметру и в центре зала за стеклянными витринами стояли, сидели, летели или вступали в смертельные схватки персонажи русских и зарубежных сказок. Улыбался хитрый весельчак Буратино в неизменном колпаке, крепко державший в деревянных ручонках огромный золотой ключик; ехал на печи беспечный Иван-дурак, а в его ведерке плескалась исполнительница желаний – чудесная щука; лукаво и самодовольно подкручивал усы Кот в сапогах, над которым грозно навис великан-людоед; дрались в небе Руслан и Черномор – витязь ловко прихватил похитителя Людмилы за бороду и тащил лиходея вниз, к земле, чтобы поквитаться с ним. Персонажей сказок тут было не менее полусотни. Всех объединяло удивительное мастерство художника, создавшего их. Одна кукла особенно удивила Павла Константиновича – это была Аленушка, та самая, чей непослушный братец Иванушка испил из лужицы и превратился в козленка. Девица в красивом сарафане, с широкой золотой косой через плечо стояла за стеклом, левую руку положив на грудь в районе сердца, а правую вытянув к зрителю, будто говоря с опаской свою знаменитую фразу: «Не пей, Иванушка, козленочком станешь!..» Зеленые глаза Аленушки казались абсолютно живыми, мимике сказочной героини могла позавидовать любая драматическая актриса.

– Хороша наша Аленушка, правда? – спросили рядом.

Павел Константинович обернулся. Вопрос задала пожилая женщина, сотрудница театра, следившая за порядком.

– Очень хороша, – согласился Павел Константинович. – Да все они хороши. Но ведь это не театральная кукла как таковая?

– Нет, конечно, это образец. «Идеал», как говорит наш Савва Андронович. А с него он уже потом создает куклу для сцены. Где они только ни побывали, его куклы: и в Англии, и во Франции, и в Италии. В Америках, даже в Японии. Вот где они всех удивили. Знают японцы толк в куклах, так сказал наш директор. Он сам возил выставку в Японию.

Оскомин про себя усмехнулся: ну, понятно, куда же выставка без директора? Тем более в Японии.

– И пять спектаклей с выставкой возили. Полный аншлаг был, как наш режиссер сказал. А теперь куклы к нашим деткам вернулись. Теперь пусть свои порадуются.

– А он сейчас здесь, ваш кудесник? – спросил Оскомин.

– Кто, Савва Андронович?

– Да, художник, кукольник?

– Не-ет, – скептически протянула смотрительница. – Он тут редко бывает. У него дом за городом, старенький, но просторный. Там, как наши говорят, у него большая мастерская, а тут – угол, не развернешься. Куклы-то вон какие! Гиганты.

– А как бы мне его найти, вашего Беспалова?

Она вздохнула:

– Адрес только директор может сказать. Он сейчас здесь. Должен быть на месте. Кабинет на первом этаже.

– Благодарю, – учтиво поклонился Оскомин.

– Куклу решили заказать? – в спину ему спросила смотрительница.

– Как вы догадались? – обернулся Павел Константинович.

– А на что ж вам еще кукольник мог понадобиться?

Она была права.

– Дочке на день рождения.

– Делает он под заказ, делает, только дорого берет, говорят.

– Разберемся! – через плечо бросил Оскомин.

Через десять минут он уже выходил из театра марионеток. Когда изложил свою просьбу, очень занятой директор по фамилии Цоколь пробурчал: «Каждая его кукла состояние стоит». – «И этот туда же», – подумал Павел Константинович. А вслух уверенно сказал: «Деньги значения не имеют». Директор смерил его оценивающим взглядом: посетитель выглядел очень респектабельно. «Ладно, – пожал плечами местный Карабас Барабас. – Если у нашего гения есть время, если он согласится…» – «И срочно», – добавил Оскомин. Директор Цоколь взял телефон, набрал номер. «Савва Андронович, тут к вам один человек хочет заехать, кукла ему нужна от великого мастера. Да. И срочно. Представьте себе! Что в копеечку встанет? Сказал, сказал. Вы когда приедете? – спросил директор у Оскомина». – «Сейчас, если можно», – уточнил тот. «А что за кукла нужна и для кого?» – «Для девочки-подростка, моей дочери, что-то наподобие его Аленушки…» – «Аленушку хочет, – пояснил директор. – Да, напишу. Пока, Савва Андронович. – Он нажал на кнопку. – Мастер дал согласие и ждет вас». С адресом в кармане Оскомин забирался в салон своего «БМВ», чтобы отправиться на окраину, вернее, еще дальше, туда, где город с юго-восточной стороны обтекала речка Лиховая.

На выезде как назло оказались пробки. Он еле прорвался. В обед Оскомин перехал через бетонный мосток, переброшенный над Лиховой. Внизу на жаре, со стороны города, между прибрежных кустов неровным рядком стояли полуголые рыбаки и ловили на поплавок сорожку и чебака. В камышах затаились резиновые лодки. Там удили рыбку покрупнее и похитрее – золотого карася. У одного над водой забилась серебристая рыбка, да так яростно, что сорвалась. Павел Константинович улыбнулся: вспомнил, как и он с мальчишками со двора приезжал сюда на велосипеде и удил до самой темноты речную мелочь. Разводили костер, коптили на крепких палочках рыбу, иногда варили уху. Они уезжали, когда река стремительно темнела и со стороны мрачного села Зырино ярко загорались огни. О селе исстари ползла дурная слава: мол, было оно прибежищем воров и супостатов всех мастей, которые бежали от судов и полиции, селились тут, плодились и совершали бандитские набеги на город. Еще до революции. И после войны тоже – много тогда хулиганья и шпаны развелось. Но теперь все это быльем поросло.

Село за окраиной города, дом кукольника на дальней окраине. Прямиком по центральной дороге, поднимая пыль и разгоняя коз, в сторону леса. Слева, сказали, будет водонапорная башня, справа – искомый «дом нашего Лешего». Мастаки эти местные жители лепить клички всем, кто непохож на них, хлебом не корми. А где еще селиться такому странному человеку, старому одиночке, который живет в мире сказочных персонажей и своих фантазий, если в городе никто дворца не предлагает? Вот именно – на отшибе, в гордой изоляции.

Дом его был стародавний, деревянный, давший легкий крен на один бок, и просто огромный. Видать, строили на большую семью. Одноэтажный, но с высокой крышей, которая, несомненно, скрывала обжитой чердак. Его условную древность выдавали старинные растрескавшиеся наличники, сплетенные из замысловатых фольклорных орнаментов, и прочая фигурная резьба, которая покрывала фасад дома. Каждый из орнаментов, любая загогулина явно таили в себе глубокий смысл.

«Курьих ножек только и не хватает, – подумал городской, избалованный презентабельной архитектурой гость. – Может, осела просто избушка, да ножки и придавила?»

Павел Константинович снял петлю с колышка деревянной калитки, толкнул ее, вошел и вернул на место. Только потом двинулся через заросший, душный от ароматов трав и жары садик по тропинке к дому. Вот и крыльцо. Каждая ступенька звучала по-своему – хрипло, сипло, бранно, с пронзительным визгом, как клавиши безнадежно расстроенного и всеми забытого пианино.

Гость нажал на кнопку звонка, тот задребезжал под стать половицам лестницы, и вскоре услышал голос, долетевший из открытого настежь справа окна:

– Иду! Уже иду!

Колыхнулась шторка, кто-то зыркнул на гостя из сумрака комнаты, а потом за дверями послышалось неторопливое шарканье шагов. Так ходят люди немолодые, давным-давно переставшие куда-либо спешить, обретшие внутреннее равновесие и гармонию, даже если она настигла их в ветхом сарае.

Щелкнул замок, хозяин открыл дверь. Это был высокий тощий старик с уложенной копной седых волос, подвижной мимикой приветливого лица и насмешливым взглядом. В старом-престаром бордовом атласном халате, который когда-то был, несомненно, роскошным и дорогим, и в стоптанных тапочках без задников на босу ногу.

– Здравствуйте, – кивнул Оскомин и представился: – Я от директора театра кукол, тот самый заказчик.

– Я понял, – кивнул хозяин дома, – проходите. Вон там гостиная. – Он указал. – Садитесь на диван или в кресло – куда угодно. Чаю хотите?

– Не очень, – честно признался Оскомин. – Долго добирался – попал в пробки на выезде из города. Дел много. Нам бы поговорить… – В гостиной царил камерный полумрак. Павел Константинович присмотрелся: старый диван был заметно продавлен, кресло от него не отставало. – А за стол можно?

– Пожалуйста. Я бы предложил вам домашней наливки, но вы, как я понимаю, за рулем?

– Именно так.

Они сели друг против друга за круглый стол, стоявший в середине комнаты.

– Тогда к делу. Вы были на выставке сегодня? – задал наводящий вопрос хозяин дома.

– Да.

– Вам понравились мои куклы?

– Именно.

– И вы решили сделать дочери подарок?

– Абсолютно верно.

– Несмотря на то, что цена может быть высока? – Он интригующе улыбнулся. – Очень высока?

– Несмотря на это. Вы – мастер, и ваше искусство того стоит.

– Приятно слышать: не все и не всегда это понимают. Вам нужна кукла, похожая на Аленушку?

– Я бы купил саму Аленушку, но что-то мне подсказывает – она не продается.

– Нет, Аленушка – своего рода образец, эталон. Но мне не составит труда сделать куклу не хуже. Только сразу хочу предупредить – я не делаю копий своих кукол. Не занимаюсь ширпотребом. В каждой заключено своеобразие, индивидуальность.

– Здорово. Как архитектор, в начале карьеры создававший индивидуальные проекты особняков для акул бизнеса, очень хорошо вас понимаю. А как они сделаны, из чего?

– Очень сложная механика, сталь, пластмасса, силикон. Легче собрать гоночный автомобиль, чем такую куклу. Но мне по силам, потому что я сам десятилетиями разрабатывал эти конструкции. У некоторых заложен речевой аппарат – сотни слов и предложений, голосовая интонация. Взрослый человек, понятно, не купится на такую уловку, но ребенок – легко. Сколько вашей дочери лет?

– Двенадцать будет.

– Уже взрослая.

– Видите ли, пять лет назад с ней случилось несчастье. Со всеми нами. Мы попали в автомобильную аварию. Пострадали все – я, моя жена. Но дочь в первую очередь. Женечка оказалась прикована к креслу-каталке…

– Жаль это слышать.

– Да. Прогнозы неутешительные. Хотя надежда есть. Я делаю все, чтобы украсить ее жизнь. Эта кукла должна стать не просто подругой – ее родной сестренкой.

– Понимаю, – кивнул старый кукольник. – У вас есть фотография дочери?

– Конечно, – Оскомин нырнул во внутренний карман пиджака, вытащил портмоне, извлек из него цветное фото дочери и протянул хозяину дома.

– Ваша дочь – настоящая красавица, – внимательно разглядывая фото, сказал кукольник.

– Да, – непроизвольно вздохнул Оскомин.

– Рыжеволосая и зеленоглазая, – очарованно продолжал хозяин дома.

– Именно так, – подтвердил его гость. – И очень смешливая, когда забывает… о своем несчастье.

– Я сделаю для нее куклу, – сказал Беспалов.

– Отлично.

– А срок?

– Нужно уложиться в месяц.

Седые брови кукольника чуть сдвинулись к переносице.

– Я успею.

Павел Константинович просиял:

– Просто здорово.

– Размер?

– Как ваша Аленушка.

– Я был уверен, что вы ответите именно так. Вы хотели сестренку для вашей дочери? Родную?

– Да.

– Кукла будет рыжеволосой и зеленоглазой. Именно – сестренкой. Теперь о цене. – Кукольник встал, подошел к буфету, вытащил из ящика листок бумаги и шариковую ручку, сделал запись. Вернулся к столу и протянул листок гостю. – Это плата за мой усердный труд. Вас устраивает?

– Безусловно, – кивнул Оскомин.

– Половина суммы авансом.

– Нет вопросов. Она же будет говорить?

– Разумеется. Эта услуга входит в счет.

– Хотел вас спросить…

– Да?

– Этот дом принадлежит вам?

– А что?

– Просто любопытство.

– Оценили его старину?

– Именно так. Как уже сказал, я – архитектор и строитель, сейчас моя фирма планирует дворцы для нуворишей и небоскребы-офисы, куда они могли бы ездить на работу, но сам очень люблю старину. Ваши наличники – произведение искусства. Да весь фасад дома, укрытый резьбой, уникален.

– Знаю. Код минувших столетий. Я родился в этом доме, как мой отец, дед и прадед, другие предки по отцовской линии. Его много раз перестраивали, укрепляли, но время точит. А этот дом повидал многое, скажу я вам.

Что-то грузно влетело на подоконник. Павел Константинович не сразу сообразил, что это кот. Тенью тот заходил за легкой шторой и призывно заурчал.

– Ваш? – отвлекся Оскомин.

– Соседский. Васька-попрошайка.

Кот за солнечной шторой утробно изрек: «Мяу!»

– Мой дом – хранитель самых сокровенных семейных тайн, – продолжил Беспалов.

– А что за тайны? Если не секрет, конечно?

– Так я вам все и рассказал, – просто ответил хозяин. – А куклу сделаю в срок: будет первый сорт. Как моя бабка Евдокия говорила: «Она и песенку споет, она и сердце украдет, она и сказочку расскажет, и в лес к Кощею заведет».

Голос говорившего неожиданно показался Оскомину чужим. Когда он поспешно поднял глаза на кукольника, то не узнал его. Лицо старика переменилось – оно стало хищным и страшным, злой личиной, но только в первые мгновения. Это было как наваждение: несколько жутких кадров пролетели и сгинули навсегда, и все вернулось – лицо старого кукольника обрело мягкие и дружелюбные черты. Но за эти несколько мгновений бешено зашипел за шторой соседский кот и молнией скрылся.

– Что с вами? – заботливо спросил хозяин дома у оробевшего гостя. – Вы словно призрака увидели?

– Нет, ничего, – смущенно пробормотал Оскомин. – Просто показалось…

– Бывает. Мне тоже иногда всякое кажется. Долго живу – многое видел.

Ровно через месяц Павел Константинович приехал за своим произведением искусства. Предварительно позвонил и услышал: «Она ждет вас». И вот он стоял в середине мастерской, где повсюду теснились куклы-недоделки, кто без рук или ног, кто без глаз и волос, а из коробки, стоявшей в кресле, на него смотрела зеленоглазая рыжеволосая принцесса в багряном платье, расшитом золотом, с легкой короной на голове. Зеленые глаза куклы, в которых сверкали золотые искры, очаровывали, взгляд завораживал.

– Она – чудо, – прошептал Павел Константинович.

– Я рад, что моя девочка пришлась вам по вкусу, – с улыбкой кивнул старый кукольник. – Не хуже Аленки?

– Нет! Но она немного другая…

– Какая же?

– Не совсем кукольная.

– Как это? Поясните.

– Похожа на живого человека.

– А-а… – Глаза Беспалова остро блеснули. – Просто я решил, что у вашей взрослой дочери должна быть не кукольная сестренка, а максимально настоящая. Даже отчасти похожая на нее: рыжие волосы, зеленые глаза.

– Ясно. Мне нравится.

– Теперь я вас научу, как с ней себя вести.

– И как же?

– Терпение, мой друг, сейчас вы все узнаете.

Когда Павел Константинович прошел инструктаж, то вспомнил о важном:

– А как зовут вашу куклу?.. Эту куклу? – поправил он себя.

– Дети сами должны давать своим куклам имена, – многозначительно ответил Беспалов. – Тем более – родным сестренкам.

– Верно, – с улыбкой согласился Оскомин. – Сами. Особенно сестренкам.

В этот день они рассчитались, и Оскомин повез чудесную куклу домой, где был встречен восторгом дочери и легким смятением со стороны своей жены.

3

Илона везла коляску с Женечкой по аллеям парка, мимо слонов, носорогов и львов. Зеленые, плотные, аккуратно подстриженные, они бы и готовы были приветствовать свою госпожу, как это всегда происходило в детском воображении, да ей было не до того. Сама Женечка даже не управляла коляской, а раньше водила ее как настоящая гонщица, и попробуй не разреши. Она держала в руках куклу Лилит и что-то настойчиво бормотала. Несомненно, они разговаривали. Илона, сосредоточенно морщась, то и дело прислушивалась к своей подопечной, но могла разобрать только обрывки фраз. «Да, конечно, сестренка, я так и сделаю, если ты хочешь…» Или: «Она не такая плохая, как ты думаешь, правда, хотя иногда мне хочется ее убить…»

«О ком она говорит?» – спрашивала себя Илона.

Слова Женечки становились неразборчивы и скоры. Она словно о чем-то упрашивала куклу, а та настаивала. Девочка жалобно клянчила: «Нет, Лилит, не надо, все и так будет хорошо, правда…»

«Привез хозяин подарочек, – плавно толкая коляску, размышляла Илона, – чтобы дочку занять и отвлечь. Да перестарался наш добрый Павел Константинович. И ведь целое состояние за это чудо отдал! Посмотреть бы на этого кукольника, доморощенного гения…»

Женечка держала куклу на коленях так, что миловидное личико рыжеволосой Лилит было обращено к Илоне, глаза, живые изумруды, так и сверкали, попадая в солнечные потоки. В какой-то момент, глядя на куклу, горничная не выдержала и из-за спины девочки показала ей язык. Они проехали еще немного, и вдруг Женечка выкрикнула:

– Стоп!

Илона, вцепившись в коляску, буквально вросла в плиты аллеи.

– Господи, Женя, ты меня так заикой сделаешь. – Она поставила коляску на тормоз и обошла ее. – Что случилось?

– Извинись.

– Перед кем? – удивилась домработница.

– Ты знаешь.

– Понятия не имею, – честно призналась Илона.

– Знаешь.

– Да перед кем и за что?

– Перед Лилит.

– Перед кем, перед кем?

– Ты слышала: перед моей сестренкой.

Илона снисходительно вздохнула:

– Девочка, ты на солнце не перегрелась?

– Будешь извиняться или нет?

– И не подумаю. С какой стати я буду извиняться перед куклой?

– Это моя сестренка.

– Хорошо. С какой стати я буду извиняться перед твоей сестренкой из пластмассы?

– Ты оскорбила ее – дразнилась.

Только тут Илона поняла, о чем идет речь: она показала проклятой кукле язык! Но как Женя узнала? У домоправительницы даже легкий мороз пробежал по коже. Чушь какая! Быть такого не может.

– Видишь, она рассердилась, – добавила Женечка и повернула куклу лицом к прислуге. – Тебе должно быть стыдно, Илона.

Именно в эту минуту заботливой домработнице и показалось, что изумрудные глаза куклы Лилит смеются над ней – и зло, с издевкой. Словно говорят: «То ли еще будет!» Но как Женя могла увидеть ее и то, что она делает? Спиной, затылком? В отражении глаз куклы? Или это шестое чувство? Где ответ?

Илона решила пока не забивать голову догадками и достойно выйти из положения. Положив руку на грудь, она жалостливо проговорила:

– Ах, простите, добрая госпожа Лилит, если я вас чем-то оскорбила. Я больше так не буду.

– Слова правильные, но не от чистого сердца, – заметила Женечка. – Знаешь, что мне говорит о тебе Лилит?

– Что же?

– Если ты позволишь себе еще раз так поступить, тебе придется получить расчет.

Илона, всегда спокойная, не сдержалась и вспыхнула:

– Вот это решать не Лилит, а твоим родителям. Так и передай своей новой сестренке, Женечка.

– А зачем мне ей передавать, Илона? Она тут и все слышит.

– Ты заигралась со своей куклой. Едем домой.

– Я хочу еще кататься. Мы с Лилит хотим!

– Тогда я вас обеих, двух принцесс, передам Аннушке, а сама займусь более полезными делами.

Уже через десять минут Илона всё подробно рассказывала хозяину и хозяйке. Павел Константинович недоуменно качал головой, Зоя Владимировна, докуривая черную ароматную сигарету, барабанила длинными перламутровыми ноготками по столику. На нем стояла пепельница с тремя окурками, початая бутылка красного сухого вина, и только один бокал – со следами помады. После аварии, потери ребенка и жестокого приговора врачей хозяйка стала слишком много курить и часто «дегустировать» вина – так однажды за ужином интеллигентно пошутил по этому поводу ее муж. Но Зоя, даже не удостоив Павла Константиновича взглядом, отбрила: «Ты был за рулем – не я». Больше он не делал жене замечаний. Только старался как можно надежнее окружить ее заботой.

– А ведь прошло всего две недели, как ты привез домой эту куклу, – сказала Зоя. – И такое превращение.

Она полезла за новой сигаретой. А вот эту страсть было принять куда сложнее, и он красноречиво вздохнул. Но Зоя была умной, проницательной и все понимала с полуслова.

– Я буду курить столько, сколько мне захочется, – предупредила она. – Щелкнула зажигалкой и глубоко затянулась. – Это же надо: «Извини, Лилит, я показала тебе язык»! Дурдом.

Илона усмехнулась:

– Но так оно и было, Зоя Владимировна.

– Она действительно изменилась на глазах: стала дерзить, препираться, – заметила мачеха. – И смотреть как-то странно. Иногда словно видит меня впервые. Я раз десять пыталась с ней заговорить, поболтать, как раньше, хотя она никогда не любила со мной разговаривать, тем более по душам, и я с этим смирилась. А тут и совсем – стена! Ни на минуту не расстается со своей куклой. Завтрак, обед и ужин с ней. Прогулки только с Лилит. Спит в обнимку со своей сестренкой. Когда Женя уснула, я попыталась взять у нее куклу и переложить в кресло, так она мгновенно открыла глаза и чуть меня не укусила – лязгнула зубами у самых пальцев.

– Ну вы же говорили с психиатром? – поинтересовалась домоправительница.

– Говорила – да что толку? Его вывод: компенсация. Женечка устала от одиночества, Женечка мечтала о сестренке, Женечке нужно было кому-то открыть душу и сердце. Плюс ко всему – потеря матери, и как следствие – тяжелейший стресс, а второй, когда ее отец нашел замену – меня. Но Женечке-то я второй матерью не стала. Более того, в глубине души она, чувствую, возненавидела меня и на отца затаила злобу.

– Думаешь? – озадаченно спросил Павел Константинович.

– Чего теперь таиться, лукавить и лгать самим себе? Уверена в этом. Третий стресс – авария и паралич. Все эти пустые места, лакуны, каким-то хитрым образом заняла вездесущая Лилит. Вернее, то существо, которое создала себе Женя. Подсознательно придумала во свое спасение уже давно, как объяснил психолог, и только сейчас воплотила в жизнь. – Зоя наполнила треть бокала красным вином, выпила разом, накрыла ладонью руку мужа. – Что скажете о таком психоанализе, Павел Константинович?

Но муж ответить не успел. В коридоре послышалось тихое жужжание автоматической коляски, дверь открылась, как от порыва ветра, и на пороге возникла Женечка на своем дорогом драндулете в обнимку с куклой.

– Ябедничаешь, Илона? – с ходу спросила она у горничной. – Смотри, Лилит, она – ябеда. Прибежала к маме и папе: меня обидели, заставили просить прощения. Как же это гадко, Илона! И стыдно.

Домработница как в рот воды набрала. Но Зоя не стала молчать.

– Боже, – пробормотала та. – Зачем ты так с нами?

– Как? – спросила девочка.

– Зло, – ответила мачеха.

– Я-то еще добренькая, – парировала та. – С вами пока Лилит не говорила.

– О, ну да! – воскликнула Зоя, потушила окурок и плеснула себе еще вина. – Может, нам всем перед ней извиниться? Мне, твоему отцу, Илоне еще раз, остальной прислуге, водителю и садовнику?

– Когда будет нужно – все извинитесь.

– У детей, которые плохо себя ведут, отнимают любимые игрушки, – с легкой угрозой предупредила Зоя.

– Хочешь отнять у меня Лилит? – спросила Женечка. – Папа, ты хочешь того же, отнять у меня сестру? Которую сам подарил?

Павел Константинович еще раз тяжело вздохнул и не произнес ни слова.

– Папочка, как всегда, решил промолчать, – поделилась с куклой девочка и переключилась на мачеху: – А ты попробуй, Зоя, попробуй! Только лак для ногтей тебе уже не понадобится.

– Что?

– То, что слышала, – парировала Женечка, – без пальцев останешься.

Она повернула автоматическую коляску и в обнимку с куклой поехала прочь по коридору.

– Паша? – требовательно позвала мужа Зоя. – Это переходит все границы.

Тот закрыл лицо ладонями. Илона поспешно извинилась и быстро покинула гостиную – ей хватило домашних хозяйских разборок.

– Я должен позвонить, – наконец сказал Оскомин. – Поговорю из кабинета, дорогая, хорошо? Потом расскажу.

В кабинете он первым делом открыл шкафчик, плеснул в широкий бокал виски, расположился в роскошном кожаном кресле-троне и минут пять, уставившись в пространство, цедил крепкий ароматный напиток. Потом взял телефон и нашел нужный номер.

– Алло, Савва Андронович Беспалов?

– Он самый.

– Здравствуйте, вас беспокоит Павел Константинович Оскомин, которому вы куклу две недели назад продали – рыжеволосую, зеленоглазую.

– Здравствуйте, Павел Константинович, слушаю вас.

– Вот какое дело…

Он пока и не решил, с чего начать. И виски не помогло. Наводящий вопрос задал мастер:

– Кукла понравилась вашей дочери?

– В этом все и дело – очень понравилась.

– Отлично, я рад.

Оскомин выдержал непроизвольную паузу.

– Она ей даже слишком понравилась.

– Что это значит – слишком?

– Как бы вам сказать… Между ними появилась некая связь…

– Связь?

– Да. Особая эмоциональная связь.

– Особая?

Павел Константинович усмехнулся:

– Да просто мистическая.

– Так-так, очень интересно…

– С самого первого дня, как только кукла попала в руки Женечки. Когда она схватила и прижала ее к себе. Девочка, конечно, и раньше была избалована, я потакал ей во всем, ведь ее мать умерла. А потом моя новая женитьба, авария, недуг Женечки. Я вам уже говорил об этом…

– Да, я хорошо помню наш разговор. Продолжайте.

– Но тут река просто вышла из берегов.

– Поясните.

– Женечка стала дерзкой, непослушной, гневливой, будто ее не лучшие качества, которые есть у всех людей, усилились раз в сто.

– Ого!

– Вот именно: ого. Она то и дело советуется с куклой, как с живым человеком. Представляете? И поступает будто по указке своей «сестренки». Я понимаю, кукла вышла удивительной, настоящим произведением искусства, да что там, почти живой – видимо, именно поэтому она смогла так воздействовать на девочку-подростка, очаровать ее. Тем более ту, что оказалась прикованной к креслу-каталке.

– Да, история! Видимо, в этот раз я превзошел сам себя.

– Но это не все. Вы верите в телепатию?

– Во что, простите?

– В телепатию.

– Хм. Я – реалист. Но верю в художественное воображение и в то, что оно творит чудеса.

– Нет, я о другом. Сегодня случилось нечто! Наша домработница везла Женечку в коляске по аллее сада и за ее спиной показала кукле язык. Женечка держала ее на коленях. Дочка остановила коляску и устроила домработнице разнос за этот поступок, хотя сама видеть ничего не могла. Что это такое? Как вы объясните?

Беспалов долго сопел в трубку.

– Задачки вы задаете, уважаемый Павел Константинович! Я же не экстрасенс и не психолог. Я – художник.

– Вот именно! Вы – автор большого количества кукол, у вас было много частных заказов. Случалось хоть что-то подобное с другими владельцами ваших кукол?

– Если и случалось, то мне об этом ничего не известно.

– Значит, нет. – Оскомин тяжко вздохнул. – Да, забыл сказать! Женечка удивила нас, как только кукла попала ей в руки. В тот самый день, когда я приехал от вас. Уже тогда что-то укололо меня. Подозрение, догадка. Помните, вы сказали, что дети сами должны давать куклам имена?

– Конечно. И что же?

– Я предложил дочери дать кукле имя, она задумалась, а потом очень уверенно произнесла: «Лилит».

– Что вы сказали? – поспешно переспросил кукольник.

Даже голос его изменился – так было, когда они обговаривали условия, а на подоконник запрыгнул соседский кот, походил туда-сюда, зашипел и сбежал.

– Лилит, – повторил Оскомин. – Она назвала ее Лилит. Разумеется, я предлагал другие имена, но Женечка вцепилась в это буквально мертвой хваткой. Как будто она услышала его, ей кто-то нашептал. Мы согласились, конечно. Она же хозяйка этой куклы.

– Ну, разумеется.

Павел Константинович помедлил.

– Мне показалось, вам знакомо это имя.

– Оно знакомо всем, кто интересуется историей религии, – ответил кукольник. – Кто читал древние и средневековые тексты. Было у меня и такое увлечение.

Оскомин чуть осмелел:

– Я имел в виду другое, Савва Андронович. Мне показалось, будто это редкое в современном мире имя – «Лилит» – как-то связано именно с куклой, которую вы продали мне. Только с ней, ни с какой другой.

На другом конце связи возникло молчание.

– Нет, это вам только показалось. Поверьте мне!

– Но вы же даете своим куклам имена, той же Аленушке, например?

– Даю, но только в том случае, когда я делаю персонажа той или иной сказки. Аленушка – одна из самых любимых героинь русского фольклора. «Говорящий персонаж». Если вы помните, никакой бирки с именем «Лилит» на вашей кукле не было.

– Разумеется, нет.

– Просто у вашей дочери прекрасно развито воображение, я это понял сразу, как увидел ее фото: необыкновенная девочка – одна на миллион.

– Благодарю вас, это правда: Женечка – особенная.

– Поэтому берегите ее, особенно от недоброжелателей. – Голос кукольника оживился: – Ну так что, будем прощаться? Ко мне с минуты на минуту придет заказчик, я должен подготовиться. Но если что – звоните.

– Хорошо, тогда всего наилучшего.

– И вам, уважаемый Павел Константинович. Здоровья всей семье и в первую очередь вашей дочурке. Я уверен, она рано или поздно поправится.

На том их разговор закончился.

«О чем он говорил? – подходя к шкафчику, размышлял Оскомин. – «Берегите ее от недоброжелателей». Что это значит? И как понять: «Она рано или поздно поправится»? Он что, доктор, светило науки?»

Павел Константинович выпил еще треть бокала виски и отправился к жене, чтобы в подробностях пересказать разговор с таинственным кукольником. Зоя потягивала вино, курила, выпуская вытянутыми яркими губами колечки дыма, и слушала, не перебивая.

– Ты думаешь, он бы сознался, если бы и с другими его клиентами происходило то же самое? – когда муж выговорился, скептически спросила она. – Если бы дети, поиграв с его куклами, менялись на глазах и сводили родителей с ума?

– А вдруг?

– Наивный! Он же – старый хитрец, это понятно.

– Не без этого. Но в первую очередь фанат своего дела. У него весь дом заготовками кукол уставлен.

Она выпустила очередное колечко дыма.

– Значит, переменился, когда услышал имя «Лилит»?

– Еще как переменился!

– Я бы не удивилась, если бы он читал заклинания над своими проклятыми куклами.

– Думаешь?

– Уверена. Мало ли психов? А все творческие люди – психи в квадрате. Ладно, черт с этим кукольником! Мавр сделал свое дело. Если Женечка будет вести себя так же, как эти две недели, я отберу у нее эту куклу, и ты не помешаешь мне. Слышишь?

– Хочешь, чтобы она тебя искусала? – попытался пошутить Оскомин.

– Я надену зимние перчатки, а сверху варежки для жаровни – пусть кусается, сколько влезет. Куклы ей не видать, как собственных ушей.

– Не будь с ней жестока, прошу тебя!

– Я не жестока, а справедлива.

– Ну-ну, – миролюбиво кивнул хозяин дома. – И все-таки лучше обойтись без эксцессов.

– Я тебе скажу, что было бы лучше: отправить эту куклу в Петербург, в Кунсткамеру.

Не видел и не знал Павел Константинович того, что происходило за речкой Лиховой, на краю села Зырино, в доме Саввы Андроновича Беспалова, когда тот услышал фразу: «Она назвала ее Лилит». То, что случилось с лицом кукольника при визите к нему Оскомина, не было даже ничтожным эхом произошедшего с Беспаловым теперь. Припадая на одну ногу, словно его перекосило, Кукольник добрел до зеркала и уставился в него так, как смотрел бы на трещину в земле, откуда вырывались языки пламени. Вначале почуяв, а потом увидев его, дымчатый кот подскочил на диване, остервенело зашипел и шарахнулся к окну, едва не снеся штору, и откуда сиганул в сад. И хотя ему, Савве Беспалову, было чудовищно больно, ломило все тело и нутро выворачивалось наизнанку, кривая улыбка, готовая испугать любого храбреца, бешено плясала на его губах, а волчьи глаза горели восторгом.

– Свершилось! Свершилось! – огненно прошептал он.

Глава вторая

Война на уничтожение

1

Все изменилось, когда в доме Оскоминых случилось чудо. Забыли выходки и дерзости Женечки, ее агрессивную навязчивость, все, что касалось роли куклы в семье, когда дочка Павла Константиновича требовала, чтобы к ее Лилит относились как к живому человеку.

Было первое воскресенье июля. В спальню хозяев дома поспешно и настойчиво постучали.

– Кто там? – вяло спросил хозяин.

– Это Илона! – стараясь говорить громко и шепотом одновременно, ответили из-за двери. – Вам нужно встать!

– Зачем?

– Так нужно.

– Давай позже, а?

– Вы должны это увидеть! Павел Константинович!

– Да что такое? – Он растер глаза. – У нас что, пожар?

– Считайте, что так! Это касается Женечки!

Оскомин замер, быстро приподнялся на локтях:

– Что с Женей?

– Вставайте! А то потом меня заругаете.

Он поспешно сел.

– Что она еще отчудила со своей сестренкой? – выбросив из-под одеяла длинные загорелые ноги, сонно спросила Зоя.

– Понятия не имею.

– Вы идете? – спросила Илона.

– Иду, иду.

Он встал, накинул и запахнул халат, сунул ноги в тапочки и пошлепал к дверям. Но когда открыл их, то увидел на лице домработницы едва скрываемый восторг.

– Что?

– Идемте, – кивнула та.

Через минуту они стояли на пороге детской. Дверь была открыта. Женечка сидела на кровати, опустив ноги. Она шевелила пальчиками и внимательно наблюдала за ними. Потом подняла глаза на отца и весело сказала:

– Смотри, папочка, у меня получается. Будто, правда? До того, как с нами случилась беда.

– И тебе не больно, милая?

– Нет.

– Совсем-совсем?

– Совсем-совсем, – ответила дочь.

– Это же чудо, – прошептал Оскомин.

– И я о том же, – подтвердила Илона. – Еще какое!

– А теперь смотри, папочка…

Женечка стала аккуратно сползать с кровати.

– Нет, не надо! – отец шагнул вперед.

– Все хорошо, – остановила его дочка. – Главное – смотри.

Она коснулась ступнями пола. И отец, и домработница шагнули к ней, чтобы подхватить девочку в случае падения, но Женечка вновь остановила их движением руки, ухватилась за край кровати и, чуть раскачавшись, встала во весь рост.

– Опля! – смеясь, сказала она. – Круто?

– Очень круто, – пробормотал ошарашенный отец.

– Очень, – согласилась Илона.

В дверях, в затянутом на талии халате появилась еще заспанная Зоя. По дороге она растирала лицо руками, а теперь превратилась в соляной столб.

– Матерь Божья, – только и смогла произнести молодая хозяйка поместья. – Как это случилось?

Этот вопрос волновал буквально всех. За спиной Зои уже стояла и тянула шею горничная Аннушка.

– Мне сегодня ночью Лилит сказала: «Завтра ты встанешь на ножки», – объяснила Женечка. – Вот я и встала.

Только теперь все обратили внимание на зеленоглазую куклу, сидевшую на кровати в просторной ночнушке и внимательно смотревшую на них, словно говоря: «А вот сейчас мы и поглядим, кто из вас что обо мне думает. Сейчас-сейчас…»

– Папочка, стой там, где стоишь, – с вызовом бросила Женечка.

Он не посмел ослушаться ее. Она же оторвалась от кровати и смело сделала шажок в сторону отца, который уже протянул к ней руки, затем еще и еще. Она балансировала руками, как канатоходец.

– Осторожно, милая.

– Я помню, как это делается, помню!

Еще через шажок она оказалась в объятиях отца.

– Черт бы меня побрал, – вырвалось у Зои. – Я должна выкурить сигарету. – Она повернулась и едва на налетела на горничную Аннушку. – Брысь!

Отец прижал дочь к себе, и Женечка крепко обхватила его руками. По лицу Павла Оскомина текли слезы. Сейчас ему было все равно, что там лепечет его малышка про куклу: якобы эта Лилит с ней говорила в одном из увиденных снов. Или просто в одной из ярких фантазий.

Главное, Женечка, его сердечко, обрела способность ходить!

У врачей было иное мнение, чем у самой Женечки: куклу со странным именем в расчет брать не стали. Врачи решили, что физиопроцедуры и медикаментозное лечение дали свой положительный эффект. Наконец, пациентка не была полностью парализована, другое дело, что каждое движение приносило ей боль, но и болям тоже подчас приходит срок. Заживают раны, срастаются кости, восстанавливаются нервные окончания. Этот процесс – самый длительный. Просто всему свое время. И для Женечки Оскоминой оно пришло – время ее выздоровления.

Один только психиатр в очередной раз нашел положительное влияние «лучшей подруги» на Женечку. «Она, эта вымышленная Лилит, помогает ей всесторонне реализоваться, – со знанием дела заявил он. – Не мешайте Лилит, и ваша дочка с каждым днем будет превращаться во все более полноценную личность. Столько лет она сковывала себя: «это я не могу», «это мне нельзя», «это не для меня». Теперь же наступила пора компенсации за все эти «не могу» и «нельзя». Ну а если вам, как родителям, придется немного потерпеть «лучшую подругу» вашей дочери, что ж, наберитесь терпения, и вскоре вы увидите, как ваш… милый утенок, – эпитет «гадкий» он решил опустить, – расправит крылья и превратится в белого красавца-лебедя».

Первые три дня обитатели поместья видели, как Женечка аккуратно передвигается с ходунками, выставляя их перед собой на каждом шагу, еще два она активно ходила с локтевыми костыльками, а на седьмой день юная принцесса появилась на аллеях парка без всего. На собственных ножках, с одной только куклой Лилит в руках. Она отыскала место для уединения – за бегемотами и слонами, откуда ее не было видно из окон особняка. Зато у нее самой имелся прекрасный обзор, в том числе как на ладони бил и бурлил многоступенчатый фонтан с бронзовыми дельфинами в центре парка. По распоряжению отца за Женечкой пытались следить: а вдруг оступится? Упадет? Не дай бог расшибется?

Но однажды девочка, еще прихрамывая, выбежала на аллею и что есть силы закричала:

– Хватит! Надоели!

Только после этого ее оставили в покое.

Прежде они обедали втроем; Женечка подъезжала на коляске к столу и начиналась трапеза. Когда в доме появилась кукла Лилит, Женечка усаживала ее рядом с собой на стул. Зоя скептически наблюдала за этим спектаклем, но молчала, даже когда Женечка, никого не замечая, громко разговаривала со своей куклой. «Как тебе эти персики? – спрашивала она у лучшей подруги. – Правда, вкусные?» И сама же отвечала: «Я тоже так думаю – объедение». Или: «Рецепт салата, который дала Зоя, годится только для прислуги. Это не для нас». Павел Константинович хмурился на такие реплики, иногда мягко одергивал дочь: «Последи за языком, милая, не выгоняй нас из-за стола». Зоя терпела, но все чаще выстукивала длинными ноготками быстрые сбивчивые марши и старалась как можно скорее покинуть столовую. Внутри у нее все кипело, муж понимал это. Павел Константинович чувствовал себя меж двух огней, но, как завещал говорливый психолог, терпел: миролюбиво улыбался и жене, и дочери, чем, кстати, вызывал недовольство обеих.

Теперь же, когда Женечка так быстро встала на ноги, активное общение за столом между девочкой и куклой только усилилось. И все больше шишек летело в сторону мачехи, которая просто каменела от нескончаемого монолога, за которым скрывался диалог девочки и ее назойливой «сестренки».

В эти дни Зое пришла небольшая бандероль из магазина электроники. Она сорвала обертку с коробочки – в той находился миниатюрный цифровой диктофон. Хозяйка усадьбы быстро проглядела инструкцию, нажала на кнопку, сказала: «Раз, раз, раз». Отключила, нажала на кнопку вновь – диктофон чисто воспроизвел запись.

– Отлично, – констатировала Зоя.

Дверь в ее покои была закрыта. Муж находился на работе. Женечка сюда носа не казала. Прислуга без стука не вошла бы, но Зоя все-таки закрыла дверь на замок – лишние уши ей были совсем не нужны.

Она села в кресло, закинула ногу на ногу, долго смотрела в пространство, а потом нажала на кнопку «пуск», но заговорила не сразу:

– Здравствуй, Вера. Знаю, с тобой я могу быть откровенна. Когда ты прочтешь эту запись, а потом и другие, – я уверена, будут еще, – перед тобой откроется завидная для любого беллетриста картина. Все началось с появления этой проклятой куклы в нашем доме. Куклы по имени Лилит – рыжеволосой, зеленоглазой дьяволицы, в высшей степени очеловеченной и на первый взгляд абсолютно живой. Ее заказал мой муж ко дню рождения своей дочери Женечки, как ласково ее зовут все в доме. У известного театрального художника и декоратора, а попросту кукольника – Саввы Андроновича Беспалова, большого мастера, как о нем говорят, да и мы с мужем и прислугой вот уже почти месяц убеждаемся сами. Потому что его кукла день за днем сводит с ума дочь Павла и мою падчерицу – Женю Оскомину. А она сама сводит с ума нас с мужем и всех домочадцев. Из замкнутой и обиженной жизнью девочки она стремительно стала превращаться в агрессивное, злое, мстительное существо. Причем энергия в этом существе забила на зависть любому гейзеру. Но это энергия зла. Женя и так была не сахар, но все ее негативные качества стали обостряться. Я знала, что девочка невзлюбила меня с первого дня, но теперь я стала для нее особой целью. Она открыла на меня настоящую охоту. Нападки меня трогают мало, но хуже другое: кукла будто руководит ею. Подсказывает слова и действия, интонацию; даже смотреть Женя стала иначе – как существо из другого мира, откуда, теперь я почти уверена в том, пришла проклятая Лилит. Дело в том, что Женечка, еще две недели назад обезноженная, парализованная, сейчас бегает по аллеям усадьбы со своей куклой в обнимку. Как тебе такое превращение, Вера? Конечно, я рада за нее. Но я совсем не рада тому, что девочка черпает свою энергию из отравленного колодца с мертвой водой. И еще неизвестно, кто кому больше нужен: кукла – девочке или девочка – кукле.

Зоя нажала кнопку паузы, положила диктофон на столик. Встала с кресла, взяла с трюмо пачку сигарет и зажигалку, закурила, подошла к окну и, похолодев, застыла на месте. Прямо под ее окном стояла Женечка в обнимку с куклой и с дерзкой улыбкой смотрела на нее. Зоя сделала быстрый шаг назад, когда Женечка вскинула руку, строго и зло погрозила ей пальцем. Она пришла в себя, только когда оказалась на середине комнаты. Сердце часто колотилось, дышать мешал ком в груди. Она испугалась, что задохнется. Показалось ей или нет? Там, внизу, ей угрожал совсем не двенадцатилетний ребенок, а другое существо – мерзкое и опасное, как обнаглевшая крыса, чья морда показалась из тени в дальнем углу комнаты. И Зоя Оскомина знала имя этого существа.

2

Любой нарыв должен рано или поздно созреть и лопнуть. Так случилось и в доме Оскоминых.

Всегда обидно, когда о тебе в глаза говорят в третьем лице, да еще в уничижительном тоне. Даже если так поступают психически неуравновешенные люди и твои явные недоброжелатели, а одно из этих существ – выдуманный персонаж. Женечка и Лилит то и дело «обсуждали» ее, Зои, гардероб, косметику и макияж, барский образ жизни, «хозяйские замашки» в отношении прислуги, давление на отца.

– Прекрати, милая, – после очередного «диалога» мягко попросил Павел Константинович дочь. – Все это уже совсем не смешно, причем давно.

– А я и не думала смеяться, – пожала плечами Женечка, – говорю то, что думаю. И Лилит говорит то, что думает она. Нет ничего странного в том, папочка, что мы думаем одинаково. Это лишь подтверждает нашу правоту.

– Никакой Лилит не существует, девочка, – устало заметила Зоя. – Она есть только в твоем воображении. – Мачеха кивнула на куклу: – Это кусок металла, пластмассы и силикона. Ты говоришь сама с собой, Женя, а так поступают только психически больные люди, которых держат в лечебницах.

– Зоенька, – пробормотал Павел Константинович, чувствуя нешуточную грозу. – Прошу тебя…

– А что? Я, как и наша принцесса, говорю то, что думаю. – Она сделала большой глоток вина из бокала. – И не просто в лечебницах, Женя, а в смирительных рубашках, чтобы они не причинили вреда себе и другим.

Лицо Женечки вспыхнуло гневом.

– Лилит, что ты думаешь о словах нашей Зои? Правда?! – Девочка рассмеялась, как будто услышала долгожданную новость. – Я тоже так думаю. Слово в слово. – Она, в свою очередь, уничтожающе посмотрела на мачеху. – Лилит передает, что ты дура набитая, Зоя. Как Лилит может не существовать, когда она сидит перед тобой и видит тебя насквозь, как пустую банку из-под огурцов? Это ее слова, между прочим.

В столовой воцарилось тяжелое долгое молчание.

– Извинись перед Зоей и немедленно, – неожиданно строго сказал отец. – Извинись перед моей женой!

– Она тебе не жена, а самозванка. У тебя была жена – моя мать.

На Зою было страшно смотреть.

– И за это извинись тоже, – потребовал отец.

– И не подумаю, – отвернулась девочка, слепо уставившись в пространство.

– Я повторяю: извинись. Ты оскорбила Зою. Ты оскорбила меня.

Повернувшись к отцу, Женечка невинно подняла брови:

– Перед тобой извинюсь: прости, папочка!

Она вновь отвернулась.

– Теперь перед Зоей.

– Можешь повторить хоть сто раз, – не оборачиваясь, сказала девочка. – И не подумаю.

Отец встал.

– Выйди из-за стола, Женя, и ступай в свою комнату. Ты наказана.

– Наказана? Ха!

– Две недели ты не будешь есть с нами за одним столом.

– Я не буду есть с вами?! – Теперь Женечка сама подскочила, как ошпаренная. – Не буду смотреть на вас? Ой, какое горе! Как же я это переживу?! – Она схватилась за худенькую грудь и театрально закатила глаза: – Вы же ранили меня в самое сердце!

– Иди в свою комнату, – на этот раз грозно приказал отец. – Дерзкая и неблагодарная девчонка! Если сегодня выйдешь в коридор, тебя запрут на ключ.

– Посуду переколочу! Стекла выбью!

– Плевать – будешь жить на осколках. – Он указал пальцем на дверь: – Уходи!

Женечка схватила в охапку куклу и почти бегом, насколько ей позволяли еще неокрепшие ноги, оставила столовую.

– Боже, Боже, – пробормотала Зоя, закрывая лицо руками. – Дай мне силы! – А когда отняла руки от лица и правую поспешно перехватил муж, крепко поцеловал и сжал в качестве поддержки, добавила: – Я сожгу эту куклу во дворе за домом и буду плясать вокруг костра. Не веришь, Паша? Еще раз она позволит себе подобное – я так сделаю.

С ней могли не общаться, ее могли не допускать на общие семейные трапезы, всячески игнорировать за дерзость и грубость, но запретить дочери гулять в любимом парке отец не решился. Это бы никак не способствовало ее выздоровлению. Тем более что и врачи сказали: пусть хоть часами гуляет – и ножки укрепляет, и сердечко. Да и мысли дурные скорее выветрятся. Пусть живет полной жизнью, которой она была лишена прежде. Зоя тоже не настаивала на очень строгом наказании: чем меньше Женечка бывала дома, чем реже мелькала у нее перед глазами ее злая, насмешливая физиономия, тем спокойнее было на душе у молодой хозяйки усадьбы. К счастью, стояли такие упоительные летние вечера, так волшебно журчал многоступенчатый фонтан с бронзовыми дельфинами в центре парка, что Женечка проводила долгие часы в своем излюбленном месте. Вот только зеленые звери более не радовали ее. Теперь они оставались сами по себе. А у нее была только зеленоглазая Лилит.

Пока девочка гуляла, Аннушка убиралась у нее – меняла постель, приносила еду. Куклу Женечка всегда забирала с собой.

Так случилось и в этот раз. Горничная вошла, когда Женечка принимала душ.

– Женя! – подойдя к дверям ванной комнаты, окликнула ее Аннушка. – Сейчас будешь ужинать или после прогулки?

– После! – откликнулась та.

– Через часика полтора?

– Да! Я с собой персиков возьму!

– Хорошо.

Аннушка отправилась на кухню за фруктами. А когда принесла их в миниатюрной корзинке, то против воли обратила внимание на куклу Лилит. Что-то с ней было не так, но только что? Аннушка смотрела долго-долго и вдруг поняла: волосы! Они стали длиннее. Прежде ее рыжее каре едва касалось плеч, а теперь лежало на них. Они подросли! Поняв, что она не могла ошибиться, Анечка с глубоким вдохом закрыла рукой сердце и отступила. Кровь отхлынула от ее лица, колючая змейка пронеслась между лопаток. Глядя в зеленые глаза куклы, которые сейчас, кажется, смеялись над ней, горничная поняла, что кукла прочитала ее мысли. И тотчас услышала вкрадчивый голос: «Только никому ни слова, поняла?» Угроза звучала в этом вопросе. Сердце Аннушки затрепетало, как листочек на ветру. И она тотчас ответила про себя: «Никому не скажу! Честное слово!» – «То-то же», – глядя ей в глаза, сказала кукла. Или этот короткий диалог только представился ей? Послышался? Плохо соображая, с холодными пальцами, Аннушка пыталась разобраться в том, что произошло. Но докопаться до истины не успела, потому что Женечка вышла из ванной – в майке и с полотенцем на голове, как это делают взрослые женщины после бани. Забавно было смотреть на нее, такую деловую, собранную, уверенную в себе, севшую у зеркала и деловито перебросившую одну ножку на другую.

– Что, Аннушка? – спросила она у горничной, глядя на нее из зеркального отражения.

– Да нет, ничего. На тебя засмотрелась.

– За нос меня водишь, Аннушка? – лукаво вымолвила Женечка. – По глазам вижу, по голосу слышу. – Она взяла на палец крем и стала втирать в кожу лица. – Высоко сижу, далеко гляжу. Что еще там наша гадюка Зоя придумала? Ну? Гвоздей мне в завтрак приказала набросать? – шутила она или говорила серьезно, было не понять. – Или булавок, чтобы я дольше мучилась? Ну, признавайся?

Это звучало так по-взрослому, будто лет ей было куда больше, чем самой Аннушке.

– Зачем ты так, Женя?

– Ладно, шучу я.

– Шутки у тебя…

– Ну извини, милая.

Аннушка улыбнулась:

– Правда, на тебя засмотрелась. Ты такая взрослая сейчас, красивая…

– Спасибочки.

– Ладно, уберусь, когда пойдешь гулять.

– Когда мы пойдем гулять, – поправила ее Женечка.

– Разумеется, когда вы с Лилит пойдете гулять.

Она вернулась через полчаса, когда юной хозяйки и ее проклятущей куклы уже не было. Убираясь, она увидела на подоконнике солидный полевой бинокль, который тут лежал постоянно. Сидя в колясочке, Женечка часто смотрела через него, приближала этот притягательный мир, так жестоко ускользнувший от нее, смаковала детали. Аннушка исправно вытирала с бинокля пыль, перекладывала с места на место. А теперь взяла его и осторожно поднесла к глазам – и отдаленный мир приблизился с невероятной силой. Оказался буквально как на ладони! Листья дубов, иглы сосен. Пучеглазая настороженная белка, застывшая на стволе рыжей сосны. Даже далекая ограда и та предстала во всем великолепии фигурного чугунного литья. Аннушка водила биноклем туда и сюда, улыбалась и уже хотела было положить его на место, когда поймала оптикой Женечку с рюкзачком за спиной и куклой в руках.

Та направлялась в сторону ограды. А потом горничная увидела и человека, к которому шла девочка, – это был длинный, тощий старик в джинсовом костюме с уложенной копной густых седых волос. И смотрел он на Женечку так, будто после долгой разлуки увидел свою ненаглядную внучку, с которой его разлучили. Аннушка хорошо могла разглядеть лицо старика, доброе и немного несчастное, и совсем не видела лица Женечки, та оказалась к окнам особняка спиной. Они стояли друг против друга и разговаривали через решетку так, будто знали друг друга тысячу лет. Как отметила Аннушка, лицо старика становилось все несчастнее и несчастнее. Но еще и гнев примешивался к его эмоциям, словно каждым словом его обижали до глубины души. Потом Женечка повернулась и с каменным, неприступным лицом зашагала в сторону дома. А старик с перекошенным болью лицом так и остался стоять у решетки, кажется, готовый вот-вот без сил грохнуться наземь.

«Кто же это был? – размышляла Аннушка. – И что у него за дела с двенадцатилетней девчушкой? Может, какой-то дальний родственник Оскоминых? Отвергнутый, выброшенный за проступок на улицу?»

Додумать она не успела. Старик, убитый каким-то известием, уходил прочь, но нашел в себе силы последний раз оглянуться. И вот тут суеверная Аннушка обмерла. Лицо старика изменилось так, словно его опалили адским пламенем. Оно исказилось неестественным образом, став таким, какие отражаются только в кривых зеркалах. Горничная даже не сразу сообразила, что раздосадованная Женечка прервала прогулку и возвращается домой быстрым шагом. Аннушка положила бинокль на подоконник, прошла мимо столика, за которым недавно сушила феном и расчесывала волосы Женечка, но остановилась. Она вспомнила о волосах Лилит. Красной массажной щеткой Женечка причесывалась сама, а синей заботливо расчесывала волосы своей «сестренке». Аннушка оглянулась на дверь, взяла синюю расческу и выхватила из нее с десяток рыжих волос куклы Лилит. Сунув кулачок в карман халата, она посмотрела на красную расческу и, чуть помедлив, то же самое проделала с ней. И только потом торопливо направилась к дверям.

3

Они жили словно в разных мирах. В одном – чета Оскоминых, в другом – Женечка и Лилит. Павлу Константиновичу стоило больших трудов игнорировать дочь, он явно мучился, Женечка не замечала отца с высокомерием несправедливо заточенной в темницу победительницы.

Приезжая с работы, Оскомин из-за ограды с печалью смотрел на свой роскошный дворец, который сам спроектировал до каждого фриза и следил за строительством до укладки последнего кирпича. Всю душу и двадцать состояний он вложил в него. Центральное здание с парадной лестницей и шестью колоннами, с воистину дворцовым потолком и гигантской хрустальной люстрой, двумя полукруговыми лестницами. Два флигеля – правый для них с супругой, левый – для будущих детей. Многоступенчатый фонтан перед усадьбой. Парк с фигурными зверями. За этот фонтан с бронзовыми дельфинами, за дом с флигелями в классическом стиле, за благоустроенный парк роскошное поместье Павла Оскомина кто-то в шутку прозвал «Павловским дворцом». Так и понеслась молва по миру. Но счастливой жизни не вышло. Зоя потеряла возможность иметь детей, оба стали выпивать, только он втайне, а супруга напоказ, а теперь еще и дочка вела себя так, будто ее укусила бешеная собака.

Только Зоя Владимировна и отдыхала в эти дни, когда присутствие Женечки в доме было минимальным. Связующим звеном между хозяйской четой и «дерзкой и неблагодарной девчонкой», как назвал дочку взбешенный отец, была прислуга. Аннушка никому не рассказала о том, что Женечка говорила с незнакомым стариком за оградой. Она приставала с расспросами к Илоне, нет ли у Оскоминых брошенного родственника, но та ответила: «Я их фамильного древа не видела. Почему бы тебе не спросить у самого Павла Константиновича?» После этого Аннушка от нее отстала. И никому, разумеется, любопытная горничная не сказала о краже волос с расчески Лилит.

Еще через неделю после истории со стариком горничная Аннушка, проходя мимо комнаты Женечки, остановилась и прислушалась. За дверью говорили две женщины: юная и взрослая. Один голос принадлежал «их капризуле», а вот другой – незнакомке. Не Зое Владимировне, не Илоне. ДРУГОЙ. И гостей в особняке тоже не было, это Аннушка знала очень хорошо, и час уже наступил поздний.

«И что мы будем с ними делать? – спросила Женечка. – Мы ведь должны их наказать?»

«Еще как должны», – вкрадчиво подтвердила ее собеседница.

«Так что?»

«А ты сама как думаешь?» – ответила вопросом незнакомка.

«Понятия не имею».

«А ты подумай, сестренка».

Аннушка зажала рукой рот: «Сестренка!»

«Ну, думай, думай», – поторопила Женечку взрослая дама.

«Краской стены измажем?»

«Это что за детский сад? Думай лучше», – посоветовали девочке.

«А может, затопим дом? Откроем все краны, а дырки тряпками забьем?»

«Ты такая затейница! – рассмеялась ее собеседница. – Это будет запасной вариант, подумай еще…»

«Или подожжем его?» – спросила Женечка так запросто, словно у нее неподалеку была припрятана канистра с бензином и коробок спичек только и ждал, чтобы его пустили в ход.

«О! – воскликнула незнакомка. – А вот это хороший вариант. Смелый, дерзкий! Как раз для таких, как мы! Кто может постоять за себя! Помню, была у меня соперница, хотела парня отбить. Так я ей волосы подожгла».

«Волосы?!»

«Да! Как она забегала! Юлой закрутилась! Что-нибудь поджечь – это как войну объявить! Всех проучим!»

Аннушка сорвалась с места и опрометью понеслась в хозяйские комнаты. По дороге натолкнулась на Илону, поднимавшуюся по лестнице, на бегу бросила:

– В комнате капризули какая-то женщина, дом хотят поджечь!

– Какой дом?

– Наш!

– Ты обкурилась, что ли? – бросила ей в спину Илона.

– Правду говорю, ей-богу!

Илона с места не сдвинулась, решила дождаться хозяев. Как-никак за дом в первую очередь отвечала именно она. Через пару минут вчетвером они подходили к дверям комнаты хозяйской дочери. В руке Павла Константиновича был зажат пистолет – подарок старого друга, вояки и охотника. Он прятал его в сейфе за надежным замком. А теперь мог и пригодиться. Напугать непрошеных гостей!

Они прислушались. Смех! Девчачий, звонкий – Женечки, молодой и задорный женский – незнакомки, ее гостьи. «Как, как они побегут?» – азартно спросила Женечка. «Да как поросятки с опаленными хвостиками! – засмеялась ее поздняя гостья. – Врассыпную! И не поймаешь!»

– Я войду первой, – сказала Илона. – И покажу поросяток с хвостиками!

Она толкнула дверь, они всей гурьбой ввалились в детскую и завертели головами. В комнате была одна только Женечка, и она сидела на своей кровати в обнимку с Лилит. Павел Константинович спрятал пистолет в карман халата. На всякий случай Илона проверила два шкафа – ничего, кроме одежды. И никого. Павел Константинович не мог отвести взгляда от дочери и скрыть изумления. В глазах его Женечки кипели неприкрытая злоба, гнев и ненависть: ко всем, кто сейчас ворвался в ее комнату. Кто разрушал ее мир – так ей, несомненно, казалось в эту минуту. В том числе кипела ненависть и к своему отцу.

– Тут кто-то был? – на всякий случай спросил Павел Константинович, но примирительным тоном.

– Отвечай, Женя, – почти приказала мачеха. – Мы настаиваем.

– Плевать я хотела!

– Не дерзи.

– Кажется, мы договорились, – процедила Женечка. – Вы не трогаете нас, а мы – вас.

– Хватит! Кто тут сейчас говорил кроме тебя? – вновь спросила Зоя.

Женечка засмеялась, но беззвучно, колко глядя на свих гостей.

– А вы угадайте, – почти прошипела она.

– Ужас какой, – пролепетала Аннушка и отступила.

– Доченька, – примирительно заговорил Павел Константинович, который все эти дни корил себя за строгость к родной дочери, – не надо так, прошу тебя! Хватит уже травить нас.

– Мы вас не ждали, – прижимая к себе рыжеволосую куклу, которую ненавидел весь дом, ответила Женечка. – Уходите! Сейчас же. Иначе лицо себе в кровь расцарапаю. Не узнаете! А еще позвоню в полицию и скажу, что это вы сделали. Пусть вас ювенальный суд за решетку упрячет. Поделом!

Родители переглянулись. Илона и Аннушка тоже. Не говоря больше ни слова, все заторопились в коридор. Оскомин аккуратно закрыл дверь в детскую.

– Ювенальный суд? – поморщился он.

– Они сейчас грамотные, – тихо сказала Илона.

– Такая маленькая и уже стерва, – выдохнула Зоя. – Курить хочу!

Все отошли от дверей Женечки.

– Но голос, тот, чужой женщины, – ведь мы его все слышали? – почти взмолилась Аннушка. – Да? И про поросят?

– Слышали, слышали, – кивнула Илона.

– Лучше бы там кто-то был, – резюмировала Зоя. – Страшная ведьма. Мегера. Было бы легче и понятнее, чем вот так: девочка и кукла.

– Так кто же это был, Зоя Владимировна? – готова была заплакать Аннушка. – Ну правда?

– Ты же слышала, что мы побежим как поросятки, когда загорится дом?

– Слышала, – кивнула та.

– Это был тот, кто хочет нас убить.

Все напряженно молчали.

– Хорошо, наша спальня запирается, – глянула в глубь коридора Зоя. – А то бы я не заснула.

– Не сгущай краски, дорогая, – попросил муж. – И не пугай наших работниц, пожалуйста.

– Если бы я сгущала краски, дорогой, я бы сейчас вызвала такси и поехала в городскую квартиру. Или в гостиницу, о которой твоя дочь ничего не знает.

– О Господи, – трагично выдохнул Павел Константинович.

– Женечку выпускать из комнаты нельзя, – ультимативно высказалась Зоя.

– Нельзя, – замотала головой Аннушка.

Уже одно то, что девочка с куклой может появиться на ее пороге среди ночи, приводило горничную в ужас.

– Согласна, – кивнула Илона.

– Я попрошу нашего водителя подежурить у ее комнаты, – успокоил женщин Павел Константинович. – Только не посвящайте Федора в подробности.

– Пусть дверь придавит креслом покрепче, – очень серьезно подсказала Зоя. – И сидит в нем.

– Разумеется, – согласился муж.

Они попрощалась с прислугой, вошли в спальню, Зоя щелкнула замком. Подергала рукоять двери. Выпила бокал вина, подошла к окну, закурила. Не снимая халат, Оскомин вытянулся на кровати. Он изводил себя вопросами, где поступил правильно, а где нет, и догадками, представлявшими из себя лабиринт с тысячами коридоров.

Наконец Павел Константинович рывком сел.

– Что до этого голоса, Зоенька, ну, чужого, то чревовещание пока никто не отменял, – запинаясь, пробормотал он. – Девочка так играет, может быть? Говорит за себя и за выдуманных персонажей.

– Чревовещание? – усмехнулась Зоя. – Персонажи? Она училась в театральном училище? Стажировалась в цирке? Ей двенадцать лет. Ты слышал голос. Ей такого диапазона не хватит. Это был голос молодой женщины лет двадцати пяти – тридцати. Моей ровесницы, – уточнила она. – А у Жени голос пока даже не стал ломаться. Еще месяц назад это была обычная капризная девочка в коляске. А теперь Аннушка слышит про пожар, который пророчит какая-то адская сволочь. Есть еще вариант, но я не хотела его озвучивать при нашей прислуге.

– И какой?

Зоя пустила струйку белого дыма в сторону открытого окна.

– Что это говорила кукла, Паша.

– Смеешься?

– Нет, я очень серьезна.

– Ты смеешься, Зоя.

– Пора разводить костер и сжигать маленькую ведьму, – глядя в ночь, сказала она и потушила в пепельнице окурок. – Я тебе тогда не просто так об этом сказала. Если ты этого не сделаешь, это сделаю я! Теперь уже наверняка. Я не шучу, Паша!

Женечка появилась на завтраке неожиданно. Как будто ничего и не было – ни перепалки с оскорблениями в столовой, ни ночных угроз в ее комнате. Как всегда с куклой в руках. Чета Оскоминых переглянулась. Зоя прервала трапезу, отложила приборы и глаз не сводила с падчерицы. Павел Константинович тоже перестал есть. Женечка села на свое место, посадила на соседний стул куклу. Взяла чайную ложку и звонко забарабанила по блюдцу.

– Аннушка, я хочу свою кашу, сок, две сосиски и тосты с повидлом!

Горничная, выполнявшая роль официантки, быстро вошла, но по движению руки хозяйки застыла на месте.

– Ты наказана, Женя, встань и выйди из-за стола, – строго сказал отец девочки. – Твой завтрак у тебя в комнате. Так, Аннушка?

– Разумеется, Павел Константинович, – кивнула та. – Я сделала все, как вы мне сказали.

– Встань и иди есть к себе, – повторил отец.

– И не подумаю, – ответила девочка. – Мне нравится завтракать здесь.

– Ты слышала отца, – ледяным тоном произнесла Зоя. – Отправляйся в свою комнату.

– Может, вы меня в тюрьму посадите? – с вызовом спросила девочка.

– Может быть, – кивнула Зоя.

– Или сразу расстреляете? – уточнила Женечка. – Посмотри на них, Лилит, хороши, правда? – обратилась она к лучшей подруге. – Папочка – подкаблучник: все, что ему скажет эта змея, он тут же выполняет. А мачеха… Тебе не кажется, Лилит, что наша так называемая «мама Зоя» слишком много пьет? Я не про апельсиновый сок, конечно. Вино, пивко, вискарик? Что она просто алкоголичка? Не пора ли ей лечиться в клинике? Ты тоже так думаешь? Ха! Здорово, что мы думаем одинаково.

– Ну, хватит! – взорвалась хозяйка. – Ты меня уже достала со своей куклой!

На крики в столовую поспешно вошла Илона. Аннушка тотчас выбежала вон.

– А еще что ты о ней думаешь, Лилит?

– Прекрати этот спектакль, Женя, – резко сказал отец.

Но куда там!

– Например, что она вышла за моего отца из-за денег? – продолжала Женечка. – Конечно, это так. Что на самом деле она – похотливая, жадная сука? Ой, прости, Зоя, но это слова Лилит. – Женечка подняла бровки: – Она попала в самую точку, верно?

Зоя не выдержала и вскочила со стула. Она уже дотянулась до куклы.

– Не смей касаться ее! – завопила Женечка.

– Сейчас!

– Не смей!

– Оболью бензином и сожгу! Сейчас же, во дворе!

Но со своего места подскочила и Женечка. В ее руке сверкнул широкий столовый нож. Он был нацелен на шею мачехи, но та, выпустив куклу, вовремя закрылась рукой. Со всей силой нож ударил по тонкой кисти Зои. Вены взбухли, из глубокого разреза через всю тыльную сторону ладони густо брызнула кровь. Зоя зажала рану здоровой рукой, страшно побледнела и отступила.

– Сучка! – захлебнувшись болью, только и выдохнула она. – Тварь…

– Сама такая!

– Нож! – завопил Оскомин дочери. – Отдай нож! Сейчас же!

Но Женечка отскочила в сторону, приняла воинственную стойку и стала автоматически тыкать ножом и в отца, и в подступающую к ней с другой стороны Илону. Отца и домработницу эти движения мигом остановили. Левой рукой она изо всех сил прижимала к себе Лилит, обороняя ее.

Бледная как полотно, Зоя опустилась на стул.

– В колонию у меня поедешь, для несовершеннолетних, вместе со своей куклой, – сказала она, ее качнуло, и, теряя сознание, Зоя повалилась на пол.

Только тут до Женечки дошло, что она совершила немыслимое, противозаконное, непростительное. Сжимая столовый нож, она прошла в трех шагах от Илоны, отшатнувшейся от нее, у дверей отбросила оружие и вышла из столовой.

Схватив полотенце, Илона метнулась к истекающей кровью Зое. Павел Дмитриевич, несколько секунд находившийся в ступоре, очнулся и бросился к жене.

– Илона, аптечку! И звони в «Скорую», быстро!

4

Все изменилось в доме Оскоминых. Женечку записали в опасные психопатки и положили в дорогую частную лечебницу. Только на такой вариант Зоя и согласилась. Когда врачи решили забрать у юной пациентки Лилит, она закатила такую истерику, что куклу девочке оставили. С ней она немедленно затихала и словно уходила в себя. Но тем, кто знал подоплеку конфликта, было ясно: девочка с куклой просто затаилась и ждет своего часа. Аннушка уволилась на следующий день после кровавого конфликта. Попросту сбежала без оглядки. Илону едва уговорили остаться, увеличив зарплату вдвое. Павел Константинович не хотел новых людей в доме. Зоя перенесла две сложных операции на руке, впереди была третья – пластическая. Но шрам, как ей сказали, все равно останется.

Когда Зоя вернулась из клиники, она сказала мужу:

– Тебе придется выбирать, дорогой: либо я, либо она. Тебя я ни в чем не виню, ты и сам стал жертвой этого кошмара, но под одной крышей с твоей дочерью мне не жить.

Павел Константинович перечить не стал – он прекрасно осознавал правоту жены. Оскомин пытался дозвониться до Беспалова, но тот не брал трубку. Вместе с Зоей они решили навестить кукольника – «отца» Лилит. За рулем был дюжий водитель и телохранитель Оскомина – Федор. Но Саввы Андроновича Беспалова, кукольного гения и мага, они не застали. С ними говорил его ученик Гришаня, – так он представился сам, худощавый, жилистый, некрасивый молодой человек с хищным, как у птицы, лицом. Беспалов, якобы, уехал к родне в другой город, когда вернется – неизвестно. Мастер никого не посвящает в свои планы.

– Посмотри на эту резьбу, – кивнул Павел Константинович на фасад дома, укрытый густым деревянным орнаментом, древними знаками и символами, – тут просто память веков сосредоточена. Каждая загогулина – своего рода иероглиф с тайным смыслом.

– Запечатлеем, – сказала Зоя, вытащила телефон и наделала снимков. – С паршивой овцы хоть шерсти клок.

Но когда Оскомины садились в машину, Зоя увидела, как дрогнула занавеска в одной из комнат, а именно в мастерской. Гришаня стоял на крыльце и провожал их взглядом, терпеливо ожидая, когда незваные гости уберутся восвояси.

– Старый черт, как пить дать, спрятался дома, – уже на заднем сиденье сказала Зоя. – Просто не захотел говорить с нами.

– Все равно бы он ничего не сказал, – погруженный в невеселые размышления, откликнулся ее муж.

Приближался день выписки Женечки. Не зная, как себя вести, Павел Константинович мучился и страдал, ведь вся их семейная жизнь пошла наперекосяк; нервничала Зоя, выстукивая ноготками резвые воинственные марши.

– Я уеду на пару недель в город, – сказала она. – А ты пока разберись, как быть с дочерью.

– Примирение никак невозможно? – жалобно поинтересовался Оскомин.

Было ясно – он хватался за соломинку. Вновь дал слабину и пытался исправить ситуацию.

– Ты спятил, Паша? – с насмешкой спросила она и подняла забинтованную кисть. – Уже забыл, что этой рукой я прикрыла шею? Или ты забыл, что того столового ножа, которым она меня чуть не разделала, на столе не было? Она заранее стащила его из кухни. Твоя Женечка готовила нападение. Скандал и нападение! Вернее, его готовила Лилит!

С искренней мукой на лице он покачал головой:

– Ты серьезно это говоришь? Мы же взрослые люди, Зоенька!

И вновь Зоя показала искалеченную руку:

– Вот мой аргумент, дорогой. Другого не надо. Веришь ты или нет, но с появлением куклы твоя дочь превратилась в монстра. Если это еще твоя дочь, – мрачно усмехнулась она.

За день до возвращения Женечки домработница Илона взяла недельный отпуск за свой счет – она тоже не хотела видеть спятившую девочку и подвергать себя возможной опасности. Водитель Федор практически не вылезал из гаража – и он решил держаться в стороне от буйнопомешанной хозяйской дочери.

В тот вечер Оскомины ужинали в дорогом ресторане. Решили выползти на люди, развлечь себя, но веселья не вышло, ели почти молчком. Затем была обратная дорога в усадьбу. И опять они молчали. Темное стекло отгораживало Оскоминых от водителя.

– Я знаю, твою дочь подменили, – глядя в окно, на светившийся огоньками спящий пригород, вдруг сказала Зоя.

– Кто? – спросил Павел Константинович.

– Дьявол, – ответила его жена.

– Ты ведь шутишь, правда?

Больше она не проронила ни слова. И он тоже. Когда они приехали домой и вышли из машины, то увидели в холле на втором этаже свет – вполсилы горела огромная хрустальная люстра, гордость маленького дворца Оскоминых.

– Забыли выключить, – кивнул Павел Константинович.

– Не помню, было еще светло, когда мы уезжали, – устало пожала плечами Зоя. – Господи, я выжата, как лимон! Как будто меня мучили и пытали. Во сколько ты завтра пошлешь за ней машину?

– В обед.

– Значит, я уеду в город утром.

– Как скажешь, дорогая.

– Надо было остаться уже сегодня.

– И бросить меня одного?

Они вошли в свой дворец, – всюду вспыхнул свет, – и потащились вверх по крутой лестнице. Настроения не было ни у Павла Константиновича, ни у его супруги. Хотелось повалиться в кровать, и только. Но чем выше они поднимались, тем тревожнее и чаще стучали сердца обоих супругов.

– Черт! – вырвалось у Зои, когда им оставалось всего несколько ступеней.

На диванчике, у балкона над холлом, сидела в походном джинсовом костюме Женечка. В руках она держала куклу, рядом лежал ее рюкзачок.

– А я вас заждалась, – сообщила девочка таким голоском, словно была самой примерной в мире дочкой. – Уже два яблока сгрызла – так проголодалась. Сижу и жду. А дорогих родителей все нет и нет.

– Что ты здесь делаешь сегодня? – настороженно спросил отец.

– Я решила выписаться раньше, папочка, – как ни в чем не бывало сообщила его дочь. – Было сложно, но я смогла.

Елейный голосок и наглый тон выдавали ее – как ветерок перед надвигающимся штормом.

– Звони в клинику, – распорядилась Зоя. – Не удивлюсь, если она вырезала всю охрану и сбежала.

– Смешно, – весело кивнула Женечка. – Вырезала, но только половину – остальные разбежались.

– Встань и покажи руки, – приказал отец. – Немедленно!

– Хорошо, папочка. – Дочка встала с диванчика, подняла руки, повернулась. – Так сойдет?

– Выверни карманы, – потребовала Зоя.

– А вот ты мне не указ, – совсем другим тоном парировала Женечка. – Сучка!

– Как раз я тебе и указ, сучка, – подхватив ее тон, ответила Зоя. – Твое место в колонии для несовершеннолетних, а не в лечебнице. Тебе и твоей зомбокукле. И если ты не закроешь свой поганый рот и не будешь делать то, что мы тебе говорим с твоим отцом, то именно там и окажешься!

В кармане Павла Константиновича зазвонил телефон. Он поспешно достал трубку, отошел в глубь балкона.

– Алло? Да, это я. Из клиники? Сбежала? Что она натворила? Что?! Господи, Господи…

– Что она натворила? – чувствуя недоброе, спросила Зоя.

Хозяйка сама не заметила, как девочка с куклой оказалась перед ее носом.

– Привет, – с улыбкой прошептала Женечка и подбросила куклу. Зоя непроизвольно вскинула голову – там, под потолком, подобно заправской эквилибристке, Лилит делала свое сальто-мортале. И тотчас растерявшаяся мачеха получила сильный толчок в грудь. Зоя отступила – и получила еще один толчок, куда более сильный. А за ним и третий – роковой. Этот ее шаг пришелся в пустоту – и Зоя, всплеснув руками, полетела с лестницы, упала с тяжелым воплем, а потом покатилась кубарем. Через десять секунд она лежала внизу, на полу холла, изломанная и непохожая на себя.

– Зоя! – подлетев к краю лестницы, что есть силы завопил Оскомин. – Зоя…

– Как старая поломанная кукла, да, Лилит? – вздохнула за его спиной Женечка. Она только что поймала свою куклу и стояла с ней в обнимку. – Бедная, бедная Зоя. – Она помахала ручкой: – Прощай, Зоя!

Поняв, что стоит у края лестницы и сам находится под ударом, Павел Константинович отскочил в сторону.

– Не приближайся ко мне, – процедил он.

– Хорошо, – согласилась его дочь. – Будем общаться на дистанции, папочка. А так жаль, ведь общаться нам осталось совсем недолго. Или обнимешь свою дочурку? – Она протянула к нему руку. – Ну же, папочка? Тогда, может быть, я и прощу тебя? Обнимемся все вместе: ты, я – Лилит. Станем одной семьей? У нас еще есть шанс все исправить, хотя Лилит тебе больше не верит. Но я упрошу ее, правда.

Оскомин сорвался с места и побежал по коридору. В своем кабинете он дрожащими руками с третьей попытки набрал код сейфа, отвел тяжелую дверь и стал хлопать по стальной полке. Кроме пачек денег и двух коробок с драгоценностями он ничего не обнаружил.

– Ты это ищешь, папочка? – спросили у него из-за спины.

Он стремительно обернулся. На пороге его кабинета стояла Женечка. В правой руке она сжимала пистолет. Пауза вышла долгой и мучительной.

– Это что, мой?

– Ага.

Мысли Павла Оскомина путались. Внизу под лестницей лежала его изломанная и, скорее всего, мертвая жена, при падении сломавшая шею. А спятившая дочь целилась в него из пистолета.

– Будь с ним осторожна, прошу тебя, – предостерег он.

– Буду, папочка.

Ему нужны были ответы.

– Как ты узнала код сейфа?

– Лилит подсказала – она такая умница. Ну ты и сам знаешь.

– Теперь точно знаю.

– Хорошо… Нет, – подумав, она отрицательно покачала головой, – мы не прощаем тебя. Даже я. Увы.

– За что… не прощаете?

– Ты предал нас.

– Кого – нас?

– Ты предал память о нашей маме. Это во-первых.

– Я не предавал ее – она умерла. Ты же знаешь: я любил твою мать.

Но Женечка его не слышала – не хотела слышать.

– Ты выбрал свою подлую и жадную сучку, а не родных дочек. Это во-вторых.

– У меня только одна дочь – это ты. Лилит мне не дочь.

– Если она моя любимая сестренка, то и твоя дочь тоже.

Павлу Константиновичу было страшно стоять под прицелом пистолета в руках неуравновешенного ребенка, но злость и негодование уже закипали в нем.

– Хватит! Женя, перестань говорить про сестренок!

– И ты не захотел обняться с нами – это три. А ведь это был твой последний шанс.

Но он тоже больше не хотел слышать ее:

– Нет никаких сестренок и не было! Ты все выдумала! И твоя мама умерла, и часть меня умерла вместе с ней, но жизнь продолжалась. А сейчас я приказываю тебе положить оружие на стол и отойти от него на два шага. Я твой отец, и ты должна слушать меня!

– На два шага? А почему не на три?

– Можешь отойти на три.

– А на четыре можно?

Дочь издевалась над ним. Ее жестокая язвительная улыбка только подтверждала его догадки. Как и все последние дни, она была ведомой. Ею руководили, завладев полностью, управляли ее мыслями, речью и поступками. Говорить с ней сейчас было так же бессмысленно, как со стенкой.

– Прошу тебя, отдай пистолет, – он шагнул вперед.

– Стой, – сказала она.

Но он сделал еще шаг к дочери.

– Стой где стоишь! – Ее лицо мучительно исказилось. – Я не хочу этого делать, папа!

– Так не делай!

Но он не послушал ее, потому что до конца не верил в самое плохое. Тотчас грянул выстрел – и обжигающий металл опалил живот Павла Константиновича Оскомина. Закричав, он схватился за рану, покачнулся и бухнулся на колени, а затем повалился на бок. Кровь сочилась через пальцы, расползалась темной лужей по паркету. Силы быстро покидали его.

– Женечка… – прошептал он.

Дочь стояла над ним и безразлично смотрела сверху вниз.

– Милая…

– Я больше не Женечка, – ответила как ни в чем не бывало рыжая девочка в джинсовом костюме. – Женечки больше нет. С этого самого момента.

В глазах Оскомина все плыло. Он задыхался от боли, теряя способность дышать, и подступающего отчаяния.

– Нет?

– Нет. Я очень надеюсь на это.

– Моей дочери больше нет? А ты?..

– Вы знаете, как меня зовут, уважаемый Павел Константинович.

– Знаю…

– Так назовите мое имя.

Он упрямо молчал.

– Ну же?

– Лилит, – хрипло выговорил Оскомин.

– Именно – Лилит.

В глазах его стремительно темнело, но он успел задать последние три вопроса:

– Кто ты?.. Откуда?.. Что тебе надо?

Ответ девочки лишь краем черного крыла коснулся его слуха: «Я получила то, что хотела: я вернулась домой…» Были и другие слова, но они вместе с душой Павла Константиновича Оскомина навсегда ушли в небытие.

Девочка выгребла содержимое сейфа, упаковала в ранец и забросила его за спину, а потом аккуратно закрыла дверцу. Дойдя до дверей, оглянулась на мертвое тело, перешагнула порог и закрыла за собой дверь кабинета. Она прошла коридорами и вновь оказалась на широком балконе, что нависал над гигантским холлом. И уже там посмотрелась в зеркало, что было вмонтировано в стену напротив диванчика.

– Кто я?.. Откуда?.. Что мне надо? – спросила она у своего отражения. И тотчас разочарованно вздохнула: – Ну почему я такая маленькая? Пигалица? Двенадцатилетняя сопля? Почему этот старый дурак не отправил меня к знаменитой оперной диве, которая разбивает сердца тысячам поклонников? Вот где бы я разгулялась! – Она вертелась перед зеркалом и совсем по-девчачьи строила рожи: морщила нос, щурила глаза, выкатывала губы в трубочку. – А так? Как мне жить дальше в мире взрослых? Вот же старый козел. Одно хорошо – симпатичная. Повзрослею – разберусь.

Внизу, под левой лестницей, лежала изломанная мертвая женщина. А в общем интерьер выглядел вполне обычным – роскошным и умиротворенным, готовым встретить еще одну загородную летнюю ночь, полную свежести, мерцающего света звезд, шепота листьев и треска цикад. Все было бы именно так, если бы не новые обстоятельства.

Левой рукой рыжеволосая девочка взяла очень похожую на нее куклу, в правой она по-прежнему держала пистолет. Девочка посмотрела в зеленые глаза лучшей подруги и заговорщицки улыбнулась:

– А теперь, милая, нам нужно будет раздобыть канистру бензина. А еще лучше две. Ну разумеется, идем в гараж. – Она взглянула на пистолет и печально вздохнула: – Бедный, бедный дядя Федор!

Часть вторая

Улыбка Афродиты

Глава первая

Роза в целлофане

1

Яркий солнечный луч располосовал рабочий стол старшего следователя убойного отдела капитана Андрея Крымова. Зажег исписанные листы, стеклянный пенал для ручек. Детектив Крымов, отъехав на кресле от стола, развернул газету «Будни» и прочитал: «Пожар в усадьбе предпринимателя Павла Оскомина в Серебряных Ключах. Обнаружено три обгоревших трупа. Ведется следствие».

Через стол, усевшись в кресло у стены, курила его коллега «большая Галя», как ее прозвали в управлении, или Галина Пантелеевна Добролюбова, майор полиции из того же убойного.

– Я так хотела взять это дело себе, да ты, паразит, перебил, – сказала она.

– У тебя воровство в особо крупных размерах на складе нефтепродуктов, – заметил Крымов. – Впереди разборки с мафией, погони, засады и перестрелки.

– Не накаркай.

– А что? Романтика, Гала. А у меня мыльная опера с кровавым финалом и пепелищем. Сгоревшая усадьба за городом, убитые богачи, пропавший ребенок. Одним словом, чистая Бразилия: богатые тоже плачут.

– В подробности посвятишь? Есть что-то новое?

– Что-то есть. Павел Константинович Оскомин, сорока четырех лет, предприниматель, строитель, архитектор, глава компании «Дом под солнцем», был застрелен из пистолета в своем кабинете. В живот, одной пулей. Его жена, Зоя Владимировна Оскомина, двадцати восьми лет, бывшая модель, упала с парадной лестницы в своем дворце – умерла от перелома позвоночника шейного отдела. И вообще – вся переломалась бедняжка. Их водитель и телохранитель Федор Игнатьевич Кременчугов, сорока двух лет, умер от выстрела в сердце в гараже. Из того же пистолета, что и Оскомин. Пистолет был зажат в правой руке покойного Кременчугова.

– Все ясно, – усмехнулась «большая Галя», добивая удушливую сигарету до самого фильтра. – Старая, как мир, история. У мужа и жены проблемы в браке. Они ссорятся. А тут – водитель нарисовался. Бугай, самец. – Она потушила окурок в горшке с уродливым желтым кактусом, где тушил окурки и сам Крымов, и подняла палец: – Телохранитель. Ключевое слово какое?

– Хранитель?

– Тело!

– А-а.

– Вот так, капитан. У водителя и модели завязывается роман. Модельные дамочки, типа королевки, которым все приедается, за которыми все носятся, иногда очень падки на крутых мужиков из народа. На таких, знаешь…

– Самцов?

– Ну да.

– Это ты из своей практики знаешь, моделью работала?

– Убью!

– А, из фильмов и сериалов?

– Убью, говорю. Элементарная женская психология.

– Понял. Буду знать.

Она закурила новую сигарету.

– Ты хочешь окончательно отравить меня? – поинтересовался он.

– Разумеется, капитан. Муж узнаёт про их связь, у супругов бешеный скандал, он сталкивает жену с лестницы. Водитель в состоянии аффекта убивает мужа, а потом стреляется сам.

– А пожар?

– Ну, перед тем как застрелиться, шофер поджигает дом.

– Тоже в состоянии аффекта?

– Нет, на этот раз осмысленно.

– А пропавшая дочка Оскомина? Падчерица модели? Она куда делась?

– Могла стать свидетельницей преступления и сбежать из дома. Если жива – найдется.

– У меня сегодня две встречи – с Илоной Матвеевной Чаевой, домработницей Оскоминых, в эти дни она брала отгулы…

– Тоже виновна, раз брала.

– … и Анной Сергеевной Полетаевой, горничной, что уволилась незадолго до трагедии.

– Сколько им лет?

– Чаевой – сорок, Полетаевой – двадцать пять.

– Полетаева симпатичная?

– Если судить по фото – очень даже. С фигуркой.

– Она была любовницей хозяина – этого Оскомина. Зоя Оскомина точно знала про них.

– Старая, как мир, история? Хозяин и служанка?

– А почему, думаешь, она уволилась? Из такого-то дома?

– Скоро узнаю.

– Модель и уволила ее. Возможно, эта Зоя схлестнулась с шофером именно потому, что узнала о романе мужа с горничной. А может, и наоборот. Короче, кто-то из них кому-то решил отомстить, точно говорю! Мир в сто раз проще, чем ты думаешь, Крымов, – сквозь дым пренебрежительно сморщилась опытная оперативница.

– А если я тебе скажу, что дочь предпринимателя Павла Оскомина, Евгения, двенадцати лет, сбежала в день смерти родителей из психушки?

– Это которая пропала?

– Да, якобы стала свидетельницей преступления. Она долбанула нянечку по голове уткой, связала, уложила на свою кровать и укрыла простыней. А сама вылила бычью дозу снотворного охраннику в чай, украла ключи и сбежала со своей куклой, с которой не расставалась ни на минуту.

– Круто.

– А знаешь, за что Женю Оскомину положили в эту клинику?

– Ну, порадуй.

– За то, что она во время завтрака располосовала ножом руку мачехи, которая опять же хотела отобрать у нее куклу. Как тебе такой поворот?

– Очень круто.

– Круче не придумаешь – для двенадцати лет!

Майорша вздохнула:

– На куклу бы на эту посмотреть – дорогая, видимо. Вишь, как девчурка-то осерчала из-за нее. Чуть полбольницы не перебила.

– В клинике она называла ее «моя сестренка».

– Трогательно.

В кабинет постучали.

– Войдите! – громко сказал Крымов.

Дверь открылась.

– Здравствуйте, – кивнула им миловидная дама лет сорока в синем сарафане в белый горошек. Она была заметно бледна, губы подрагивали, глаза заплаканные, но она нашла в себе силы приветливо улыбнуться: – Илона Марковна Чаева. Я час назад узнала о трагедии, два пузырька корвалола выпила, и все равно нехорошо.

«Большая Галя» встала.

– Ладно, Крымов, жду второй серии.

– Заметано, товарищ майор, – улыбнулся он. – А вы садитесь, Илона Марковна, будьте так любезны.

– Спасибо, – ответила та.

На пороге Добролюбова с окурком в зубах обернулась и подмигнула:

– А кактус ты поливай, Андрей Петрович, страдальца еще можно спасти.

– С раком-то легких?

Майорша густо хмыкнула и закрыла за собой дверь. Капитан сел к столу, вооружился листом бумаги и ручкой.

Посетительница наконец помахала перед собой рукой:

– Фу! Это что же за сигареты курит ваша коллега?

– Называются: «умрите – не жалко». Ну что же, расскажите о своих работодателях, Илона Марковна, об их дочке и падчерице в одном лице – Жене Оскоминой, которая сейчас в бегах.

– В бегах? – удивилась та.

– Именно так. Да, и о кукле этой самой Женечки.

– Вы и о кукле уже знаете?

– Ну, мы же сыскари, обо всем должны знать. А сейчас послушаем, что вы знаете.

Илона рассказала, что работает у Оскоминых уже семь лет, с их женитьбы и постройки роскошного загородного особняка, который многие называли «Павловским дворцом». В сущности, этот особняк Павел Константинович и возвел для своей красавицы жены Зои, бывшей модели. Сам спроектировал и построил.

– Они жили дружно – Павел и Зоя Оскомины? – спросил Крымов так, словно хотел получить ключик от потайной двери. – Я о ссорах, недопонимании, – он поднял брови, – возможных изменах?

– Нет, что вы! – почти возмутилась Илона. – Прекрасная семья. Он – удачливый предприниматель, очень состоятельный человек, она – красивая и умная женщина, с характером, кстати, но во всем ему помощница.

– Прямо вот так?

– Да. И так бывает.

– А что стало с первой женой Оскомина? – записывая, поинтересовался Крымов.

– Она умерла от рака. – Илона непроизвольно взглянула на желтый захиревший кактус – предмет грубых насмешек сыскарей. – Это была для их семьи черная полоса. Женечка переживала страшно, все время плакала, на нее смотреть было жалко. Мы уже за ее душевное здоровье беспокоиться начали. Павел Константинович тоже переживал и места себе не находил, но до тех пор, пока в его жизни не появилась Зоя Владимировна Ланская. Кажется, дочь так и не простила ему любви к мачехе. Но судьбе этих мытарств для их семьи показалось мало. Еще спустя два года они попали в автомобильную аварию. Покалечились все, но больше других – Женечка. Она потеряла возможность ходить.

– Даже так? – удивился Крымов. – А в больнице, когда она разбиралась с медсестрами и охраной, действовала, как опытный спецназовец.

– Слушайте дальше, Андрей Петрович. Полтора месяца назад у Женечки был день рождения. Отец каждый год готовил ей что-то необыкновенное. В этот раз он решил подарить ей куклу, но не простую, а сделанную настоящим мастером – из нашего театра кукол «Лукоморье».

– Знаю про такой.

– Есть там один уникум – его куклы по всему свету разбежались. Кукольник работал месяц – и в день рождения Павел Константинович привез подарок домой. Я присутствовала при этом, и Аннушка тоже. Мы видели, как он открывал коробку, а Женечка ждала, когда получит обещанное ей чудо.

– А это было чудо?

– О да, именно оно!

– Но по каким признакам?

Илона задумалась.

– Это было практически живое существо.

– Как так?

– Произведение искусства. Мне тогда показалось, что кукла дышит и видит. Но было условие: Женечка должна сама дать ей имя. Она выбрала очень странное: Лилит.

– Лиля, в смысле?

– Нет, именно Лилит – это древнее восточное имя. Но перед тем, как назвать его, Женечка долго смотрела в глаза кукле и, как мне показалось…

– Да?

– Слушала голос – ее голос.

– Куклы?.. Вы это серьезно?

– Более чем. Но это я понимаю только теперь, став свидетельницей всего, что произошло за последние полтора месяца в доме Оскоминых.

– Вы меня заинтриговали, Илона Марковна. Так что произошло за эти полтора месяца? Я весь внимание.

Домоправительница рассказала о том, как на глазах стал меняться характер девочки, не расстававшейся со своей Лилит, о ее противостоянии с мачехой, о диалогах с куклой за столом, о чудесном исцелении Женечки, об угрозах Зои уничтожить куклу, наконец, о спланированном покушении на мачеху.

– История невеселая, – заметил Крымов.

– Настолько невеселая, что Аннушка, наша горничная, уволилась сразу, как только Женечку увезли в психушку.

– Я очень хорошо ее понимаю, вашу Аннушку. Она скоро будет здесь, кстати. Тоже как свидетель.

– Были еще пара моментов, – Илона опустила глаза, – я, конечно, расскажу, но вы примете меня за сумасшедшую…

– Не приму: честное слово.

– Только Аннушка сможет это подтвердить, ведь Павла Константиновича и Зои Владимировны уже нет в живых, а они тоже были свидетелями.

– Прошу вас.

Илона рассказала о незнакомом женском голосе, что доносился из комнаты Женечки и подговаривал девочку поджечь дом; как они толпой нагрянули туда, да еще с оружием, но никакой женщины в ее комнате не оказалось.

– Кто же говорил тем незнакомым женским голосом?

– Думайте сами.

Детектив хотел было спросить у женщины: «Издеваетесь?» – но промолчал.

– А какое было оружие? – вместо этого поинтересовался Крымов.

– Пистолет Павла Константиновича, он его хранил в сейфе.

– Видимо, тот самый, который нашли в руке вашего убитого шофера Федора. Ладно, экспертиза разберется. А какой второй момент?

– Еще чище первого.

– Мне уже ничего не страшно, прошу вас.

Вздохнув, Илона рассказала о том, как Аннушка заметила, что волосы куклы подросли за месяц как минимум на сантиметр.

– И Аннушка это подтвердит?

– Сегодня у нее и узнаете, Андрей Петрович.

– Вы точно не договорились поиздеваться над следствием?

– Точно, – грустно вздохнула свидетельница.

Он попрощался с Илоной Марковной, выкурил три сигареты, многое передумал, «большой Гале» в коридоре управления сказал, что у него не только вторая серия наготове, но и целый детективный сериал. Созвонился с лечебницей, откуда бежала Женечка, и узнал, что нападение на сотрудников больницы и бегство «полоумной хулиганки, место которой в колонии строгого режима», случилось в девять вечера. Это означало, что у дочери Павла Оскомина было время нагрянуть в родной дом и встретить там загулявших родителей.

Вскоре в его кабинет вошла бывшая горничная Оскоминых – Анна Полетаева. Она была напугана и подавлена вестью о трагедии в доме недавних хозяев, тоже с заплаканными глазами.

Ее рассказ о перерождении Женечки с появлением в доме таинственной куклы и войне с мачехой полностью совпадал с рассказом Илоны Марковны, разве что имел немного другой эмоциональный окрас.

– Я не Илона – она, как кремень, а я трусиха, – сжимая в кулачке влажный платок, призналась миловидная молодая женщина. – После того как Женя порезала Зою, я бы порог этого дома ни за какие коврижки не переступила. Да хоть в сто раз зарплату сделайте больше – жизнь дороже, правда, товарищ капитан?

– Несомненно, – поддержал ее Крымов.

Аннушка вытерла платком глаза, а потом нос.

– Мне и так каждую ночь снится, как дверь в спальню открывается, а на пороге наша Женечка стоит. В одной руке у нее эта проклятущая кукла, а в другой тот самый нож, которым я столько раз хлеб резала, а она Зою Владимировну полоснула. А кукла смотрит на меня и говорит: «Она свидетель – убьем ее, ее сердце я съем».

– Жуть, – покачал головой Крымов.

Едва Анна Полетаева ушла, раздался звонок.

– Алло, – взял трубку детектив. – Капитан Крымов слушает.

– Андрей Петрович, это старший лейтенант Яшин. На железнодорожном вокзале только что поймали вашу сбежавшую девчонку.

– Мою сбежавшую девчонку? – встрепенулся капитан.

– Ну да, что в розыск объявлена, из сгоревшего поместья, из психушки сбежавшую. Имени своего не помнит. Царапается, кусается, как дикая кошка. В рюкзаке у нее деньги и драгоценности.

– Родительские?!

– Наверное. Да, и с ней огромная рыжая кукла – за нее девчонка убить готова.

– Еду! – крикнул в трубку Крымов. – Не дай ей сбежать еще раз! И скажи всем: опасна как черт. Стереги! Головой за нее отвечаешь! – Он полез в стол за оружием. – Кукла! Вот сейчас и поглядим на это чудо.

В зале ожидания железнодорожного вокзала было неспокойно. Все десять рядов пустовали. На одном из кресел в самом центре сидела рыжая девочка-подросток в джинсовом костюмчике, вцепившись в большую куклу. Ее окружили по периметру, как опасную террористку, что обвязала себя шашками с динамитом. Все будто гадали: будет взрыв или нет. Только вместо шашек была все та же кукла.

Девочка не двигалась и смотрела в одну точку.

– Тихо сидит, – подходя к коллеге, заметил Андрей Крымов.

– Это только кажется, что тихо. Ее колбасит, товарищ капитан, – сказал Яшин. – Ничего не понимает, реагирует на движение и звуки, как зверек. А реакция у нее, как у змеи, и сила присутствует. Одному охраннику чуть палец не откусила, орал, как резаный.

– Брр, – поежился Крымов. – Прям ужасы рассказываешь.

– Точно говорю! Цапается направо и налево, как спятившая кошка, уже трех человек искусала – их повезли прививку от столбняка делать. Один из них местный врач, кстати. С уговорами к ней полез. Хотел успокоительное вколоть. Я тоже пытался.

– И?

– У меня реакция хорошая – карате занимался. Успел руку отдернуть.

– Молодец. Говорить с ней бесполезно, как я понимаю? – заметил Крымов. – Что предлагаешь делать?

– Что я предлагаю?

– Чему вас в школе милиции на такой случай учили?

Яшин задумался, но ответить не успел. К ним подошел полицейский из вокзального патруля.

– Старший сержант Петров, – отчеканил он. – Тут транквилизатор нужен, товарищ капитан. Бац с расстояния – и готово.

– Да кто ж тебе позволит стрелять в человека, сержант? – осуждающе спросил Яшин.

– Стреляют же в обезьянок, товарищ старший лейтенант. А она сейчас, девчонка эта, именно в таком состоянии, как я успел убедиться. Дикой и непослушной обезьянки, кусачей, – мрачно хохотнул он. – Кстати, бригаду из местной психушки уже вызвали, скоро будут. У них свои приемчики имеются. Поглядим, как работают.

Крымов не выдержал:

– Сержант, возьмите своего напарника и обойдите вокзал по периметру на предмет пресечения возможных беспорядков.

– Каких таких беспорядков?

– Выполнять.

– Но…

– Выполнять, я сказал!

– Есть, – недовольно отчеканил тот и удалился.

– Болван, – пробормотал капитан. – А что кукла, Яшин? Странной не показалась?

– Кукла как кукла – дорожит она ею. Девчонка-то из богатеньких?

– Да, наследница папиных миллионов, его строительной фирмы и сгоревшей усадьбы. Подберусь-ка я к ней поближе, Яшин.

– Мне с вами, товарищ капитан?

– Не надо. Ты уже пытался. Жди врача.

Крымов двинулся к сиденьям, выбрал ряд, что через два от притихшей девочки, сидевшей в обнимку с куклой, прошел и сел напротив нее – лицом к лицу. Теперь все, кто был в зале, следили за ними обоими. Еще один решил себя в жертву принести! Крымов долго всматривался в ее глаза, пытаясь найти в них живой блеск, но они были стеклянными, пустыми, с непроглядной мутью, что свойственна людям, теряющим или уже потерявшим разум.

– Женя, – тихо позвал он. – Женечка…

Ни один мускул не дрогнул на ее лице.

– Какая у тебя красивая кукла – почти живая. Как ее зовут, Женя?

Впустую.

– Дай-ка, я угадаю. Катя? Нет?.. Даша? Тоже нет? – он называл имена с расстановкой. – Полина? Опять не угадал?.. Лилит?

Ноль эмоций! Зато ему показалось, что свет оживил глаза рыжей куклы. Но это вряд ли. Фантазия. Мираж. Сама девочка сидела неподвижно, как маленький сфинкс. Сыграть такое просто невозможно. Это состояние крайней заторможенности, вызванной нервным истощением, почти каталепсии. Сколько же эта симпатичная рыжая девочка перенесла стрессов, что впала в такой ступор? Долгую болезнь матери, страх и смерть, появление в доме чужой женщины, которая заняла, на взгляд осиротевшей дочери, не свое место, автомобильную катастрофу, больничные койки и паралич конечностей, жизнь в собственной скорлупе, болезненную ревность к отцу, тотальную вражду с мачехой, поножовщину, агрессию в больнице, где она натворила бед, гибель отца и бегство куда глаза глядят. Всего было через край. Вот она и превратилась в дикого зверька – так ей оказалось легче сбежать от реальности. Удивляло другое – каталептика можно гнуть, как восковую фигуру, и ноль реакции, а девочка выходила из этого состояния мгновенно и зверьком бросалась на любого, в ком видела обидчика.

В дверях вокзала произошло движение – приехала бригада из психиатрической больницы: врач и три гиганта-санитара. Эти были готовы любого бунтаря замесить, как тесто, и напечь из него пирожков. Врач объяснился со старшим лейтенантом Яшиным. Затем медики проследовали к рядам кресел, и он спросил:

– Товарищ капитан, вы здесь за старшего?

– Да, – сухо ответил Крымов. – А где детский психолог?

– У него сегодня выходной.

– Точно – глупость спросил.

Врач скептически улыбнулся:

– Вы с ней уже поговорили, как я вижу?

– Что-то вроде того.

– И как, достучались?

– Нет.

– Она не очнется, ее нужно лечить.

– Я понимаю.

– Так позвольте нам делать нашу работу.

– Разумеется, – кивнул детектив, встал и двинулся к выходу. – Только будьте с ней максимально аккуратны, она просто заблудившийся в темноте ребенок, – он покачал головой, – с очень несчастливой судьбой. Куда вы ее повезете?

– В центральную психиатрическую, на Карла Маркса, куда же еще, – ответил доктор. – Но спать она будет долго, уверяю вас.

– Не перекачайте девочку, – предупредил Крымов.

2

Когда Лика Садовникова шла по улице, у мужчин перехватывало дыхание и сердца начинали стучать с утроенной силой. Все началось лет в четырнадцать, когда у нее внезапно и совершенно бесстыдно выросла грудь и вызывающе округлились бедра. При ее тонкой талии, спортивной легкости, – с детства занималась гимнастикой – и врожденной грациозности положение стало катастрофическим. Ей не давали прохода мальчишки из школы: ее ровесники и те, кто постарше. Лику зажимали в углах, бессовестно мяли и щипали. Красная как рак, она отбивалась, как могла, но жаловаться педагогам стыдилась.

Пара юных распутниц из ее класса, ранних фиалок, тоже быстро созревших, советовали ей прекратить шарахаться от парней и уже кому-нибудь дать. «Не жмись ты, Лика. Раньше сядешь – раньше поедешь», – весело и нагло смеялись они. От их советов она совсем терялась, ей просто не хотелось больше ходить в школу. Между девушкой и назойливым миром начинала расти непреодолимая стена.

В шестнадцать, в пору ее раннего буйного цветения, повзрослевшей Лике не давали прохода на улицах – юноши, молодые мужчины, зрелые, перезревшие, свободные и женатые. Как-никак, а любви все возрасты покорны. Предложения сыпались от всех встречных-поперечных, в том числе из машин, что останавливались у тротуара, по которому она торопливо шла, пытаясь уберечься от назойливых взглядов. Каждый божий день она убегала от своих преследователей, но тщетно – их становилось только больше, потому что она все сильнее напоминала горшок с ароматным медом.

В восемнадцать Лика бросила спорт, потому что смотрели не на то, как она бегает и прыгает, выполняя обязательную программу, а на нее саму. Ее вожделели судьи, тренеры, парни из спортивных команд и зрители. Другой бы это льстило, та стала бы этим пользоваться и, если хватило ума, быстро взбежала бы по самой крутой лесенке из мужских голов, плеч и прочих частей тела на самый верх, но Лика стеснялась. А ведь она была еще и красоткой – так уж распорядилась щедрая пересмешница матушка-природа. Кому-то все, кому-то ничего.

Незадолго до того, как бросить спорт, она лишилась девственности со своим тренером, тем еще бабником, который был почти втрое старше ее. Все случилось в женской раздевалке, сально и грязненько, наспех, она просто оказалась не в силах сопротивляться. И потом – все же тренер, наставник, близкий человек, на его глазах она росла и расцветала, он и так трогал-перетрогал ее за эти годы, когда учил уму-разуму. Тренер сказал: «Хочу тебя, зайка моя, так сильно, что не могу. Уже давно хочу. Веришь? Утешь папочку». У него все девочки-спортсменки были «зайками», «рыбками» и «птичками». Как тут откажешь? Она поверила и утешила, хотя ей было стыдно и больно. Как смогла, утешила. А умела она мало – училась умозрительно по порнушке, которую смотрела вся молодежь. Похотливый тренер никак не ожидал, что окажется у этой «зайки» первым. Даже смутился – это никак не входило в его планы – и быстро свалил.

Но жизнь продолжалась. Другая бы девица, современная, с такой ослепительной фактурой, пустилась во все тяжкие, а Лике по-прежнему было стыдно. За ней уже заезжали и заходили во двор ее дома, преследовали до подъезда на виду у всех, цеплялись и пытались проводить до квартиры. Ей предлагали сожительство на месяц или на одну ночь и руку и сердце на всю оставшуюся жизнь. Компания очень симпатичных спортивных ребят предложила ей сняться с ними в домашней эротике, ребята пророчили девушке мировую известность. Но и тут она стушевалась, закрылась, хотя это предложение было истинным искушением.

В своем дворе Лика быстро стала притчей во языцех. Соседские бабки охали и ахали, с интересом наблюдая за кобелиной охотой на молодую соседку. Качали головами и выносили приговор: «Пойдет по рукам, никуда не денется!» – «Да уже пошла, вона какие хвосты за ней, – говорили главные дворовые сплетницы, – каждому отломить надо».

Родная бабушка, с которой жила Лика, добрым нравом не отличалась, была подозрительной и во всем видела только плохое. От соседок про внучку она наслушалась всякого и однажды зло бросила: «Постыдилась бы людей! О тебе тут уже все знают! Табуны жеребцов водишь! Запомни, узнаю, что стала проституткой, выгоню из дома!». Лика была так поражена и оскорблена, что даже не смогла ничего ответить. К этому времени она училась на втором курсе медицинского училища. Один пожилой кавказец, хозяин шашлычной, где она отмечала день рождения одной из сокурсниц, сказал: «Эта дэвушка – Вэзувий, только нэ хочэт в этом сознаться – ни сэбэ, ни окружающим. Стэснитэльная просто! К нэй ключик подобрать нэобходимо! – он прищелкнул языком. – Золотой ключик!» И он был прав – за оболочкой нерешительности жил совсем другой человек. Страсти бушевали, и лава то и дело вырывалась из жерла вулкана. Приходя с учебы, Лика набирала ванну, запиралась, включала музыку и предавалась фантазиям, которые боялась воплотить в реальной жизни. Например, в компании тех симпатичных спортивных ребят, которые предложили ей карьеру «откровенной актрисы». Хотя все возможности для этого у нее были и даже телефон тех ребят лежал в сумочке как пропуск – тот самый «золотой ключик»! – в страну искушений и удовольствий. Особенно был хорош Гарик – улыбчивый, плечистый, с телом, как у Аполлона, галантный. Когда он взял ее за руку, горячая волна метнулась по телу. Ей захотелось немедленно, долго и много, и с ним, и с его друзьями. Но она отняла руку. Она точно знала, что никогда не воспользуется этим ключиком. Стена между реальным миром и Ликой Садовниковой поднималась все выше, и разрушить ее было все сложнее.

После медучилища Лика устроилась медсестрой в «плохое заведение», как сразу назвала областную психиатрическую лечебницу ее подозрительная бабушка. Зато там платили больше, чем в обычных медицинских учреждениях. Душевнобольных Лика не боялась – здоровые были на ее взгляд куда опаснее. А когда бабушка упокоилась с миром, она переехала в другой район и начала жизнь с белого листа.

На работу приходила в наглухо закрытой одежде, высокий бюст стягивала тесным лифом, сильные красивые ноги в темных «старушечьих» колготках закрывала длинными юбками. К аскетической одежде прилагались кошмарные синеватые очки в роговой оправе. Волосы затягивала на затылке крепким узлом. Косметикой Лика не пользовалась. Ее быстро окрестили «очень странной девушкой» и «синим чулком». И все равно, как Лика ни старалась себя изуродовать, даже в страшненьком футляре, в лягушачьей шкурке она была притягательно хороша.

– Боже, – говорил в ординаторской коллегам-мужчинам моложавый врач Эдуард Бережной. – Вы хотя бы представляете, что будет, если ее раздеть? Какая она голая, эта Лика? – Он многозначительно пощелкал пальцами. – Какие сокровища она скрывает в своей робе?

Врачи посмеивались.

– Да, она роза, – согласился старик-психиатр Погорельцев, по совместительству местный философ и мудрец, с длинной седой бородой, куривший трубку в кресле у открытого окна. Он заметно прихрамывал на левую ногу – когда-то буйный пациент сломал ему колено, после чего Погорельцев стал философски смотреть на жизнь. Не глядя на коллег и наблюдая за тихим двориком, где гуляла группа больных, он хитро прищурил глаз: – Только роза-то в целлофане, не понюхаешь, не потрогаешь.

– Точно, – подхватил Бережной. – Даже уколоться нельзя – не подпускает.

Эстафету взял рассудительный Погорельцев:

– Если только сжать покрепче, силой взять. А так – шиш: только любоваться можно. – Он хрипло засмеялся, закашлялся, едва не задохнулся, сплюнул в свернутый из бумаги пакетик и вновь затянулся трубкой. – Был бы я помоложе – рискнул. А тебе, Эдик, и карты в руки! Дерзай. Необъезженные кобылки любят хороший кнут. Только долго не тяни – бери штурмом этот бастион. И лучше ночью – под покровом темноты.

Врачи заулыбались. Многие из них уже заигрывали с чудачкой-медсестрой, но безрезультатно. Она сторонилась буквально всех. С ней флиртовал даже главврач Иван Иванович Троепольский, человек очень серьезный, но он не сдюжил, – Лика сделала вид, что не замечает его знаков внимания. Санитары по очереди пытали судьбу, на правах тех, с кем Лика стояла на одной социальной ступеньке, но и мимо них таинственная девушка проходила равнодушно.

Другие медсестры, куда более раскованные с противоположным полом, посмеивались над новенькой коллегой. Катюха Истомина, разбитная, веселая девица, говорила ей по секрету: «Ты дура, что ли? Точно знаю, наш Сан Саныч, главврач, тащится по тебе, и уже давно, ну так дай ему уложить себя в койку – бед знать не будешь. Через год-другой, как Степановна на пенсию свалит, старшей медсестрой тебя сделает. Ну? Похлопочет за тебя – в мединститут поступишь. Такой шанс упускаешь!» Но Лика ее словно не услышала и тотчас нашла предлог, чтобы уйти.

Эдуард Бережной поинтересовался у той же Катюхи:

– Вы же после дежурства в душ ходите? Хотя бы иногда?

Они курили на площадке во время ночного дежурства.

– С нами хотите, Эдуард Васильевич? В душик? Я не против.

– Об этом еще поговорим. Так ходите?

– Когда намотаемся с дурачками за день – ходим, конечно. Взбодриться.

– Ты нашу Лику в душе видела?

– Ага, один раз. Она обычно до дома терпит.

– Ну, и какая она?

– А, вон вы куда! Я и Сонька для вас недостаточно хороши?

– При чем тут это? – начал злиться Бережной. – Обе вы хороши, успокойся. Какая она?

Катюха выдохнула струйку дыма, усмехнулась с прищуром:

– Все вам расскажи, Эдуард Васильевич!

– Ну расскажи, расскажи. – Он изменил тон: – Приказываю, как твой непосредственный начальник.

Медсестра с улыбкой уставилась ему в глаза:

– Откуда такой интерес? Запретный плод сладок?

– Сладок, сладок, ну?

– А что мне за это будет?

– Придумаю.

– Сейчас думайте.

– Обедом тебя в столовой накормлю.

– Ага, купить решили за тарелку борща? Щас.

– Семь дней буду тебя кормить обедами.

Катюха притворно задумалась.

– Не, в кафе «Русалка» меня сводите, вискариком угостите.

– Ну хорошо, Катюха, свожу и угощу.

– А со щами предложение отпадает?

– И неделю щами кормить в столовой буду. Идет?

– Договорились, товарищ доктор.

– Только честно говори! Может, у нее шрамы какие-то? Мы и об этом думали.

– Кто это «мы»?

– Врачи.

– А-а. Вон вы о чем у себя трещите! Протез у нее вместо ноги.

– Что?!

– А как бегает, да? Вместо левой протез.

– Правда?!

– Да шучу я! Какой вы стрёмный. Нет у нее протеза. И шрамов тоже.

– Болтушка ты, – отпустило Бережного.

– Какая есть. Мы с Сонькой глаз от нее в душе отвести не могли, а она застеснялась, глупая, заторопилась. Я ей сказала: «Ликуня, чего ты жмешься? Пользуйся тем, что у тебя есть. Не тушуйся. Смелее будь. Чего тянешь? Это как на сундуке с золотом сидеть и даже под жопу не заглянуть. Ни одной монеткой не воспользоваться. Дурой не будь: жизнь – она одна».

– Так и сказала?

– Ага.

– И что она?

– Вытерлась, оделась и убежала.

Бережной приторно улыбнулся и рассеянно спросил:

– Значит, офигенная наша молодуха?

– Именно.

– А может, она лесби? – нахмурился он.

– Нет, у нашей Лики другое.

– Что другое?

– Комплексы. Ее расшевелить надо. Растормошить. Подпоить. Зажать. Пощупать-поласкать. Поцеловать, да погорячее. Соблазнить, короче.

Врач усмехнулся:

– Погорельцев предлагал надавить – силой взять.

– Тоже вариант. Наш седой мерин знает, о чем говорит. По молодости, небось, маньяком был. Так когда мы вискарик пойдем пить, Эдуард Васильевич?

– Скоро, Катюха, скоро.

3

Главврач Иван Иванович Троепольский, для своих просто «Сан Саныч», не долго думал, кого из медперсонала прикрепить к новой пациентке, которую срочно доставила к ним бригада санитаров.

– Бережной, – сказал он самому перспективному доктору из молодых, но уже опытных целителей душ человеческих. – К нам привезли девочку двенадцати лет с острым приступом шизофрении. Натворила всякого, в деле все есть, – он подвинул тонкую папочку в сторону врача, – полиция ею интересуется больше, чем мы, кстати. Пока была в сознании, кусалась, как дикая кошка. Сразу хочу сказать: у нее есть кукла, так вот ее лучше не касаться. Это единственное, что ей дорого, за нее она убить готова.

– Заинтриговали.

– Предупредил. Если прививку от столбняка и бешенства делать не хочешь, даже не тянись. Кукла должна быть всегда при ней.

– Прочитаю, изучу, к кукле ближе чем на два шага не подойду, – заверил начальника Бережной, накрывая папку рукой. – В какой она палате, с кем?

– Одна в палате двадцать четыре.

– Для ВИП-персон?

– Представь себе. Погибший отец девочки был богачом. Его адвокат уже все объяснил. Еще полтора месяца назад она была прикована к креслу-каталке. Частичный паралич нижних конечностей. Ее выздоровление почти что библейское чудо. Сегодня пальчиками подергала, завтра встала, послезавтра понеслась с ветерком. Тем не менее отец обо всем позаботился заранее. Страховой фонд девочки на случай болезни – пять миллионов долларов.

– Ого! А что с отцом?

– Был застрелен и сгорел с женой, мачехой девочки, в собственном особняке.

– Кошмар!

– И все это случилось несколько дней назад.

– Стоп-стоп-стоп. Пожар в так называемом «Павловском дворце»? В поселке Серебряный Ключ?

– Именно.

– А почему ее с таким приданым не отвезли в частную психиатрическую клинику?

– В частной она себя уже показала. Санитарочку оглушила судном, охранника отравила и сбежала. Повторяю: в деле всё есть.

Бережной разочарованно кивнул:

– Вот какой геморрой вы решили на меня повесить? И за что, Иван Иванович, разрешите спросить? Чем я провинился? Или это карма?

– Карма.

– Увы мне, увы.

– Ты лучше всех, понял?

– Ага, – скептически отозвался тот.

– К тому же это твоя специализация – острая шизофрения.

– Да понял, понял.

– Сейчас ее накачали, в том числе снотворным, но помни: когда она проснется, первое, что должна увидеть – ее рыжая кукла. А то ремни перегрызет. Я не шучу! Бегающая по коридорам клиники девочка-монстр, вооруженная осколком оконного стекла, мне совсем не нужна. Теперь о медсестре…

– Дайте мне Лику Садовникову, – быстро попросил Бережной.

– Ты серьезно?

– Вполне.

– Просто я сам хотел ее предложить. Она самая исполнительная и дисциплинированная. Работает, как швейцарские часы.

– И такая же ледяная, – добавил Бережной.

– Что в нашей ситуации очень кстати. Если тебе дать Катюшу Истомину, вы про пациентку враз забудете. Рано или поздно – вино, сигареты, разврат на рабочем месте обеспечены. Угадал?

– Вы плохо о нас думаете.

– В меру вашей испорченности.

– Екатерина Истомина – отличная медсестра, кстати, и веселая, но я согласен на Лику Садовникову – пунктуальнее медработника еще не встречал.

– И не вздумай ее соблазнять в очередной раз!

– В очередной?

– Хватит, хватит, – поморщился главврач. – Все я про тебя знаю. Про все твои потуги и обломы. Как и остальных наших похотливых долбаков.

Бережной хотел сказать: «И мы про тебя, похотливого долбака, тоже все знаем», – но, разумеется, промолчал.

– Девушка – неприступная крепость, смирись с этим, – в заключение добавил Троепольский. – Сейчас я вызову и проинструктирую Садовникову, и можете приступать. Но предупреждаю: задание не из легких.

– Есть, мой дженераль, – отдал честь главврачу Эдуард Бережной.

– Вали, – устало отмахнулся Сан Саныч.

Часы в холле второго этажа клиники тихонько пробили полночь. Лика нажала на ручку, тихонько открыла дверь и переступила порог палаты 24. Индивидуальную палату с единственной большой кроватью заливал яркий лунный свет. Девочка, прикованная широкими кожаными ремнями по рукам и ногам, спала, но дышала неровно. Лика подошла ближе. Получив инструктаж, и днем и вечером она уже раз десять заходила к ВИП-пациентке – та спала, накачанная лекарствами. Но теперь, ночью, ее сон явно стал тревожным. Лика заметила, как под закрытыми веками двенадцатилетней девочки перекатываются глазные яблоки, словно она пытается кого-то увидеть, вздрагивают пальцы детских рук, то и дело прерывисто вздымается грудь и по телу пробегают короткие судороги. Будто во сне ее кто-то мучил, она оказалась среди обступающих ее врагов.

У изголовья спящей девочки, рядом с подушкой, сидела кукла, чьи волосы, рыжие днем, сейчас были черны и отливали медью. Зато светились ее глаза – как в темноте у кошки. В них затаилась полная июльская луна и горела приглушенным золотистым светом.

Передвигаясь по палате, Лика вдруг обнаружила, что кукла следит за ней. Куда направлялась она, туда двигались и ее глаза. Что это, сенсоры? Хитрый визуальный эффект? Ей говорили, что кукла – истинное сокровище для девочки, буквально ее «сестра и подруга», но она и была сокровищем – произведением искусства, почти что живым существом. Или… живой на самом деле?

Эта мысль пронзила ее воображение. И тут медсестра услышала шум, он нарастал, словно само пространство намеревалось поговорить с ней. А потом она услышала и другое: «Подойди ко мне, Лика…» Медсестра завертела головой – каждая тень готова была принять облик говорившей женщины. Но здесь только она, Лика Садовникова, спящая девочка и… кукла.

Лика подошла к кровати. Изумрудные глаза куклы с янтарными отблесками смотрели прямо на нее. Более того, голова повернулась в ее сторону, отчего Лике стало совсем не по себе. «Возьми меня на руки», – услышала она тот же голос. «Кого?» – спросила про себя Лика. «Меня, глупенькая, – услышала она ответ. – И поскорее…» Теперь она точно поняла, кто говорил с ней. Лика обошла постель со спящей девочкой, протянула руки и осторожно взяла куклу. «Прижми меня к себе», – сказала та. Лика не посмела ослушаться и прижала куклу к груди. На этот жест сразу отреагировала спящая девочка – ее спина выгнулась, лицо мучительно исказилось, яблоки глаз заходили под веками еще быстрее. Нетрудно было догадаться – это стало реакцией на то, что ее куклу взял чужой человек. Присвоил себе! Лика хотела вернуть куклу к изголовью юной хозяйки, чтобы прекратить ее мучения, но услышала повелительное: «Не смей! Не смей…» и тотчас остановилась. Но ей и самой не хотелось отпускать красивую шептунью. Она вновь прижала ее к груди, как родного человека, и лицо спящей девочки исказилось еще сильнее. «Ну и пусть, – подумала Лика. – Пусть ей больно».

Она все делала, будто во сне.

– Как тебя зовут? – глядя в глаза куклы, вслух спросила Лика.

«Ты знаешь», – ответила та.

– Нет.

«Еще как да».

– Да нет же.

«Думай, Лика, думай. – Кукла явно торопила ее. – Мне надо знать…»

– Что знать?

«Мне надо знать», – повторила кукла так, словно от ответа девушки зависело многое, может быть, вся ее жизнь.

И тогда в паутине посторонних шумов, что никак не отпускали ее, Лика уловила это слово, а услышав его, почувствовала и страх и восторг одновременно. Но упоительного восторга было куда больше. И тогда она уверенно произнесла его:

– Лилит… Тебя зовут Лилит.

«Правильно, – умиротворенно ответила кукла, словно ждала этого признания, как чуда, – ты умничка, Лика. Теперь все будет хорошо».

– Что будет хорошо?

«Всё, милая, всё…»

Лика сразу почувствовала, что мир вокруг нее начинает меняться. Она словно стерла невидимую преграду между собой и куклой, и та стала делиться с ней всем, что было ведомо ей. Как будто река прорвала плотину и мощным потоком обрушилась в сознание и сердце девушки.

«Для тебя все будет хорошо, – договорила кукла, – и для меня тоже. С тобой, дорогая, все произойдет очень быстро, не то что с этой пигалицей».

– О ком ты?

«Ты знаешь, о ком я», – усмешка прозвучала в тоне куклы.

– Знаю?

«Да… Вот черт! – последняя фраза была произнесена зло и жестко и Лики не касалась. – Чтоб он сдох!»

– Разговариваешь с куклой? – спросили за спиной у Лики.

Она обернулась, еще плохо соображая.

– Эдуард Васильевич?

– Вот до чего может довести одиночество в больнице, да еще во время дежурства у постели спятившей девочки, – продолжал он. – Но я пришел помочь тебе, Лика. Мне тоже одиноко. Вместе мы справимся с этой проблемкой. Ага? Как насчет бокала вина в отдельном кабинете?

– Я не пью на работе.

Он нетерпеливо вздохнул:

– Я же не сказал: давай по стакану спирта. Просто: бокал вина. Кстати, тебе Сан Саныч сообщил, что девочка за эту куклу убить может?

– Да.

– Вот и хорошо. Предупрежден – значит, вооружен. Возвращай ее на место, и пойдем немного расслабимся: я разрешаю. Как твой начальник.

– Я с вами посижу, но пить не буду.

– Так не пойдет.

Лика посадила куклу у изголовья девочки.

– По-другому никак, – отвернулась она.

Злость неожиданно опалила Эдуарда Бережного. Сколько это может продолжаться? Роза в целлофане! Правильно сказал Погорельцев: с этой строптивицей нужно проявить силу. Необъезженные молодые кобылки любят хороший кнут! Нечего тянуть – этот бастион надо брать штурмом.

Бережной подошел к Лике сзади и крепко обнял ее.

– Вы что?! – Она вцепилась в его руки, кольцом обхватившие ее под грудью.

– А то, милая, что я влюблен в тебя по уши.

– Да хватит, хватит же! – попыталась вырваться девушка. – Эдуард Васильевич?!

Но он уже мял ее грудь, стиснутую лифом.

– Да что ж ты себя так упаковала? Еще бы скафандр надела!

Он уже забрался под ее джемпер, нашел застежку и ловкими пальцами быстро расстегнул крючки. Лика сопела и вырывалась, но Бережной был сильнее, и ему хватало одной руки, чтобы сдерживать ее сопротивление. Лиф ослаб, и в его руке мигом оказалась грудь девушки.

– Вот это сокровище! – выдохнул он. – Сказка!

– Хватит, хватит же! – с яростью выдохнула она. – Я сейчас закричу!

– Не закричишь, – хриплым от желания голосом прорычал врач. – Для этого ты слишком робкая, Лика Садовникова. Тихо, тихо! Сейчас я погляжу, какая ты без целлофана…

В этот момент Бережного взяли за плечо, с силой отдернули назад, а потом перехватили за руку, вывернули в локте и прижали к спине:

– Ай! – завопил согнутый напополам Бережной. – Сука!

Как гром среди ясного неба прозвучал ледяной мужской голос:

– На зоне насильникам приходится очень туго, господин доктор.

Бережного оттолкнули в сторону. Через пару мгновений врач уже стоял в шаге от Лики, разминая локоть и морщась от боли, а девушка, не смея поднять глаз на незнакомца, торопливо поправляла одежду. Но все же и ей пришлось взглянуть на своего спасителя.

Перед ними стоял крепкий, спортивный молодой мужчина в джинсах, водолазке, кожаной куртке и в наброшенном на плечи медицинском халате.

– Кто вы такой? – попытался первым напасть Эдуард Бережной. – Посторонним находиться в палате тяжелобольной строго запрещено. Я позову охрану, гражданин.

– Никого вы не позовете, Эдуард Васильевич, иначе полетите с работы за сексуальные домогательства в особо агрессивной форме, а может, и в тюрьму сядете за попытку изнасилования.

– Да как вы смеете?!

– Смею, гражданин. Я – свидетель. Капитан полиции Андрей Петрович Крымов, следователь убойного отдела, – он достал корочки и ткнул в физиономию врачу. При лунном свете документ показался еще опаснее, – занимаюсь расследованием смерти родителей этой девочки, – он кивнул на спящую пациентку, – и причастности Жени Оскоминой к их гибели. Здесь я по разрешению вашего начальства, жду, когда девочка проснется. Гм-гм, – откашлялся он в кулак. – Ну а вами, Эдуард Васильевич, займутся мои коллеги из отдела нравов, если, конечно, Лика Садовникова решит подать на вас жалобу.

– Что? – хрипловато спросил Бережной. – Я не хотел… Это ошибка… У меня репутация…

– Видел я, как вы не хотели! Да ошибка. Ну а репутацию мы вам поправим, Эдуард Васильевич. Поставим на место. Повторяю, о лучшем свидетеле, чем я, медсестра Садовникова просто и мечтать не могла. Тут уж повезло так повезло!

– Лика, – готов был заплакать Бережной, – Лика, – он даже заикаться стал, – я тебя… я вас прошу…

– Извинитесь перед девушкой в первую очередь, – потребовал следователь. – Сейчас же.

– Лика…

– По отчеству.

– Можно без отчества, – сказала девушка, – главное, чтобы от чистого сердца.

– Лика, я прошу простить меня. От всего сердца! Это было затмение, правда…

– Я не буду ничего подавать, – сказала медсестра. – Но у меня есть условие.

– Да?

– Вы, Эдуард Васильевич, откажетесь от пациентки Оскоминой любым способом, а я останусь ее медицинской сестрой. И еще: вы забудете о моем существовании в этой больнице и слова больше не скажете про меня в ординаторской среди ваших коллег. Я останусь для всех «синим чулком» и «розой в целлофане», не более того. Меня это полностью устраивает. Вы согласны?

– Согласен, – мигом кивнул Бережной. – Все ваши требования будут выполнены.

– А теперь оставьте меня… нас с пациенткой. И товарищем следователем.

– Конечно. – Бережной направился к открытым дверям. – Но мы же договорились? – с порога униженно спросил он.

– Да, только оставьте нас, пожалуйста.

– Ухожу, – кивнул он.

Его торопливые шаги быстро растаяли в слабоосвещенном ночном коридоре.

– Спасибо вам, – улыбнулась Лика.

– Да не за что. Я поступил так, как должен был сделать любой мужчина.

– Ну да, куда там. – Она вздохнула: – Тут все такие прилипалы. Включая главврача.

– Главврача?

– Иван Иванович хороший, но сам туда же. А этот козел, – она кивнула на дверь, – уже давно преследовал меня. Но чтобы вот так? Силком? Ужас.

– А может, все дело в вас? – вырвалось у Крымова.

– Во мне?

– Ну разумеется, вы же такая красивая.

– И совсем не такая, – смутилась она.

– Очень даже! Снимите очки, пожалуйста, ради меня.

Лика с застенчивой улыбкой сняла очки.

– Вот, пожалуйста.

– А волосы можете распустить?

– Могу, конечно.

– Ну так сделайте.

Лика стянула с волос крепкую резинку, тряхнула темно-русой гривой.

– Ну как?

– Волшебно.

– Вы меня совсем засмущали, Андрей Петрович.

– А теперь взгляните на меня, – попросил Крымов. – Глаза в глаза. Да, вот так…

Как же ей нравились его глаза, взгляд!

– И что дальше? – тихо спросила она.

– Большие, широко поставленные глаза говорят об интеллекте человека, – задумчиво произнес он. – Золотисто-карий цвет свидетельствует о бурном темпераменте и сексуальности. Да, Лика, представьте себе! Ровный, чуть вздернутый нос напоминает о веселом нраве своей хозяйки, мягкий рот – о чувственности, а твердый подбородок – о силе характера и упрямстве натуры.

– Вас этому в полиции учат?

– Разумеется. Наука физиономистика. Без нее следователю никуда. У Шерлока Холмса была целая галерея фотопортретов закоренелых преступников – по ним он определял их склонности к тем или иным порокам.

– И какие пороки у меня?

– Ваша красота, которую вы так упрямо скрываете. Другой вопрос – почему? Человек, как правило, скрывает то, чего он стесняется. Или боится.

– Какой же вы умный.

– Так почему вы боитесь вашей красоты? Она принесла вам беду?

Это было уже слишком для «первого свидания» в больничной палате желтого дома. Красавчик-следователь вступил на тайную тропинку, на которую она не желала никого пускать. Тем более – его.

– Я отвечу вопросом на вопрос, можно?

– Давайте, – кивнул он.

– Вы сказали, я чувственная и упрямая?

– Именно.

– Тогда будь что будет, – вздохнула Лика, взяла в ладони лицо детектива Андрея Крымова, встала на цыпочки и поцеловала его в губы. – Простите, – после взрыва эмоций отступила она. – Мне так неловко…

– Зато так приятно, – выдохнул Крымов. – Обалдеть.

Еще вчера Лика Садовникова и близко не смогла бы себе позволить такого порыва, скорее бы сквозь землю провалилась, но за последний час все так неожиданно перевернулось, изменилось в ее жизни: краски, чувства, желания, самые смелые в том числе, и возможность их воплощения в жизнь. Откуда такое превращение? Что с ней произошло? Где ростки этого чуда?.. И тут ее взгляд сам собой встретил глаза куклы – Лилит, чье имя, пришедшее из тысячи звуков, она вдруг расслышала, угадала, приняла душой, разумом, сердцем.

– Андрей Петрович…

– Можно просто Андрей, – поправил он ее.

– Хорошо, а я буду просто Лика. Но я и так для всех просто Лика. Мне сейчас нужно будет поухаживать за моей пациенткой, вы оставьте телефон и поезжайте домой, она проспит до обеда. А когда проснется, я вам позвоню.

– Отличная мысль, – кивнул Андрей Крымов. – А угостить вас завтра обедом вы позволите?

– Разумеется, – очень просто ответила медсестра.

Следователь многозначительно указал на нее пальцем:

– Даже если она к этому времени не проснется, все равно позвоните?

– Телефон говорите, Андрей, – как можно искреннее улыбнулась Лика.

Через пару минут Крымов галантно поцеловал девушке руку и удалился. А Лика Садовникова, ни секунды не думая о спящей пациентке, почти обежала кровать, схватила куклу и, зажмурив глаза, прижала ее к себе что есть силы. Больше всего на свете она хотела получить то, что потоком хлынуло в нее совсем недавно, но так некстати было прервано. Ей хотелось продолжения! Той же легкости, полета! Тех же красок и ощущений, ослепительных, чувственных, полных страсти, что так легко позволили ей поставить на место негодяя Бережного и разговориться с очаровательным детективом, зацепить и увлечь его. На что бы никогда не решилась еще вчера медсестра «Лика-синий-чулок», предмет издевательств и насмешек коллег. Прижав куклу к себе с нежностью родной сестры, она тотчас услышала через туман тысячи звуков долгожданный и знакомый женский голос: «А он хорош, этот детектив, – тигр…» – «Очень хорош!» – ответила Лика, чувствуя, как ее наполняет новая суть, а с ней – долгожданное блаженство и счастье. «С тобой будет проще, в сто раз проще, – из вязкой зыби бросила загадочную фразу Лилит. – Ты готова, давно готова!»

Глава вторая

Плоды перевоплощения

1

Рано утром, наспех выпив кофе с молоком, Крымов сел за компьютер и открыл важный архив с аудиофайлами. Всего десять минут назад ему позвонил с работы их компьютерщик, которому поручили найти любую цифровую информацию по семье Оскоминых. Все, что было в доме, сгорело. Деловые переписки Павла Константиновича, которыми забит его рабочий комп, следствие волновали мало. Но компьютерщик нашел нечто очень любопытное – лежавшие в «Облаке» аудиописьма Зои Владимировны Оскоминой, которые она начитывала на диктофон последние недели перед смертью. Когда на глазах стал меняться характер ее взбалмошной падчерицы Женечки, после долгого пятилетнего паралича неожиданно вставшей на ноги. Аудиописьма предназначались близкой подруге покойной – Вере Арсеньевой, известной журналистке и писательнице, с которой они вместе учились на филфаке.

Крымов закурил, разархивировал файлы, нажал на стрелку «воспроизвести» и уставился на бегающую гармошку звуковой волны внизу экрана монитора.

Это был первый аудиофайл.

«Здравствуй, Вера, – произнес незнакомый женский голос. – Знаю, тебе я могу довериться. Когда ты прослушаешь эту запись, а потом и другие, – я уверена, они еще будут, – перед тобой откроется завидная для любого беллетриста картина. Все началось с появления этой проклятой куклы в нашем доме. Куклы по имени Лилит – рыжеволосой зеленоглазой дьяволицы, в высшей степени очеловеченной и на первый взгляд абсолютно живой…»

Крымов нажал на паузу и сделал в блокноте пару заметок. Рассказы домоправительницы Илоны Марковны и горничной Анны Полетаевой – все крутилось вокруг взаимоотношений девочки и подаренной ей отцом куклы со странным именем Лилит.

Он стал слушать дальше:

«Ее заказал мой муж ко дню рождения своей дочери Женечки у известного театрального художника и декоратора, кукольника Саввы Андроновича Беспалова, хитрой бестии, который ведет свою игру…»

По словам Зои Оскоминой, присутствие куклы в доме день за днем сводило с ума дочь хозяина усадьбы Женю Оскомину, с которой они сцепились, как сиамские близнецы, а Женя, в свою очередь, сводила с ума отца с мачехой и домочадцев.

«Из девочки замкнутой и обиженной жизнью она стремительно стала превращаться в агрессивное, злое, мстительное существо, и эти качества только прогрессируют с каждым днем…»

Зоя Владимировна утверждала, что куклой, а вместе с ней и девочкой, управляет энергия зла. Женя и так была не самым покладистым ребенком, а тут просто объявила мачехе войну. Более того, еще недавно парализованная и обездвиженная, теперь Женечка разгуливает с куклой по аллеям усадьбы. Огрызается, насмехается, цепляется за слова и как будто готовит своим близким сюрприз.

«Как тебе такое превращение, Вера? – вопрошала Зоя Оскомина у своей знакомой. – Конечно, я рада, что она из калеки вдруг стала здоровым ребенком. Но какова природа этого чуда? Павел позвонил Беспалову и стал расспрашивать его, как кукла смогла оказать такое влияние на ребенка? Почему он вдруг стал другим – чужим, непохожим на прежнего? Кукольник стал отпираться: ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не понимаю. И тут Павел спрашивает: как вы думаете, почему Женечка назвала вашу куклу странным именем – Лилит? И тут у кукольника даже голос изменился, как будто его по башке долбанули. Он стал выкручиваться, заговорил про историю, древние и средневековые тексты. А Павел ему напрямую: мол, мне показалось, что имя Лилит как-то связано именно с куклой, которую вы сделали для моей дочери. И что ты думаешь, кукольник быстро закончил разговор, сослался на гостей и, можно сказать, послал Пашу. Он что-то знает, этот Беспалов, самоделкин, чертов папа Карло, но будет молчать, как рыба об лед, про свою Лилит. Такой вот поворот сюжета, Вера. Увы, наверняка я знаю одно: девочка черпает свою энергию из отравленного колодца с мертвой водой».

– Дела, – докурив сигарету и потушив окурок в пепельнице, задумчиво процедил Крымов. – Послушаем вторую запись…

«Здравствуй, дорогая Верочка, – начала Оскомина, – я не такая эрудированная, как ты, в том, что касается эзотерического понимания мира. И никогда не интересовалась мистикой. Все это для меня было фиолетово. Поэтому мне пришлось долго копать, прежде чем я открыла для себя значение этого имени. Проклятого имени. Многие исследователи утверждают, что у Адама была первая жена до Евы – и звали ее Лилит. Но в Священном Писании тому подтверждений нет. (Видишь, до чего я, атеистка, докатилась? До каких понятий и слов? Сама себя не узнаю.) Но в ранней средневековой восточной литературе этот персонаж уже возникает, а берет он начало в древнеиудейской традиции. Лилит – женщина-демон, которая никому не подчиняется. Она может использовать тело женщины, на которую упадет ее выбор, как сосуд, куда Лилит способна вселиться. После этого несчастная женщина лишается своей индивидуальности. Что до мужчин, то она порабощает их духовно, сексуально и часто доводит до полного истощения или самоубийства. Лилит не брезгует даже детьми – их энергия может входить в ее живодерское меню. Поэтому древние иудейки вешали у колыбели младенцев амулеты, отпугивающие Лилит. Но другие исследователи утверждают, что управы на нее не существует ни на небе, ни на земле, ни под ней. По крайней мере, пока существует мир. Лилит, самодостаточная эмансипированная демонесса, абсолютно свободна и делает все, что ей заблагорассудится».

– Вот это поворот, – услышав, как во время паузы щелкнула зажигалка говорившей женщины, пробормотал Андрей Петрович Крымов. – Что же дальше? Куда заведет эта тропинка?

«В прошлый раз я не просто так сказала, что Женя черпает силы из колодца с мертвой водой, – продолжала Зоя Оскомина. – Она перестала быть прежней с первых часов и дней, как чертова кукла попала к ней в руки. Теперь же, когда девочка мертвой хваткой вцепилась в нее и не расстается с куклой уже три недели, она перестает быть собой – я говорю о ее индивидуальности. Теряет ее, но приобретает другую. Я всегда была для нее врагом, но тайным, теперь же стала явным – она пытается уязвить меня в любую минуту, рассорить с мужем, вызвать на драку. Я смертельно устаю от ее присутствия и от куклы, с которой наша Женечка ходит в обнимку, называет сестренкой и лучшей подругой и ведет себя с ней, как с живым человеком. Особенно когда они обсуждают меня при всех и всячески пытаются унизить. Как же мне хочется, Вера, упечь эту маленькую дрянь в психушку, где теперь ей самое место…»

В следующей записи Зоя Оскомина рассказывала своей подруге о грандиозном скандале, что произошел за столом во время обеда, о потоке оскорблений в свой адрес со стороны Жени и о том, как зарвавшаяся хулиганка была изгнана отцом. Кукольнику пытались дозвониться, побольше узнать о его «шедевре», но тот не брал трубку. Зоя и Павел Оскомины ездили к нему, но кукольник не вышел к ним. Зоя сделала фотографии фасада дома Беспалова, сплошь украшенного старинной резьбой, и отослала их специалисту. Тот был потрясен и даже пошутил: именно так у древних язычников могли бы выглядеть ворота из мира живых в мир мертвых. После инцидента в столовой все было относительно спокойно в доме Оскоминых, но лишь до того самого дня, когда горничная Аннушка услышала два голоса в комнате Женечки, и голос принадлежал взрослой женщине – циничной пересмешнице. Вчетвером – отец, Зоя и две служанки – они ворвались в детскую, но там были только девочка с куклой. А секундами раньше Зоя сама слышала, как незнакомая женщина предлагала спалить этот дом со всеми его хозяевами и домочадцами, сравнивала их с пугливыми свиньями и весело смеялась над ними. Женя выпроводила их из комнаты, угрожая расправой над собой и ювенальным судом.

Прослушав это сообщение, Крымов долго ходил по кабинету и курил. Что за чертовщина творилась в усадьбе «Павловский дворец» в поселке Серебряный Ключ? И ведь не шутка это. Была бы шутка – люди остались бы живы. А здесь – три трупа. И две живые, слава богу, свидетельницы этого кошмара, чьи показания полностью подтверждаются покойной Зоей Оскоминой.

Заботливый Крымов вспомнил и о медсестре Лике, что поневоле оказалась вовлечена в орбиту страшной истории с куклой. Сегодня он постарается уговорить ее отказаться от обслуживания девочки Жени, которая не расставалась со своей Лилит и могла, как ему сказали, убить за нее. Но самым важным было другое – необходима встреча с кукольником, этим фокусником Саввой Беспаловым, который продал необычную куклу доверчивому бизнесмену Оскомину.

А вот продал с умыслом или без – это ему, Андрею Крымову, еще предстояло выяснить.

Но впереди были еще три записи. Зоя рассказывала, что она думает о «ведомой Жене» и «ее хозяйке Лилит». Как подошла к окну и увидела внизу девочку с куклой, как Женечка погрозила ей пальцем, будто слышала каждое слово. Как сама она, Зоя, отшатнулась назад.

«Я могу поклясться, Вера, она знает все, о чем я думаю», – призналась Зоя Оскомина подруге.

Предпоследняя запись.

«Здравствуй, милая Вера, – говорила Зоя Владимировна, – я только что выписалась из больницы. Неделю назад я едва не лишилась жизни. Эта маленькая дрянь хотела полоснуть меня ножом по горлу, но я вовремя закрылась – и она только изуродовала руку…»

Следовал рассказ о скандале и поножовщине в столовой. Крымов слушал его, затаив дыхание. Оказывается, Павел Константинович Оскомин на коленях умолял жену не давать хода делу, хотя все случившееся было чистой уголовщиной и требовало соответствующей реакции правоохранительных органов. Оскомин буквально заклинал жену ограничиться стенами частной психиатрической лечебницы для своей несчастной дочери, «его кровиночки», и Зоя Владимировна согласилась на сделку.

«Возможно, я зря пошла у него на поводу, – приходила к заключению Зоя. – И еще пожалею об этом. Даже в больнице «его кровиночка» опасна для нас. Ах, Вера… Все последние дни хотела тебе сказать: вот и конец моим атеистическим взглядам. В Бога я никогда не верила, зато теперь пришлось поверить в другое. «Наша Женечка» давно превратилась в демона».

И вот, перед Крымовым последняя аудиозапись – монолог Зои Оскоминой, записанный накануне ее трагической гибели.

«Через час мы едем в ресторан, – рассказывала о своих планах хозяйка усадьбы «Павловский дворец». – Завтра утром я переезжаю в нашу городскую квартиру, а Паша должен решить, что делать с одержимой дочерью. Как все просто, не так ли? Но вот что я думаю: мы запрем ее в самый надежный дурильник, где она окажется в смирительной рубашке под наркозом, а пока маленькая спятившая тварь будет в отключке, я сожгу ее куклу и пепел развею по ветру. Никто мне уже не помешает. А когда Женечка очнется, тут мы и поглядим, какой она будет. Если она опять станет обычной капризулей в кресле-каталке, я сильно переживать не буду. Все, что угодно, только без Лилит!»

Ничего этого не случилось – после ресторана они приедут домой, чтобы погибнуть. И в прах обратится не кукла, а сама Зоя Оскомина.

Вот она – злая усмешка судьбы.

Крымов взглянул на часы: девять утра. Звонить Лике было рано – она, скорее всего, спала после дежурства: кабинетов и кушеток у них много. А вот собраться и нагрянуть в дом кукольника – самое время.

Перво-наперво детектив позвонил в театр и попросил Беспалова. Ему сказали, что Савва Андронович бывает редко, он домосед, а сейчас совсем из мастерской не выходит – готовит куклы к спектаклю «Волшебник Изумрудного города». Андрей Крымов прыгнул в свой старенький «Форд» и рванул в предместья – в село Зырино, что широко раскинулось за речкой Лиховой. В это позднее утро пробок на выезде из города уже не было – его автомобиль пролетел по мосту, весело сверкнула внизу речка, по берегу которой стояли рыбаки из ранних, что приезжают сюда на рассвете, и вот уже автомобиль Крымова катил по селу.

На другом его краю, по центральной улице, напротив водонапорной башни и оказался дом кукольника. Большой, чуть перекошенный, утопающий в летней зелени заброшенного сада.

Крымов открыл калитку, прошел по тропинке, поднялся по крыльцу и нажал на кнопку звонка. Дверь открыл сухощавый молодой человек неприятной наружности, белобрысый, коротко стриженный, с колючим взглядом, в заляпанном краской фартуке.

– Доброе утро, капитан полиции Крымов, следственный отдел, – показав корочки, представился гость. – Савва Андронович Беспалов дома?

– Подождите, – подозрительно оглядев гостя в гражданском, ответил молодой человек и ушел в дом. Через пару минут в таком же заляпанном фартуке на порог вышел длинный худой старик с высокой копной густых седых волос, за которыми он, несомненно, тщательно следил.

– Мною интересуется полиция? – добродушно спросил он.

– Очень, – ответил Крымов.

– Тогда прошу в дом.

– Я смотрю, у вас в саду стол и пара стульев, – кивнул сыщик. – Может, там приземлимся?

– Нет вопросов, в саду еще лучше. Чаю?

– Только что из-за стола, спасибо, – вежливо отказался Крымов. – А что это за молодой человек? Сын, племянник?

– Ученик, – отводя рукой ветви, сказал Беспалов. – Очень талантливый парень.

Они прошли по узкой тропинке мимо кустов красной и белой смородины до круглого стола. Хозяин вытащил из кармана рабочего халата тряпку, смахнул пару листочков со стульев.

– Прошу, – сказал он.

Они сели.

– Итак? – спросил Беспалов.

– Вам, конечно, уже известно, что несколько дней назад в своем поместье были убиты Павел и Зоя Оскомины, а также их водитель. Тела всех трех сгорели в пожаре.

– Увы, увы, – покачал головой Савва Андронович. – Трагедия. Я немного знал Павла Константиновича, как своего заказчика, милейший был человек.

– Вот об этом я и хочу поговорить. Как он вышел на вас?

– Оскомин попал на мою персональную выставку – она проходила в нашем театре, ему очень понравились мои куклы, а Павел Константинович как раз выбирал подарок для своей дочки – Женечки. Кстати, – словно опомнился он, – она не пострадала?

– К счастью, нет. Если честно, девочке просто повезло. Она вовремя сбежала из дома.

– Слава богу.

– И что же дальше?

– Оскомин отправился к директору Цоколю, объяснил ему ситуацию, наш директор позвонил мне, спросил, может ли он дать мой телефон потенциальному заказчику. Я сказал: конечно. Но сразу попросил предупредить, что мои куклы стоят очень дорого. Оскомин сказал директору: деньги не вопрос. Тот дал ему мой телефон и адрес, и через пару часов Павел Константинович был у меня. На выставке ему очень понравилась моя кукла Аленушка, я и сам ее люблю. – Беспалов положил длинную худую кисть на грудь, изрек с пафосом: – Я вложил в нее всю душу и сердце без остатка. Оскомин сказал: хочу такую же. Я ответил: сделаем. Любой каприз за ваши деньги. Кукла ему была нужна через месяц – ко дню рождения дочки. И я взялся за дело. Через месяц кукла была готова. Оскомин приехал, расплатился и увез ее. Вот и все наше знакомство.

– Вы сказали «Аленушка». Даете имена всем своим куклам?

– Нет, конечно. Моя Аленушка – персонаж известной сказки, той самой, где братец Иванушка пьет из лужицы и становится козленочком. Но когда я делаю кукол на заказ, а это бывает часто, заказчики или их дети сами дают куклам имена.

– Вы знаете, какое имя вашей кукле дала Женечка Оскомина?

– Откуда ж мне знать? – удивился Беспалов. – Заказчики мне о таком не докладывают.

«А вот тут ты врешь, кукольник, я тебя поймал, – про себя усмехнулся Крымов. – Как утверждает Зоя Оскомина, ее муж звонил тебе и расспрашивал про странное имя, но ты от разговора ушел».

– Женечка назвала вашу куклу очень загадочным именем – «Лилит». Почему, как вы думаете?

– Понятия не имею, – старик нахмурился. – И впрямь – странное и очень загадочное имя. Лилит… Древнееврейское?

– Кажется. Пришло ведь девочке в голову? Не Маша, не Лена, не Марина, не Катя, а Лилит. Но дело все в том, что у куклы со странным именем тотчас, как она появилась в доме Оскоминых, проявился характер. У вашей куклы, представляете?

– Характер? – Савва Андронович даже поморщился. – У куклы – характер?

– Индивидуальность, я бы сказал.

– И каким образом этот характер и индивидуальность проявились? Она что, стала прыгать? Бегать? – Беспалову явно не понравилось новое направление разговора. – Петь фальцетом?

– Эти качества проявились не через куклу, а через девочку, которой она была подарена. Женечку Оскомину.

– Я не понимаю вас – объясните.

Над их головой весело пели птицы. Утро в этом саду с солнечными просветами и синими тенями казалось таким прекрасным. Если бы не тема, которую им приходилось обсуждать, если бы не хозяин, который ужом изворачивался в руках детектива, и не его подмастерье с лицом хорька, постукивающий молотком где-то неподалеку.

– С вашей куклой Женечка стала превращаться в другого человека – маленького монстра, – констатировал Крымов. – Уже через две недели она, парализованная, встала на ноги и пошла, еще через неделю побежала. Ну не чудо ли? Одновременно стала дерзить отцу и мачехе, оскорблять их, у нее появились телепатические способности, – да, представьте себе! А потом она просто заговорила чужим голосом.

– Как это? – изумился Беспалов.

– Голосом взрослой женщины, которая, между прочим, намеревалась сжечь усадьбу Оскоминных со всеми ее домочадцами. Что, кстати, в конце концов, и случилось.

– Вы смеетесь надо мной, молодой человек?

– Когда столько смертей, уже не до смеха. Вы точно помните, что Павел Оскомин не звонил вам после того, как забрал Лилит, этак через недельку-другую, не расспрашивал об удивительной кукле?

– Да нет же, нет.

– Послушаем одну запись? – предложил Крымов.

– Хорошо, как скажете, – согласился хозяин дома.

Но он явно занервничал: глаза Саввы Андроновича так и ловили каждое движение рук напористого следователя. А тот достал из кармана цифровой диктофон, отыскал в списке нужную запись, пробормотал под нос: «Она? Ага», – и нажал на кнопку.

Из крошечного динамика зазвучал женский голос:

«Конечно, я рада, что она из калеки вдруг стала здоровым ребенком. Но какова природа этого чуда? Павел позвонил Беспалову и стал расспрашивать его, почему кукла могла оказать такое влияние на ребенка? – Поймав ошеломленный взгляд старика, Крымов кивнул, что означало: слушайте, слушайте, это только начало, уважаемый Савва Андронович. – Почему девочка вдруг стала другой? Чужой, непохожей на прежнюю? – В голосе женщины зазвучало раздражение: – Кукольник стал отпираться: ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не понимаю. – И вновь Крымов кивнул: мол, слушайте же, господин Беспалов! И готовьтесь отвечать на мои вопросы. – Павел спрашивает: как вы думаете, почему Женечка назвала вашу куклу таким странным именем – Лилит? И вот тут, как сказал Паша, у кукольника даже голос изменился, как будто его по башке треснули. Он возликовал! Но стал выкручиваться, заговорил про историю, древние и средневековые тексты. Тоже мне, лингвист нашелся! А Павел ему напрямую: мне показалось, что имя Лилит как-то связано именно с куклой, которую вы сделали для моей дочери. Она у вас особенная, непохожая на других. И что ты думаешь? Кукольник быстро закончил разговор, сослался на гостей и, можно сказать, послал Пашу лесом. – На записи щелкнула зажигалка – говорившая дама закурила. – Он что-то знает, этот Беспалов, самоделкин, чертов папа Карло, – продолжала она, – но будет молчать, как рыба об лед, про свою Лилит. Такой вот поворот сюжета, Вера. Какие виражи, а?.. Увы, я знаю наверняка одно: девочка, вдруг превратившаяся в маленький злобный вулкан, черпает свою энергию из отравленного колодца с мертвой водой».

Крымов отключил диктофон.

– И о таком разговоре с Павлом Оскоминым вы попросту взяли и забыли?

Савва Андронович сидел бледный и неподвижный, с высохшим лицом, почти мертвым. Крымов был умным человеком, опытным следователем и хорошим физиономистом. Он понял: в эти секунды старый кукольник решает, как ему быть: отпираться до последнего, настаивая, что он напрочь забыл об этом разговоре, или «вспомнить» о нем, не придавая ему большого значения.

Беспалов поднял на детектива глаза:

– Кажется, я вспоминаю о нашей беседе. Теперь вспоминаю…

«Ага, второе! – про себя усмехнулся Крымов. – Шаг верный: лучше так, чем валять дурака, как ушлый воришка, которого поймали за руку».

– Очень хорошо. Вспоминайте и говорите.

Беспалов снисходительно вздохнул.

– Хочу, чтобы вы поняли, Андрей Петрович. У меня немало заказчиков в России и за рубежом. Все хотят заполучить свои куклы, звонят. А еще театр, в котором постоянно меняется репертуар, а значит, появляются новые персонажи – тоже новые куклы. А поскольку я работаю дома, то общаюсь только по телефону. – Доверительный тон кукольника подкупал. – Оскомин и правда звонил мне, сейчас я вспоминил этот разговор. Он был раздосадован поведением дочери, ее, так сказать, сольными концертами дома, войной с мачехой и так далее. И во всем оказалась виновата моя кукла, с которой девочка, его дочь, просто отказывалась расставаться. – Беспалов даже не скрывал искреннего возмущения: – Мое искусство, представляете? Кукла, видите ли, чересчур хороша! Купил бы он самую дорогую, но в супермаркете, его Женечка давным-давно про нее забыла бы. Но не мою. Я создаю произведение искусства, вкладываю в него душу, вот в чем все дело!

Крымов сидел спиной к тропинке, по которой они вышли к столу, и услышал позади шелест раздвигаемых кустов. Но Беспалов говорил с такой страстью, что детектив пропустил этот шум.

– У детей-калек, кстати, – продолжал Савва Андронович, – воображение развито в десятки раз лучше, чем у здоровых. Дети-инвалиды живут насыщенной внутренней жизнью, своими фантазиями и мечтами, сокровенными желаниями, наконец. У Женечки Оскоминой, насколько я помню, не было ни сестры, ни подруг. Но она мечтала о них. Со всей детской страстью мечтала. Получив мою куклу, Женечка приобрела и сестру и лучшую подругу, стала делиться с ней своими тайнами и всеми силами защищать ее. Но я и впрямь постарался сделать шедевр. От всей души. Или мне нужно было тупо схалтурить? Простите, но не умею, – развел руками Беспалов. – Я – мастер, и этим все сказано.

– Убедительно, – кивнул детектив. – Но почему все-таки Лилит, имя женщины-демона из древнеиудейской мифологии? – Беспалов вновь потерял лицо и уставился на сыщика холодным, отчужденным взглядом. – Зоя Оскомина ответила на этот вопрос – в еще одном аудиописьме, – беспощадно продолжал Крымов. – Оно здесь, в моем телефоне. Ради этого ответа она, филолог, перепахала кучу материала. Но что ответите вы? Откуда двенадцатилетней девочке стало известно это имя? И почему оно вызвало у вас такое оживление, даже восторг, как отметил Павел Оскомин? Что вы скрываете от следствия, Савва Андронович? Какие тайны? – Прищурив один глаз, он коварно усмехнулся: – Сейчас самое время поделиться, открыть душу. Мне не хочется тащить вас в управление, заниматься официальной волокитой, честное слово!

Кукольник отрицательно покачал головой:

– Вы правы, не стоит меня тащить в ваше управление…

И тут Крымов заметил, что Беспалов, до того смотревший ему в глаза, перевел взгляд за его плечо и что-то мучительно решает. Крымов быстро обернулся. Позади него, шагах в десяти, стоял Гришаня все в том же заляпанном краской халате, но с топором в руках. Жилы на его шее и руках вздулись, глаза-буравчики сверлили гостя. Крымова непроизвольно обожгла волна жара – он разом взмок. Шли секунды, никто не двигался и никто ничего не говорил. Все молча смотрели друг на друга. Струйка пота потекла по виску Крымова. Рука детектива в любое мгновение готова была нырнуть в куртку, к тесно прижатой к телу кобуре.

– Ты пошел дрова колоть? – меняя тон, вдруг миролюбиво спросил Беспалов.

– Ага, – не сразу ответил Гришаня.

– Хорошо, только иди подальше за дом, чтобы нам не мешать.

– Ага, – кивнул тот.

Подмастерье искал другие слова, но был так взволнован, что не находил их.

– Ну иди же, иди, – настоятельно повторил кукольник. – Не смущай нас своим топором. Топай, малыш-лесоруб. Ну?

Гришаня повернулся и пошел за дом через сад. Крымов перевел дух. Он уже успел незаметно смахнуть с виска каплю пота. Он должен поверить, что Гришаня просто так оказался за его спиной? И подкрался так тихо? «А если бы я не обернулся? – думал Крымов. – Уже с разрубленной головой лежал бы под этим столом?» Неужели он со своими вопросами оказался настолько некстати? Проклятый дом! Чертова дыра. Логово упырей…

Стараясь не выдавать своих эмоций, Крымов вскинул руку и взглянул на часы. Пора было уходить: еще одно появление за спиной Гришани с топориком в его планы не входило.

– Мне пора в контору, – вставая, сказал Крымов. – До калитки проводите?

– Несомненно.

«Старик – отпетый лжец и гнусный мошенник, – по дороге размышлял он. – Возвращаться сюда можно только с отрядом спецназа». Они уже прошли по узкой тропинке и выбрались на дорожку, выложенную каменными плитами.

– Слишком многое осталось недосказанным, Андрей Петрович, – повернувшись, вдруг очень доверительно сказал Беспалов. – Вы так не считаете?

Хозяин и гость как раз остановились у калитки с видом на дорогу, по которой в обе стороны торопились машины.

– Возможно, – ответил сыщик, которому хотелось поскорее выбраться на волю.

– Я должен показать вам две фотографии. Вы позволите? Они в доме. Тогда для вас многое станет ясно. Я не хотел делать этого сразу – это очень личное и не касается никого, кроме меня. Ни вас, ни следствия. Только меня.

– Заинтриговали. Хорошо, давайте ваши фото, – согласился Крымов.

– Сейчас.

Савва Андронович поспешно зашагал в сторону дома. Только теперь Крымов охватил весь обветшавший фасад пристальным взглядом.

Он сразу вспомнил слова Зои Оскоминой, адресованные подруге:

«Когда мы приезжали к нему и старого пройдохи якобы не оказалось дома, я сделала пару снимков фасада его избушки, а потом отослала фото Пашиному другу – историку архитектуры. Тот изумился, сказал, что весь дом представляет собой один оберег, только от кого? На фасаде, уверил он меня, сплошные знаки смерти, потустороннего мира, а еще символы языческих богов. Но каких, Вера? Тех, кого люди боялись столетиями и от кого охраняли себя всеми силами…»

Он и впрямь был покрыт уникальной резьбой, десятками различных орнаментов, причудливыми фольклорными знаками, разобраться в которых мог только большой специалист. Крымов вытащил айфон и, сделав вид, что читает сообщение, отщелкал с десяток кадров – и фасад общим планом и, увеличив, наиболее любопытные его фрагменты.

А едва спрятал айфон в карман, как открылась дверь и на крыльцо вышел Беспалов.

– Вот, – он протянул детективу фотографию.

На старом снимке шестидесятых годов прошлого века была профессионально запечатлена в постановочной позе красивая женщина лет тридцати – темное длинное каре, блестящие глаза, чуть вздернутый нос, пленительная улыбка. Платье по моде тех лет. Красотка, да и только.

– Именно эта фотография висит в холле нашего драматического театра, правда, в самом углу. Знакомьтесь, господин сыщик: Стрельцова Жанна Евгеньевна, заслуженная актриса РСФСР. Моя мать, – улыбнулся кукольник.

– Ваша мать?

– Да – ослепительная, волнующая, всегда парящая где-то за пределами досягаемости, – высокопарно произнес он. – И в первую очередь – для своего единственного сына. А он так хотел приблизиться к ней! Хоть на шаг, на полшажка…

– Она была красивой женщиной.

– Очень красивой. И у нее есть второе имя.

– Какое?

– Не догадываетесь?

– Понятия не имею.

– Лилит, господин сыщик.

– Как такое может быть?

– В театре возможно все. Это одна из ее ролей в сатирической комедии «Две жены Адама», которая сломала ее актерскую судьбу на самом взлете и разрушила жизнь. Мне больно об этом говорить, поэтому буду краток. Кому надо, пороется и найдет ответы в Интернете, в старых газетах и архивах. Можно расспросить и ветеранов нашего театра. Скажу главное: в центре сюжета той пьесы был первый человек – Адам, и две женщины – его жёны: светлая чудесная Ева и сущий дьявол – Лилит. Роль последней досталась моей матери. Но это и понятно: жгучая, яркая брюнетка с бешеным темпераментом. Заслуженную получила за роль комиссарши в «Оптимистической трагедии», кстати. И тут – роль настоящей демонессы. Актеры всегда обожают играть злодеев. Те коварны, вероломны, многогранны в своих пороках, – искренне рассмеялся Беспалов. – Мама бредила этой ролью. Говорят, даже коллеги плакали и смеялись, когда приходили на репетиции и смотрели на нее. Зал был в восторге. Но сразу после премьеры спектакль сняли по идеологическим причинам. Приехали какие-то бонзы из обкома партии и сочли, что слишком религиозная тематика для советского театра. И слишком убедительной оказалась злодейка Лилит. Увы, мать лишили роли за ее талант. И роли, и театральной судьбы. Она со всеми переругалась, в том числе и с партийцами, и карьера ее покатилась вниз. Но Лилит осталась – в сердце моей матери, в душе, стала частью ее натуры. Неуживчивая бунтарка, хулиганка, гроза обывательского мира и замшелых нравственных устоев.

– Почему вы не захотели рассказать об этом сразу?

– Говорю же – больно вспоминать. А теперь посмотрите на этот снимок. – Беспалов перевернул вторую фотографию и протянул ее детективу.

На снимке, в праздничной коробке, была сфотографирована Лилит – рыжая, зеленоглазая кукла с очеловеченным лицом.

– Это кукла Женечки Оскоминой.

– Это и есть Лилит.

– Не понимаю…

– Все просто: я создавал Лилит, вот в чем все дело. В память о матери, может быть. Именно так она должна была выглядеть. Лилит – рыжая, зеленоглазая бестия, ветреная соблазнительница. Я хотел скопировать и облик собственной матери, но потом отказался от этой идеи.

– Мудро.

– Я выдумал другое лицо. Но ведь я чертовски коварен, не так ли?

– К чему это вы? – подозрительно спросил Крымов.

– Мне очень хотелось, чтобы Женечка назвала ее Лилит.

– Так, заинтриговали еще сильнее, и что дальше?

– Я позвонил им, на виллу, когда Павла Оскомина не было дома. Там все ждали куклу – и Зоя Владимировна, и прислуга, и сама Женя. Все знали, что вскоре Павел Константинович привезет чудо. Трубку взяла хозяйка. Я представился, сказал Зое Владимировне, что мне нужно узнать у именинницы про наряд для принцессы, и попросил к телефону Женечку. Когда девочка взяла трубку, мы обсудили платье, и я несколько раз назвал куклу Лилит. Сказал, что она будет живая, и она обидится, если назвать ее иначе. Добавил, что Женечка ни в коем случае не должна об этом рассказывать родителям, иначе магия пройдет стороной, и кукла никогда не заговорит с ней. Как она разволновалась, как ей понравился этот секрет! Вот почему Женечка назвала куклу по имени, которое и было ее, поверила всем сердцем, что Лилит живая.

Крымов недоумевал: как же неожиданно кукольник перехватил инициативу? Завел его в новый темный коридор! Теперь поди разбери, где правда, а где нет. Зоя Владимировна мертва, а ее падчерица в невменяемом состоянии.

По шоссе, завывая, проносились навстречу друг другу легковушки, автобусы, грузовики, фуры.

– Вы и впрямь очень коварны, – сказал Крымов.

– Теперь получается, что я поспособствовал изменению поведения двенадцатилетнего ребенка.

– Получается, – согласился капитан.

– Что ж, виновен, – развел он руками. – Каюсь. Все, что вы услышали сейчас от меня, товарищ капитан, я могу написать на бумаге и отправить в вашу контору. Мне сделать это?

– Будьте так любезны.

Им оставалось только вежливо распрощаться. Садился в машину, проворачивал ключ в замке зажигания и делал разворот у дома кукольника Саввы Беспалова детектив Андрей Крымов с чувством, что над ним посмеялись, выставили дураком и отправили восвояси.

Он пролетел через село, проскочил мост и только на въезде в город притормозил. Был жаркий полдень. Крымов набрал заветный номер:

– Алло? Лика? Привет, это Андрей Крымов. Да, жив-здоров, весь в работе. А как вы? Отлично. Ну а как наша спящая красавица? Все еще в отключке? Хорошо ваши доктора ее накачали. Верю, тут у них большой опыт. Лика, вот какое дело. Еду от свидетеля. Полдня на него потратил. Мне сегодня весь день придется проторчать на работе. Как раз по делу Жени Оскоминой и смерти ее родителей. Вы не против, если мы перенесем нашу встречу на завтра? Также на обед. Или на ужин, если захотите. Что будет еще лучше, кстати. Отлично, правда? Вы не обидитесь? Ну слава богу. А вечерком созвонимся, да? Спасибо. Ну, тогда до звонка. Пока!

2

В тот вечер Сан Саныч Троепольский засиделся на работе допоздна – все ждали внеплановую комиссию из Москвы. Он зевнул широко и отчаянно, как старый бесхозный пес, когда в его кабинет постучали, причем вкрадчиво – неторопливо, доверительно, с расстановкой. Можно сказать, музыкально. Но в этом стуке первой скрипочкой прозвучала и легкая настойчивость, свойственная людям молодым, которые непременно хотят получить свое. Так стучат женщины, которым есть до вас дело. И оно никак не ограничивается бухгалтерскими отчетами или деловыми сводками. Это дело самого интимного характера и чувственных интересов.

Сан Саныч посмотрел на дверь и устало вздохнул. В его истощенной делами фантазии, заставив на миг позабыть о комиссии из Москвы, возникла молодая гетера в прозрачном пеньюаре, чьи очертания плеч и бедер, гривы темных волос и нежных, взывающих к нему рук пленяли и обещали щедрые авансы.

– Вот же размечтался, старый дурак, – главврач выпустил короткий ядовитый смешок и хрипловато сказал: – Войдите!

Дверь открылась, и на пороге возникла она – гетера из его фантазий. Чувственная одалиска, но не в прозрачном пеньюаре, – кто ходит ночью по коридорам психиатрической клиники? – а в медицинском халате.

– Можно? – спросила ночная гостья.

Но халат был обрезан так сильно выше колен, открывая ноги восхитительной формы, так влекли округлые бедра и узкая талия, стянутая поясом, столько было изящества и чувственности в каждой линии и движении, что в голове у старого главврача помутилось. Даже именная шариковая ручка вывалилась из пальцев Сан Саныча и тяжело бухнулась о настольное стекло.

– М-можно, – заикаясь, пробормотал он.

Молодая женщина вошла и затворила за собой дверь, многообещающе закрыв ее на замок. Потом повернулась к нему и, покачивая бедрами, направилась к столу.

– Вы к-кто? – спросил Сан Саныч, когда дама оказалась в ореоле света его настольной лампы.

На ней была надета медицинская шапочка с огромным красным крестом. Он как будто кричал: «Пришла твоя помощь, старый дуралей!».

– Дед Пихто, – игриво и нежно ответила она.

– Правда?

– Не узнаете? – Она оперлась ладонями о стол и склонилась к нему. – Совсем?

– Н-нет, – ответил главврач.

А сам тянулся взглядом к ее груди, щедро открытой белоснежным халатом. Девушка стащила шапочку и тряхнула копной темно-русых волос, тотчас расплескавшихся по ее плечам.

– Неужели я перестаралась? – вздохнула гостья.

– Да кто вы? – переспросил Троепольский.

Игра стала настораживать его, даже немного пугать.

– Ваша сотрудница, – снисходительно ответила та.

Не было у него такой сотрудницы! Хоть убей, не было! Страшная мысль подкралась к Сан Санычу Троепольскому, тонкой иглой впилась в мозг – это его пациентка, именно так ведут себя пациенты его заведения. Шизофренички и психопатки. Маньячки всех мастей. Они переобуваются на ходу – легко входят в образ Клеопатры, царицы Савской, леди Макбет, Соньки Золотой Ручки. Конечно, их потом выводят из этого состояния очень сильными препаратами, прячут ножи, но пятно от лужи крови убитого главврача еще долго будет напоминать о таком ночном визите, пока новый главврач не прикажет сделать в своем кабинете капитальный ремонт.

Рука Сан Саныча потянулась к заветной кнопке под столом. Ничего, сейчас прибегут санитары, скрутят красавицу-психопатку – и дело с концом. Может, даже пырнуть не успеет.

– Да не трогайте вы кнопку! – разозлилась полуночная дива. – Точно перестаралась. А ведь готовилась, как первоклашка на первую елку. Ну, Сан Саныч? – Она еще сильнее и требовательнее потянулась к нему. – Да не на титьки смотрите, а в глаза мне, в глаза! «Синий чулок», «роза в целлофане» – ни о чем вам не говорит?

Сан Саныч в юношеском смятении отшатнулся, словно увидел родную красавицу-тетю, о которой давно мечтал голышом в спальне, и осторожно приблизился к лицу девушки. Русалочьи глаза, пухлый алый рот, насыщенно подведенный яркой помадой, загадочная насмешливая улыбка.

– Лика? – шепотом спросил он.

– Лика, Лика.

– Лика? Садовникова?!

– А у вас работает еще одна Лика?

– Нет… Кажется…

– Я у вас одна, Сан Саныч, вот такая. – Она качнула грудью, и та, лишенная лифа, пружинисто закачалась под халатом. – Нравится?

Главврач только сглотнул слюну. Сил говорить у него не было – только стонать и мычать. Медсестра ловко присела на край стола, перебросив одну ногу на другую и глубоко оголив бедро.

– Ну так что, вина мне предложишь, Саша? – самоуверенно и крайне развязно спросила она.

– Конечно, Лика, – ответил главврач и на нетвердых ногах подошел к шкафчику. – Забыл – у меня только коньяк и виски.

Девушка цокнула языком.

– А вот твой подонок Бережной ко мне с вином приходил.

– Правда? – захлопал глазами Троепольский. – И что?

– И то. Я ему говорю: на дежурстве не пью. А он меня за грудь стал хватать, руки заламывать, уже под джемпер, сволочь, залез, как я ни отбивалась…

– Вот скотина, – с ненавистью процедил Сан Саныч.

– Еще какая! Чуть не завалил прямо при этой девчонке – Женечке.

– Мерзавец! Подонок! Уволю.

– Да ты наливай вискарик, наливай… Меня полицейский спас, он как раз к нашей пациентке зашел. Тюрьмой Бережному пригрозил – тот и сдулся.

Троепольский торопливо разлил по бокальчикам виски, выставил блюдце с нарезанным про запас яблоком, лимоном и дольками мандарина.

Лика спрыгнула со стола, первой взяла бокал.

– Ну что, за встречу этой ночью в твоем кабинете? Разве не об этом ты мечтал, Саша? С того самого момента, как случайно увидел меня в раздевалке, куда зашел ненароком?

– Об этом, – честно признался он.

Они выпили.

– Класс! – зажмурилась Лика и закусила долькой яблока.

– Но как ты стала – такой? – кивнул на нее главврач.

– Желанной?

– Да.

– Охренительно сексуальной?

– Да.

– Фантастической?

– Да, черт возьми, да!

Она смотрела ему в глаза и не отпускала его взгляда.

– Выпьем еще по одной, тогда скажу.

Сан Саныч наполнил бокальчики.

– Будем? – Лика подняла свой.

– Будем, – кивнул начальник.

Они выпили и закусили.

– Я всегда была такой, – очень просто объяснила она, – желанной, охренительно сексуальной и фантастической. Все по списку. Но парни, а потом мужики не давали мне прохода. Я с юности шага не могла ступить, чтобы ко мне не пристали. И всем хотелось одного – завалить меня в койку, – она качнула бедрами и чувственно провела по ним руками, – мучить часами и днями напролет.

Главврач шумно и сухо проглотил слюну.

– Да-да. Тогда я выбрала для себя в секонд-хенде лягушачью шкурку – и превратилась в «синий чулок». В «розу в целлофане», которую не понюхаешь и не потрогаешь. Наливай!

Они выпили по третьей.

– И завтра я буду вновь «синим чулком», «розой в целлофане». Но не сегодня. Потому что не могу смотреть, как ты мучаешься, Сашенька. Ты ведь хочешь меня, правда?

– Очень хочу, – пробормотал Троепольский, хотя от волнения язык у него еле ворочался.

– Тогда фокус-покус? – спросила Лика. – Как от вискарика голова кружится!

Она расстегнула первую пуговицу на халате, вторую, освобождая грудь, так и стремившуюся выкатиться наружу, третью и последнюю – четвертую, открывая пупок, низ живота. Она распахнула перед ним халат, отведя его назад и уперла кулачки в крутые бока.

– Ну, как я тебе без целлофана?

– Богиня, – хрипло прошептал Сан Саныч, пошатнулся и бухнулся перед ней на колени. А потом обхватил ее бедра и уткнулся лицом.

– Я знала, что тебе понравится. – Она гладила его по седым растрепанным волосам.

– Афродита! – хрипло стонал он, тиская ее бедра, целуя живот. – Венера! Любовь моя!

– Хороший Саша, хороший. – Она гладила и гладила его. – Вставай, милый, не на полу же нам? Я противница антисанитарии. У тебя есть отличный кожаный диван.

Минут через пятнадцать, взмокший и растрепанный, он замер. Из брюк возбужденный главврач так и не успел выбраться – запутался в самом начале любовной схватки, и они остались спущены ниже колен.

– Ты жив? – Она лежала под ним, все еще обхватив сильными ногами его бедра. – Сашенька?.. Сан Саныч?.. Не издох, кузнечик?

– Кузнечик жив, – едва слышно откликнулся он. – Ах, солнце мое…

– Твое, твое.

– Какая же ты, Лика. – Он все еще причмокивал где-то у нее за ухом, пускал слюни. – Девочка моя…

– Молодчинка, – похвалила она пожилого, но старательного начальника. – Сохранил еще порох, боец. Ну, встаем?

– Зачем? – Это был риторический вопрос, заданный на правах руководителя.

Но ответить стоило – Лике уже надоело держать на себе мощи старого доходяги.

– Как это зачем? Мне пора облачаться в лягушачью шкурку и отправляться к своей пациентке. – Она похлопала его по костлявому бедру. – Слышишь, Сан Саныч?

– Слышу, милая.

– Тогда вставай, долбанем на посошок, и за работку. Ты за свою – интеллектуальную, я за свою – машинальную. Но кто-то ведь должен всаживать иголки в задницы дураков?

– Уговорила, – с наслаждением вздохнул он.

Приводя себя в порядок, Сан Саныч Троепольский жадно наблюдал, как пластично двигалась обнаженная медсестра, вдруг ставшая его любовницей, когда отбрасывала влажные волосы, вытирала салфетками пот, а потом надевала свой развратный халатик. И всякий раз, перехватывая его взгляд, улыбалась.

– Я хочу тебя еще, – стоя в расстегнутых брюках, сказал он. – Сейчас. И потом. И утром…

– Вот видишь, почему мне пришлось надеть лягушачью шкурку, – вздохнула Лика. – Из-за таких маньяков, как ты. Взять и завернуться в целлофан.

– Но я правда хочу тебя, Лика…

– Верю, верю. Но в нашем мире все чего-то стоит, Саша, не так ли? Мне тоже кое-что нужно.

– Что именно – скажи?

Лика задумалась.

– Хочу быть вольною царицей, вот что, милый.

– Кем? – не понял он.

– Нет, не царицей, – замотала она головой. – Хочу быть владычицей морскою, Саша, чтобы жить мне в окияне-море и чтоб служила мне рыбка золотая и была бы у меня на посылках.

– А, вон что! – дошло до него.

– Можешь устроить?

– Подумать надо.

– Ладно, упрощу тебе задачу. Хочу быть не владычицей морскою, а старшей медицинской сестрой.

Троепольский как раз заправлял рубашку в брюки.

– Что?..

– Ты слышал.

– Но Антонина Степановна…

– Антонина Степановна – пенсионерка, пора давать дорогу молодым. Мне, например.

– Ты что же, из-за этого со мной?

– Нет, глупый. Ты – личность, настоящий мужчина, лидер, а для женщины это очень важно. Быть под надежным крылом. Но это мой каприз: хочу быть старшей медсестрой. Хочу, и все! Вот и покажи, как ты хочешь меня, если это так. А это так?

– Очень хочу.

– Ну?

– А профессиональный опыт?

– Придет. Главное – желание и старательность. А их у меня с верхом.

– А что скажет персонал? – чиркнув замком молнии, нахмурился главврач.

– Да к черту персонал! Ко всем прислушиваться – ушей не хватит. Наливай, Саша: добьем твой вискарик, и будем разбегаться.

Слово «разбегаться» неприятно укололо его. Троепольский разлил остатки виски по бокалам. Вдруг он понял: сколько ему осталось жить? Он уже старый, все лучшее – позади, он смирился с этим. И тут случается то, что возвращает ему счастье в полной мере, даже сверх того. Напиток жизни, что льется и льется через край, успевай только жадно глотать! И ему достались эти несколько глотков амброзии. Так что, взять и отказаться от этого? Ради каких-то условностей? Ради Антонины Степановны? Да к черту условности, к черту! И Антонину Степановну туда же. Он – хозяин положения и будет пользоваться этой привилегией ровно столько, сколько ему будет нужно. Сколько еще усидит на своем месте. Сан Саныч Троепольский даже почувствовал, как крылья за спиной выросли, взмахнул ими и, рассекая воздух, взмыл и полетел ввысь.

– Ух ты, – кивнула Лика. – У тебя даже лицо запылало. Что с тобой? Второе дыхание открылось?

– Все хорошо со мной. – Главврач поднял бокальчик. – За новую старшую медсестру!

Минут через пять Лика торопливо шагала в палату Жени Оскоминой, переодеваться. «Нелепый старик! – с раздражением думала она. – Он и впрямь поверил, что мне нужна эта должность? И сам в придачу? Мне, которой хоть сейчас мужчины готовы будут дарить самолеты и корабли, дворцы и острова! А так и будет! Кому, как не мне?! Мужики такие идиоты, если думают одним местом. Хоть самые последние простаки, хоть главные врачи психиатрических клиник. Все одним миром мазаны».

Но когда она вошла в палату своей подопечной и закрыла дверь, сразу остановилась как вкопанная. Приподнявшись на кровати, скованная ремнями, на нее с ненавистью смотрела Женечка Оскомина.

– Отдай мне ее, – хрипло сказала девочка.

– Очнулась, детка? – вкрадчиво произнесла медсестра.

Взгляды молодой женщины и девочки устремились на куклу, мирно сидевшую в кресле.

– Отдай – она моя, – повторила Женечка.

– Нет, уже не твоя, – покачала головой Лика.

– Моя! – дернулась пациентка, но ремни надежно сдерживали ее.

Женечка была похожа на девочек-зомби из второсортных фильмов ужасов: она исхудала за эти дни, цвет лица стал землистым, под глазами залегли темные круги.

Лика подошла и встала в ногах Женечки Оскоминой, положила руки на спинку кровати.

– Ты не поняла главного, девочка. Все изменилось. Теперь она – это я.

Женечка поняла, о чем говорит ее соперница.

– Нет, – мотнула она головой.

– Да.

– Нет! – Это был отчаянный крик протеста. – Нет!

– Да, Женечка, да. Твое девчоночье тельце оказалось неспособно вынести такую ношу. Я даже не говорю о сердце и душе. Оттого ты немного похозяйничала и впала в кому. Не тем ты оказалась сосудом, который был нужен мне – Лилит.

Девочка что есть силы дернулась вновь – и опять тщетно.

– Тебе придется жить без нее, – констатировала заботливая медсестра, – если сможешь, конечно. Но ты не должна обижаться – ни на нее, ни на меня.

Лика подошла к креслу, бережно взяла куклу Лилит, прижала к груди и вернулась к кровати.

– Теперь мы с ней – сестренки и лучшие подруги. Сопи – не сопи, рычи – не рычи, но это так.

По лицу Женечки катились слезы обиды и отчаяния; губы дрожали. Она задыхалась от подступавшего приступа истерики и готова была вот-вот взорваться исступленной яростью.

– Но и у нас были веселые моменты, – вдруг напомнила ей Лика. – Признайся! Как чудно мы скинули с лестницы твою злобную мачеху – проклятую Зою. А? Три толчка – и вот уже эта ищейка и зазнайка летит вниз, ломая себе шею. Папку твоего жалко, – вздохнула медсестра, – но ему не стоило пытаться отобрать у тебя пистолет. Больше всех повезло охраннику Федору. Он так и не понял, что случилось. Обернулся: пуля в сердце, и нет глупого человечка.

Девочка не желала и не могла слышать правды, мозг Женечки закипал, юную душу переворачивало, и тут ее прорвало:

– Отдай мне ее! Отдай! – захлебываясь рыданиями, твердила она. – Лилит моя! Моя!

– Не хочешь лежать спокойно? – грозно спросила Лика. – Пеняй на себя.

Она отложила куклу, подошла к процедурному столику, выдернула из упаковки шприц, из другой – ампулу, сломала стеклянную головку, набрала лекарство, подошла и одним махом всадила иглу в бедро извивающейся девочки. Та еще немного побрыкалась, но, крепко схваченная ремнями, стала затихать. Ее конечности ослабевали, тело сдавалось. Сознание еще не покинуло ее – она следила глазами за ненавистной медсестрой.

А та вновь взяла Лилит на руки. Прижимая куклу к себе, Лика встала у ног пациентки.

– Скажу тебе по секрету, девочка, она разлюбила тебя. – Лика говорила шепотом. – Наша Лилит! Сама подумай: зачем ей какая-то глупая девчонка, когда у нее теперь есть я? И где лучше поселиться, когда придет срок – в бедном крошечном домике, – она с насмешкой кивнула на Женечку, – или, – Лика чувственно и с вызовом провела свободной рукой по фигуре, – в прекрасном дворце? А мой дворец воистину прекрасен! Но ты пока даже неспособна этого понять, бедняжка… Ладно, – вздохнула она, – заболталась я с тобой, а мне пора переодеваться в лягушачью шкурку. Еще войдет кто-нибудь, начнутся вопросы. Кто такая? Откуда? Лика Садовникова? Наша медсестра? Да быть не может! Паспорт пожалуйте. А ты спи, девочка, крепко спи…

Дежурный врач, на которого повесили Женю Оскомину, проснулся только на рассвете. Кряхтя, старик Погорельцев спустил ноги с кушетки, не торопясь, сунул их в башмаки, встал, снял с вешалки белый халат. Он знал, что на Лику Садовникову можно положиться. Медсестра по призванию. Трудоголик. Фанат своего нехитрого ремесла. Если надо, всю ночь от пациента не отойдет. А он уже старенький, ему отдыхать надо. Тут вздремнул, там перевел дух, глядишь, и силенки появились.

Когда, прихрамывая, он вошел в палату к Жене Оскоминой, то сразу натолкнулся на их «синий чулок». Оглядывая со спины медсестру, старик Погорельцев усмехнулся: даже несмотря на ее хламиду и надетый сверху халат, можно было угадать под всеми этими капустными листами роскошный круп и отменные ноги. Интересно, почему так быстро и с таким постным лицом слинял от нее Бережной? Что они не поделили?

Лика обернулась:

– Она пришла в себя среди ночи, стала рваться, кричать. Если бы не ремни – убила бы меня, честное слово! Или с собой что-нибудь сделала. Даже кукла не помогла. Правда, она и ей хотела голову оторвать. Мне кажется, она совсем потеряла связь с реальностью.

– А успокоительное помогло?

– Еще как помогло. Только еле исхитрилась, чтобы уколоть.

– Чего меня не разбудила?

– Пока бы я вас будила, она бы тут в корчах извелась. Жалко ее стало. Ребенок совсем.

– Вид у нее неважный.

– Есть такое, – вздохнув, согласилась медсестра.

Погорельцев мрачно покачал головой:

– Совсем неважный, Лика.

Женя спала, но сон ее был тяжким. То и дело по истощенному лицу девочки пробегали мучительные судороги, кисти рук добела сжимались в кулачки и что есть сил тянули ремни, те впивались в кожу и вновь ослабевали.

– Душевный недуг – поди разбери его причины, – вымолвил старый врач. – Острая шизофрения – это тебе не грипп. Хоть сто томов напиши, хоть миллион человек исследуй, все равно у каждого найдутся свои причины для хвори. – Он вновь уставился на спрятанные под «капустными листьями» фактурные бедра медсестры. – Знаешь, что говорили древние о безумии?

– Что? – не оборачиваясь, спросила Лика.

– Если боги хотят наказать человека, они лишают его разума.

– Мудро, Василь Василич.

Поздним утром, когда летнее солнце ярко зажгло жалюзи, Лика мирно дремала на кушетке, а врач Погорельцев отправился на кухню за своей порцией каши, яйцом вкрутую и стаканом какао, Женечка Оскомина уже еле подавала признаки жизни. Пристегнутая, она буквально камнем лежала на больничной койке, и только едва двигались глазные яблоки под закрытыми веками да прерывистое дыхание слетало с обветренных, потрескавшихся губ…

Незадолго до полудня телефон Лики ожил.

– Привет, это Крымов. Вчера вечером толком не поговорили. А столько всего хотелось сказать! Я скоро приеду. У меня масса новостей по Жене Оскоминой, одна круче другой. При встрече расскажу. А теперь самое главное: как там наша принцесса, проснулась? Мне надо задать ей столько вопросов, достучаться до нее любым способом… Лика?

– Здравствуйте, Андрей. – Он услышал в трубке тяжелый всхлип. – Сегодня утром Женечка Оскомина умерла.

Часть третья

В погоне за прошлым

Глава первая

Тайными тропами…

1

Тот день, который Андрей Крымов обещал провести с Ликой и который начался неприятным общением с кукольником в саду его дома, оказался одним из самых насыщенных в жизни детектива и подтвердил многие его догадки.

Во-первых, через третьи руки ему дали телефон крупного специалиста в области древней славянской символики, доктора наук, профессора Духоборова Семена Матвеевича.

Предварительно созвонившись с ним и наспех перекусив в столовой управления, в обед Крымов был в Академии культуры на кафедре этнографии и славянского фольклора.

Картина взору капитана убойного отдела предстала трогательная и даже идиллическая. Ученый средних лет, упитанный, жизнерадостный сангвиник с легкой залысиной энергично уплетал бублик с заварным кремом под черный кофе. Потоки июльского солнца омывали широкую спину этнографа и готовы были безжалостно спалить все бумаги на его столе. Напротив за компьютером сидела прехорошенькая секретарша лет двадцати пяти в приталенном белом костюмчике. Читая с монитора, она машинально отламывала от плитки молочного шоколада квадратики и отправляла их в рот. Где-то народный хор репетировал русскую народную песню «Степь да степь кругом», солист вдохновлял трогательным драматическим тенором.

Крымов закрыл дверь и представился.

– Андрей Петрович? – оживился профессор. – Все правильно? – он взглянул на листок бумаги. – Я записал. Вы говорили со мной: Семен Матвеевич Духоборов.

Девушка отвлеклась, смерила посетителя любопытным взглядом, отломила и чувственно положила на язык очередную дольку шоколада и вновь ушла в чтение. Эти люди не участвовали в перестрелках, не смотрели в лицо смерти, злодеи обходили их стороной за абсолютной ненадобностью. Одним словом, изучай культуру прежних столетий и радуйся жизни, чем работники этой кафедры и занимались.

– Кофе будете? – спросил Духоборов. – Бублик с кремом был только один, – посетовал он, – но сердечно обрадую: есть галетное печенье и остатки кекса с изюмом. Да вы садитесь, садитесь!

– Только кофе, если можно, – кивнул Андрей Петрович и сел напротив ученого. – Буду премного благодарен.

Он полез в папку за снимками.

– Машуля, сделаешь кофеек товарищу следователю? – ласково спросил Духоборов у секретарши.

– Конечно, Семен Матвеевич. – Девушка оставила компьютер и пошла выполнять поручение – привычно щелкнула кнопкой чайника, звякнула чашкой о блюдце, полезла в шкафчик за сахаром.

– Ну-ка, ну-ка, – вытирая салфеткой пухлый рот и толстые пальцы, проговорил Духоборов и устремил зоркий взгляд исследователя на снимки, которые один за другим ложились перед ним на стол. – Так-так-так… Вот даже как? Мама дорогая…

Чувствуя заинтересованный тон ученого, Крымов с нетерпением ждал.

– Да вы издеваетесь, – продолжал Семен Матвеевич. – Держите меня сорок человек… Это что же такое творится?..

– Ваш кофе, – сказала элегантная Машуля, поставив чашку на другой конец стола, и тоже устремила требовательный взгляд на разложенные снимки.

– Благодарю, – кивнул детектив.

Наблюдая за красноречивой реакцией профессора, он уже понял, что пришел по адресу. Риторический вопрос Духоборова окончательно убедил его в этом:

– Это фотомонтаж или я что-то упустил в своей жизни?

– Снимки я сделал три часа назад – совершенно случайно.

– Случайно? – Этнограф и религиовед обернулся к детективу.

– Ну да, что-то подтолкнуло. Все эти рожицы и фигурки на фасаде и крыльце, крючки и загогулины…

– Да это не просто рожицы, фигурки и загогулины. Кстати, под избушкой вы курьих ножек не видели? – хитро улыбнулся Духоборов.

– Да нет. Может, плохо смотрел?

– Очень может быть, Андрей Петрович.

– Если честно, меня интересовал хозяин этого дома. По одному криминальному делу. Тот еще старикан.

– И вы с ним встретились?

– Разумеется.

Улыбка профессора стала еще хитрее:

– Хозяин случайно не с рогами? Не на копытах?

– А должен был?

– Я бы не удивился, Андрей Петрович.

– Кстати, у него пышные седые волосы.

– Во-от, а я о чем вам толкую?

– И ботинок он не снимал. При мне, по крайней мере.

Девушка улыбнулась.

– Видите, – подхватил профессор. – Хитрец ваш хозяин. Да-а, хорош домик! Тут один фасад на докторскую диссертацию тянет. А, Машуля? – обратился он к девушке. – Кстати, моя аспирантка, Мария Рощина.

– Очень приятно, – кивнул детектив.

– И мне, – ответила молодая специалистка.

– Что скажешь, Машуля?

– Круто, Семен Матвеевич, – откликнулась та. – Особенно вон те козлиные морды.

– Да, очень хороши! Представляешь, кто за ними стоит? Какая сила?

– Ага, – со знанием дела откликнулась та, что недавно беспечно, по-девичьи лопала шоколад. – А вот эти четыре лика по кругу? У каждого свое выражение, и все мерзкие. Тоже здорово.

– Просто великолепно! – с истинным наслаждением выдохнул профессор. – Круги языческого ада…

– Ада? – переспросил Крымов. – Расскажите.

– Сейчас-сейчас, всему свое время, – профессор водил пальцем по одному снимку, по другому, то склонялся над фотографиями, рассматривая орнаментальную резьбу, то отстранялся, чтобы увидеть всю картину в целом. – Вот эти четыре физиономии по внешнему диаметру, которые рассмотрела Машуля, – четыре лика славянского бога лжи и обмана, Морока. Слово «морочить», ну, голову, к примеру, от его имени произошло. Это очень хитрый и многоликий бог. Еще он сеет невежество и заблуждения. Сколько людей подвержены его чарам уже тысячи лет! А самое главное, – Духоборов погрозил пальцем, – Морок путает дороги, ведущие к Правде… Чьи символы идут дальше, Машуля, к центру, ну-ка? Луна пожирает солнце. А еще черепа и серп…

– Символ Морены?

– Да! Умница. Мара, или Морена, богиня Зимы и Смерти, уважаемый Андрей Петрович, она же – дочь Кощея. По другой версии – его сестра. От ее имени произошли такие слова, как «мрак», «марево», «мор». Властительница Луны и ночи. Каждый день она пытается погубить Солнце – и впустую. В пору весеннего равноденствия, на Масленицу, славяне сжигали соломенное чучело, изображавшее старуху-злодейку. Это и есть Мара, или Морена! Ее сжигают под пляски и хороводы – так приветствуют весну и новую жизнь.

– Видел, и не раз, – кивнул сыщик.

– Ну, и ближе всех к центру кто, Машуля? Козлиные морды и рога, это – лешие, женщины с рыбьими хвостами – то бишь русалки, губастые уродцы с клыками, они же – вурдалаки, смешные уродцы с мочалками – банники, а вот и главный урод – с веками до самого пола. Его высочество Вий.

– Как у Гоголя? – изумленно спросил Крымов. – Но где?

– Вот! Конечно, все выполнено символично, Андрей Петрович, глаз любителя этого не уловит, но я вижу все, в деталях. Машуля, чья это свита?

– Главного бога нечисти – Чернобога, – ответила девушка.

– Верно, а Вий, кстати, его первый секьюрити. Воевода Чернобога. Веки до пола у него потому, что он ненавидит солнечный свет, еще больше, чем Мара, кстати. «Поднимите мне веки!» – мрачно произнес профессор Духоборов. – Вурдалаки поднимают их, и Вий убивает взглядом.

– А сам Чернобог – он тут есть? – спросил Крымов.

– Нет, как нет Морока и Мары. Они за этим фасадом. Вы там были?

– Был, – кивнул детектив. – Ничего необычного – комнатка, столовая, кажется. Круглый стол, стулья вокруг него, старенькая мебель.

– Ну разумеется, – вкрадчиво улыбнулся профессор. – Обстановка для этого мира, привычная глазу смертных.

– Ваш кофе остывает, – напомнила Машуля гостю.

– О да, будет очень кстати, благодарю. – Он одним махом выпил чашку. – Так где я был, Семен Матвеевич? Поделитесь вашими соображениями. – Сыщик даже руку на грудь положил. – Порог чего переступил? Чем рисковал? Сгораю от любопытства.

– Это вход в обитель зла, Андрей Петрович, – азартно заметил Духоборов. – Вы были в прихожей сей обители.

– Вы серьезно? – поморщился Крымов.

– Я не очень. Но те, кто все это сделал, не сомневались. Они были очень серьезны. Весь фасад этой избы – одно большое послание темным силам: «Я – ваш слуга! Ваш охранитель!» Ворота в другой мир. Только не в горний мир света, любви и благодати, где правит христианский Бог, а в мир тьмы и смерти, где существует своя жизнь, проклятая небом, недоброе царство колдовских заклинаний. Строитель избушки возводил, говоря современным языком, портал между двумя мирами – земным, человеческим, и миром смерти и ночи. И, несомненно, делал он это с соизволения самого князя тьмы.

– Ничего себе, – вырвалось у Крымова.

Профессор кивнул:

– Так и есть.

– Сколько этому фасаду лет?

– Судя по разрушенному орнаменту, истлевшим и осыпающимся фрагментам, лет двести – двести пятьдесят… Что?

Профессор заметил, как его гость кивнул.

– Точно, лет двести пятьдесят, если прикинуть, что его возводили предки нынешнего хозяина. Как он сказал: тут жил еще мой прапрапрадед. Нынешнему хозяину семьдесят лет. Все сходится.

– Это врата, – с пафосом изрек Семен Матвеевич. – Голову даю на отсечение, именно так они его и называли, свой фамильный дом. Да! – Он даже шлепнул себя по лбу. – Но где вы отыскали этот шедевр зодчества? Если всего три часа назад сделали фото?

– Да у нас за городом, за речкой Лиховой, если через мост ехать, там есть село Зырино.

– Знаю такое… И там этот дом?

– Да, у одного очень непростого типа. Но пока умолчу, у кого, это тайна следствия.

– Если тайна, то мы вас поймем. И не обидимся. Да, Машуля?

– Не обидимся, – покачала та головой.

Но, кажется, умная девушка осталась немного разочарованной.

– Когда следствие закончится, очень бы хотелось узнать побольше об этом доме, – добавил профессор.

– Обещаю, – сказал Крымов, – расскажу все, что в моих силах и полномочиях. С подробностями.

– Честно? – спросила Машуля.

– Честнее не бывает.

– Тогда ловим вас на слове, – улыбнулся Духоборов. – Еще кофе? С галетным печеньем? На дорожку? Оно осталось для вас.

– Если еще и остатки кекса с изюмом дадите, на ту же дорожку – тогда останусь, – уверенно кивнул детектив. – А я вам в следующий раз торт принесу.

Фраза «в следующий раз» очень тепло коснулась сердца добродушного профессора и его ассистентки. Кекс оказался очень вкусным, галеты тоже с успехом пошли в дело. Ученые с удовольствием наблюдали, как смогли угодить редкому гостю. Что касалось самого Крымова, то, как он отметил, в компании Семена Матвеевича Духоборова и аспирантки Машули проводить время оказалось очень приятно.

Детектив взял предпоследний ломтик кекса, – последний он решил оставить девушке, – но задумался и так и не съел его.

– Семен Матвеевич, а почему внешний круг злых языческих божеств занимает именно Морок – бог лжи и обмана?

– Хороший вопрос, – кивнул Духоборов. – Мир обманщика Морока – это как предбанник перед самим адом. Морок напоёт вам любые песни, заморочит голову россказнями и отправит вас по тому пути, какой ему укажут силы куда более могущественные. Человека из мира света, если таковой вдруг встретится, которого не собьешь с прямой дороги, Морок заговорит и отправит подальше от своей обители, а другого, кто готов поддаться соблазну, поманит за собой и, потчуя дарами, будет уводить все дальше в чащу и тьму, где несчастного караулят главные силы зла.

– Как интересно, – кивал детектив. – Прямо как в уголовном мире. Честный отойдет в сторону, а ушлый пойдет за своим интересом куда угодно.

– Вам еще чаю подлить, Андрей Петрович? – спросила аспирантка Машуля.

Кажется, страшные рассказы научного руководителя действовали на девушку, как добрая сказка на ночь.

– Да, полчашки, если можно, – кивнул сыщик. – Спасибо, Машенька… Но вы и саму избушку, Семен Матвеевич, назвали предбанником.

– Все верно… – Тот усмехнулся: – Ах, вот вы к чему? Понял…

– Да, кто же тогда сам хозяин избушки?

– Догадаться нетрудно, правда? Если пофантазировать.

– Сам Морок? А ведь он заговаривал мне зубы, этот чертов старик, ужом извивался. Многое наплел…

– Ну, я бы не стал все воспринимать так прямолинейно. Я вам рассказываю миф, сказку, фантазию, как видели мир наши пращуры. А вы были в гостях у реального, живого человека. Вот бы посмотреть на его фото, да, Машуля?

– Ага, – запивая шоколад чаем, оживленно кивнула та. – Было бы круто.

Крымов размышлял недолго.

– Легче легкого, – вдруг азартно сказал он, набрал строку в айфоне и протянул аппарат Духоборову. – Сами найдите его, Семен Матвеевич, посмотрим, как у вас с интуицией.

– Вы это серьезно?

– Берите, берите…

Профессор аккуратно взял из рук сыщика айфон, вопросительно прочитал:

– Коллектив театра кукол «Лукоморье»?

– Он самый. Групповой снимок. Выбирайте нашего героя.

– А можно я тоже? – вопросительно вскинула бровки Машуля.

– Разумеется, Машенька. Помогайте шефу.

Она быстро встала, обошла столик и склонилась за спиной научного руководителя.

– Что думаешь, Машуля? – заинтригованно пробормотал Духоборов.

– Еще не всех просмотрела, Семен Матвеевич.

Крымов наконец-то положил кусочек кекса в рот и неторопливо запил его чаем.

– Дамы не в счет, – предупредил детектив.

– Ну, Машуля?

– Так-так-так…

– Я уже его нашел, – уверенно сказал профессор.

– Этот? – Девушка указала пальцем на экран.

– Он самый, – кивнул Духоборов. – Ты молодчинка.

– Еще бы! – гордо откликнулась девушка.

– Нашли? – удивился Крымов. – Оба? Покажите для начала…

– Конечно. – Профессор повернул айфон к его владельцу: – Этот?

Усмешка недоумения вырвалась у детектива.

– Так это он, Андрей Петрович? – вслед за руководителем спросила Машуля. – Не томите.

– Да вы просто Пинкертоны, – все еще недоумевая, ответил сыщик. – Как вы догадались? Семен Матвеевич? Машенька?

– Старый, худой, седой, как лунь, длинный, как жердь, – стал загибать пальцы Духоборов. – Глубоко посаженные глаза, густые седые брови, хитрый взгляд, как у опытного лиса, лукавая улыбка с чувством превосходства над всеми остальными, но не напоказ, длинные пальцы, как у карточного шулера…

– Круто, – кивнул детектив. – А вы как догадались, Машенька?

Девушка пожала плечами:

– Просто интуиция. Как вы и хотели.

– К нам на полставки пойдете работать? – спросил Крымов. – Вместе? Из вас бы получилась отличная команда.

– Подумаем, – ответил Духоборов.

– И все-таки я не понял, там целая толпа, много мужчин, один главный режиссер с бешеными глазами чего стоит…

– Видите ли, Андрей Петрович, Морок – бог-обманщик, бог-лукавец, злой фокусник, прототип старого шулера, в пальцах которого колода оживает – перелетает гармошкой из одной руки в другую, и вскрывается любая карта, которую вы назовете. Этот ваш длинный седой старик идеально подходит для этой роли.

– Очень даже может быть, – заинтригованно кивал детектив.

– Но есть еще одна хитрость, о которой я не сказал ни вам, ни Машуле. Сам решил разыграть вас.

– Разыграть? – поднял брови Крымов.

– Именно. – Духоборов вскинул указательный палец. – Сейчас. – Он встал, подошел к книжному шкафу, вытащил с нижней полки большой альбом и вернулся с ним за стол. – «Древние славянские боги, владыки земли, неба и подземного царства», – прочитал, как заклинание, профессор, положил фолиант перед собой и накрыл рукой. – Альбом издавался у нас в городе три года назад.

– А-а, – вспомнила Машенька, – вы же были его редактором, да?

– Именно так. Меня пригласили как специалиста отредактировать тексты, – объяснил он Крымову. – А заодно дать оценку рисункам – не слишком ли разыгралось воображение у художника? Умники! Как будто я с этими богами на брудершафт пил. На обложке Ярило – очень неплох, кстати. Итак, содержание… – Он перевернул альбом. – Вот оно. Раздел «Злые боги». Морок идет под номером «восемь», – пояснил Духоборов. – Страница «сто пятьдесят пятая». Вот и сам бог лжи и обмана – Морок.

– Ух ты! – воскликнула за спиной профессора Машенька так, словно сделала открытие. – Похож!

– Еще как похож, – согласился Духоборов. – Длинный, худой, с седыми волосами до плеч, борода лопатой, брови, как тучи, с глубоко посаженными лукавыми глазами. В подпоясанной до пят рубахе. Босой. Прошу вас, Андрей Петрович, даже внешнее сходство – и то есть.

– Невероятно, – пробормотал сыщик. – И впрямь похож. Только прическа и одежда разные, а все остальное – как две капли воды. Как будто родственники.

– И близкие, между прочим, – улыбнулся профессор.

– Но как такое может быть?

– А это уже надо у художника спрашивать, – резонно ответил Духоборов. – Валентин Иванович Заточин, книжный график, член Союза художников России. Звоню?

– Разумеется.

Профессор набрал номер.

– Алло, Валентин Иванович? Приветствую, Семен Духоборов. Да все нормально, спасибо. А сам как? Ну слава богу. Мне проконсультироваться нужно. Да. В нашей книге «Славянские боги» есть твой рисунок бога Морока. Так вот, хочу узнать, ты его сам выдумал или был прототип? Очень нужно знать. Видел человека, похожего на твоего Морока, один в один. Представь себе! Как звать – не знаю. Ага, ага… Так был прототип? – Духоборов перехватил требовательный взгляд детектива. – И кто он, если не секрет? Секрет? Ну мне-то скажи. Я – молчок. Честное благородное. Так, так… Это прямо когда мы над книгой работали? Ясно. – Он внимательно слушал товарища. Только взгляд самого Духоборова вдруг стал тревожным. – Да-а, ну ты даешь! И он так ничего и не узнал, твой коллега? Нет? Ловок ты, брат. Хитер. Ну так и что же? Искусство требует жертв. Главное, образ получился. Зацепил ты его, из тьмы столетий вытащил…

Еще несколько дежурных фраз, добрых пожеланий, и профессор распрощался с товарищем.

– Ну, и что? – вопросил Крымов.

Духоборов только покачал головой.

– Семен Матвеевич, мы с Андреем Петровичем умираем от любопытства, – поторопила научного руководителя Машенька. – Вам нас не жалко?

– Круг замкнулся, – ответил Духоборов. – Валентин Иванович Заточин три года назад был в гостях у одного своего коллеги – его пригласил их общий знакомый, тоже художник. На стене в мастерской висела старинная фотография, еще девятнадцатого века. На стуле, на крыльце срубового дома, сидит бородатый старик, похожий на жердь. Мрачный, хитрый, словно сторожит кого-то. Как паук в центре своей паутины. Описывать его смысла нет – он на гравюре, один в один. Как сказал Валентин, лучше персонажа и придумать невозможно. Стопроцентный Морок. Пройти мимо него было бы преступлением. Когда хозяин мастерской и друг Заточина ненадолго вышли, он взял телефон и сделал пару снимков. Облегчил себе работу.

– И где находилась эта мастерская? – спросил Крымов.

– В нашем театре кукол «Лукоморье», – хитро прищурив глаза, ответил профессор. – А хозяином мастерской был гениальный, как о нем говорят, кукольник Савва Андронович Беспалов. Иначе говоря, хозяин дома на отшибе, где вы были сегодня, человек, которого мы с Машулей так легко узнали в толпе коллег-театралов. И, как я понимаю, потомственный жрец бога Морока в современном мире. Хороша сказочка у нас вышла?

– Супер, – выдохнул детектив.

Вскоре Андрей Крымов распрощался с очаровательными людьми, так много знавшими о силах тьмы, и устремился дальше по узкой тропинке следствия, которую так неожиданно заволокло сумраком, а на горизонте уже вспыхивали молнии и катились по небу раскаты отдаленного грома.

2

Следователь Крымов припарковался у большого городского сквера, вошел под зеленые своды, отыскал свободную лавочку в тени, взял айфон и нырнул с головой во Всемирную сеть. Его интересовало все, что касалось театра кукол «Лукоморье», за исключением самих спектаклей. Особенно его увлекла история театра после появления в нем художника-декоратора, кукольника Саввы Андроновича Беспалова.

Там, где следователю Крымову не хватало официальной информации, он пользовался инсайдерскими источниками. Сделал пяток звонков знакомым сыскарям, которые были в теме, и яркие лучи информационных прожекторов щедро осветили темные островки мертвой зоны истории «Лукоморья» последних пятнадцати – двадцати лет.

До появления в театре кукол Саввы Беспалова «Лукоморье» представляло собой убогое скучное заведение, настолько серое, что его ленились критиковать даже местные журналисты. Оно посыпалось еще в годы перестройки. Зрители тосковали на премьерах, зевали взрослые, дети от скуки грызли ногти и безразлично пускали слюни, а то и ревели, глядя на бездушных говорящих истуканов. Появляющихся из-за ширмы кукол, способных нанести ребенку душевную травму на всю оставшуюся жизнь, хотелось собрать в одну кучу и предать, как еретиков, огню, заодно линчевать режиссера и актеров, а художника по куклам просто утопить в ближайшей луже. И таковая, кстати, имелась, прямо напротив театра, потому что никто не хотел выделять деньги на перекладку асфальта рядом с «Лукоморьем». Кстати, как и на ремонт самого здания. Руководство театра постоянно менялось, одни сразу уходили в запой, другие пытались продать последний инвентарь, – актерский состав и художественно-технический персонал не отставал от административного. Почему сие заведение не закрыли, одному Богу ведомо. Видимо, галочка, что театр кукол в городе существует, все-таки играла какую-то роль.

Так продолжалось до тех пор, пока в кресле главного режиссера не появился опальный руководитель, персона нон-грата в театральном мире, режиссер Ярополк Иванович Песняков. В узком кругу административной номенклатуры и творческого истеблишмента хорошо знали: Ярополк Иванович, человек одаренный, был предан анафеме за откровенный разврат и черные загулы, использование для закулисного беспредела высокого служебного положения и даже попытку одновременно взять силой двух танцовщиц-близняшек, судя по их гневным заявлениям. Надо заметить, что с такой удалью Ярополк Иванович Песняков самоутверждался на должности режиссера преуспевающего мюзик-холла и поэтому привык работать с живыми людьми, в основном с кордебалетом. Но чтобы не сесть в тюрьму, согласился в одночасье бросить свой маленький эдем, переехать в другой город и возглавить отряд героев и героинь из папье-маше и кучи тряпок. Из «Лукоморья» как раз сбежал очередной режиссер, и администрация города решила закрыть глаза на прошлые подвиги гениального Песнякова. «С такими не забалуешь, – изрек варяг Ярополк Иванович, оглядев новых крашеных подчиненных, наводивших своим обликом смертную тоску даже на уборщицу. – Эти не спляшут и не споют, даже полкило коньяка с ними не раздавишь. Что ж, декабристы и не такое в Сибири терпели».

Так сошлись звезды, что в это же самое время из другого города на должность Карабаса Барабаса театра «Лукоморье» – почетное место директора – напросился еще один незаурядный человек: Альберт Карлович Цоколь, которому за хищения и растраты на крупном мясокомбинате по нескольким уголовным статьям светил гигантский срок. Отсидев его, он мог выйти глубоким стариком в почетном маразме, разок взглянуть на солнце, пустить слезу о бесцельно прожитых годах и упокоиться с миром в доме престарелых, совершенно не помня, куда припрятал нажитое добро. Но были варианты – отдать все, и даже больше, покаяться и начать новую жизнь с посохом и сумой. И, разумеется, с гениальными навыками делать деньги почти что из воздуха.

Что могло дать такому человеку, как Альберт Карлович Цоколь, место директора в кукольном театре, не знал даже он сам, но согласился. «Поживем – увидим», – резонно решил Цоколь. Наконец, не всякий день большим мореплавателям, первооткрывателям островов и континентов фортуна предлагает счастливый попутный ветер. Иногда стоит посидеть на берегу, выкурить трубку, дать команде заштопать порванные во время шторма паруса, сбить ракушки с днища судна, залатать бреши и поправить руль, а там видно будет. Горизонт всегда принадлежит смелым и отчаянным капитанам. Дайте только срок!

Изучая историю местного театра кукол, складывая из пазлов общую картину, детектив Крымов то и дело смеялся и недоуменно качал головой. Это же надо, люди, за которыми он охотился всю сознательную часть своей жизни, чтобы надеть на них наручники и отправить в тюрьму, не просто расхаживали на свободе, а руководили театром, и не простым, а детским. И что самое важное – в высшей степени успешным.

Крымов узнал многое из жизни «Лукоморья», но отдельные фрагменты так и остались за кадром. Например, творческий поиск и решение первоочередных задач по выживанию, в которые с головой ушли два одаренных руководителя. Убедительные идеи и ценные предложения, перспективные проекты и сногсшибательные планы сыпались с их стороны, как из рога изобилия, но этого было мало. Долгожданной химической реакции пока не происходило. Чудо оставалось только в задумке. Был гениальный коммерсант, но не имелось товара, который можно пустить в оборот. Был талантливый режиссер, всей душой готовый к творческому поиску, но скучное папье-маше убивало всякую инициативу.

Выпив недорогого коньяка, какой два корифея в изгнании могли себе позволить на муниципальную зарплату, они смело перешли красную черту, сбросили оковы и дали волю фантазии. В ту бурную ночь Песняков предложил Цоколю переформатировать театр кукол в гламурное варьете «Лукоморье». Звуки канкана и стройные ноги, вылетающие из пышных юбок, да под веселые взвизги, готовы были взорвать его сердце. Цоколь не остался в долгу и пошел еще дальше: а почему бы не открыть при варьете «Лукоморье» образцовый ресторан «Кот ученый», спортзал «Тридцать три богатыря» и устроить полулегальный дом свиданий «Русалка»? Наконец, решили оба, можно просто забыть о театре и сдать само здание под скромный торговый центр. Да хотя бы под один большой гастроном! Но трезвое утро обнесло их, как ловкий вор-карманник уличного раззяву. Одно только слово «тюрьма» на рассвете сокрушило все их грандиозные планы. Пришлось опохмелиться остатками вчерашнего коньяка, отринуть фантазии и начинать жить заново.

Но ни Ярополк Иванович Песняков, ни Альберт Карлович Цоколь пока не знали, что их счастье уже рядом, плоды долгожданной «химической реакции» уж готовы обеспечить их требовательную зрелость и не менее придирчивую грядущую старость.

Все в том же судьбоносном году порог их театра переступил таинственный незнакомец лет пятидесяти пяти, высокий и худой, как жердь, с пышной седеющей шевелюрой и глубоко посаженными проницательными глазами. В руке он держал большой старомодный чемодан с поперечными перекладинами.

– Вы – экстрасенс? – в шутку спросил Песняков.

– Нет, – поправил коллегу Цоколь, указав глазами на чемодан. – Он – фокусник, иллюзионист, черный маг. Или старьевщик?

Но пронзительный насмешливый взгляд незнакомца отбил у обоих охоту строить дальнейшие предположения и тем более острить.

– Я – тот, кто вам нужен, кого вы ждали, как бедняки мессию, – ответил гость. – Я – Кукольник.

Можно добыть тонну урановой руды и играть ею в футбол, рискуя лишь одним – чуток облучиться, но стоит эту руду обогатить и соорудить бомбу – в ваших руках появится страшное оружие, способное сносить с лица земли целые города.

Гость без предупреждения положил чемодан на стол директора театра, щелкнул замками и открыл прочную крышку. Два корифея, не сговариваясь, привстали и заглянули внутрь. В футляре из поролона лежало практически живое существо – золотоволосая девочка-кукла в голубом платье. Она смотрела ясными синими глазами на двух потерявших дар речи мужчин и ласково улыбалась, словно говоря: «Ведь я красавица, правда?».

– Знакомьтесь, это Алиса, – сказал гость. – Плод моих рук – моя девочка, моя дочка. Стальная шарнирная основа, пластмасса и силикон. «Живые глаза» с фабрики протезной офтальмологии. Алиса хочет играть в вашем театре, как и другие мои детки, – гость достал из кармашка чемодана цветной снимок и положил на стол. – Вот групповое фото. С ними я познакомлю вас позже. А теперь скажите: вы хотите вдохнуть в ваш театр новую жизнь? – спросил он. – Полететь к заоблачным далям? Поразить мир? Потрясти небеса? Стать богатыми и знаменитыми? Ну, хотите?

– Хотим! – горячо и в унисон, отчего-то шепотом, будто поверяли гостю великую тайну, ответили Песняков и Цоколь.

– А как вас звать, коллега? – спросил режиссер.

– Зовите меня просто «Волшебник», – ответил тот. – Шучу, это было бы слишком высокомерно с моей стороны. Савва Андронович Беспалов, художник-декоратор, к вашим услугам.

– Но как вас занесло именно к нам? – поинтересовался директор.

– Решил начать жизнь с чистого листа.

Песняков и Цоколь многозначительно переглянулись.

– Как мы вас понимаем, – усмехнулся местный Карабас Барабас.

Круглая плоская землица, именовавшаяся театром-кукол «Лукоморье», с трудом держалась на двух китах, то и дело давала крен, раскачивалась, вот-вот могла завалиться и утонуть, но подплыл третий кит и подставил спину.

С этого дня колесо фортуны закрутилось так быстро и в столь выгодном для театра направлении, что директор и режиссер только диву давались. Неожиданно у них появился широкий фронт работы. Совсем недавно Савва Беспалов создал уникальную коллекцию кукольных героев для сказки «Алиса в Стране чудес». С этой постановки и решили начать. Вначале удивительные куклы были показаны в министерстве культуры области, о чем немедленно написали все газеты, затем такую же презентацию устроили в известном коммерческом банке, с директором которого дружил мэр. Тут подбросили денег, там насыпали. Пригласили молодых талантливых актеров, еще не испорченных конвейером ролей и текучкой кадров, всей душой желавших творить, стать увиденными и услышанными.

Цоколь тащил деньги, откуда только мог, как тащит заботливая птица корм в гнездо с орущими голодными птенцами; Песняков, забыв о выходных, позволил увлечь целиком себя «кукольной» Мельпомене. Он вошел в такой раж, что во время репетиций ругался и спорил с куклами, забывая, что за перегородкой ими управляют живые люди. Не было ни одного учебного заведения в городе, где бы накануне премьеры не висела афиша будущего спектакля. Билеты продавались везде, контрамарки щедро раздавались в ответственных учреждениях.

До премьеры оставались сутки, когда в кабинет директора поздно вечером вошел неприметной наружности человек, сел напротив Альберта Карловича Цоколя, достал блокнот и сказал:

– Как вы и предполагали, биография этого господина заслуживает особого внимания.

– В этом я даже не сомневался, господин Пушкарев, – кивнул директор. – Такие подарки за красивые глаза на голову не сваливаются. Так кем он был в прошлой жизни?

– Кем был в прошлой жизни, – интригующе улыбнулся частный сыщик, – он вам уже сказал: волшебником. Но от себя я добавлю: злым волшебником.

Цоколь сложил руки на столе, сцепил пальцы в замок и устремил на посетителя испытующий взгляд:

– Я вас внимательно слушаю, господин Пушкарев.

Отчет частного сыщика, деловито шелестевшего исписанными страницами блокнота, заслуживал внимания. Савва Андронович Беспалов родился в их городе, в семье талантливой драматической актрисы Жанны Стрельцовой, красавицы, восходящей примы, урожденной ленинградки, и художника-пейзажиста Андрона Беспалова, выходца из пригородного села Зырино. Конфликт гордячки Жанны Стрельцовой с партийными органами и руководством театра сломал карьеру на самом взлете, а постоянные романы на стороне разрушили и ее брак. Савве было двадцать, когда его мать умерла от злоупотребления алкоголем, отец, брошенный ею, покончил жизнь самоубийством еще раньше.

– Мрачная история, – заметил Цоколь.

– Самое интересное впереди, – ободрил его невзрачный Пушкарев. – След за ним тянется, как за крокодилом – кровавый черный.

В двадцать лет Савва Беспалов уехал в Москву и поступил в ГИТИС, где решил получить профессию театрального художника. Там за ним и закрепилось прозвище «Кукольник». У Саввы было всепоглощающее хобби – изготовление уникальных, и по внешности, и по каркасу, высокохудожественных кукол, часто повторяющих внешность известных киноактрис или его однокурсниц. Вначале это забавляло девушек, но когда одна кукла сломалась, а на следующий день ее прототип сбила машина, Савве запретили делать копии. А когда еще одна из однокурсниц, особенно близкая к нему, покончила жизнь самоубийством, все стали избегать его компании. Он будто притягивал беду.

После окончания института Савва Беспалов перебрался на родину матери в Ленинград и поступил на работу в кукольный театр, где снова поразил всех своими шедеврами, которые раз от раза становились все более совершенными. И все было бы здорово, если бы через несколько лет его негласно не обвинили в смерти одной молодой актрисы. Они много времени проводили вместе, им приписывали серьезный роман и уже пророчили свадьбу, когда они исчезли на неделю из поля зрения своих друзей. Как сказали: уехали на дачу к знакомым. А когда вернулись, молодая актриса была сама не своя. Она походила на лунатика. Через несколько дней спятившая актриса вскрыла себе вены. С Беспаловым, которого и так считали странным типом, перестали общаться практически все, что заставило его оставить и театр кукол, и северную столицу – попросту исчезнуть.

Он появился лет через десять в одном из сибирских драматических театров, где история повторилась один в один с еще одной молодой актрисой. Полная невменяемость, дикие истерики и самоубийство – на этот раз петля. Впрочем, в театральной среде, полной эмоций и перевоплощений, такой исход жизни явление не самое редкое. И все бы ничего, но перед трагедией у актрисы завязалась близкая дружба и тесные контакты с художником Беспаловым. На него показывали пальцем, за его спиной шептались, но вина его опять не была доказана, и вновь, не выдержав преследования, он исчез со всех радаров в неизвестном направлении. Пока не появился в своем городе и не переступил порог театра кукол «Лукоморье».

– Это лишь то, Альберт Карлович, что мне удалось разузнать в такие короткие сроки, – в заключение сказал частный сыщик. – Дали бы еще время, поехал бы по городам и весям и много чего выведал.

– Да, знаю: дьявол кроется в деталях. Но объект вашего внимания – наш бесценный компаньон, и мы обойдемся тем, что есть. Спасибо, господин Пушкарев, – кивнул Цоколь, – вы хорошо поработали, – он достал из ящика стола конверт и протянул его гостю: – Ваш гонорар. – Директор загадочно вздохнул: – Все мы не без греха. Покопайся в любом из нас – столько белых косточек по дороге увидишь. А надо ли? Мы не налоговая и не аудит. Очень надеюсь, – его тон нарочито изменился, – что этот диалог и все подробности останутся строго между нами.

– Разумеется, – ответил частный сыщик. – Я – профессионал.

На том они и распрощались. Через час вернулся с репетиции Песняков, раскаленный от эмоций, пышущий жаром, как только что закипевший самовар.

– Ну, был? – спросил он, плеснул себе коньяку и повалился в кресло. – Твой сыскарь?

– Был, – тоже налил коньяку Цоколь.

– И что? – чувствуя особый тон коллеги, подозрительно спросил наэлектризованный новаторскими идеями художественный руководитель театра «Лукоморье».

– Много чего.

– «Их ищет милиция»? – мрачно пошутил Песняков.

– Почти что так, – кивнул Цоколь.

Он все обстоятельно и в деталях пересказал компаньону. В конце повествования Песняков, уже сидевший напротив режиссера, звонко цокнул языком и осушил бокальчик.

– Я зауважал его еще больше. Вот ведь тип! Мистер Икс, блин. Что будем делать?

– То, что и делали весь этот месяц – ковать железо, пока оно горячо. Перед истеричками-театралками, которые вешаются и режут себе вены направо и налево, у меня есть преимущество: я – грубый материалист, не верю ни в Бога ни в черта, а вот в успех выгодного предприятия верю, и еще как! У нас премьера на носу – и на эту карту мы поставили наши жизни. – Цоколь разлил коньяк по бокалам. – Все мы не без греха, и даже если наш коллега, по его личному мнению, заключил контракт с князем тьмы, мы простим ему эту маленькую шалость. – Он поднял свой бокал. – Нам нужен успех, как воздух! Будем, Ярополк Иванович.

Песняков живо прихватил свой:

– Будем, Альберт Карлович.

Успех эпического масштаба, подобно гигантскому цунами, поднял трех китов «Лукоморья» и в одночасье вынес их на театральный Олимп. Премьера «Алисы» прошла в полной эйфории, взявшей в плен зрительный зал, и закончилась под оглушительные аплодисменты. Детки восторженно отбивали ладошки, их родители не менее восторженно плакали, комиссия от городской администрации сдержанно ликовала. Буквально все в этот воскресный день оказались свидетелями рождения нового кукольного тетра. Только фотосессия с Чеширским котом, от которого не отходили дети и едва не прикончили его ласками, заняла более часа.

Банкет для администрации вышел не менее душевным. Все восторгались администраторскими способностями директора Цоколя, новаторством режиссера Песнякова, но более всего очеловеченными, почти живыми куклами художника Беспалова. Одним словом, три кита «Лукоморья» в этот день стали заслуженными героями своего города, к тому же на банкете они предложили министерству культуры такой репертуар на пару-тройку лет, от которого отказаться было бы преступлением, в первую очередь перед детьми.

В ближайшей перспективе «Лукоморье» ожидали гастроли по стране и миру, нескончаемые интервью, театральные премии, успех у маленьких и больших зрителей. А также десятикратное увеличение бюджета и щедрая спонсорская поддержка, о чем больше всех пекся старательный Альберт Карлович Цоколь. «Кто бы мог подумать, что детки могут оказаться золотым дном, – расчувствовавшись, сказал он на одном очень узком застолье. – Думаю – и плачу. Век живи – век учись!» Еще одного девиза придерживались три кита неукоснительно: не суй свой нос в чужой вопрос. Все они были не без греха, у каждого рыльце в пушку, и потому они не вызывали друг друга на сердечное покаяние даже во время товарищеских пирушек.

…Когда сыщик Андрей Крымов оторвался от айфона, то убедился, что в свои права вступает вечер. Яркое солнце набирало насыщенный розоватый свет и медленно клонилось к многоэтажкам за парком и площадью.

Только часть информации дошла до Андрея Крымова, но и ее было достаточно. Например, несчастье с двумя студентками ГИТИСа, внезапное помешательство и смерть ленинградки Оксаны Никаноровой, а спустя годы – артистки сибирского театра драмы Веры Осокиной. Они были близкими подругами кукольника Саввы Беспалова. Но, как оказалось, существовала и еще одна жертва – Любовь Селезнева, совсем молодая артистка театра кукол «Лукоморье», что сошла с ума десять лет назад, была отправлена на лечение в местную психиатрическую больницу, а оттуда полностью разбитой калекой ее забрали на домашнее попечение несчастные родители. Ведь что может быть ужаснее, чем ухаживать за дорогим человеком – своим ребенком! – который тебя даже не узнаёт. Этой Любови Осокиной, как сказал один доброжелатель, очень много внимания уделял главный художник театра – кукольник Савва Андронович Беспалов.

Детектив набрал номер, задал абоненту несколько коротких вопросов, получил ответ и заторопился к машине.

3

Вскоре он остановил автомобиль у стеклянной витрины и дверей кукольного театра «Лукоморье», пестривших афишами. Директор Альберт Карлович Цоколь, которому только что позвонил следователь по особо важным делам, был готов ответить «на пару вопросов», как его строго предупредили – исключительно в секретном режиме.

– Меня интересуют три женщины, актрисы, которых в разное время постигла трагическая судьба, – с ходу начал Крымов. – А именно: Оксана Никанорова, Вера Осокина и Любовь Селезнева… О, Альберт Карлович, я вижу перемены в вашем лице. Значит, попал в точку.

– Я так похож на открытую книгу, товарищ капитан?

– Нет, просто я хорошо знаю свое дело.

– Ясно. Дальше.

– Допускаю, – продолжал детектив, – что о судьбе Никаноровой и Осокиной вам известно мало, могу даже предположить, что неизвестно вовсе, но о Любови Селезневой вы должны знать практически все. Вы принимали ее на работу, были свидетелем ее творческого роста, а также дружбы с кукольником Беспаловым, да-да, именно так. И вы же отправили ее в тяжелейшем состоянии в психиатрическую лечебницу.

– Вы правы, Андрей Петрович: я ничего не слышал о Никаноровой и Осокиной, зато почти все знаю о Любови, нашей Любочке, которую мы потеряли безвозвратно. Увы, чудовищная трагедия! Для нее самой, для нашего театра, для ее родителей.

– Ну, для нее самой вряд ли, – кажется, она неспособна оценить всю тяжесть утраты, потому что находится в абсолютно невменяемом состоянии.

– Видите, вы знаете даже больше, чем я. Скажу к своему стыду, что уже несколько лет не интересовался состоянием Любочки. Время неумолимо: разрыв между нашей бывшей звездочкой и театром превратился в пропасть.

– Ваша забота о Любочке в ее нынешнем состоянии меня не касается. Это дело вашей совести. Зато касается другое. Всех трех женщин объединяло одно: тесное знакомство с вашим коллегой и товарищем по театральной удаче – Саввой Беспаловым.

Цоколь упрямо замычал и отрицательно покачал головой:

– Тут я вам возражу. У Саввы Андроновича были тесные знакомства со многими нашими артистами. В том числе артистками, – многозначительно добавил он. – А как же иначе? Он создавал уникальные куклы, почти живые, а наши артисты наделяли их душой, голосами, характером, темпераментом. С подсказки режиссера, разумеется. Они работали в прочной связке с утра до ночи и добивались совершенства.

– Так старательно добивались, что девушка спятила и превратилась в животное?

– Фу, как грубо, – поморщился Цоколь.

– Зато правда, – резюмировал Крымов.

Пикировка напористого сыщика и директора театра могла перерасти в дуэль, но не успела.

– Мы могли бы заглянуть в его мастерскую? – спросил гость. – Ту, что здесь, в «Лукоморье»?

– А у вас есть ордер?

– Могу позвонить, и ордер привезут, без вопросов. Я же у вас не прохлаждаюсь, уважаемый Альберт Карлович. Не даром трачу время. Ваш кукольник мне нужен постольку-поскольку. Я расследую гибель известного бизнесмена Павла Оскомина, его жены и водителя. Возможно, вы видели в новостях, как пылал их загородный особняк. Одна из подозреваемых – дочь бизнесмена, спятившая девочка Женя, она сейчас лежит без сознания в отдельной палате, в той же больнице, куда десять лет назад попала и ваша актриса Любочка Селезнева. Все дело в том, что последние полтора месяца Женечка не расставалась с куклой, которую бизнесмен Оскомин заказал у вашего Саввы Беспалова… А теперь вы побледнели, Альберт Карлович!

– И есть, отчего, – тяжело покачал головой Цоколь, – этот Оскомин, посетив персональную выставку Саввы Беспалова у нас в фойе на втором этаже, пришел ко мне. Он решил заказать для своей дочки куклу, похожую на Аленушку. Вы об этой девочке говорите?

– Именно о ней.

– Его отправила ко мне наша дежурная, кстати.

– Так-так.

– Я позвонил Савве, сказал, что есть заказчик, тот озвучил сумму, она этого богача Оскомина устроила, и я дал ему адрес Беспалова. Он живет за городом…

– Я знаю, где живет ваш Беспалов – сегодня утром был у него. Сидел в саду, а потом увидел у себя за спиной злобного юношу Гришаню с топором.

– Это был его ученик?

– Точно. Милые люди, если отбросить разные «но». А если их оставить, то картина вырисовывается совсем другая. Присутствие в доме Оскоминых куклы вашего гения Саввы Беспалова превратило девочку Женю в монстра. Не сразу – день за днем. Закончилось все тем, что она полоснула мачеху столовым ножом по руке, а хотела по шее, кстати. В клинике для душевнобольных огрела пожилую нянечку по голове уткой и вырубила ее, затем отравила охранника снотворным, которое украла в той же больнице, и сбежала со своей ненаглядной куклой.

– Шустрая девочка.

– Особенно в компании со своей «подружкой». Именно в этот вечер и были убиты отец Жени и ее мачеха: отец – застрелен, мачеха сброшена с лестницы, вместе с ними убит и шофер, а дом был сожжен. Огромный особняк! Я нашел Женечку спустя пару дней на вокзале в бессознательном состоянии, в обнимку с проклятой куклой Лилит. А в ее рюкзачке лежали украденные из дома Оскоминых драгоценности и деньги. Хорош ребус?

– Да уж, Андрей Петрович, а я когда-то думал, что это моя жизнь чрезвычайно сложна!

– Вот-вот. И теперь мы все ждем, когда же наша маленькая разбойница очнется. Вдруг она прольет свет на трагедию в поместье «Павловский дворец», в поселке Серебряный ключ? Но если вспомнить, что случилось со знакомыми Саввы Беспалова, питеркой и сибирячкой, у меня все меньше надежды на то, что Женечка Оскомина заговорит. Разве что случится чудо… Ну, так покажете мне его конуру? Вашего Саввы? Даю слово, ничего не буду трогать руками.

– Идемте, – согласился директор театра.

Как видно, он понял, что по-другому от назойливого детектива ему не отделаться. Количество преступлений и криминальных загадок, превратившихся в грозовую тучу над крышей театра, тоже сделало его сговорчивее.

Мастерская находилась на нулевом этаже. Директор Цоколь взял в дежурной ключи, и они спустились по лесенке, Альберт Карлович отпер дверь и включил свет.

– Сейчас он бывает здесь очень редко, – сказал директор. – Смотрите, наслаждайтесь.

В мастерской пахло старой краской и клеем. Кругом лежали заготовки кукол, по стенам были развешаны эскизы на картоне и бумаге. Окна полуподвального этажа, срезанные наполовину, открывали асфальт обширного двора. Крымов со знанием дела осмотрелся. Фотография висела над большим рабочим столом кукольника. Он подошел как можно ближе, вытянул шею.

– Вижу, вы нашли, что искали, – догадался Цоколь.

– Нашел, – подтвердил детектив.

– Это какой-то его предок, – равнодушно бросил директор театра.

– Догадываюсь.

– Очень мрачный старик.

– Чрезвычайно мрачный.

– Посветите мне, будьте так любезны.

– Зажгите настольную лампу.

– Я обещал ничего не касаться руками.

– Зажгите – не валяйте дурака.

– Нет, я держу слово.

– Хорошо. – Альберт Карлович подошел к столу, включил настольную лампу, взял ее за ребристую шею и направил поток света на старинное фото под стеклом в деревянной рамке.

Только теперь Крымов увидел все в деталях. Этот дом был еще молод и крепок. Старик с окладистой бородой, сидевший в центре крыльца на стуле, с посохом в руке, и впрямь как будто караулил кого-то, поджидал, как паук в центре паутины ждет свою жертву. А от крыльца расходилась деревянная резьба, еще не ветхая, не одряхлевшая, не осыпающаяся. Пусть нечетко на этой фотографии, но она открывала знакомые круги ада: внешний бога-обманщика Морока, средний – богини-убийцы Мары и внутренний – его величества Чернобога, хозяина подземного мира, владыки Обители зла, вождя леших, русалок и вурдалаков.

– Классное фото, – сказал Крымов. – Лампу держите ровнее.

– Слушаюсь и повинуюсь.

– А ну-ка…

Сыщик достал айфон и сделал несколько фотографий.

– Вы не говорили, что будете снимать.

Директор поставил лампу на место.

– Я обещал, что ни к чему не притронусь руками, – миролюбиво напомнил детектив.

– А, делайте что хотите, – махнул рукой Альберт Карлович Цоколь и отвернулся. – Хоть всю мастерскую общелкайте. Я после ваших рассказов про девочку Женю с ножом в руках все равно теперь не усну, хоть пол-упаковки снотворного выпью.

Когда они поднимались по лесенке, детектив попросил:

– Покажите мне галерею ваших гениев.

– С удовольствием.

Через минуту он смотрел в лукавые глаза еще моложавого Саввы Андроновича Беспалова, – тут ему было чуть за пятьдесят. Крымов и сам усмехнулся, вспомнив реплику профессора Духоборова: «Как я понимаю – это потомственный жрец бога Морока в современном мире». Достал айфон и сделал фотоснимок.

– На всякий случай, – пояснил он директору театра. – Для нашей галереи подозреваемых в УВД.

Глава вторая

В паутине лжи

1

Когда Андрей Петрович звонил из машины еще одному человеку, он был особенно настойчив. Время выдалось позднее, ситуация непростая. И когда ехал к этой женщине, испытывал определенную неловкость. Но дело есть дело, оно не могло ждать до завтра. Ему нужно было именно сегодня увидеть всю картину целиком.

По дороге он вновь думал о Лике, свидание с которой так легкомысленно упустил. И почему он такой упертый? На что променял объятия прекрасной девушки, которая сама так охотно потянулась к нему? Ведь будет жалеть – ворочаться сегодня ночью в кровати и жалеть.

Вот и нужный дом – хрущёвка в рабочем микрорайоне. Первый подъезд, третий этаж. Шаркающие торопливые шаги за дверью, три щелчка в замке, щеколда.

Корочки сыщик приготовил заранее.

– Капитан Андрей Крымов, – представился он.

– Проходите.

Бывают люди со скорбными лицами – они скорбят, даже когда радуются. Мать Любови Селезневой была именно такой: разбитой непрекращающимся горем, с больной душой. Тут уж никуда не денешься.

Они сели за стол в гостиной.

– Мне придется потревожить вас, Серафима Анатольевна, – сразу предупредил он. – Но это в интересах следствия. Так нужно.

– Хорошо, спрашивайте.

– Ваша дочь, несомненно, говорила вам о знакомстве с художником-декоратором своего театра – Беспаловым Саввой Андроновичем.

– Боже. – Хозяйка дома закрыла лицо тощими руками. – Мне так не хочется слышать это имя…

Крымов немного подождал.

– Вы знаете, когда они познакомились? При каких обстоятельствах? Что их связывало? Насколько тесной была их дружба? Или это было что-то более серьезное?

Серафима Анатольевна сокрушенно покачала головой.

– Любочка всегда была чудо-девочкой. И крохой, и когда повзрослела, и когда стала совсем взрослой – сохранила в себе детскую непосредственность. Говорят, творческим людям это необходимо. С мужчинами она была очень осторожной – ее в шестнадцать лет бросил один негодяй, который был старше. Соблазнил и бросил. Она долго переживала. А мальчики за ней ухаживали – она ведь была очень красивой девочкой, и веселой – до поры до времени. Сразу после театрального училища, в двадцать лет, поступила в театр «Лукоморье», где мечтала работать. Она и стажировалась там. Ей сразу дали несколько ролей. Как же она была счастлива! Именно – была… – Серафима Анатольевна замолчала, словно искала подходящие слова. – А потом начались эти перемены…

– Какие?

– В какой-то момент Люба стала очень скрытной, перестала мне рассказывать о себе, как это делала раньше, отстранилась. Так бывает, когда в жизни человека появляется кто-то другой, более близкий и важный, чем ты. – Мать тяжело хлюпнула носом и потянулась за платком. – Потом я подсчитала время и поняла: перемена пришлась… – Она махнула рукой, словно у нее перехватило горло.

И Крымов не выдержал – опередил ее:

– На появление в ее жизни Саввы Беспалова.

Хозяйка кивнула:

– Да, именно так. Я пару раз видела их вместе на улице, но подходить не стала – Люба увидела меня и так застеснялась, что я ее раскрыла, будто готова была провалиться сквозь землю. Я сразу поняла: между ними что-то происходит. Помню его: пожилой импозантный мужчина. Но она-то – юный цветочек! Потом, уже дома, я у нее спросила: кто он тебе? Люба ответила: друг. Близкий друг. И все. Встала из-за стола и ушла. Молчок, как рыба об лед.

– А ее отец, ваш муж?

– Он бросил нас, когда Любе было пять лет.

– Вот почему у взрослых мужчин были шансы?

– Видимо, да. Она искала в них отца.

– И в Беспалове нашла его.

– Увы. А потом в доме появилась эта проклятая кукла.

– Кукла?

– Чему вы так удивились?

– Да нет, простите…

– Вы что-то знаете, чего не знаю я?

Крымов мог бы рассказать ей очень много, но стоило ли нервировать и без того издерганную женщину? Посвящать ее в то, что могло бы навредить ей? Лучше он отвертится.

– В этом деле тоже проходит кукла, очень красивая, почти живая…

– Да-да, эта была именно такой. Необыкновенно красивая, почти живая и с живыми глазами. Люба принесла ее домой и с гордостью сказала: «Посмотри, что мне подарили, мама. Теперь она будет моей сестренкой и лучшей подругой». Я только улыбнулась этой прихоти. Она с ней носилась, как маленький ребенок. Это забавляло меня, но только вначале. Прошла неделя, и Люба стала меняться на глазах: дерзить мне, огрызаться, кричать. Я не сразу поняла, что эта кукла крадет у меня дочь день за днем. А когда поняла, было уже поздно. И однажды моя дочь, еще недавно самое кроткое и ласковое существо в мире, ударила меня, когда я решила отправить ее куклу в чулан. Я держалась за лицо, на меня как ушат ледяной воды вылили, поверить не могла, а Люба крикнула: «Не смей касаться ее – пожалеешь!»

– Куклу ей подарил Беспалов?

– Разумеется.

– Как ее звали?

– Кого? – не поняла Серафима Анатольевна.

– Эту куклу.

– А-а. У нее было странное имя – Лилит.

На этот раз Крымов сдержал свои эмоции.

– Угу. Очень странное имя. Ее так назвал этот самый кукольник?

– В том-то и дело, что нет. Это имя дала ей сама Люба. Якобы так захотел он, этот проклятый колдун: чтобы она сама дала ей имя. Люба даже поделилась со мной, сказала, что услышала шепот и различила имя: «Лилит».

– Мистика.

– Вот именно.

– У вас есть фото Любови с этой куклой?

– Только одно, – ответила Серафима Анатольевна. – Другие я порвала. – Она встала, подошла к книжному шкафу, вытянула небольшой альбомчик и вернулась за стол. – На этой уж больно Любочка красивая. И тут она пока принадлежит себе. – Серафима Анатольевна открыла его и протянула гостю. – Вот, смотрите…

– Красивая у вас дочь, – сказал он.

– Очень красивая… была…

Но не лицо рыжеволосой девушки-актрисы привлекло Крымова, а кукла в ее руках – очеловеченный облик таинственной и прекрасной Лилит. Той самой, что сейчас находилась в палате Женечки Оскоминой, которую, несомненно, брала в руки его новая пассия – Лика. Пора забрать эту куклу и отправить ее как вещественное доказательство в управление. За решетку. Под замок.

Когда они вышли в коридор и уже прощались, Крымов услышал тихое завывание из соседней комнаты – так могло плакать раненое животное или человек, которого в него превратили.

2

Оказавшись дома и выпив две рюмки перцовки под соленые груздочки с луком, Крымов немного расслабился и решился позвонить Лике. Как она там? «Пропустил свидание! – вновь стал корить он себя. – С такой девушкой!» Она рассчитывала на него. А он: работа, работа! Балда. Сухарь.

Ничего, наверстает! Служба есть служба. Преступники ждать не будут.

Он набрал номер.

– Алло, Лика? Это Андрей Крымов. Только что освободился – весь день, как белка в колесе. Как у вас дела?

– Добрый вечер, Андрей. Да нет, уже доброй ночи. И я весь день, как белка в колесе. Только ваше колесо, я уверена, поинтереснее моего. Врача мне дали старенького, он все больше дремлет в свободной палате. Так что спящая принцесса на мне одной. Уколы, капельницы, памперсы и так далее.

– Лика…

– Да, Андрей?

– Кукла с вами?

– Какая кукла? – Ее голос прозвучал настороженно.

– Которая принадлежит Жене Оскоминой.

– Ну да, она тут, сидит в кресле. И смотрит на меня.

– Я бы хотел попросить вас поменьше общаться с этой куклой.

В трубке весело хохотнули:

– Поменьше общаться с куклой? Смешно.

– И тем не менее. Это очень важно. Для меня. И для вас тоже.

– Не понимаю.

– Завтра приеду и объясню. Лика…

– Да?

– Я очень рад, что встретил вас.

– И я очень рада, Андрей.

– Правда?

– Конечно. Ой, – спохватилась медсестра, – мне пора ставить нашей спящей девочке систему.

– Хорошо. Целую ваши руки, Лика.

– А что еще целуете?

– Ваши губы, – не сразу ответил он.

– Уже лучше. Ну все, до завтра?

– Спокойной ночи, Лика.

– Спокойной ночи, Андрей.

Давая отбой, он был счастлив. Немного другие эмоции испытывал его абонент в палате, где нервно спала накачанная лекарствами Женя Оскомина.

– Какой же вы застенчивый, детектив! В вашем возрасте надо быть посмелее. Женщина, как золотая рыбка, вильнула хвостом – и нет ее.

Это проговорила, стоя в полумраке перед зеркалом в наряде «развратной медсестры», совсем молодая женщина. Ее короткий халатик облегал роскошную фигуру и был подпоясан на узкой талии, декольте открывало обольстительную грудь. На белоснежной шапочке красовался огромный красный крест, он кричал: «Позови – и я помогу!» Стройные голые ноги не давали повода в этом сомневаться. Молодая женщина покачала перед зеркалом бедрами, чмокнула напомаженным ртом воздух и выдохнула:

– Глаз не оторвешь!

Она оглянулась на спящую девочку, направилась к дверям, открыла их и заглянула в больничный коридор. Пусто! Всем психам вкололи по лошадиной дозе успокоительного, и теперь они спали как убитые. Спал ее старенький доктор, отужинав больничной кашей и какао, две дежурные нянечки и дюжие санитары, готовые по сигналу тревоги сорваться с цепи и скрутить в бараний рог любого строптивца.

Окажись здесь сейчас детектив Крымов, он вряд ли бы узнал в женщине, на всех парусах плывшей по коридору, скромную девушку Лику. По крайней мере, с первого, а то и с третьего взгляда.

Но это была она.

Лика дошла до кабинета главного врача клиники и вызывающе нежно постучала три раза. «Да оживай ты, старый хрыч, – нетерпеливо прошептала она. – Счастье твое пришло, а ты тянешь…»

– Войдите!

Лика открыла дверь и переступила порог кабинета.

– Можно? – очень доверительно спросила она.

И тотчас увидела плоды своего эффектного появления – из пальцев Сан Саныча выпала шариковая ручка и ослабла неверная челюсть. «Кажется, я перестаралась с антуражем, – подумала она. – Только бы его удар не хватил».

– Так можно или нет, Сан Саныч?

– М-можно, – заикаясь, пробормотал главный врач.

Медсестра закрыла за собой дверь, для верности щелкнула замком и, живописно покачивая крутыми бедрами, двинулась к столу начальника.

Спал Крымов тяжело – ему снились кошмары. По больничному коридору в кресле-каталке ехала девочка Женя, в одной руке зажав куклу, в другой сверкающий столовый нож. Над девочкой летела медсестра, похожая на Лику, в подвенечном платье, фате и непроглядных темных очках она дико улыбалась. Женечка то и дело пыталась привстать и пырнуть медсестру ножом, но у нее это не получалось. Вдоль коридора, тесно прижавшись к стенкам, стоял медперсонал психиатрической клиники и наблюдал за охотой. Крымов, который присутствовал тут незримо, не сразу понял, что медсестра, похожая на Лику, шла на бреющем полете не просто так – она то и дело пыталась нырнуть пониже и вырвать у девочки куклу. В одну из таких воздушных атак проворная Женечка дотянулась и махнула лезвием по запястью летящей над ней медсестры – та, заливая все кровью, пронзительно закричала…

На этом месте детектив проснулся.

Он долго сидел в постели и тяжело дышал. Затем провел по лицу ладонью – она оказалась мокрой.

– Фу ты, черт, – наконец пробормотал Крымов. – Бред какой. Я с этими куклами свихнусь…

Он принял душ, позавтракал. Но прошла еще пара часов, прежде чем омерзительный сон стал рассыпаться обрывками из растревоженного воображения детектива. Со звонком Лике он решил подождать. Тем более что сотовый принял другой звонок.

– Андрей Петрович? – спросил его милый женский голосок, показавшийся знакомым.

– Да, это я.

– Это Анна Полетаева, горничная Оскоминых.

– Здравствуйте, Анна.

– Доброе утро. Я забыла вам сказать про одну очень важную деталь. И кое-что показать. По делу нашей Женечки Оскоминой.

– И что же?

– Когда вы будете на работе?

– Через полчаса.

– Я к вам заеду?

– Конечно.

– Хорошо, тогда до встречи.

Звонок застал его в прихожей – он как раз обувался. Когда Андрей Крымов вошел в управление, то сразу увидел в одном из откидных кресел Анну Полетаеву в кремовом легком платье. Горничная опередила его. Увидев его, она поспешно встала навстречу.

– Так что у вас, Анна?

– Лучше в кабинете, – заговорщицки ответила та.

– Как скажете.

Они поднялись на второй этаж, прошли по коридору. Мимо торопилась с толстой папкой «большая Галя», от которой, как всегда, несло табачищем.

– Прямо на работу девушек водишь, да еще с утра, не стесняешься?

– А чего стесняться, если девушка хорошая? – парировал Крымов.

Аннушка хмыкнула – ей польстило, что она «девушка сыщика», да еще и «хорошая». Тот, между прочим, был ей очень симпатичен.

Капитан отпер дверь, пропустил Анну вперед и зашел следом.

– Садитесь, Анна.

– Спасибо.

Крымов сел за стол и спросил:

– Итак, что у вас?

– Улики, – ответила горничная.

– Ого. И какие улики?

Анна Полетаева достала из сумочки два пакетика, на первый взгляд пустые, и положила их перед собой.

– Волосы, – почти шепотом произнесла она.

Он внимательно посмотрел на пакетики и поднял глаза на девушку:

– Объясните, Анна.

– Я как-то убиралась у Женечки, пока она была в душе, и вдруг заметила нечто очень странное. Когда Павел Константинович только привез Лилит в наш дом, у нее волосы были до плеч, рыжее каре. Но прошли полтора месяца, и что же?

– Что?

– Волосы стали длиннее на полтора, а то и два сантиметра.

– Как это?

– А вот так, Андрей Петрович. Вы – следователь, вам и разбираться.

– Вы точно ничего не напутали?

– Уж поверьте мне. Нас эта кукла два месяца с ума сводила, с Женечкой на пару. Мы всё замечать стали. – Она потянулась к нему и добавила шепотом: – Я знаю: они выросли!

– Как могли вырасти волосы у куклы?

Аннушка отвела взгляд и пожала плечами:

– Понятия не имею. – И сразу оживилась. – А потом, после душа, Женечка взяла Лилит и пошла гулять. А я за это время сняла волосы со щетки Жени и со щетки Лилит, разложила их по пакетикам. Вот это волосы Лилит, – она указала на левый пакетик, – а это Женечки. Там и бумажки вложены с их именами. У меня подруга в биологической лаборатории работает. Я и попросила в микроскоп на эти волосы посмотреть. У нее там близкий друг эксперт. Она ко мне вчера зашла, мы в одном доме живем, и говорит: и те, и другие волосы женские. Только одни принадлежат совсем молодой девушке, а возраст других неясен. Ну, вы и сами понимаете, другие – это волосы нашей Лилит.

– Нашей Лилит, – барабаня пальцами по столу, автоматически повторил за ней детектив.

– И еще она сказала: и те и другие волосы – живые, корни, в смысле.

– Живые?

– Ага, – кивнула Аннушка. – Ну эти, луковки…

– Я понял. – Глядя на девушку, капитан нажал кнопку внутренней связи: – Отдел криминалистики? Следователь Крымов беспокоит. Нужна ваша помощь. Да, срочно. Жду.

– Они сделают экспертизу?

– Разумеется. – Крымов хитро прищурил один глаз. – А не страшно было воровать волосы взбалмошной хозяйки и ее куклы? Особенно этой Лилит?

– Очень страшно! – честно призналась горничная. – Но уж больно хотелось проверить. И придумала я их забрать, когда уже почти поздно было. Женечка только-только с этим худым стариком у ограды поговорила, повернулась и быстро пошла назад, к дому.

– Что за худой старик у ограды? – нахмурился Крымов.

Постучал и вошел криминалист, без слов забрал оба пакетика и был таков. Аннушка, при нем не проронив ни слова, продолжала:

– Это было в тот день, когда она длинного, тощего старика встретила у ограды и о чем-то с ним говорила.

– Опишите его, Анна.

– Седой, высокий, тощий, в старом джинсовом костюме, на бомжа похож. Я еще подумала: может, родственник? Он говорил с ней так, будто внучку родную увидел, которую от него скрывают. Кажется, Женя ему в конце сказала, что его на месте убило. Он уходил совсем разбитый. А еще лицо его так страшно исказилось, что я даже напугалась…

– Но как вы его разглядели, Анна? Какое расстояние от окон до ограды? Или вы шли за Женей Оскоминой по аллеям?

– Нет, конечно, – опустив глаза, покачала головой Аннушка, – я их в бинокль увидела.

– В бинокль?

– Да, у Женечки был, очень большой, всегда лежал на подоконнике. Она же колясочница, вот и смотрела на белый свет через него. Понять ее можно. Я убиралась, потом взяла бинокль и стала рассматривать – парк, ну, там, белок, как они по деревьям мечутся, птиц…

– Стоп, Бог с ними, с белками и птицами! Вы этого старика раньше не видели?

– Никогда. Очень странный. И они точно были знакомы.

– Старик-бомж и девочка-богачка, – очень странно, совсем не сходится, если только не предположить самый фантастический поворот. – Крымов достал айфон, нашел фото, которое сделал вчера вечером, и показал экран Аннушке. – Прибавьте лет пятнадцать – это он?

– Ага, – кивнула горничная. – Точно он. У него лицо особенное. А тут он даже очень ничего! Представительный. И глаза блестят.

Крымов усмехнулся:

– Не зря вы смотрели в тот день в бинокль, Анна! Сильно помогли следствию.

– А кто он, этот человек?

– Тут секрета нет. Фотография висит в нашем кукольном театре. Это художник-декоратор, проще говоря – кукольник, который создал Лилит.

– А-а, – протянула Анна. – Понятно…

Хотя было видно, что ей ничего не понятно.

– Значит, он приехал ради нее аж в Серебряные Ключи? Поджидал ее, когда она пойдет гулять. А Женя его чем-то огорошила?

– Как обухом по голове. Что же он хотел от нее?

– Вопрос на миллион, Анна. Ответу на него я сегодня посвящу весь день. Сейчас и начну. – Он поднялся. – А вам еще раз большое спасибо за помощь в следствии! Когда придут анализы экспертизы по волосам, позвоню лично.

– Буду ждать, Андрей Петрович, – вставая, улыбнулась Аннушка.

Очень довольная своим визитом, девушка оставила Крымова разбираться с его головоломками. Детектив взглянул на часы – половина двенадцатого. Пора, пора!

Он набрал номер Лики.

– Привет, это Крымов. Вчера вечером толком не поговорили. А столько всего хотелось сказать! Я скоро приеду. У меня масса новостей по Жене Оскоминой, одна круче другой. При встрече расскажу. А теперь самое главное: как там наша принцесса, проснулась? Мне надо задать столько вопросов, достучаться до нее любым способом… Лика?

– Здравствуйте, Андрей. – Он услышал в трубке тяжелый всхлип. – Сегодня утром Женечка Оскомина умерла.

– Как умерла? Умерла?!

– Да, как умирают люди. У нашей Женечки отказало сердце. Так наш доктор сказал.

– Бог мой… Невероятно… Я еду, Лика!

Через час в накинутом на плечи белом халате он почти бежал по коридорам психиатрической клиники. В палате он застал заплаканную Лику и доктора Погорельцева, который сидел на стуле и чесал подбородок.

– Здрасьте, – кивнул детектив. – А где Женя?.. Ее тело?

– В морге, где ему еще быть? – ответил старый врач. – Вы детектив Крымов?

– Он самый.

– Лика мне сказала, что вы приедете. Милости просим к нашему опустевшему шалашу. Спрашивайте, если есть вопросы, да я пойду отдохну.

Девушка в синих очках с зачесанными назад волосами всхлипнула, достала из кармана платочек, вытерла глаза и промокнула нос.

– Спасти было невозможно? – спросил Крымов.

– Она уже вчера была очень плоха, – признался Погорельцев. – Но это не физика, поймите! Ей не требовалась реанимация, переливание крови, новое сердце или почки. Давление в норме, сердце тоже. Была у нее горячка, когда привезли, но мы сбили. Это что-то другое! Но у нас и заведение другое. – Он обвел взглядом стены палаты. – Ей как будто жить не хотелось. Что-то съедало изнутри.

– Что именно? – спросил детектив.

– Да хрен его знает! Ангел смерти, вот что. Или демон тьмы. Почем мне знать? Тут многие уходят именно так, господин сыщик. На то и «желтый дом», где лежат люди с больной душой.

Стоявшая у окна Лика слушала мужчин очень внимательно, старалась не пропустить ни единого слова, но сама в разговор не встревала.

– Многим, я считаю, везет, что они уходят в лучший мир, – продолжал размышлять Погорельцев. – Тут их уже ничего хорошего не ждет. Только мучения и боль – для них самих и их родственников. Женечке повезло – она сирота и никому не разобьет сердце.

– Да вы философ.

– Станешь тут философом за тридцать-то лет! Бытие определяет сознание. Могильщики тоже те еще философы. «Моменто море», и баста. Сейчас главный врач приедет – перед ним будем отчитываться. Ладно, – он тяжело встал со стула, – пойду-ка я полежу в своей индивидуальной палате для старых философов, наберусь сил, – и захромал к дверям. – Вот эту дрянь заберите. – Погорельцев с порога указал на куклу. – Чертова кукла! Девчонка совсем с ней голову потеряла. Ее на экспертизу надо сдать: вначале ученым – проверить электромагнитные излучения, а потом экстрасенсам – пусть энергетические потоки отследят, они это умеют. Не ровен час, в этой кукле какой-нибудь черт и объявится, я не удивлюсь. – Он махнул рукой, открыл дверь и, бормоча и ругаясь, заковылял по коридору.

– Веселый доктор, – мрачно вздохнул Крымов и закрыл за ним дверь.

– Глупости он говорит, кукла тут совсем ни при чем.

– Вы уверены?

– Ну возьмите, сами подержите ее. – Лика взяла с кресла и протянула ему зеленоглазое чудо.

Крымов хотел было отказаться, но потом подумал: хорош он будет в глазах молодой женщины. Осторожный чудак-человек, шарахающийся от куска пластмассы? Сыщик с приветом? Что-то вроде того. На свидание с ним она после этого точно не пойдет.

Он с явным безразличием взял куклу.

– Как живая, – искренне отметил Крымов.

Но он ничего не почувствовал. Ни электромагнитных излучений, ни подозрительных энергетических потоков. Ни чёрта внутри! Произведение искусства, не более того.

– Мне очень нравится, – пожала плечами девушка. – В этом-то все и дело. Она такая красивая и живая, что Женечка, очень одинокая девочка, да еще обезноженная, и впрямь увидела в ней родное существо. Сестру, друга, своего ангела-хранителя. Разве такое не может быть? Еще как может… Господи, как мне жалко нашу Женечку…

Грудь и плечи Лики нервно вздрогнули, и она тихо заревела. Детектив сам не успел заметить, как сжал в объятиях эту желанную девушку, хоть и одетую в дикий наряд и зализанную под мышонка; как она искала его губы, а он ее, с каким блаженством глотал соленые слезы и вдыхал ее аромат.

Когда медсестра Лика успокоилась у него на груди и они вдоволь жадно нацеловались, она доверительно сказала:

– У меня в детстве был слоник Боня, я бы за него жизнь отдала. Я тоже с ним разговаривала – и днем и ночью. И спала только с ним. Дети всегда так делают. Как-то я нашкодила, и бабушка решила наказать меня – отняла Боню. Так я ее искусала до крови. Представляешь? Во время переезда слоник потерялся, я месяц ревела, есть отказывалась, мне даже доктора вызывали два раза. Но как-то пережила.

– Бедняжка, – по-отечески поцеловал ее в лоб Крымов. – Даже мне стало жалко твоего Боню.

– Представь, каково мне было! А у Жени решили отнять это родное существо, да еще близкие люди, потому что она к нему слишком привязалась. И вот результат. – Лика кивнула на пустую больничную койку.

– Как бы там ни было, – сказал детектив, – твой доктор-скептик прав: эту красотку я сейчас отвезу в управление – пусть ее исследуют. Как-никак она – вещественное доказательство в деле, где уже четыре трупа и две смерти, как минимум, насильственные.

Детектив Крымов не уловил, что первым стремительным порывом медсестры было встать у него на пути, преградить любым способом дорогу, если надо – применить силу и коварство. Все что угодно, только чтобы он не дотянулся до куклы. Но потом она отступила. Мгновенно. Все переиграв и передумав.

Лика подняла очки на макушку, положила руки ему на грудь:

– Милый, будем на «ты», хорошо?

От такого обращения и ее нежного голоса Крымов поплыл еще сильнее, чем от поцелуев.

– Да мы уже, кажется…

– Замечательно, – улыбнулась она. – И еще, назови меня как-нибудь ласково. Как я тебя называю.

– Милой?

– Это хорошо, но придумай что-нибудь сам. Ну, детектив, смелее!

– Солнышко? Так хорошо?

– Просто супер. Обожаю быть солнышком. – Она по-прежнему держала руки на его груди. – Слушай, Андрей, сейчас приедет Сан Саныч, наш главврач, и устроит нам с Погорельцевым допрос. Возможно, с пристрастием. Не дай бог, он еще нас тут с тобой увидит в обнимку! Мне еще и за разврат на рабочем месте голову оторвут. Короче, когда он придет, лучше, чтобы тебя тут не было. А теперь слушай: вечером я – домой, а ты после своей работы приедешь ко мне. Если тебя не отправят ловить еще каких-нибудь преступников.

Он отрицательно покачал головой:

– Не отправят, солнышко. Живым не дамся.

– Отлично. Тогда я отварю спагетти и пожарю котлеты, сделаю салат, а ты привезешь нам тортик и вино. Бутылку белого и бутылку красного на всякий пожарный. А дальше как получится. Идет? – Она встала на цыпочки, руки положила детективу на плечи и потянулась к нему губами. – Что скажете, капитан?

– Супер, скажу я.

Она с нежностью поцеловала его.

– Тогда в восемь вечера? – спросила Лика.

– Ага, в восемь.

Когда он, окрыленный, спускался по лестнице, аккуратно держа под мышкой завернутую в целлофан куклу Лилит, то увидел поднимающегося пожилого доктора, очень важного, с дорогим портфелем и нервным лицом. «Это их Сан Саныч! – вспомнил Крымов. – Вовремя я смылся. Дай-то Бог, чтобы мою девочку со стариком Погорельцевым не заклевали».

Первым делом он доставил куклу в управление. Коллеги долго дивились красоте Лилит, мастерству исполнения, зеленым и блестящим живым глазам, крутили ее в руках, но еще больше смеялись, когда детектив стал рассказывать в курилке о том, какой силой воздействия, возможно, обладает металлическо-силиконовая марионетка.

– Что она заставляет женщин? Сходить с ума? – переспросил майор Вихров по прозвищу Вихрь. – Обалдеть! Крымов, ты и об этом в деле напишешь?

В курилку заглянул проходивший мимо полковник Морозов, который явно был не в настроении, а значит, мог устроить разнос любому встречному-поперечному. Морозов пристально и мрачно оглядел притихших подчиненных:

– Что за бардак, господа сыщики и сыщицы? Что вы как гагары во время прилива? Или сегодня у кого-то день рождения, а меня позвать забыли? Смотрите – обижусь!

– Что вы, Иван Иванович? – возмутилась «большая Галя». – Обижаете! Это Крымов анекдоты травит.

– А с тебя, Крымов, рапорт, – ткнул пальцем в капитана начальник. – Как эти врачи девчонку упустили.

– Есть, товарищ полковник, – ответил Крымов.

Полковник Морозов в подтверждение важности ситуации выставил пятерню тыльной стороной, спрятав большой палец:

– Теперь по этому делу четыре трупа. Крымов, ты помнишь?

– Так точно, товарищ полковник.

– Четыре! – грозно повторил он и ушел недовольный.

– Ты серьезно хочешь свою куклу к вещдокам приложить? – спросил майор Вихров. – А что напишешь про нее: «свидетельница и вдохновительница преступлений»? – Он кивнул на дверь: – Вот наш Мороз обрадуется!

– Кукольника, кукольника покажи! – потребовала девушка-лейтенант.

– Да, фотку его, Андрюша, фотку! – подхватила ее подруга в том же звании. – Пожалуйста!

К всеобщему ликованию, Крымов достал айфон и нашел фотографию Саввы Андроновича Беспалова, сделанную им в театре.

– Смотрите на это чудовище. Наслаждайтесь.

– Демон, а не человек! – глядя на экран, кивнула «большая Галя». – Доктор Франкенштейн! – Она курила очередную крепкую сигарету и всех слабых здоровьем держала на расстоянии. – А теперь серьезно, Крымов. Говорю при всех. – Она обвела дымящимся окурком честную компанию. – Главное, не зацикливайся на истории, что произошла в Серебряных Ключах. У богатых свои причуды. И богатые, между прочим, тоже плачут. Ну, влюбилась девочка-калека в красивую куклу, и что? Психбольной она оказалась в итоге, эта Женечка Оскомина, опасной для окружающих шизофреничкой. Чуть мачеху не зарезала, в частной больничке шороху навела – старушке едва голову уткой не проломила, охранника отравила, потом убежала и полвокзала перекусала. Было? Было. А ты, как пацан, повелся. Куда это годится? Ты ж опытный следак, Андрюша? Главное, чтобы на тебя вся эта мистика плохо не подействовала.

– Как это плохо? – спросил Крымов.

– Ну чтоб сам крышей не поехал со всей этой историей. – Она оглянулась на коллег, и по их лицам стало ясно: они были согласны с «большой Галей» и всей душой радели за Крымова. – Чтоб ты не тронулся со своей куклёхой, как те девки-театралки, что вены себе порезали и передушились, сечешь? Мы ведь о тебе заботимся, глупый. Любим мы тебя! Жалеем!

Курилка наполнилась дымом и смехом – до слез.

– Дураки вы все, – в конце концов, сказал Крымов под сольный ухающий гоготок «большой Гали», взял с диванчика куклу и упаковал обратно в пакет. – Уйду я от вас. Мы уйдем – с Лилит.

– А ты с ней смотришься! – бросил ему в спину майор Вихров. – Я тоже рыженьких люблю!

– Я так ей завидую! – не удержалась от реплики одна из девушек-лейтенантов.

– А я ревную! – подхватила вторая.

Коллеги вновь загоготали. Крымов вошел в свой кабинет немного раздосадованный. Тоже смехачи нашлись! Он посадил куклу на подоконник, затем, подумав, пересадил на свободный стул. Долго смотрел на нее, но ничего особенного увидеть не смог. Да, красивая, да, с человеческими чертами лица и особенными глазами, ну и что? Увы, она не проявляла никаких признаков жизни. Или, к счастью, не проявляла? Как и в больничной палате, когда Лика сунула эту Лилит ему в руки. Ничего не шептала ему на ухо, не гипнотизировала взглядом. Не убеждала взрослым женским голосом поджечь здание УВД, даже не пыталась освободиться из целлофанового пакета. А могла бы, если такая колдунья! Действительно, не выставит ли он себя дураком, если представит всю эту историю в мистическом ключе? О последствиях он как-то и не подумал. Один раз высмеют – так и останется чудаком на всю оставшуюся жизнь. Впрочем, «большая Галя» с легкой руки уже нарисовала план, как он сможет выкрутиться. Надо будет поделиться этой версией с Ликой, решил, кажется, она девушка и умная, и находчивая.

Ему позвонили из лаборатории. И те и другие волосы были «живыми» человеческими. Как такое могло быть? Может, выдумщица Анна Полетаева что-то напутала? В двух ее пакетиках оказались самые обыкновенные волосы самых обыкновенных людей?

Тем не менее оставить куклу на стуле теперь ему показалось мало – Крымов отправил ее в платяной шкаф к двум пиджакам, брюкам и сменной паре обуви. Сам же уселся в кресло у окна, достал из пачки долгожданную сигарету и с удовольствием закурил. Как же приятно грезить о вечере с удивительной девушкой Ликой, с которой у него вдруг вспыхнула такая взаимная симпатия и, несомненно, сексуальное притяжение друг к другу!

Одно воспоминание о ее губах и тесном кольце рук кружило голову и беспощадно дразнило воображение.

Написав отчет о смерти свидетельницы в психиатрической лечебнице и не упомянув о кукле, он занес бумагу секретарю и поспешил с работы.

Купил в супермаркете торт, две бутылки вина, коньяку на всякий случай и с чистой душой поехал в гости.

3

Лика открыла дверь, улыбнулась:

– Привет, детектив. Я заждалась.

– Привет, – ответил он, а сам все смотрел на нее и не мог насмотреться.

И было на что! Скромная девушка переступила заговоренную черту и превратилась в принцессу. Лика встретила его в стареньких джинсовых шортах с бахромой, светлой майке на бретельках и кухонном фартучке; с распущенными по плечам волосами.

– Ты классно выглядишь, – честно признался он. – Просто супер.

– Спасибо. – Лика отступила. – Проходи.

Крымов переступил порог, только после этого она чмокнула его в губы. Пакеты с продуктами он поставил на пуфик.

– Разувайся, бери вон те тапки, со львятами.

Он переобулся. Смотреть на ее роскошный бюст стеснялся, хотя глаза тянулись именно в ту сторону. Лика не стала скрывать от него свою догадку. Напротив, весело возмутилась:

– Чего? Смотри, смотри! – Она призывно качнула грудью: – Теперь ты понимаешь, почему я одеваюсь, как синий чулок, а красоту прячу в броню? Чтобы такие козлы, как Бережной, не караулили меня на каждом шагу. Меня даже наши старики тянутся ущипнуть.

– Ясно, – с улыбкой пробормотал он. – Старикам прощаю – у них не так много радости в жизни. Я привыкну к твоей красоте, Лика.

– Привыкай, но не слишком, – с легким прищуром посоветовала хозяйка. – Небольшой восторг женщине необходим всегда.

– Пакеты на кухню?

– Сама отнесу, – принимая покупки, ответила она. – А ты иди мой руки – ванная налево. Полотенце синее в белую полоску.

В ванной комнате пахло бальзамами, шампунями и туалетной водой. Как и должно пахнуть дома у красивой молодой женщины. Короче, не надышишься.

Из кухни тоже тянулись приятные ароматы – на них Крымов и пошел. Кухонька оказалась небольшая, но очень уютная, идеально прибранная, с полочками и горшочками, с половниками, разделочными досочками и декоративными полотенцами, с круглым столиком и тремя деревянными стульями.

– Образцовая кухня, – похвалил он обстановку.

– Как и хозяйка, – обронила Лика, как бы между прочим оказалась к нему спиной и потерлась о него, как ласковая кошка.

И он не удержался: обхватил Лику сзади за талию, уткнулся носом в ее шею и густые темно-русые волосы.

– Ты прекрасна, – прошептал он ей на ухо.

– Знаю, милый, – ответила она.

Его рукам нужно было больше, но он тушевался, как мальчишка. С другой бы, может, стесняться и не стал, но с Ликой все было иначе. Она особенная девушка! Хозяйка откинула голову ему на плечо:

– Ну сделай уже, что ты хочешь.

Он нащупал узелок ее фартука, распустил его. Забрался под майку Лики, и волшебная грудь девушки оказалась в плену его рук. Так хотелось обхватить ее прекрасные бедра, но тогда нужно расстегнуть шорты, а для этого время еще не пришло. Крымов не помнил, сколько прошло минут, когда Лика неровным голосом взмолилась:

– Так ты сведешь меня с ума раньше времени. Потерпи, милый! Совсем чуть-чуть. У нас регламент.

– Что у нас?

– Ты слышал, – она прыснула от своих слов и тут же стала нарочито серьезной. – Ну что, отпускаешь?

– Отпускаю, – вздохнул он.

Лика повернулась к нему:

– Все понравилось?

– О да.

В ее глазах еще теплилось вспыхнувшее желание.

– Отлично, – вздохнув, она собралась с мыслями. – Насчет регламента. Сейчас я повариха и официантка, а ты побудешь сомелье. Идет?

– С превеликим удовольствием.

– Взял красное и белое?

– И коньяк – на всякий случай.

– Какой ты! С какого вина начнем? Мне белое.

– А мне красное.

– Тогда разливай.

– Где штопор?

Крымов быстро откупорил обе бутылки вина, а за ними и коньяк. Мало ли – как пойдет. Разлил вино по бокалам. Он поднял красное, она – белое.

– За что пьем? – озадаченно спросил он. – За встречу?

– За нас, конечно, – улыбнулась Лика. – И за встречу тоже.

С ней было легко – она знала ответы и не стеснялась озвучивать их. Крымов многозначительно поднял брови:

– До дна?

– А то!

Они коснулись бокалами и под тающий звон выпили. Лика осушила свой бокал медленно и с особым наслаждением.

– Мечтала об этом последние два часа, – выдохнув, призналась она. – И послевкусие какое! Отличный выбор, – кивнула на бутылку.

– Спасибо.

Потом она разложила по тарелкам котлеты с макаронами, в отдельных вазочках появились салаты, у тарелок легли приборы. Крымов нарезал хлеб. Он налил еще вина, и они выпили уже под закуску.

– Первый голод утолен, в голове чуть зашумело, и теперь у меня появилось важное дело, – сказала Лика.

– Какое?

– Я пришла недавно – и сразу к плите, – честно призналась она. – Так и не успела принять душ. Хочу это сделать сейчас. Ты не против?

Крымов усмехнулся:

– Нет, милая, не против.

– Я быстро.

Она ушла. Лика что-то мурлыкала уже в ванной.

– Выйду – выпью рюмку коньяка! – громко сказала она.

– Хорошо! Я с тобой!

– Рюмки в серванте, в гостиной!

– Понял!

Включился душ. Но что-то было не так – слишком шумно. Крымов понял: дверь в ванную комнату осталась приоткрыта. Возможно, в этом доме так принято. Лика жила одна, от кого ей запираться? Но было и другое. Она с порога протянула ему ключ от самой себя – и когда чувственно целовала его, и когда позволяла обнимать.

Крымов взглянул на бутылку коньяка, налил себе добрых полбокала и залпом выпил. Горячая волна сразу пошла по телу – другой расклад. Рюмки под коньяк! Они ждали его в серванте. Он поднялся и направился по коридору в гостиную, но не дошел. Дверь и впрямь была открыта. Только что отключился душ. Лика продолжала мурлыкать. Из ванной шел легкий ароматный пар. Он сделал еще пару шагов. Лика стояла на резиновом коврике спиной к нему и вытиралась.

Крымов остановился – он не мог отвести от нее глаз.

– Войди, если хочешь, – предложила она.

Он вошел.

– Хочешь обнять меня?

– Да.

Лика отбросила полотенце и повернулась к нему, как недавно на кухне. Но теперь этот жест говорил о другом.

– Хороша? – без обиняков спросила она.

– Безумно.

Глаза ее блестели, от обольстительной улыбки сносило крышу.

– Так обними…

…Крепко прижимая его к себе ногами, Лика спросила:

– Почему я сижу на стиральной машине, кто-нибудь мне объяснит?

– Кажется, это я посадил тебя на нее.

– Может быть. Хотя я не помню…

– Я тоже.

После долгого поцелуя она сказала:

– Как мы быстро управились. У меня это было два раза.

– С ума сойти!

– Чуть не сошла. Это все ты. Надо же, я опять хочу вина.

– И я тоже.

Она похлопала его по крепкому плечу:

– Пошли?

– Ага.

– Только халатик надену.

Они вернулись за стол и с особым аппетитом взялись за еду. Теперь все казалось вкуснее раз в сто. И вина выпили, и коньяку. Изуродовали, как могли, шоколадный торт, азартно пробираясь с двух сторон и друг к другу, и к молочной розочке в середине. Пришли одновременно. Крымов хотел по-джентльменски отдать розочку даме, но она поделилась с ним половинкой.

Когда ужин подошел к концу, детектив решительно встал:

– Поднимайся, милая.

Лика встала. Он аккуратно подсек ее под коленями и легко поднял на руки.

– Где у нас спальня? – спросил он.

– Несите по коридору – я покажу, – вальяжно ответила хозяйка.

…Было за полночь, они лежали под простыней на большой двуспальной кровати.

– Хотел с тобой посоветоваться, – задумчиво проговорил Крымов.

Лика провела ладонью по его щеке.

– Да, милый?

– Я сегодня в Управлении показал своим куклу, она всем очень приглянулась. А потом рассказал о ее роли во всей этой истории с Женечкой, с кошмарной смертью Оскоминых, с проклятым Кукольником, этим Беспаловым, который ее создал всем на беду. А еще с тремя молодыми женщинами, актрисами, две из которых погибли в разное время, но вначале сошли с ума – и все они были близкими подругами Беспалова. Не знаю, что случилось с первыми двумя, но третью он точно погубил через куклу Лилит, десять лет назад. И ей повезло меньше других.

– Почему?

– Люба Селезнева осталась жива, но полностью и бесповоротно лишилась рассудка. Я говорил с ее матерью. – Он сокрушенно покачал головой: – Так было ее жаль, Господи! Разбитая горем женщина. А еще я слышал голос этой несчастной в соседней комнате – то ли мычание, то ли стон, как будто плакало раненое животное.

– Ужас какой!

– Представь себе.

– Но как можно погубить через куклу? Объясни.

– Да понятия не имею. Но интуиция подсказывает, что я прав.

– Что ему было нужно от этих женщин – твоему Кукольнику?

– Не знаю. И не мой он, к счастью. Беспалов словно ставил над ними какие-то эксперименты и всякий раз проваливал их. А потом искал новую жертву – годами.

Лика положила руку ему на грудь и стала легонько водить пальчиком от солнечного сплетения до шеи.

– Будем рассуждать трезво, – заговорила она. – Вот что думаю я. Мастер он гениальный – и кукла была его приманкой. Но несомненно и другое: он отличный гипнотизер. Обычное дело. Цыганки же заговаривают зубы и выманивают у раззяв все деньги. Те приходят в себя, только когда остаются с пустыми карманами. Известные гипнотизеры при полных залах отгадывают мысли людей или вещи, которые зрители усердно прячут, но только с одним условием: те должны думать о предмете поиска. Понимаешь? Мессинг читал чужие мысли и внушал свои. Если у человека мощная энергетика, он может силой убеждения внушить все что угодно. Вон, диктаторы целыми народами могли повелевать, а полководцы поднимать великие армии на битвы. Это же факт, прописная истина.

– Откуда ты такая умная?

– Я учусь на факультете психологии, в педунивере, на заочном, чтобы работать можно было. Уже на втором курсе, кстати.

– А-а, так ты не простая медсестра!

– Не-а.

– Тогда с тобой все ясно. Надо будет тебя к нам пригласить – лекцию прочитать. Про энергетическое воздействие преступника на свою жертву.

– Ну, это мне еще рано. Пока я сама слушаю лекции. Но книг прочитала уже много. И педагоги у меня – супер.

– Ясно.

– Кстати, гипнотизер-недоброжелатель может ввести человека в состояние транса и не вывести, а потом управлять им, как ему заблагорассудится. Самый прямой путь к сумасшествию, к состоянию зомби. Диктаторы так и делали, кстати. Кукла могла быть ключом к той или иной женщине.

– Как так?

– Твой хмырь Беспалов дарит женщине красивую куклу и тем самым как бы открывает ворота к ее сердцу. Говорит необходимые слова – это тоже ключи. Открывает одну дверцу за другой. Входит в доверие, налаживает контакт и начинает прессовать свою жертву, как хочет.

– Женечка Оскомина стала четвертой его жертвой. С первыми тремя он работал и, возможно, был близок с ними. Но куклу Женечке подарил отец, о каком контакте может идти речь?.. Стоп! – Он хлопнул себя по лбу и рывком сел в постели. – Стоп… Был же контакт… Горничная Анна Полетаева видела, как они общались через ограду, и долго… Я показал ей фотку Кукольника, и она сказала: да, это тот самый старик. Горничная еще решила, что он их старый родственник, чем-то провинившийся, от которого Оскомины отказались.

– У нее хорошо развито воображение.

– Точно. И еще Анна уточнила: по всей видимости, Женечка наговорила незнакомцу много плохого – он уходил от ограды как побитая собака.

– Вот видишь, все три женщины и одна девочка лично знали твоего кукольника, – подхватила Лика.

Она тоже села, ловко забралась за спину Крымову, крепко и нежно обхватила любовника ногами, будто оседлала его, и стала массировать шею.

– Как ты напряжен…

– Спасибо, детка, – он даже замычал от удовольствия, – очень приятно.

– На здоровье, милый. Я и массажисткой подрабатывала.

– Какая ты умелица!

– О да!

Хорошо, что он не видел в эти мгновения ее лица. Глаза Лики горели приглушенным зеленым огнем, как у куклы Лилит, а улыбка таила в себе коварство и обман.

– Так что ты напишешь в своем отчете? – спросила она из-за левого плеча. – Мистика присутствовать будет?

– Когда я рассказал о своих планах коллегам, меня подняли на смех. И я понял: как бы я ни верил в свою правоту, история с чертовой мистикой в моем управлении не пройдет.

– Знаешь, в этом есть своя правда, – сказала Лика.

– И какая?

– Если в таком серьезном учреждении, как твое, станут полагаться не на логику, а начнут искать ответы, как бы это лучше сказать, – она за его спиной пощелкала пальцами, – исходя из мистического понимания мира, тут вам и придет конец. Начнутся разговоры с духами и призраками – жертвами и свидетелями преступлений, на столах у следователей появятся хрустальные шары, предсказывающие будущее, – Лика выбралась из-за его спины и повалила Крымова на подушки; устроившись рядом, она перебросила через него ногу и уже смеялась ему в плечо, – изо всех щелей, как вурдалаки, к вам станут сползаться экстрасенсы всех мастей, настоящие и липовые, потом вы примете на полставки парочку цыганок с картами таро…

Он прижал ее к себе:

– Ну все, все, убедила! Я понял!

– Затем, чтобы получить подсказку, будете вызывать старших товарищей по цеху – духи Шерлока Холмса и доктора Ватсона, – не унималась безжалостная медсестра Лика, – ой, я забыла про Эркюля Пуаро и мисс Марпл!

Он провел ладонью по ее горячему бедру, загорелся сам; сцапал Лику в охапку, целуя в приоткрытые влажные губы, подождал, когда она покорно обмякнет, приказал: «Обхвати меня ногами! Выше!» – и целиком отдался близости с этой женщиной, на этот раз в долгой и жадной схватке, пока она сладострастно не закричала…

…Еще раз они занимались любовью утром – это был нежный и упоительный секс для гурманов. Никаких бурных неистовств, как ночью. Зато много ароматов двух тел, напоенных друг другом, чувственных прикосновений, счастливых взглядов, долгих поцелуев, желания ничего не упустить…

Потом они долго лежали и целовались, просто касались друг друга, Крымов разглядывал ее веселые светло-карие глаза с зеленым отливом.

– Я в душ, – наконец решился он. – Хочешь со мной?

– Хочу, но не сейчас. Меня разморило после наших упражнений. – Она зевнула и потянулась. – Неохота вылезать из кровати. А ты иди – это у меня сегодня выходной, а тебе на работу.

Он поцеловал ее в плечо, пружинисто поднялся и отправился в ванную. Едва зашумела вода, Лика взяла с тумбочки телефон Крымова и стала торопливо перебирать адресную книгу…

Когда он вышел из ванной, свежий и сильный, Лика возилась у плиты в своем коротком фартучке на голое тело, если не считать очень тесных стрингов.

– Боже, – входя на кухню, он даже закрыл глаза рукой. – Девочка, нельзя быть такой красивой и сексуальной.

– Раз я есть, значит, можно, товарищ капитан. Яичницу с ветчиной? Апельсиновый сок? И кофе?

– Отлично.

Она разложила еду по тарелкам. Крымов не удержался, прихватил ее за бедра и усадил к себе на колени, стал жадно целовать грудь и плечи. Лика только смеялась.

– Ну, все, все, – наконец строго сказала она. – Наберись терпения. Ты все это получишь сразу после работы. В полном объеме.

– Опись, требую опись! – запротестовал он. – Под расписку!

Смеялись оба.

– Ешь – остынет, – повелительно напомнила она. – И мне дай поесть. Зря я старалась?

В дверях, собранный, подтянутый, с ключами от авто на пальце, он спросил:

– Что будешь делать без меня?

Все в том же фартучке, Лика привалилась к косяку.

– Поставлю размораживаться отбивные. Наберу ванну и буду отмокать часа два. Потом приготовлю ужин – обедать ты все равно будешь на работе. Съем салат, выпью вина, лягу, включу телик и буду тупо смотреть все подряд до самого твоего прихода. Не слишком скучно? Я устала на работе за последние дни…

– Ах, милая моя, ласточка. – Он нежно привлек ее к себе. – Отдыхай и жди меня.

– Куда я денусь – буду греть нашу постель.

Они попрощались, и Лика закрыла за ним дверь. Она долго смотрела в кухонное окно на оживающий утренний двор. Затем плеснула в бокал красного вина, взяла телефон и направилась в гостиную. Там она села в кресло перед зеркалом, перебросив ногу на ногу, и долго смотрела на свое отражение. Тянула она время или просто наслаждалась тем, что видела? И то и другое. Звонок был важный – это как добиться переговоров с другим измерением или тем светом, что по сути одно и то же. Но и наслаждение от созерцания самой себя было велико. Еще несколько дней назад она смотрела в зеркало и видела там двенадцатилетнюю строптивую дурочку – и вдруг такое перерождение. Обольстительная, ни в чем не знающая преград, способная поработить любого мужчину. Такой она была сейчас. Смотрела, пока обстановка вокруг не дрогнула и не подернулась зыбью, как гладь озера на ветру, не засветились особым светом ее глаза, не расцвела на губах обольстительная хищная улыбка. Вряд ли в этой молодой женщине Крымов узнал бы свою Лику – он не поверил бы, не принял ее такой, решил, что обманули. Украли его любовь, а к нему подтолкнули чужачку, незнакомку, демона в женском обличье. И был бы прав.

Лика на память набрала номер и стала ждать.

– Алло? – ожила трубка.

Каким же знакомым был этот мужской голос – уже немолодой, хрипловатый после сна.

– Ну здравствуй, мой старый друг, – глядя на свое отражение, сказала Лика.

– Кто это говорит?

– Утренняя фея. Здороваться-то будешь?

– Доброе утро. Кто это?

– Шевели мозгами, гений.

– Почему вы мне хамите?

– Я шучу с тобой, глупый.

– Говорите толком, или я повешу трубку…

– Ни черта ты не повесишь. Выпустил джинна из бутылки, не срослось, и решил, что на этом все?.. Ты знаешь, кто это говорит, только боишься в этом признаться, – по-прежнему глядя на себя в зеркало, с дьявольской улыбкой ответила Лика. – Мой милый Саввушка… Саввушка-мастерок.

– Что?!

– Что слышал.

– Этого быть не может…

– Может, может.

– Женечка не могла так изменить голос.

– Ошибаешься, чернокнижник. Я могла изменить ее голос. Я! Но все позади – Жени Оскоминой больше нет.

– Как это нет?

– Умерла. Вчера в психиатрической клинике. Можешь позвонить и узнать, когда похороны. Умерла при мне. Еще одна загубленная тобой душа.

Его голос дрогнул:

– Что значит умерла при тебе? Кто ты?

– Расскажу при встрече, Саввушка. А теперь слушай внимательно, родной. И не смей мне врать! У Лилит должно было остаться два дубликата. Они целы? У тебя?

Она ждала – ответа не было.

– Мне повторить вопрос?

– Они целы и у меня.

– Хорошо. Твоя развалюха на ходу?

– Да.

– Сейчас девять тридцать утра. Выбери лучшую из двух кукол, приведи себя в порядок, садись за руль и приезжай в старый город. Один, слышишь меня? Своего янычара, Гришаню, оставишь дома. Повтори.

– Янычара оставлю дома.

– Правильно. В старом городе на Садовой, за рынком, есть небольшая гостиница «Чайка».

– Знаю.

– Там я буду ждать тебя в полдень. И не опаздывай, Саввушка. Не гневи меня. Усек?

– Усек.

– Хорошо. Лишних движений не делай. Пожалеешь. И еще…

– Что?

– Ты ведь соскучился по своей Лилит? По той Лилит? – многозначительно добавила она.

Ее абонент вновь замолчал.

– Говори, не стесняйся.

– Очень…

– Смелее, мастерок.

– Очень соскучился. – Это прозвучало убедительно. – Зачем ты пытаешь меня? Не знаешь сама, что я пережил?

– Хорошо. Я отблагодарю тебя – даю слово. Позвони на этот номер, когда будешь перед дверями гостиницы. Консьержке скажешь, что ждешь покупательницу. Если что, покажешь товар. До встречи, мой дорогой Кукольник. – Она дала отбой и усмехнулась: – Мой милый, романтичный Пигмалион.

Молодая женщина потянулась в кресле, как кошка, встала и пошла одеваться.

В гостинице «Чайка» она была уже через час. Сняла номер с двуспальной кроватью и пошла осматривать апартаменты.

– Скромненько и со вкусом, – вскоре резюмировала она. – Как раз для встречи с папочкой. С дорогим и любимым папулей.

Лика открыла балконную дверь во двор, где за чугунной гостиничной оградой вопила ребятня, а дальше, за домом, шумела центральная городская улица, и повалилась на большую кровать.

Она лежала и долго смотрела на трещину в потолке, которую, несомненно, много раз покрывали штукатуркой, но проходило время, и трещина проступала вновь. Лика усмехнулась: так и пороки, прячь их – не прячь, будут проступать и проступать, всякий раз напоминая, кто ты есть на самом деле. Хоть сто одежек смени – впустую. Уж она-то все знала о природе человеческой. И не существовало ничего, что могло бы удивить ее.

Из легкого забытья Лику вывел звонок. Она взяла сотовый.

– Алло?

– Я у дверей гостиницы, – сказал он.

– Сейчас буду. Жди.

Она бойко сбросила ноги с постели, скинула майку и стянула джинсы, достала из пакета, с которым приехала, яркое серебристое платье и едва влезла в него – вызывающе открытое сверху и бесстыдно короткое снизу, оно облепило каждый сантиметр тела мягким эластичным трикотажем. Достала из того же пакета обувную коробку, где оказались серебристые туфли на шпильках в тон платью. Надела большие темные очки и направилась к дверям.

Беспалов сидел бледный, сердце сжималось так, словно вот-вот – и хватит удар. Прошлый раз он увидел за оградой двенадцатилетнюю девочку, которой, не спросив ее родителей, подарил новую жизнь. А теперь выясняется, что подарил и смерть. Кого он увидит сейчас? Не мог он обмануться – так разговаривать могла только она, и «Саввушкой-мастерком» назвать тоже она, знавшая его с детства, и никакая другая женщина. И если Женечка из-за ограды еще присматривалась к нему, что-то соображая, в ней происходили метаморфозы, эта говорила так, будто они расстались только вчера. В той трижды проклятой комнатухе, койка в которой стала для нее трамплином в вечность.

Беспалов болезненно реагировал на каждый звук, особенно на шаги, сразу начинал вертеть головой.

На лестнице произошло движение. Он вытянул шею из-за пальмы. Вальяжно спустилась и направилась в холл прекрасная незнакомка в серебристом платье и темных очках. Прямо актриса! Беспалов непроизвольно залюбовался ею, как художник, поклонник женской красоты. Но когда, выйдя в холл, молодая женщина огляделась, заметила его в кресле под раскидистой пальмой и с ходу двинулась к нему, сердце кукольника и впрямь едва не оборвалось. Он ожидал чего угодно, только не такого.

Незнакомка обольстительно улыбнулась, села в кресло напротив и перебросила ногу на ногу. И только потом небрежным движением руки подняла большие темные очки на макушку.

– Ну, здравствуй еще раз, Саввушка.

Он долго смотрел в зелено-карие глаза, безумно лукавые, с восторгом и страхом, пытаясь привыкнуть к этому облику. Она хорошо понимала эмоции старика и не торопила его.

– Здравствуй, Лилит.

– Как тебе моя новая шкурка? – Она провела рукой от плеча до груди. – Я не про одежду. Супер?

У него отлегло от сердца – даже стало легче дышать. О да, они говорили на одном языке! После стольких лет!..

– Выше всяких похвал. Глазам не верю. Но как тебе удалось?..

– Легко. Когда судьба протягивает тебе выигрышный билет – хватай его и беги. Так я и поступила. Но исповедь и слезы не входят в мои планы. Ты принес, что мне нужно?

– Она в чемодане, – ответил Беспалов и кивнул.

У стены дожидался старый чемодан с поперечными деревянными обводами. Директор тетра кукол «Лукоморье» господин Цоколь и худрук Песняков сразу признали бы в этом трофейном немецком чемодане тот самый, в котором пятнадцать лет назад Савва Беспалов принес им свою бесподобную Алису. На такой чемодан и сядь со всего размаха – не сломается. Как раз для транспортировки особо ценных грузов.

– Бери его, и пойдем, – сказала молодая женщина. Когда они проходили мимо консьержки, бросила: – Этот человек ко мне, он продавец кукол, я о нем говорила.

Они поднялись по лестнице. Лика открыла дверь, он вошел следом.

– Клади чемодан на кровать, – сказала она. – И показывай товар.

Беспалов аккуратно положил чемодан, щелкнул замками и открыл крышку. В поролоновой форме лежала зеленоглазая Лилит.

– Это какая по счету?

– Вторая.

– Я помню ее. – Она вытащила куклу из футляра, повертела в руках и положила обратно. – Великолепный образец.

– Да, неплох.

– А первая?

– У нее сломана рука – сустав.

– А третья – она уничтожена?

– Да, Верочкой Селезневой. Дурочка облила ее бензином и сожгла во дворе своего дома.

– И сошла с ума.

– Увы – она сорвала процесс.

– Первые три оказались хороши, но в чем-то несовершенны, – констатировала молодая женщина. – И только четвертая удалась на славу.

– Да, четвертая вышла на все сто.

– И на этот раз были верно прочитаны заклинания?

– И это тоже, – согласился Беспалов.

– Сколько она пролежала у тебя?

– Более десяти лет.

– И все-таки Женечка помешалась. Почему?

– Она была ребенком – вдвоем вам оказалось тесно в этой хрупкой оболочке.

Молодая женщина озабоченно смотрела на куклу в открытом чемодане:

– Этот вопрос интересует только по одной причине: что мне самой ждать в будущем? Что ждет меня?

– В таком теле? – усмехнулся старик. – Успех, деньги, слава. Или ты хотела что-то еще?

– Нет, этого будет достаточно.

– Можно спросить?

– Валяй, Савва.

– Чье это тело?

– Одной красотки, которая имела сокровище, но пользоваться им боялась. Представляешь? Получить гоночную машину и даже не посметь хоть разок прокатиться с ветерком? Разве это не преступление?

– Да, глупо.

– Она будет не внакладе. Наверстаю.

– В этом я не сомневаюсь.

– Хорошо помнишь меня?

– Пятьдесят пять лет прошло, а помню все, как вчера.

– Саввушка, Саввушка. – Она приложила ладонь к его щеке. – Мой старый рыцарь.

– Ты забираешь куклу с концами?

– Разумеется.

– А где главный образец, священный сосуд, мой грааль?

– В полиции.

– Копия нужна для подлога?

– Именно, Саввушка, именно…

– Расклад ясен.

Она обольстительно посмотрела на старого кукольника:

– Я готова расплатиться с тобой – прямо сейчас. Ты заслужил.

– О чем ты говоришь? Деньги у меня есть.

– Меня так трудно понять? – усмехнулась она. – Ты еще что-то можешь?

– В смысле?

– Ну что тут неясного? Как мужчина?

До старика дошло, и у него задрожали губы.

– Ты сейчас играешь мной?

– И не думаю. Я же обещала тебе награду.

– Ты предлагаешь себя? Гоночную машину?

– Именно.

– Ты все еще моя Лилит? Моя девочка, моя любимая? – Старик едва не подавился слюной. – Но насколько?

Она усмехнулась:

– Если ты спросишь, помню ли я, как мы ездили на электричке далеко за город, мотались по лесам и полям, а потом занимались любовью на берегу озера, я отвечу: да, помню. Я помню тебя шестнадцатилетнего, с пшеничной шевелюрой, совсем еще неопытного, как и все твои чувства. Потому что это – я…

Он подошел к ней, положил руки на бедра, ткнулся лицом в шею.

– Лилит, – хрипло прошептал он. – Девочка моя…

– Подожди. – Она отстранилась.

Быстро стянула через голову серебристое платье и, оглядевшись, повесила его на спинку стула. Затем стянула трусики, отправила туда же и призывно развела руками:

– Пользуйся, Саввушка, она ждет тебя…

Лика вернулась домой к трем и взялась жарить размороженные отбивные, но из памяти не выходила последняя сцена в гостинице «Чайка», когда старик после всего, что между ними произошло, сказал ей: «Если я больше не увижу тебя, то умру». Ей нечего было ответить ему, потому что дальнейшие контакты с Кукольником не входили в ее планы. Она была честна с ним – дала то, что обещала. Не надо было вообще ничего не обещать и давать! Осталась бы снежной королевой, строгой надзирательницей, забрала куклу и была такова. Только надо же, та, кто жила в ней, вспомнила о той стародавней поездке на электричке, о нежной страсти у озера, много о чем еще, и что получила? Скорбное соитие со стариком в дешевом гостиничном номере. Его слезы, жалобный детский лепет, когда он вымаливал у нее еще одно свидание. А она спешно одевалась, как будто в гостинице начинался пожар и дымом уже заволакивало коридоры. Какая глупость! Она не была уверена, что «ее Саввушка» не повесится сразу после ее ухода в этом самом номере, который она купила на сутки, или не вскроет себе вены в тесной гостиничной ванне.

Но на этом кошмар не закончился. У дома ее поджидал еще один старик – Троепольский! Сан Саныч. Главврач. Посыпались вопросы: почему она не берет трубку? Не перезванивает ему? И этот стал выпрашивать у нее свидание. Секса, любви. Понимания! И получил ответ: она увольняется. Сегодня же. Не хочет она быть старшей медсестрой – пошутила. Пусть Антонина Степановна не беспокоится – не будет она вырывать у нее кусок из глотки. И как он, Сан Саныч, мог поверить, что такая женщина, как она, Лика Садовникова, решила посвятить жизнь заботе об идиотах, пускающих слюни и справляющих нужду под себя? Совсем он, что ли, сбрендил? Жизнь – дурдом, так еще и трудовую лямку там тянуть? Она завтра уезжает в северную столицу работать танцовщицей в дорогом стриптиз-клубе, где за ночь платят столько, сколько она получает в психиатрической лечебнице за полгода. Сан Саныч хочет правду? Она танцевала с детства и уже работала стриптизершей в их городе, но внимание поклонников заставило ее сбежать от мира. Принудило запереть себя в футляр, съехать с квартиры, заточить в проклятую психушку. Подальше от похотливого светского бардака!

Главврач Троепольский, на котором лица не было, поверил ей, потому что видел, какой она могла быть. Обольстительным хамелеоном, лукавой змеей, чертовкой в коротком халате, под которым она таила всё вожделение мира. Но оттого Лика Садовникова была еще обольстительнее! И потому прямо тут же, во дворе ее дома, главврач пошел дальше: предложил ей руку и сердце, сказал, что хочет от нее сына, но и тут получил отказ. Замужество и дети точно не входили в ее планы. Зачем ей нужен капризный старикан, когда она может заполучить всех молодых и обеспеченных красавчиков мира? Троепольский уезжал из ее двора на старом «Ренджровере» с разбитым сердцем и в ближайшие часы, несомненно, представлял опасность на дороге как для пешеходов, так и для автомобилистов.

После всего этого кошмара у Лики еще подгорели и отбивные, потому что она очень долго стояла под горячим душем, пытаясь смыть мерзость этого дня. Зато спасли остатки коньяка – она выпила их одним махом. Потом позвонила детективу, пожаловалась на свою нерадивость и попросила купить сосиски или сардельки, любой полуфабрикат, что быстро готовится. Прилегла, уснула замертво и очнулась только от звонка в дверь.

Когда она открыла Крымову, тот, подозрительно оглядев ее, с порога спросил:

– Что с тобой случилось? Тебя ограбили? Тебе угрожали? Кто-то умер? Что?

– Третье, – кивнула Лика. – Позвонили из Воронежа – моя подруга детства разбилась с мужем на машине. Год назад была свадьба – я не видела людей счастливее. Не верю – до сих пор не верю…

– Соболезную, милая.

Он поставил портфель и сумку с продуктами на тумбу в прихожей и обнял девушку. Она сама прижалась к нему, всхлипнула, попросила сквозь слезы:

– Еще крепче обними, Андрей, пожалуйста.

Он выполнил ее просьбу.

– Тише, косточки только не сломай.

Он ослабил хватку, поднял ее голову за подбородок, поцеловал в соленые щеки и губы. Ее плечи вздрогнули еще сильнее.

– Лиза была на восьмом месяце беременности, – всхлипнув, сказала она и вновь уткнулась лицом в его плечо.

Одним словом, вечер не задался. А он приехал с приятной новостью, сулившей им сногсшибательные выходные. Оттого и шампанское прихватил, и вообще был в прекрасном расположении духа. Ночью Лика еще плакала, но к утру ее отпустило, и она сама попросилась к нему в объятия, чем детектив Крымов не преминул воспользоваться. Их любовная песня на рассвете под аккомпанемент флейты Пана развеяла горечь утраты – наконец, живым, влюбленным и счастливым принадлежит этот мир, и они, презирая смерть, вершат его судьбу.

Во время завтрака Крымов сказал своей подруге:

– Слушай, я тебе вчера говорить не стал, не до того было, но у меня тоже история с другом детства. Только с ним, к счастью, все хорошо. В одном дворе росли, за одной партой сидели. У него на днях день рождения. Собирает всех в пятницу на корабле трехпалубном. Он – богатенький Буратино, и корабль этот, «Счастливчик», краса нашего флота, принадлежит ему.

– Ух ты?

– Да, все благодаря его папаше – Владлену Анатольевичу Чемезову. Удачная приватизация части пассажирского речного флота.

– Круто.

– Не то слово. Мы в юности ему завидовали. Не зря Владлен Анатольевич адмиралом стал и в директора Речфлота пробился. Но Роберт никогда не задавался, всегда с нами делился всем, что сам имел.

– Его Робертом зовут?

– Так его мама захотела – та еще светская львица. А потом родители отправили нашего Роберта учиться в МГИМО на дипломата. Потом Роберт Владленович попал дипломатом в Англию, тоже по связям, конечно, и дослужился до второго помощника консула.

– Как сказали бы англичане: родился с серебряной ложкой во рту, – отпивая кофе, заметила всезнайка Лика.

– Что-то вроде того. Ну вот, позвонил он мне на работу и пригласил на юбилей. Предупредил, что у него все есть и лучшим подарком будет книга. Прямо как в детстве.

– Изящно.

– Не то слово.

– А кто его жена? Если она есть. Или он плейбой?

– У него было две жены, от каждой по сыну.

– Молодец.

– В общем, да. Теперь, кажется, плейбой. Вернулся, чтобы занять место отца – тот недавно перенес инфаркт и решил уйти от дел. Короче, детка, – Крымов накрыл широкой пятерней руку Лики, – на все выходные уходим в плаванье. Будет человек двести. Артисты, цыгане, банкет на три дня, лучшие напитки, осетры, икра, шашлыки на островах. По-купечески поплывем, милая. Тебе только поменяться надо будет сменами. Сделаешь?

– Надеюсь.

– Постарайся.

– Да, вот что… Я о твоей кукле рассказала маминой подруге, Галине Михайловне, она ведет кружок лепки в изостудии и попросила ее сфоткать со всех сторон. Как образец. Это можно сделать?

– Да не вопрос – сегодня сфоткаю.

– Нет, лучше я сама. Она мне подробно рассказала, как нужно все сделать. Ты вечером ее прихвати, а утром заберешь обратно на работу. Сможешь?

Крымов пожал плечами:

– Ладно. Только наши опять увидят, скажут: носишься с ней, как с писаной торбой. Но как-нибудь переживу.

– Спасибо, – признательно улыбнулась ему Лика.

В этот вечер кукла Лилит была привезена к ней домой. Хозяйка готовила для любимого шарлотку, но оказалось, что в доме нет корицы. А любой уважающий себя повар, специалист по десертам, знает, что шарлотка без корицы – это как яичница без соли. Должна быть такая добавка в тесте, и все тут. Поэтому следователя Андрея Крымова на пороге чувственно поцеловали в губы и отправили в ближайший супермаркет, благо тот был за углом в соседнем здании. Ну а заодно он мог прихватить еще копченой колбасы и пармезана.

У Лики было минут пятнадцать-двадцать на все. Когда Крымов ушел, она быстро освободила Лилит от целлофанового пакета, достала с антресолей в чулане ее дубликат, обернутый в одеяло. Подумала, как бы не перепутать куклы, так они были похожи, поменяла платья, чувственно поцеловала настоящую Лилит в губы, сказала: «Люблю тебя», упаковала ее в одеяло и отправила обратно на антресоли, а дубликат оставила лежать на кровати. Целлофан она бросила рядом на полу для достоверного антуража.

Пришел с покупками Крымов, кивнул на Лилит:

– Не держала бы ты ее на кровати, милая.

– Почему?

– Не нравится она мне. – Он пожал плечами. – Хоть убей.

– Ладно, перенесу фотосессию на диван в гостиную, – снисходительно вздохнула Лика и взяла на руки зеленоглазую куклу. – Слышишь, подруга, тебя боятся. Сам грозный капитан Крымов.

– Не боюсь – опасаюсь! – поправил он ее из ванной.

– Говорит, он тебя опасается. Но на самом-то деле боится. Трепещет! Гордись, рыжая!

Они замечательно поужинали, потом занялись любовью, и наконец Крымов мирно и сладко заснул. А вот Лике не спалось: ей грезились дальние моря и океаны, огромный белый пароход и статный красавец-капитан в белоснежном мундире с золотыми пуговицами, в белой фуражке с золотой кокардой и черным блестящим козырьком. Он стоял на капитанском мостике и встречал ее, долгожданную гостью, приветливой голливудской улыбкой.

Лика выползла из-под простыни, сбросила ноги с постели. Внезапное видение разволновало ее. Она направилась на кухню, выпила бокал красного вина. Было два часа ночи. Громко цокали часы, отсчитывая неумолимое время. Для всех смертных. Но не для нее.

Дверь на балкон была приоткрыта. Лику стремительно потянуло туда, в теплую июльскую ночь, с близким шелестом листьев, перекличкой кузнечиков, отдаленными голосами людей, манящими отзвуками пролетающих автомобилей.

Она обнаженной стояла на балконе и смотрела на звезды. Ей хотелось заполучить весь мир. Без остатка. Она понимала, что сумеет взять столько, сколько захочет. Ей хватит для этого сил. Она сама была сгустком силы, неукротимой энергии, способной повелевать всем и вся.

Было за полдень следующего дня, когда следователь Крымов искал следы преступников, а Лика – миниатюрные щипчики в сумочке. Нашла нечто другое, заставившее девушку лукаво улыбнуться и ностальгически вздохнуть. Визитная карточка с портретом очень привлекательного молодого человека и характеристикой его профессии: «Режиссер взрослого кино». Как же они смутили ее, эти три ловеласа, и то, что они ей предлагали! А как ей хотелось всего этого. Немедленно! Теперь она просто не могла упустить такое. И ведь хранила телефон, как дорогую сердечную записку с признанием в любви. Лика взяла сотовый и мечтательно повалилась на диван. Набрала номер и стала ждать. Янтарно-зеленые искры так и вспыхивали в ее глазах, а улыбку уже ничто не смогло бы прогнать с губ, даже известие о приближающемся конце света.

– Алло, Гарик? – загадочно проворковала она. – Привет. Не узнаешь? Разумеется, нет. А это Лика. Та самая «серая мышка» с «чудесной попой», цитирую, «и со всеми другими чудесами», да. Из которой ты с друзьями обещал сделать порнозвезду. Помнишь? Так вот, я согласна – делайте. Но есть пара условий – сегодня. Завтра я уезжаю. Да, вот так. И пока без камер. Через два часа устроит? – с откровенным кошачьим мурлыканьем спросила она. – И ребят не забудь пригласить. Вы мне нужны втроем. Ага. Такая вот я жадная и плотоядная. Ждите!

Она дала отбой, азартно хохотнула и подрыгала ногами.

– Супер! Супер!

Лика быстро оделась и поехала в модный магазин джинсовой одежды. Выбор там был широкий и самый что ни на есть соблазнительный, но она ехала именно за этой вещью, чтобы сразу и наповал. Лика давно хотела именно такое платье, присматривалась к нему, глотала слюнки, но еще неделю назад даже померить бы его не решилась. Просто зашла, увидела, осторожно погладила, еще осторожнее сняла с вешалки. Прижала к себе, погладила еще раз. Продавщица, оглядев ее с головы до ног, сказала: «А вы померьте, девушка, прямо на вас сшито». Но прозвучало это с легким сомнением и скепсисом – на девушке было надето черт-те что. Пугало, да и только! Лика все поняла и быстро ретировалась из магазина.

Но теперь все было иначе.

Когда она надела его в примерочной и встала у зеркала, все сразу было решено. Короткое голубое джинсовое платье стрейч на молнии, без бретелек, чтобы сполна показать ноги и грудь.

– Класс, – сказала Лика.

Когда она вышла в нем и, покачивая бедрами, ловя свое отражение в зеркалах, направилась к кассе, та же продавщица, не узнавшая ее, сказала:

– Ну-у, теперь все мужики передохнут, честное слово.

– Так им и надо, – улыбнулась покупательница.

Еще через полчаса ей открыли дверь в пентхаусе, в одной из новых дорогих многоэтажек в лучшем районе города.

– Привет, ребятки, – сказала гостья и подняла темные очки.

Ее встретили трое тех же парней, в джинсах, с обнаженными загорелыми торсами.

– Привет, телочка, – завороженно сказал Гарик. – Звездочка наша.

– А это точно она? – спросил его друг. – Может, нас разыгрывают? Скрытая камера?

– Успокойтесь, кинооператора я оставила на улице, – усмехнулась девушка. – Шучу я, кобельки.

– Это точно она, – кивнул второй. – Этот зад ни с каким другим не перепутаешь.

– Готовы к бою? – спросила девушка.

– Ага, – азартно кивнул Гарик.

– У вас три часа, парни, потом мой спонсор пришлет за мной «Боинг». Для меня в Майами уже коктейли готовят.

– Трех часов нам хватит, – заверил ее Гарик. – Ну что, пацаны, поехали?

Они взяли ее за руки, весело ойкнувшую, втащили в дом и прижали к стене. Их руки уже расстегивали молнию на платье, сжимали бедра и голые плечи. Потом Лику оторвали от стены. Они были сильные, эти ребята, и хорошо знали, что делают. Ей было приятно оказаться в таком энергичном и многообещающем плену. Именно Гарик колдовал у нее за спиной; исцеловав ее шею и плечи, он стаскивал с нее джинсовое платье.

– Я знал, что ты именно такая, – горячо шептал он ей на ухо. – Точно знал!

– Какая? – закрывая глаза, спросила она.

– Сладкая, вот какая, – только и сказал он, расстегивая джинсы и звякая пряжкой ремня. – Сладкая и горячая!

4

В пятницу, в шумной толпе других приглашенных они с Крымовым поднимались по трапу белоснежного трехпалубного корабля. Вот она, грёза в руку! У Лики даже дыхание перехватило. Гостей встречал капитан корабля – подтянутый загорелый красавец в белоснежном мундире и такой же фуражке. Сверкали на вечернем солнце золотые пуговицы и кокарда, блестел черный козырек. Каждому гостю капитан отдавал честь, мужчинам жал руки, женщинам – галантно целовал. За его спиной три фигуристые девицы в полосатых майках, коротких юбочках и бескозырках раздавали приглашенным программки.

– А капитан хорош, – тихонько сказала Лика.

– Это и есть наш Роберт Чемезов, – заметил Крымов. – Во всей красе грозного миллионера и удачливого плейбоя. Вот ведь счастливчик!

Наконец друзья детства пожали друг другу руки.

– Сколько лет, сколько зим! – искренне обрадовался капитан. – Как же я рад, Андрюха! Представь свою пассию…

– Лика, – Крымов мягко сжал ее локоть, – моя прекрасная Лика.

Роберт взял протянутую руку и поцеловал ее.

– Я счастлив, Лика. А что означает ваше прекрасное имя?

– «Сладкая и счастливая, влюбленная в жизнь», – очень просто пояснила девушка.

– Как я мог сразу не догадаться, – смущенно улыбнулся капитан.

Даже улыбка его была как в той ночной грёзе – ослепительно голливудской и манящей…

Два счастливых дня и две ночи подходили к концу. Пиры в банкетных залах корабля и шашлыки на золотых речных косах, концерты артистов и караоке, дискотеки и фейерверки. Лика за это время успела сменить пять купальников – и каждый был еще более открытым, чем предыдущий. Мужчины не сводили с нее глаз. Женщины завидовали и ревновали. Лика благосклонно принимала внимание первых и не замечала вторых.

Наступила третья ночь. Еще на закате корабль взял курс домой. Заключительный банкет шел на убыль, но музыка пока гремела на верхней палубе, ревели и визжали пьяными голосами неугомонные гости. Крымов потерялся; наверное, пил на посошок с друзьями юности, которых у него на пароходе оказалось немало.

Лика стояла у парапета в белом платье и смотрела на черную ускользающую воду, на пенные загривки торопливых убегающих за корму волн. На плечи ее была наброшена куртка. Ветром расплескивало волосы. Где-то в утробе корабля глухо работал дизель.

– Как тебе праздник? – спросили у нее за спиной.

Она обернулась, счастливо улыбнулась.

– Ты маг и волшебник.

– Знаю.

Они перешли на «ты» уже в первые минуты застолья, когда теплоход, огласив реку и берега трубным гласом, отправился в плаванье. Хозяин посадил Крымова и его спутницу напротив себя, и уже в первые полчаса взгляд Роберта изучил Лику, иссек ее жадно вдоль и поперек, места живого на ней не оставил.

– Еще пара часов, и мы дома, – сказал хозяин бала.

– Увы. А я бы так и плыла на этом корабле куда глаза глядят… В ночь…

– Давай высадим всех и поплывем? – очень просто предложил он.

– Это провокация? – задумчиво спросила она.

– Нет, предложение.

– Я хочу вверх… К звездам… К любимой Большой Медведице…

– Ты была в кругосветном путешествии? – спросил он.

Лика усмехнулась:

– Ну да, как мне скучно, так сразу в кругосветку! А что еще делать? По морям, по волнам.

Он облокотился о парапет рядом.

– Как ты знаешь, я был женат дважды. Увы, не на тех женщинах. Хотя я на них не в обиде – от каждой у меня по сыну. Думал, что больше не захочу повторить этот подвиг. Но ошибся…

– К чему ты это, Роберт?

– Ты знаешь к чему, Лика.

Она смотрела на черные волны с пенными венчиками, торопливо убегающие назад.

– И все-таки? Хватит иносказаний. Сам же сказал: скоро порт. Наберись мужества и скажи.

Над их головой грохотала музыка. У капитана-миллионера, много повидавшего на белом свете, дико билось сердце.

– Я встретил женщину, которой хочу сделать предложение руки, сердца, души; хочу подарить ей все, что у меня есть…

Пассажирка с улыбкой обернулась к нему:

– Ну так делай.

– Уже сделал.

– Я настолько красивая, что ради меня можно предать друга?

Он взял ее руку в свою.

– Ты настолько красивая, умная и желанная, Лика, что ради тебя можно продать душу.

Она рассмеялась, но руку не забрала, напротив, сжала его пальцы и подняла голову к ночному небу, по которому мириадами недосягаемых огоньков рассыпались звезды. Пели что-то, перемигивались…

– Какая ночь, Роберт, ты только посмотри, – выдохнула она. – Волшебная…

Часть четвертая

Ускользающая звезда

Глава первая

Похмелье

1

В тот день Крымов пил в дешевом баре недалеко от психиатрической лечебницы. Тянул с самого обеда недорогой коньяк. Причина была: Лика пропала. Она исчезла на следующий день после того, как они вернулись из плаванья. Ночью, едва приехали на такси, он сразу вырубился. Утром трещала голова, но он все-таки овладел ею. Она была так соблазнительна, сбросив простыню. Но в то утро Лика занималась любовью совсем иначе, будто все это ее мало касалось.

За завтраком Лика была рассеянна, отвечала невпопад. Но он и сам был квелый, поэтому списал ее состояние на двухсуточный банкет. К тому же она оправдалась: «Кажется, меня укачало, – сказала Лика. – Теперь пролежу весь день в постели. Хорошо, что взяла отгулы». Ни вина, ни продуктов она ему не заказала. Он звонил ей дважды в конце рабочего дня, узнать, что купить. Трубку она не брала. Спит, решил Крымов. Ну и хорошо – пусть отдыхает.

Когда он приехал после работы, дверь оказалась заперта. На звонки она по-прежнему не откликалась. Он занервничал, даже хотел вскрыть замок, но потом включил детектива. Ему нужны были свидетели ее исчезновения, и он таковых нашел – две бабушки с ее двора, из соседнего подъезда. Саму Лику они знали плохо: живет какая-то молодуха себе и живет, но тут они ее рассмотрели. За ней приехала большая черная машина, она вышла с двумя чемоданами и сумкой, «кажись, так», как сказала одна из бабок, водитель открыл перед ней дверь, «прям как перед барыней», вспомнила другая, она села в эту машину и была такова. И случилось все это в районе обеда.

В Крымове продолжал бушевать детектив. Он не давал ему ни спать, ни есть, травил догадками и предположениями. В каком случае Лика могла поступить с ним таким вот образом? Он должен был смертельно обидеть ее, но этого не было. И потом, в случае обиды, ему бы высказали все в лицо. А тут – просто бегство. Так случается, когда человек надоедает – резко, или капля за каплей – и от него хотят избавиться. Когда он становится безразличен. Именно тогда его и бросают без предупреждения. Так бездушные хозяева отвозят подальше в лес старого больного пса или нашкодившего в который раз непутевого щенка – в надежде, что тот не найдет дорогу домой, его съедят в этом лесу злые волки или он сам сдохнет от голода.

Но ведь у них с Ликой все было хорошо! Что могло измениться в одночасье? В сущности, это он с самого начала солировал в их паре. Капитан убойного отдела, супермен, защитник униженных и оскорбленных, против закомплексованной двадцатилетней медсестры из психушки. Но как долго продержался этот баланс сил? Как быстро из «синего чулка» она превратилась в топ-модель? Превращение было сказочно быстрым. В считаные дни медсестра Лика стала лакомым куском для любого мужчины, чей взгляд касался ее.

Крымову не хотелось признаваться себе в этом, но пришлось. Была поездка на корабле. Были ее купальники и открытые платья, почти голое тело, на которое пялились все мужики. От ее костюмов Евы и кошачьей походки голова кружилась. Он был уверен, что все это она делала ради него, чтобы Крымов мог гордиться своей молодой красоткой. Нет же! Нет! Наивный. Только теперь он вспомнил восторженные и завистливые взгляды своего друга детства, обращенные на Лику, желание Роберта представить себя королем-солнце на фоне невзрачной массы менее удачливых гостей. Вспомнил, что им каким-то чудом достались места как раз напротив блистательного капитана в белоснежном мундире и с лучезарной улыбкой на миллион долларов – в буквальном смысле этого слова. И еще вспомнил, как друзья детства, хорошенько поддав, на обратном пути искали Роберта, чтобы выпить с ним на прощанье, поблагодарить за праздник, но тот исчез, как сквозь землю провалился.

В то же самое время нигде не было Лики…

Но пазлы еще не сошлись. Ночь прошла в муках ума и сердца, к утру у Крымова заболел желудок и засбоило сердце. Он уже изрядно выпил – только это и спасло его. С девяти утра он стал звонить Роберту, но телефон фаворита судьбы был отключен, как и у Лики. Ему удалось дозвониться до секретарши Роберта, но та сказала, что ее шеф уехал очень далеко и вернется не раньше чем через месяц. На вопрос, куда же он уехал так надолго, Крымов получил обстоятельный ответ: «В кругосветное путешествие». «Он уехал один?» – внаглую спросил издергавшийся Крымов. И получил еще один исчерпывающий ответ: «Это конфиденциальная информация». Одним словом, как серпом по одному месту.

Теперь уже Крымов не сомневался: его друг детства, вылетевший на него, как черт из табакерки, прихватил его подругу и увез ее в тридевятое царство к молочным рекам и кисельным берегам, а его, скромного детектива, нерадивого пса, нищеброда, по дороге завезли в чащу и, дав хорошего пинка под зад, бросили там на погибель. Но что Роберт должен был предложить Лике, чтобы она поступила с ним, Крымовым, так подло? И кем она сама должна была оказаться, если способна на такие поступки? Бездушной сукой? Подлой тварью? Исчадием ада? Или первым, вторым и третьим одновременно?

Именно поэтому на третий день после возвращения из плаванья он сидел в баре напротив психушки и пил коньяк. Только что ему сообщили, что медсестра Лика Садовникова уволилась с работы по собственному желанию несколько дней назад. А ему она сказала, что взяла недельный отпуск. Даже тут – вранье. А еще он позвонил в педагогический институт – никакая Лика Садовникова там не училась. Ни на психолога, ни на филолога, ни на других факультетах. Там о ней даже не слышали. Кругом – ложь.

Увы, его счастье рухнуло так же стремительно, как исчезает прекрасный замок из песка от хлесткого удара морской волны.

Но жирной точкой стало смс, которое он получил с незнакомого телефона: «Я на Большой Медведице. Не ищи меня, и спасибо за все». Нет, это был не пинок под зад – песика вывезли и пристрелили. По крайней мере, жестокие хозяева были уверены, что он сдох.

От барной стойки с бутылкой коньяка в одной руке, бокалом в другой и портфелем под мышкой отошел пожилой, хорошо одетый мужчина. Он огляделся и направился к столику детектива Крымова:

– Простите, у вас не занято? – спросил печальный старик. – Мест уже нигде толком нет.

Крымову не хотелось общества, но он был не дома и потому ответил:

– Тут свободно.

– Благодарю вас.

Старый дядька сел напротив. Его лицо показалось Крымову очень знакомым. Где он его видел? И вдруг детектив вспомнил: это же главврач психушки! Как там его? Троепольский! Верно… Сан Саныч…

А главврач тем временем, свинтив крышку с бутылки коньяка, кивнул на бокал соседа:

– Выпьете со мной? За проклятых баб, гореть им в аду?

– За это выпью, – мрачно ответил Крымов, проглотил остатки своего коньяка и пододвинул пустой бокальчик к соседу.

Тот наполнил до краев оба, поднял свой, Крымов – свой, и они молчком выпили. Главврач вытянул из портфеля плитку шоколада, поломал его прямо в обертке и только потом, шелестя фольгой, открыл.

– Я выпью еще, – сказал он. – А вы?

– Благодарю, я подожду, – ответил Крымов.

– Как хотите.

Троепольский налил второй до краев, сказал в пустоту: «Будьте вы прокляты, твари», – выпил, бросил в рот дольку шоколада и, тупо глядя перед собой, стал жевать. Крымову не стоило труда догадаться, что главврач уже хорошо принял на работе, а сейчас культурно догонялся, поэтому второй бокальчик так накрыл его.

– У меня была медсестра, – заговорил Троепольский. – Красотка, косившая под серую мышку. Как ее наши только ни называли: «синим чулком», «девушкой в футляре», «розой в целлофане»…

Крымов, хоть и сам был поддат, мигом навострил слух.

– Носила жуткие старушечьи очки, волосы, как старая училка, зализывала назад и собирала в пучок, косметики – ноль. Но красоту спрятать трудно. Все знали, что под ее лягушачьей шкуркой скрывается тело богини. И что сама она, как пить дать, порох, огонь в чистом виде, только умело скрывает это. И я все это знал, потому что повидал женщин на своем веку. А эта как будто таилась ото всех. К ней все подбивали клинья – впустую. И я подбивал, грешен. Даже меня она отшила, а ведь я ее начальник. Самый-самый главный, между прочим, – погрозил он пальцем. – И вот, с неделю назад засиделся я с делами в своем кабинете – и вдруг стук. На часах полночь. А стук такой особый. Как в сказке. И входит ко мне незнакомая красотка в коротком белом халатике, с обалденными ногами, – бедрами туда-сюда, грудь из халата наружу так и лезет, на голове – белая шапочка с большим красным крестом. Ну просто девица из «Плейбоя»… О, я вижу, мой рассказ заинтересовал вас?

– Еще как заинтересовал. Продолжайте.

– Я не пойму, кто это. У меня таких работниц нет. А она говорит: «Эх ты, Сан Саныч, не признал меня?» И садится на мой стол, ногу на ногу кладет. У меня в голове помутилось. А еще грудь, которая вот-вот из халата выкатится! Потом ее лицо в свет настольной лампы попадает, и я понимаю: ночная дива – это моя медсестра Лика Садовникова! Синий чулок! Мышка-норушка. И вот эта мышка, как ни в чем не бывало, встает со стола и у меня на глазах расстегивает халат. А под ним она – голая! Да такая, что поднялся я со стула, вышел из-за стола и бухнулся перед ней на колени. Целую в живот и шепчу: «Богиня! Богиня!» Но так и впрямь богиня – слово из песни не выкинешь. А потом она так в шутку говорит: «На полу нам будет неудобно». Сама меня на диван потащила и там осчастливила. – Троепольский горячо выдохнул: – Помолодел я с ней лет на тридцать, ей-богу, уже и не помню, когда мне было так сладко и хорошо, – он сокрушенно покачал головой. – И ведь мечтал в ту ночь, сидя за бумагами, именно о такой женщине. Все как по заказу…

– Выпьем? – сам предложил Крымов.

– Выпьем, – согласился главврач и стал разливать остатки коньяка.

Они выпили. На этот раз и Крымов взял дольку шоколада.

– Уходя, она сказала, что хочет стать старшей медсестрой. Я тогда не поверил ей, подумал: бред какой-то. Зачем этой богине должность старшей медсестры? Геморрой на голову? Ей бы на сцене выступать или в эротическом кино сниматься… А утром у нее пациентка умерла – «девочка с куклой», как мы ее прозвали… Коньяк закончился?

Тяжел был сейчас взгляд Крымова:

– Увы.

– Я куплю еще бутылку? Не возражаете?

– Покупайте.

Троепольский кивнул собеседнику, а вернее – благодарному слушателю, встал и, чуть покачиваясь, двинулся к барной стойке.

Крымов с трудом верил в услышанное. Он звонил Лике незадолго до полуночи, говорил с ней, она что-то мурлыкала в ответ. Они признавались друг другу, что рады знакомству, а впереди у них счастливое продолжение встречи. И в то же самое время она наряжалась проституткой для этого старика, чтобы соблазнить и отдаться ему на диване. Но зачем? Какой в этом смысл? Чтобы пленить? Поработить? Получив должность старшей медсестры, гонять по больнице младших, вооруженных шприцами и системами, шпынять нянечек с утками? Да эта женщина в один перелет оказалась на Большой Медведице, откуда теперь с великим презрением смотрит на всех смертных. Или… ей нужно было просто поиздеваться над старым главврачом? Как и над ним, Крымовым, просто ради потехи? Но та медсестра, «синий чулок», которую он спас от насильника-врача, была другим человеком. Или тут ключевое слово «еще», которое он никак не решается произнести? Пока еще была другим человеком…

– Так вот, – поставил бутылку коньяка на стол Троепольский и сел напротив Крымова, – сутки я болел без нее, как наркоман без дозы. На мои звонки она не отвечала, просто скрылась. Выпьем?

– Да.

– Меня зовут Саша, – задержав бокальчик в руке, сказал главврач.

– А меня Андрей.

– Будем на «ты»?

– Будем.

Они проглотили коньяк и бросили в рот по дольке шоколада.

– Я узнал ее адрес и поехал к ней домой, – продолжал главврач. – Подкараулил Лику во дворе. Она приехала откуда-то на такси с большим старинным чемоданом…

– С чемоданом? Старинным?

– Да, с деревянными ободами для крепости. У моего отца был такой, еще с войны, трофейный. Но Ликин чемодан тяжелым не казался. Я хотел объясниться, и тут ее как прорвало! Просто я не заметил, что она уже была на нервах. Ее буквально трясло. Лика сказала, что желание стать старшей медсестрой – шутка. На самом деле она – стриптизерша, работала в каких-то клубах или кабаках, уже не помню. Но потом сбежала, потому что у нее не было отбоя от поклонников, ее преследовали, вот она и решила превратиться в серую мышь и стать медсестрой. Но завтра она уезжает в какой-то петербургский клуб, чтобы продолжить карьеру танцовщицы. Я, дурак, сделал ей предложение, там же, во дворе, но она прогнала меня, да еще сказала на закуску: зачем мне старик? Скоро у моих ног будут молодые миллионеры! Что-то вроде того. Я был за рулем, и пока возвращался домой, один раз чуть не потерял сознание и два раза едва не устроил аварию. А дома нажрался, как свинья.

Троепольский взялся разливать коньяк, а Крымов лихорадочно думал: вот почему она была не в себе. Он уходит на работу, она говорит ему, что весь день пролежит в постели, дожидаясь его. Вместо этого куда-то срывается и возвращается с чужим, очень странным чемоданом, затем нарывается на своего главврача, придумывает небылицу о стриптизерше, только чтобы Троепольский отстал от нее, дома у нее подгорают котлеты, потому что голова занята другим. А ему, Крымову, вернувшемуся с работы, с ходу сочиняет историю про погибшую в аварии подругу детства. Нагромождения лжи поражали воображение. Теперь уже было неясно, где она говорила правду и говорила ли ее вообще.

Время было позднее. Они допили коньяк и потопали на выход. Главврача к этому времени совсем развезло.

– Поймай мне тачку, – заплетающимся языком попросил Троепольский.

– Ок, – кивнул детектив, он тоже был теплый. – А ты адрес свой помнишь?

– Смутно. Но если напрячься…

– Напрягись.

Тот замотал головой:

– Не помню.

– Напрягись сильнее, Саша.

– Я помню его адрес, – сказали за их спиной.

Крымов вяло обернулся. На него равнодушно смотрел пожилой дядька с седой бородой, в парусиновом костюме и таких же башмаках.

– Переулок Специалистов, дом три, квартира пять.

– Откуда вы знаете?

– Бухали там сто раз, – ответил седой бородач. – Или двести. Эй, Саныч, ты живой? – спросил он у тощего старика.

Тот долго смотрел на вопрошавшего, потом ожил:

– Вася, ты?

– Я, кто же еще? Ну ты и нажрался, Саня. Я его довезу, молодой человек, куда ж деваться? – кивнул он детективу. – Тем более начальник мой. Придется у него остаться – поздно уже.

– Так вы тоже врач из психушки?

– Оттуда. – Он прищурил один глаз. – А у вас лицо знакомое, кстати.

– Типичное.

– Нет – знакомое, молодой человек.

– У вас тоже, кстати.

– Эх, Вася, Вася, – покачал головой Троепольский.

– Чего такое? – спросил седой бородач.

– Ты девчонку ту упустил, уже забыл? – Обращаясь к Крымову, главврач ткнул в коллегу пальцем: – Тот самый, который девчонку упустил на пару с этой сучкой.

– Какую девочку? – поинтересовался бородач. – И с какой сучкой? У тебя белая горячка, Саня?

– С какой? С Ликой.

– А с чего это у тебя Лика вдруг сучкой стала? Потому что уволилась, тебя не спросила?

– И поэтому тоже, – пошатнувшись, ответил главврач.

Сыщик разом встрепенулся:

– Так это было ваше дежурство, когда Женя Оскомина умерла?

– А вы кто такой, молодой человек?

– Следователь Крымов, веду дело убитой семьи Оскоминых, – он заговорил тише, чтобы Троепольский не услышал их.

– То-то я смотрю, что где-то видел вас. Давайте-ка его на скамейку посадим, – кивнув на шефа, предложил бородач, – а то грохнется еще.

Они усадили Троепольского на скамейку.

– Вместе с Ликой они ее упустили, – вяло цедя слова, пояснил главврач и погрозил пальцем. – В ту самую ночь, будь она проклята…

Крымов вежливо взял бородатого старика за локоть:

– Отойдем на два шага?

– Хорошо, – ответил тот и бросил через плечо: – Сиди, Саня, тихо и не рыпайся.

– Что произошло в ту ночь? Когда умерла Женя?

– В ту ночь Лика Садовникова занималась этой девчонкой. Сказала: «Возьму удар на себя», – а меня отправила спать. Тем более что девочка была в отключке. Ей вкололи очередную дозу успокоительных и снотворного, чтобы не буянила. В таком состоянии я, как врач, был ей точно не нужен, хватило бы и одной медсестры. Я проснулся утром, пошел в палату. Лика была там. Сидела, как часовой. Сказала, что Женечка очнулась среди ночи, было невменяема, начала буянить, вырываться и кричать…

– Так она очнулась?

– «Синий чулок» так сказал. Она ей сделала очередной укол, и та заснула. Когда я утром зашел в палату к Женечке, ее лицо мне сразу не понравилось. Землистое, под глазами круги, как будто только что преставилась. Жуть, одним словом. Я еще подумал, что в таком режиме она вряд ли долго протянет. Она, несомненно, страдала, как будто девчонку чего-то лишили, орган какой-то отрезали, отняли у нее что-то жизненно важное.

– Куклу, – едва слышно пробормотал Крымов.

Он сказал это самому себе – даже отвернулся, но доктор услышал его.

– Что, простите? – переспросил Погорельцев.

– А где была ее кукла, когда вы вошли?

– Ох уж мне эта кукла! С ней, проклятущей, как с писаной торбой все носились. Кажется, сидела в кресле эта чертова кукла.

– Точно? Не в изголовье у девочки?

– Да точно, точно.

– Эта кукла стала ей жизненно необходима, – сказал Крымов. – Она и была ее отрезанным органом. Отсутствие куклы вызывало ее страдания.

Погорельцев насупился и замычал.

– Это допустимо. Если у параноика отнять предмет его вожделения, он может и в окно выброситься. Отсюда все самоубийства на любовной почве, особенно у молодежи. Один еще любит, а другой разлюбил. Причина, чтобы сигануть с крыши. Но я не думал, что связь между Женечкой и куклой была так сильна…

– Когда я обнаружил Женю Оскомину на вокзале, она вцепилась в свою Лилит мертвой хваткой – и многих покусала, кто хотел отнять у нее куклу. Только прижав ее к себе, как самое дорогое, она затихала. Я думаю, медсестра Лика очень хорошо знала об этом и могла управлять состоянием девочки вплоть до того, жить ей или нет.

– Да Господь с вами, зачем «синему чулку» понадобилось так манипулировать здоровьем ребенка?

– Чтобы заполучить куклу себе, измениться благодаря ей.

– Измениться, и как именно?

– А вот примерно так. – Крымов достал из кармана айфон, залез в фотогалерею и показал бородатому старику трех молодых людей на палубе. Двое спортивных мужчин в плавках и девушка ослепительной красоты и чувственности, в бесстыдном бикини, в центре. – Никого не узнаете?

– Слева – это вы – факт, – кивнул старик. – Другого парня я не знаю, – он пожал плечами. – Девчонку тоже. Но хороша. Когда смотришь на таких вот баб, жалеешь, что уже старик.

– А вы уверены, что вам незнакома эта красотка?

– Да о чем вы, молодой человек?

– А может, это ваша медсестра? – усмехнулся детектив. – И зовут ее Лика Садовникова, а?

– Да ладно?! – Старик с седой бородой так и уткнулся носом в экран айфона. – Быть такого не может?!

– Еще как может, – усмехнулся Крымов. – Это мы три дня назад на корабле моего друга детства. Я же рядом, видите? Познакомились в палате Женечки Оскоминой, так все и закрутилось. Несколько дней мы провели вместе. У нее дома. А потом она променяла меня вот на этого плейбоя, и сейчас они где-то на Большой Медведице, – кивнул он на звезды.

– Где они? – не понял старик.

– В кругосветном путешествии.

– А-а. Вот почему она уволилась.

– Точно, именно поэтому.

Старик кивнул на айфон:

– Я знал, что скрывается под лягушачьей шкуркой. Меня не проведешь. И всем об этом говорил, кстати. Лекарям нашим. Подначивал их, мол, вперед, орлы! Но говорить – одно, а увидеть воочию – другое. И все же не понимаю…

– Что именно?

– Лика краснела от одних только взглядов наших врачей. Она не играла. Убегала даже от намеков. Иметь красивое тело, – старик указал желтым ногтем на экран монитора, – одно, а умно воспользоваться им, представить на всеобщее обозрение, сделать из него бизнес, как сейчас говорят, совсем другое. Да и тело тут, какой бы красоты оно ни было, не самое главное. Душа, как я понимаю, у нее изменилась. Суть ее, природа, верно?

– О, да, – кивнул сыщик.

– Но ведь такая перемена – фантастика. Или же… нет? – Старик вопросительно посмотрел на следователя. – В случае с Ликой? С чего это? Вы как считаете?

– Вы правы, Василий Васильевич. Еще какая фантастика! Но только не в случае с нашей Ликой. Тут как раз все встает на свои места.

Погорельцев вдруг закивал:

– А насчет куклы вот что я вспомнил…

– Что именно?

Старый хирург погрозил указательным пальцем в темноту улицы:

– Это было через пару дней после того, как привезли Женю Оскомину. Я вошел в ее палату и увидел Лику с куклой в руках. Она держала ее перед собой и смотрела этой дьяволице в глаза. Женечка была в отключке. Меня Лика даже не услышала, она что-то шептала, будто говорила с ней. Было в этом что-то жутковатое. Я даже не решился потревожить их единство – куклы и медсестры. И вдруг наша Лика роняет загадочную фразу: «Ты и впрямь моя копия. Какой же он мастер!». Только тут я не выдержал и ляпнул: «Ни черта, – говорю, – она не твоя копия. Вы даже непохожи. Иди за системой». Лика испугалась так, будто ее застали за чем-то интимным, быстро вернула куклу в кресло, а мне с укором бросила: «Подглядывать нехорошо, Василий Васильевич». А я ей вслед: «И чего я увидел? Как ты куклу гипнотизировала?» Но она вышла. Я еще какое-то время ломал голову, почему они похожи, все на куклу смотрел, думая, кто этот загадочный мастер, но потом плюнул. А к Лике с расспросами лезть не стал. Уж больно резко она шарахнулась тогда от меня. И вообще, когда у женщины с головой беда, с ней лучше не говорить. Шагай мимо, и обойдется. Только сейчас вспомнил этот эпизод.

– Кое-что я объяснить могу: мастер – это тот, кто сделал куклу, – сказал детектив.

– Очень может быть. Но откуда Лике-то его знать? Куклу богатей для своей дочки заказывал. Медсестра из психушки тут при чем?

– Мир тесен, Василий Васильевич. Но деталь интересная. Мне сейчас любая зацепочка важна.

– Понимаю, – согласился доктор.

За их спиной послышался тревожный храп. Троепольский уже улегся на лавке и теперь ерзал, норовил свернуться калачиком, прячась от ночной свежести.

– Как его нынче разобрало-то, – покачал головой Погорельцев. – Не узнаю коллегу. Сдает позиции наш командир.

– Нам в одну сторону, – сказал Крымов. – Я помогу вам его доставить. Последите за ним, чтобы не свалился, а я поймаю тачку.

– Премного буду благодарен, – ответил Погорельцев. – Сам бы я с ним уже не справился.

2

Несмотря на дикую путаницу, Крымову полегчало. Лика больше не казалась ему потерянной несчастной любовью, коварной изменщицей, хладнокровной двуличной тварью, которая легко и цинично променяла обычного следователя с чиновничьей зарплатой на крутого миллионера. А он себе больше не казался лопухом, болваном и простофилей, которого, как малое дитя, обвели вокруг пальца. Все было и лучше, и гораздо хуже. Лучше, потому что его оставила не та милая, красивая и застенчивая девушка-медсестра, какой Лика была в самом начале их знакомства и так понравилась ему. А хуже, потому что та Лика, с которой они поднимались по трапу теплохода «Счастливчик», была уже не обычной женщиной, а монстром в женском обличье.

«Ты и впрямь моя копия. Какой же он мастер!» – звучал в ушах Крымова знакомый голос, по которому до вчерашнего вечера он готов был скучать бесконечно долго. Но уже не сейчас.

Детектив вышел на балкон, продуваемый ветерком, и требовательно уставился в ночное небо с россыпями звезд. Ну, где ты, где, ее вожделенное созвездие? Вот он – ковш Большой Медведицы. Прямо над головой. Там, в большом половнике, плескалась сейчас нагишом его недавняя возлюбленная? На пару с похитителем Робертом? Или она сидела на рукояти ковша, болтала ножками и высматривала дураков, через которых переступила? Нет! Она забывала про них тут же. Теряла к ним интерес сразу, как они переставали быть ей нужны. Даже охотник вывешивает рогатые головы оленей на стену, чтобы похвастаться перед такими же убийцами, как он сам. Лике и этого было не нужно. Она просто летела вперед, как ракета, как метеор. Но куда? Крымов мог бы поклясться, что она и сама не знала.

Траектории у ее полета не было. Просто летела в вечность. Наугад.

Белых пятен в этой истории куда больше, чем обозримых островков. Но были особые вопросы, которые не давали детективу покоя. Например, откуда приехала Лика с большим старинным чемоданом? Несла она его легко. Более того, чемодан был предназначен для транспортировки ломких предметов. И почему Лика истерила во время разговора с Троепольским? Кто взвинтил ее? Ему она рассказала о смерти подруги, но никакой подруги, разумеется, не было. И Лика даже не упомянула о том, что куда-то ездила и, тем более, привезла чемодан. Утром буря в ее сердце якобы улеглась, и она попросила привезти куклу Лилит «для фотосессии». Но почему он не видел старинного чемодана? Где, как правило, оставляют чемодан? В коридоре. Или заносят его в комнату. Такого чемодана у Лики не было, значит, его спрятали. От него – Крымова. Когда он вечером привез куклу, его послали за корицей для шарлотки. От него надо было избавиться хотя бы на четверть часа! К тому времени она уже водила его вокруг пальца, на каждом шагу вешала лапшу, заговаривала зубы. Его выставили из дома, чтобы сделать нечто важное, свидетелем чего он не должен был стать.

Этой ночью Крымов так и не уснул. Измучил себя, истерзал. Выпив таблетку от головной боли, в восемь утра он позвонил директору кукольного театра «Лукоморье» – Цоколю.

– Альберт Карлович, здравствуйте, детектив Крымов. Надеюсь, не разбудил?

– Да нет, господин сыщик, кто рано встает, тому Бог подает. Собираюсь на работу. У вас что-то важное?

– Очень важное. Помните, вы рассказывали мне про вашего кукольника Беспалова, как он первый раз появился у вас в театре с куклой… Аленой, кажется?

– Алисой. Той, что из Страны чудес.

– Точно. И вы упомянули, что Беспалов принес ее в каком-то хитром чемодане, так?

– Именно так. В старом немецком чемодане с деревянными обручами для надежности.

– Опишите этот чемодан, если вспомните.

– Отчего не вспомнить? Коричневый. На каждом деревянном обруче стальные уголки. Идеальный контейнер для транспортировки ценного багажа. Немцы плохого не придумают. А внутри кукла была еще и в футляре из поролона. Савва сам его сделал.

– Верно, верно. А вы можете вспомнить размеры чемодана?

– Ну, сантиметров восемьдесят на пятьдесят. Идеально под его куклу.

– Удивительно! Прошло пятнадцать лет, а вы его так описываете, будто видели на прошлой неделе.

– Да помилуйте! Какие пятнадцать лет? Он в этом чемодане столько кукол переносил за эти годы.

– Ах, вот в чем дело…

– Ну да. Я месяц назад видел этот чемодан. У него их два – они близнецы. Иногда Савва приносил сразу по две куклы. Я ответил на ваш вопрос?

– Безусловно.

– И я, конечно, должен держать наш разговор в секрете? Про чемоданы?

– Разумеется, под страхом расстрела.

– Не боитесь, что я пожалуюсь вашему начальству за такие шутки?

– Не боюсь. У вас для этого слишком хорошее чувство юмора.

– Ладно, детектив, – вздохнул Цоколь. – Удачи вам в поисках черной кошки в темной комнате. Могу я пожелать такое, коли у меня хорошее чувство юмора?

– Можете, Альберт Карлович.

– Тогда до свидания. А лучше: прощайте.

– Это как Бог даст, – сказал Крымов.

Лика была у проклятого Кукольника – Саввы Беспалова. И привезла в хитром чемодане копию Лилит. А он, болван, сам доставил с работы то, что ей было нужно: ту «заколдованную» куклу, что свела с ума Женечку и полностью изменила жизнь медсестры Лики – «синего чулка». Подлог эта ведьма совершила, пока он ходил за корицей для ее шарлотки. Фотографировала она копию, и ее же он, Крымов, отвез на работу. Браво, Лика, браво! Блестящая афера! Все удалось на славу. Но что медсестру могло связывать с Кукольником? И как она его заставила привезти куклу? Силой? Шантажом? Или с Беспаловым был проведен тот же интимный эксперимент, какой «новая» Лика устроила с главврачом на его диване? Крымову нужна была подсказка и как можно скорее, иначе голова могла просто взорваться от перенапряжения. Ниточка, за которую он мог бы потянуть, чтобы размотать чертов клубок!

Целый час детектив просидел за компьютером, роясь в театральных архивах и новостных страницах прошлого, прежде чем нашел упоминание о спектакле пятидесятилетней давности «Две жены Адама». Драматург скандального представления давно почил, режиссер тоже, одна из двух героинь – Ева недавно в преклонном возрасте приказала долго жить. Что стало с Лилит, актрисой Жанной Стрельцовой, и так было понятно: ссора с властями, опала, депрессия, алкоголизм, преждевременная смерть. А вот Адам, заслуженный артист Роман Ильич Черенков, к счастью, был жив и даже играл раз в месяц старого слугу Фирса из «Вишневого сада». Как сказали о нем в театре добрые коллеги: «Коптит еще воздух наш Ильич, ползает, не хочет загибаться».

Крымов позвонил ему и приехал к старому актеру около полудня. Пожилая дочка Романа Ильича проводила капитана в гостиную, усадила за стол. От чая гость отказался. Вскоре вышел и сам Черенков – суховатый старче, сгорбленный, с тощей гусиной шеей, абсолютно лысый, но в хорошем спортивном костюме.

– Это мне театр подарил, – с гордостью сказал он дребезжащим голосом, садясь напротив гостя. – Издеваются, подлецы, говорят: бегай по утрам, Ильич! Молодей, старый пень. Когда самих скрючит, смеяться будут иначе. Так что вас привело ко мне, товарищ капитан? Вы сказали: дело срочное. И театральное. Я заинтригован вдвойне.

– Именно так, Роман Ильич. И срочное, и театральное. Возможно, вас удивит мой вопрос…

– Так задавайте – поглядим.

– Вы хорошо знали свою коллегу Жанну Стрельцову?

– Эка, в какую даль вас занесло. – Старик покачал головой. – Ваш вопрос меня удивил. Я и не ждал, что кто-нибудь когда-нибудь вспомнит это имя. Конечно, молодой человек, я хорошо ее знал – мы были близкими друзьями. Праздники и будни, счастье и горе – половина жизни вместе прошла.

– А ее сына Савву Андроновича Беспалова тоже хорошо знали?

– Не хочу говорить о нем, – разом переменился Черенков. – Терпеть его не могу. Он всегда был странным, серой тенью, тихоней с камнем за пазухой. Мать его не понимала, и он отвечал ей тем же. Когда Савва подрос, то покупал ей дешевый портвейн каждый день. Этот портвейн ее и угробил.

– Но я слышал, что он боготворил свою мать?

– Куда там! Такое только шутники могли придумать. Он винил ее в смерти отца. Это правда: Жанна изменяла мужу и даже не скрывала этого. Но только потому, что не любила его. Так получилось – мир несовершенен. Она вышла за отца Саввы, чтобы отомстить другому мужчине. И, в конце концов, сделала хуже всем.

– Вы же знаете, что Савва Беспалов – художник-кукольник? Очень одаренный…

– Конечно, знаю. Талант ему достался от обоих родителей. Тут ему повезло.

– А вы знали, что иногда Савва Беспалов награждал кукол внешностью живых людей?

– Понятия не имел.

– Тогда посмотрите на фото этой куклы, – Крымов протянул айфон, – может быть, она вам напомнит кого-нибудь? Это очень важно для следствия…

Всматриваясь в экран, старик вдруг задышал так часто, что Крымов забеспокоился, не стукнет ли того удар.

– Боже, – наконец пробормотал Черенков, – как живая…

– Кто? – спросил детектив. – О чем вы говорите, Роман Ильич? И о ком?

Старик поднял на него слезящиеся глаза:

– Хотите знать эту историю, молодой человек? Точно хотите?

– Очень хочу.

– Тогда прямо сейчас езжайте на старое городское кладбище. По центральной дороге на второй путь, поворот налево, седьмая аллея, могила номер семьсот тридцать восемь, почти у забора кирпичного завода. Надеюсь, она еще сохранилась. И не забудьте купить четное число цветов – по четыре на каждую из двух могил. Да, и сделайте фото. Для меня. А потом возвращайтесь – я буду ждать вас. И… на обратном пути купите чекушку водки.

– Все сделаю, – четко кивнул Крымов. – А кого мне искать? Фамилия?

– Ну вы же детектив – догадайтесь.

– Предлагаете игру?

– Настаиваю. В случае чего я на телефоне, – усмехнулся старик.

– Ладно. Ждите меня.

Через полчаса он въезжал на центральную дорогу городского кладбища. Купил восемь недорогих дачных роз у теток и поехал дальше. Вот и второй путь, поворот налево, седьмая аллея. Тут, у крайних могил, он припарковал автомобиль, вышел, огляделся – почти никого в этот будний день, только две старушки копались у одной из могил, – и торопливо зашагал в глубь кладбища, к далекой стене, за которой дымили трубы старого кирпичного завода.

Тропинки к старым могилам были изрезаны, перегорожены и уничтожены «новостроем». Крымов весь извозился в пыли, едва не порвал брюки, пока пробирался к кирпичной стене. Раза три думал позвонить вздорному старику и, отбросив шутки, узнать фамилию, но не хотел ударить в грязь лицом. Сыщик он или нет? Вдруг издалека увидел фамилию: «Стрельцовы». И как на маяк кривыми дорожками пошел на нее…

Он стоял у могилы с косым серым камнем, в который впечатались фотографии двух очень красивых женщин приблизительно одного возраста.

Текст под фотографиями гласил: «Жанна Евгеньевна и Лилит Станиславовна СТРЕЛЬЦОВЫ». Первую фотографию Крымов знал очень хорошо – она была у него в айфоне. От вида второй на него нашла оторопь. Чем дольше он всматривался в нее, тем это чувство становилось сильнее. Вот с кого была срисована Лилит! Вот с кого вылеплена кукла! А поскольку Савва Беспалов был мастером, лучшим в своем роде, сходство получилось удивительное. Но одного сходства было мало – скульптор вложил в куклу всю душу, отдал ей сердце, он стал новым Пигмалионом. И столько страстей разгорелось вокруг этой куклы, что пересмешники-боги – или дьявол, кто его знает, – несомненно, услышали мастера.

Женщины на фото хоть и были приблизительно одного возраста, актриса оказалась старше Лилит ровно на двадцать лет.

Крымов не выдержал – поспешно набрал номер старого актера.

– Роман Ильич?

– Вы нашли их? – спросил тот в ответ.

– Да.

– Цветы купили?

– Купил.

– Положили на могилу?

– Еще нет.

– Так чего вы тянете? А фотографию сделали?

– Пока нет.

– Чем же вы там занимаетесь? А-а, – с пониманием усмехнулся он, – рассматриваете фото Лилит Стрельцовой. Понимаю…

– Кто она?

– Вы еще не догадались?

– Ее дочь?

– Положите цветы и сделайте фотографию.

– Лилит – дочь Жанны?

– И не забудьте на обратном пути купить чекушку. Я жду вас, господин сыщик. Жду с нетерпением.

…Когда спустя минут сорок Андрей Крымов вновь разувался в той же прихожей, дочь Черенкова озабоченно спросила:

– Папа вас упросил взять чекушку, я так понимаю?

– А что, не стоило? Табу?

– Ладно, проходите, – она махнула рукой, – его все равно не переспоришь. У меня есть отварная картошка и соленые огурцы – сейчас принесу.

Детектив вошел в гостиную, где его поджидал Черенков.

– Вот, Роман Ильич, – он показал экран айфона, – могила и цветы на ней. Восемь белых роз.

– Отлично, – кивнул тот.

– Скажите главное, она…

– Да, ее дочь. Чекушка где?

Крымов вытащил из сумки четверть водки, поставил на стол. Черенков сам достал рюмки из серванта.

– Алевтина! – позвал он дочь.

– Иду уже! – отозвалась та. Женщина вошла с двумя тарелками – на одной была картошка, на другой – соленые огурцы. – Сейчас хлеб и вилки принесу.

– Благодарствуем, – сказал отец. – Наливайте, детектив. Я обещал, что к бутылке больше не притронусь, – кивнул он на чекушку. – Держу слово.

– Хитро, – похвалил его Крымов. И разлил водку по рюмкам.

– Не чокаясь, – сказал хозяин дома. – Помянем двух женщин, на могиле которых вы сегодня были. Так будет правильно.

Они выпили, тут подоспела и хозяйка с хлебом и вилками.

– Приятного аппетита. Не пей много, папа.

– Да что ж тут пить-то, дочка? Тем более двум мужчинам? – возмутился тот, и когда хозяйка ушла, продолжал: – Итак, Андрей Петрович, рассказываю. Это было до войны. Пять лет, как образовался ГИТИС из Театрально-учебного комбината имени Луначарского. Девчонкой, еще на первом курсе, Жанна Стрельцова познакомилась с красавцем-поляком Станиславом Вотецки. От него млели все студентки, и любил он всех подряд, как мне рассказывали, не стеснялся. Ему оставалось учиться год. Он обещал Жанне, что увезет ее в Польшу. Взаправду или пошутил – кто его знает. Но Жанна забеременела. Станислав ей наказал: «Будет девочка – назовешь Лилит. Так звали мою мать. Дай мне слово». Она дала. Красавец-поляк окончил институт, но Жанну не взял – уехал и женился на известной киноактрисе у себя в Варшаве. Тот еще альфонс! А тут Гитлер напал на Польшу, и началась Вторая мировая. Подруги уговаривали Жанну сделать аборт, но она наотрез отказалась – ей хотелось сохранить хоть частицу любимого человека, пусть даже коварного и вероломного пройдохи. Да и верила она, что он к ней вернется. Все мы верим нашим фантазиям – до поры до времени. Показать, что она беременна, да в семнадцать лет, было нельзя: ее бы выгнали из комсомола и поперли из института. Тогда с этим было строго. Жанна затягивала живот, скрывала свое положение, как могла, стала конспираторшей. О своих мучениях она мне рассказывала сама. В конце весны, на первом курсе, сдала экзамены и уехала к родной тетке в далекую провинцию. В конце лета родила девочку и приехала на второй курс… Давайте еще по полрюмки, что ли?

– Без вопросов.

Крымов налил, они выпили и закусили.

– Учиться в театральном вузе и одновременно выполнять обязанности матери – невозможно, – продолжал старый актер. – Студенты днюют и ночуют в мастерских. Поэтому Жанна училась, и очень успешно, становилась звездочкой группы, а ее дочурка росла где-то в глуши. Конечно, когда выдавалось время, мать летела за тридевять земель к своей Лилит, но это лишь капля в море от того, что нужно было ребенку от родной матери. Эта несогласованность в жизни плохо подействовала на Жанну, – старик красноречиво закивал лысой головой. – Подлеца Станислава она так и не дождалась, дочка была брошена, зато сама она расцвела, превратилась в самоуверенную красотку. Ей предлагали роли, мужчины стали оказывать внимание на каждом шагу. Одним словом, ее звезда засияла, и Жанна назло всем, в том числе и морали, решила пользоваться абсолютно всем, что преподносила ей судьба. На волне удачи она и развернулась в нашем театре сразу после войны. На нее, яркую красавицу, тотчас посыпались роли; в театре не было ни одного мужчины, от главного режиссера до рабочего сцены, который бы не был в нее влюблен, и я, тогда еще студент на подработке, в том числе. А бедная дочка по-прежнему оставалась в стороне. «Я – порченое яблоко, гнилой фрукт», – выпивая в компании, признавалась нам Жанна. Она так и не смогла стать полноценной матерью, – да и хоть какой-то тоже! А потом, к удивлению всех, вышла замуж за нашего художника-декоратора Беспалова, тихоню из тихонь, святошу, как его прозвали, и родила сына – Саввушку. Но ни официальный брак, ни рождение сына не прибавили Жанне Стрельцовой кротости. Она как вела жизнь вольной амазонки, так и продолжала. А потом у них на пороге оказалась девочка четырнадцати лет с двумя старинными немецкими чемоданами, юная рыжеволосая принцесса, и сказала: «Тетя умерла, я приехала жить к тебе, мама, у меня больше никого нет…» и заревела. Было это в середине пятидесятых. Жанна в те дни как раз репетировала сатирическую роль первой жены Адама – Лилит. Такое вот совпадение. Лилит осталась жить с ними, ее поселили в комнате шестилетнего брата Саввы. С этих самых пор рыжая Лилит стала для него, забытого родителями, буквально ангелом, который спустился с небес. Она с ним играла, как с живым куклёнком. Мать для обоих детей была недосягаема – обычное дело в нашей эгоистичной театральной среде. У всех в голове искусство и амбиции, а родные для многих просто фон. Жанна брала их в театр, что-то показывала, но однажды так увлеклась с очередным ухажером, что забыла их там. Муж, несчастный рогоносец, крепко выпивал и шатался по друзьям. Одним словом, семья была несчастливой. Потом премьера «Двух жен Адама», овации, триумф, гнев партаппаратчиков, скандал в театре. Я просил не лезть на рожон, на коленях умолял, да кого и когда она слушала? Жанну сняли с главных ролей, был второй скандал, ее погнали отовсюду. Числиться на символической зарплате она не захотела, – гордость не позволила, – и уволилась. А годы шли. Жанна брала халтурки, пускалась во все тяжкие и пила все сильнее. Однажды она притащила любовника домой. Муж, которому она отказывала в близости уже давно, потому что презирала его, да просто уже ненавидела, в ту ночь выбросился из окна. Одним словом – беда хуже некуда. Савва возненавидел мать. Намеренно спаивал ее. – Старик многозначительно вздохнул. – Саввушке было лет шестнадцать, когда добрая Лилит пожалела его.

– Пожалела? – переспросил Крымов.

– Именно… По глоточку, – кивнул на чекушку старый актер.

Детектив разлил, прищурил глаз на остатки:

– Еще на разок осталось.

– Я бы пол-литра вам заказал, да дочка бы на порог не пустила. Короче, Лилит отдалась ему.

– Саввушке?

– Конечно.

– У них же одна кровь?

– Да, по матери. И что? Мне об этом рассказала соседка Жанны: ее дочь и Лилит учились в одном классе. У «рыжей дьяволицы Лилит» не было отбоя от парней. Рыжая, статная, белокожая, остроумная и веселая. Она так много настрадалась и наплакалась в глуши, брошенная всеми, что, попав в большой город, запретила себе хандрить. А тут она созрела как женщина. Не девка – огонь! Аппетиты ей достались и от отца, бабника-поляка, сукиного сына, и от матери, той еще вакханки. Оказывается, Лилит лет с пятнадцати гуляла направо и налево. Ей было все равно – старый, зрелый, молодой, холостой, женатый. Главное, чтобы преклонялся перед ней. Крутила романы, разбивала мужские сердца и разрушала семьи. Сопернице, положившей глаз на одного из ее ухажеров, при всех подожгла волосы…

– Да ладно?

– Честное слово! Другой, за тот же грешок, воткнула вилку в руку.

– Ого. Вот это Лилит!

– Девушки ее боялись, а мужчины тянулись к этому лакомому куску. Доступность красивой женщины может легко свести с ума. Все это происходило на глазах у созревающего Саввы. Но если для нее брат был забавой, как я уже сказал – игрушкой, то она для юноши – первой любовью, откровением, смыслом жизни. Все тянулось до первого обморока Лилит. У нее нашли белокровие – рак крови. И она стала угасать на глазах. Жанне, кажется, было уже все равно. Гори всё синим пламенем! А вот Савва страдал не меньше самой Лилит. Когда она слегла, он дал слово покончить жизнь самоубийством, если ее не станет, но Лилит якобы сказала: «Если вылечишь меня, я буду любить тебя вечно, – она и сама надеялась на чудо. – В этом мире и во тьме, куда уходят все люди».

– Неужели так и сказала? – засомневался Крымов. – Прямо Шекспир какой-то.

– По слухам, есть и второй вариант: «Если сохранишь мою душу, не дашь ей исчезнуть, она всегда будет с тобой». Возможности найти лекарство от рака у шестнадцатилетнего мальчишки, конечно, не было. И он решил сохранить душу возлюбленной.

– Но каким образом?

Старый актер только пожал плечами:

– Это вопрос к ангелам или в данном случае к демонам. Наверняка может сказать только сам Кукольник. – Черенков взял дольку огурца и откусил половинку. – Ну, и как вам история про нашего Савву?

– Фантастическая.

Актер потряс в воздухе огрызком огурца:

– Даже не представляете, насколько вы правы!

– О чем вы, Роман Ильич?

– Андрона Беспалова вызвалась похоронить его родня. Жанна согласилась – ей было все равно. Они жили за городом, в частном доме. Никого не позвали. Был только один художник, близкий друг Андрона, и, разумеется, сынок – Савва. Так вот, этот художник потом рассказывал, что сам Андрон вышел из семьи деревенских колдунов, потомственных, между прочим, а их дом представляет собой «сенцы ада». Сени, в смысле, прихожую. Об этом ему обстоятельно рассказал тогда еще четырнадцатилетний Савва. А еще паренек сказал, по всей видимости повторяя за взрослыми, что через эти сенцы можно таскать всякие тайны. «Брать корзинку и таскать, как гостинцы».

– Какие тайны?

– Именно так спросил и тот художник. Савва ответил: «Говорят, Бог дал – Бог взял, а мы у Него назад заберем». Каково? Я потом у Саввы спросил, и он повторил то заклинание. Я хоть и старый, но память у меня отменная. Профессия такая. Мы же целые пьесы наизусть запоминаем. Поэтому и сейчас скажу за Саввушку без ошибки: «Морок-лукавец ангелов окрутит, уведет подальше, Мара-смерть иглу твоей жизни обратно в яйцо вложит и государю-Чернобогу передаст, а тот в своих чащах и болотах так ее спрячет, что ни один архангел, даже если и нагрянет, с факелами не отыщет. Но за такую честь и должен будешь служить нам с превеликим усердием».

– Морок, Мара и Чернобог?

– Да, три недобрых бога из языческого пантеона.

– Слышал, – кивнул Крымов.

Старик кивнул, но только на чекушку:

– Добиваем, товарищ следователь?

В ответ Крымов положил руку на грудь:

– Добейте без меня, Роман Ильич, сделайте одолжение. Мне за руль.

3

Детектив не просто ехал – он мчался с превышением скорости за город, в сторону моста и речки Лиховой. Его одолевало похмелье, но только не алкогольное, а после литров выпитой отравы – наглой лжи, которой его усердно опаивали последние дни. И вот он очнулся. Трещала голова. Тошнило до омерзения. Мутило и шатало. И тем ядовитее была эта ложь, чем больше походила на правду. А в таком ловком обмане преуспели и Кукольник, и его расчудесная Лика. Крымов больше не сомневался, что два эти персонажа спаяны намертво.

Он пролетел по мосту через Лиховую, затем сквозь село. Вот и покосившийся дом на окраине. Избушка на курьих ножках.

Пистолет «Бердыш» находился в кобуре. Сегодня он готов был применить его без промедления. Крымов хлопнул дверцей автомобиля, распахнул калитку и быстро двинулся по тропинке, выложенной квадратными плитами, к старому фамильному дому деревенских колдунов.

– Сенцы ада, – скрежетал он зубами. – «Морок-лукавец ангелов окрутит, уведет подальше…» Мать вашу растак! Надо было канистру бензина прихватить – сжечь всё к чертовой матери.

В этот момент открылась дверь. Подмастерье! Мерзкий хорек! Гришаня по глазам Крымова сразу понял, что тот приехал не чаи гонять с его наставником, и потянулся за граблями, но Крымов, влетев по ступеням, в один прыжок оказался рядом и с оттяжкой ударил обалдевшего парня в кадык. Повалил его, хрипящего, на пол, на живот, бросив: «Ничего, оклемаешься», – вытащил из кармана пластиковые наручники-стяжки и скрутил подмастерье по рукам, а потом и по ногам. Тот хрипел и бился, как пойманный в капкан зверь, слюна текла по его бледной щеке.

Глядя в крошечные хищные глазки парня, Крымов отрицательно покачал головой:

– Нет, не доверяю я тебе. – Он оттащил Гришаню за шиворот в сторону и, достав третью стяжку, приковал к трубе. – Где твой хозяин?

Но хозяин сам позвал подмастерье из глубины дома:

– Гришаня, и стакан молочка мне принеси, будь так любезен!

– Будет сейчас тебе молочко, – усмехнулся Крымов. – Лежи смирно, сученыш, – тихо сказал он Гришане. – Ты себе уже срок накрутил за покушение на убийство, когда с топориком на меня шел, не усугубляй положение. Да, если заорешь, забью тебе рот самой грязной тряпкой.

Подумав, он саданул ногой Гришаню под дых, вытащил из кобуры пистолет и двинулся по коридору старого вонючего дома. Тут пахло и старьем, и химией, и клеем, и красками, и мышами, и всякой прочей мерзостью.

Крымов вошел в мастерскую. Савва Беспалов стоял к нему спиной и, напевая, возился с заготовкой очередной куклы.

– Принес молочка? – не отвлекаясь от работы, спросил он.

– Принес, – ответил Крымов. – Только поворачивайтесь осторожнее, Савва Андронович, не ровен час – выстрелю.

Беспалов быстро обернулся и замер от неожиданности с кистью в руке.

– Андрей Петрович?

– Он самый.

– А зачем вам пистолет?

– Следователь я. А кругом преступники. Садитесь вон на тот стульчик, Савва Андронович, и ведите себя скромно.

Кукольник поднял руки и послушно сел.

– Кисточку положите на стол, а руки на колени, так, чтобы я их видел. Молодцом. Вашего самурая-оруженосца можете не ждать – на помощь не придет. Я его вырубил и приковал к трубе. Так что будем говорить с глазу на глаз.

– Хорошо, как скажете. Но я не понимаю…

– Хватит, – оборвал его гость.

Крымов отправил пистолет в кобуру, высмотрел самый чистый стул в этой мастерской, поставил его шагах в пяти напротив Беспалова. Сел, откинулся на спинку, перебросил ногу на ногу и сцепил руки на груди.

– Мне в последнее время все рассказывают увлекательные истории. Одни врут напропалую, как вы, другие говорят правду. Теперь пришел и мой черед рассказать историю. Но не сказку, а быль. – Крымов вытащил из кармана пачку, зацепил губами сигарету, щелкнул зажигалкой. Затянулся, с вызовом пустил струю дыма в сторону хозяина дома. – Именно – быль… Жил-был на свете мальчик Савва, и проходила его жизнь на редкость несчастливо. Своей маме, восходящей звезде театра, он был не нужен, потому что она родила его от нелюбимого человека, которому изменяла при каждой удобной возможности. Отец-художник много пил и тоже не уделял ему времени. Но вот какое дело: Андрон, отец Саввы, был не из простых, а из семьи потомственных деревенских колдунов, которые общались с силами тьмы. Не делайте такое удивленное лицо, Савва Андронович, вы знаете, что я говорю правду. Родня маленького Саввы столетиями поклонялась трем языческим богам: богу лжи Мороку, богине смерти Маре и хозяину всех сил тьмы – Чернобогу. Сами они числили себя жрецами Морока, а их дом, сплошь покрытый резьбой, изображающей всю нежить и нечисть, какая только есть на свете, был, по их представлению, воротами из одного мира в другой. Говоря современным языком – порталом. Или «сенцами ада», как называл их вслед за взрослыми маленький Савва. Нырнул через них с пустой корзинкой, а вынырнул с полной. Как он говорил: «Через эти сенцы можно таскать всякие тайны». И опять повторял за взрослыми, мол: «Пусть говорят: Бог дал – Бог взял, а мы у Него назад заберем». – Раздавив окурок в пустой банке с высохшей эмалью, Крымов усмехнулся: – Вот это перемены, Савва Андронович. Я про ваше лицо! И куда делось притворное изумление? Деланое недоумение? Мол, что за выдумки? Откуда такие фантазии? Не больны ли вы, товарищ капитан? Не объелись ли белены?

– Вы проделали большую работу, детектив, – мрачно усмехнулся Беспалов.

– Я целую жизнь прожил за это время, – поправил его Крымов. – Но самое главное – впереди. Юный Саввушка знал, что дом, где живут его предки по отцу, полон чудес, но ничего не просил у этого дома. Нужды не было. Но однажды возникла. Как острая жажда в пустыне: не утолишь ее – умрешь. Однажды у Саввушки появилась единокровная сестра по матери – ее звали Лилит. Рыжеволосая красавица, которая была старше его на восемь лет. Он влюбился в нее без памяти, а когда повзрослел, Лилит позволила любить себя, как и огромному количеству мужчин, не отлипавших от нее. Вам горько это слышать? Понимаю. И даже сочувствую вам. Лилит заводила романы, бросала мужчин, разбивала семьи. Так она компенсировала невнимание близких, сердечный и душевный голод, в состоянии которого жила годами напролет. И так она мстила всему миру. У нее напрочь отсутствовала эмпатия – она никого не любила. А если к кому-то и была привязана, так это к Саввушке, своему братцу. Как к больному песику, вызывающему жалость.

– А вы жестоки, детектив.

– Кто бы говорил! Я лишь правдив. Но век рыжеволосой красотки Лилит оказался короток. Никто не мог предположить, что она окажется смертельно больна. Лейкемия. Перед смертью она попросила страдающего юношу, сердце которого так легко украла, найти способ сохранить ее душу. Не дать ей исчезнуть во тьме. Она знала, что у ее единокровного брата есть по отцу очень странные родственники, которым дано больше, чем обычным людям. Когда-то Саввушка сам рассказал ей об этом. Похвастался. И тут нашлась причина вспомнить об этом. Вот когда Савве понадобился дом его предков и возможность перешагнуть из одного мира в другой. Уйти с пустой корзинкой, а вернуться с полной. Он помчался к своей родне за тайными знаниями, зловещими молитвами и черными заклинаниями. И получил многие ответы, как я понимаю. Например, как уберечь душу возлюбленной от рая и ада, оставить ее между небом и землей в ожидании возвращения. Как создать сосуд, чтобы в означенный день перенести ее душу в мир людей и перелить в новое живое тело. Я ничего не забыл?

– Почти ничего, – мрачно усмехнулся Беспалов. – Разве что упустили подробности, но это простительно – вас же там не было. Но ход мысли верный.

– Когда Лилит уходила из этого мира, Савва выгнал всех и прочитал над ней заклинание. На последнем его слове Лилит умерла. Савва, повзрослев, начинает делать куклы, как ему и наказала его колдовская родня. Условия успеха были просты: внешнее сходство, магические заклинания и желание совершить то, что не позволено смертному. Савва должен был стать и медиумом, и демиургом, ни в коем случае не убояться гордыни. Быть готовым на поступок. Чувствовать себя соперником Бога. И тогда у него все получится.

– Вы молодец – все так и было.

Крымов закурил.

– Савва Андронович, соревнование с Господом? Я вас умоляю! Как это тривиально!

– Зато иногда так эффективно, Андрей Петрович. Да, куклы были. Мои священные сосуды. Вернее, один, главный. Но вы не сказали о возвращении души Лилит.

– Плоть той Лилит, которую вы любили, исчезла навсегда. Вы должны были найти женщину, которая бы понравилась и вам, и чертовой кукле. В разное время вы находили рыжеволосых красоток в своей театральной среде: студентки ГИТИСа, ленинградка Оксана Никанорова, артистка сибирского театра драмы Вера Осокина, совсем молодая артистка театра кукол «Лукоморье» Любовь Селезнева. Все они приглянулись вашей чертовой кукле, а потом сошли с ума – не выдержали ноши. Почему – вам лучше знать. Две покончили жизнь самоубийством. Люба Селезнева до сих пор только мычит и плачет. Ее мать помнит вас как исчадие дьявола.

– Были накладочки, были… А вы оказались куда более способным детективом, чем я предполагал, – скупо усмехнулся Беспалов.

– Я польщен.

Переполненный чувствами, Крымов еле сдерживал себя, чтобы не избить до полусмерти старого циничного подлеца.

В коридоре послышалась возня, но сыщик грозно крикнул:

– Лежи спокойно, урод! Если приду – вырублю!

– После гибели каждой из моих подруг я давал слово, что эксперимент закрыт, но проходили годы, и я вновь не мог удержаться. Кукла была со мной, и я видел свет ее изумрудных глаз. Она говорила со мной.

– И что же она вам говорила?

– «Ищи». Я искал. Встречал рыжеволосую красавицу и с новой надеждой возобновлял эксперимент.

– Как вы не свихнулись?

– У меня, знаете, очень крепкая психика.

– Очень жаль: сдохли бы – оказали миру большую услугу.

– Возможно, детектив, возможно…

Крымов кивнул:

– А потом появилась Женечка Оскомина.

– Да, как вы помните, ее отец сам пришел ко мне. Я отчаялся, больше не хотел ставить эксперименты на взрослых женщинах.

– И вы решили поставить его на ребенке?

– В сущности, да. Я подумал: чем черт не шутит? Девочка больна, что за жизнь ее ждет? А вдруг я смогу помочь? Но с Женечкой все было иначе, – оживился Беспалов. – Лилит сразу достучалась до нее – Женя назвала куклу по имени. Не зная его!

– А мне вы сказали, что сами надоумили ее по телефону.

– Я соврал. Что вы хотите? Ведь я потомственный жрец бога Морока. Для меня это раз плюнуть.

– Не отвлекайтесь. И не искушайте меня – уж больно хочется вас покалечить.

– Верю и продолжаю. Женечка угадала имя Лилит, и я воспрянул духом. Они с первого дня стали питать друг друга жизнью. Лилит вернула парализованной девочке здоровье, а Женечка приняла ее в себя.

– Только вот родителям это не больно понравилось. Особенно, когда в руках у Женечки появился нож.

– Не только родителям – и мне тоже, – усмехнулся Кукольник.

– О чем вы?

– Как-то я приехал к дому этого богатея Оскомина, которому продал куклу, так, наудачу, и увидел рыжеволосую девочку, гуляющую с куклой Лилит на руках. Я долго смотрел на нее, она обернулась и тоже уставилась на меня. У меня сердце готово было выпрыгнуть из груди, когда она пошла в мою сторону. Мы смотрели друг на друга через ограду. Сколько десятилетий прошло! Как же я ждал этого часа! «Ну, здравствуй, милая», – сказал я. «Здравствуй, – ответила девочка. – А я тебя знаю…» – «Конечно, знаешь». – «Ты, ты…» – «Ну, говори же, – не терпелось мне. – Говори!» – «Ты мне больше не нужен», – вдруг очень холодно сказала она. – «Что я?» – «Ты мне не нужен», – повторила она. «Что?! – воскликнул я – Как это так?! – я не верил своим ушам. – Я посвятил тебе жизнь! Ты же обещала, клялась мне…» – «Уходи, – сказала она, – и никогда не возвращайся, старик», – повернулась и, прижимая к себе куклу, пошла прочь. Через пару недель Женечка умерла в больнице. Чудо произошло, но не в мою пользу. Я извелся, думая, где мне искать мою куклу. Но дух Лилит, никого не спросив, переселился в новое прекрасное тело неизвестной медсестры. Он сам выбрал ее. Она мне позвонила…

– И попросила привезти копию, – договорил за него Крымов.

– Откуда вы знаете? – нахмурился Беспалов. – Впрочем, – махнул он рукой, – я уже убедился в вашей профессиональной компетенции. Я приехал на встречу и чуть не лишился дара речи, увидев ее. Это было произведение искусства с лейблом: «Сделано на небесах».

– Или в аду.

– Или в аду, – лукаво согласился Кукольник. – Значит, вы видели ее, прекрасную Лику?

– И до перевоплощения, и после.

– Приятно говорить с человеком, который верит тебе и не считает сумасшедшим. Лилит идеально влилась в Лику Садовникову. Я отдал ей куклу, а она… отдала мне себя.

– Что это значит?

– Разделась и сказала: хочу заплатить тебе. Так могла поступить только безбашенная рыжая Лилит. Моя Лилит! Отдаться, поработить, а потом бросить, как ненужную вещь. Это новая Лилит в облике Лики Садовниковой и сделала, оставив меня еще раз, спустя пятьдесят пять лет, с разбитым сердцем! И впрямь, зачем ей старый больной Кукольник? – цинично рассмеялся мастер. – А как я вымаливал ее, Андрей Петрович! – весело и зло добавил он. – Особенно ночами! И у Бога, и у дьявола. Мне было все равно, кто мне поможет. Но и тот и другой кинули меня. Посмеялись!

– Она вот так запросто переспала с вами и ушла?

– Переспала! Если так можно назвать это короткое соитие. Ей даже в голову не пришло, что потом будет со мной, еще раз вкусившим сладкий отравляющий плод. Я ползал по полу и умолял о встрече хотя бы еще один раз! Представляете, каково унижение? Мне кажется, она приложила все усилия, чтобы не отпихнуть меня, как старого навязчивого пса, ногой. «Сдохни, сдохни! – кричало все ее существо. – Чтобы я даже забыла, как тебя зовут!» Став королевой, Лилит – или Лика Садовникова – упорхнула в известном только ей направлении.

– Что ж, судьба вам заплатила сторицей за ваши эксперименты.

– Согласен, еще как… Скажите, только честно, что меня ждет?

– Ну, будь я заморским копом, сказал бы наверняка: электрический стул. Но у нас смертная казнь отменена. Долгое раскаяние в одиночной камере, потому что вы пройдете по статье: «опасный маньяк, патологический садист и убийца женщин».

– Конструктор ракет, отправляющий людей в космос, в качестве эксперимента подчас убивает намного больше людей, чтобы один долетел до Луны. И никто не называет его «патологическим маньяком». Он новатор и герой.

– Не умничайте, Савва Андронович.

– Вы и сами знаете: никто не докажет, что это я как-то причастен к сумасшествию и смерти этих женщин. Мистическая составляющая, как вы сами сказали, судом учтена не будет. Помните? Да и было это в позапрошлых жизнях.

– Разберемся по ходу. – Крымов раздумывал. – Самому вас отвезти или вызвать наряд? Еще вашего подельника Гришаню забрать надо…

– А хотите, я вам покажу галерею заготовок для Лилит, над которыми работал много лет? Если вы меня посадите, я их вряд ли увижу. Узнаете, как я добивался совершенства, приближаясь к точному портретному сходству. Вам, как детективу, это должно быть интересно. Тем более экскурсию проведет сам «маньяк, садист и убийца».

Крымов раздумывал. Он выбил очередную сигарету из пачки, прихватил зубами.

– Отчего же не посмотреть на такое чудо? – Он встал со стула. – Только вы пойдете первым – не хочу, чтобы треснули меня сзади по голове тяжелым предметом и с Гришаней на пару закопали в своем саду в качестве трофея.

– Как скажете, детектив, как скажете.

Крымов щелкнул зажигалкой.

– Уверен, такие мыслишки уже роятся в вашей голове. Почему у вас дома так мерзко воняет?

– Как в любой мастерской кукольника.

Они вышли в коридор. В одном его конце постанывал на полу связанный Гришаня, он вытянул голову и, ерзая и корчась, смотрел на них. Крымов показал ему кулак. Гришаня подозрительно осклабился, будто ведал то, чего не знал детектив. Они направились в другой конец длинного коридора, мимо кухни.

– У меня для нее, моей Лилит, отдельная комната, – признался Беспалов. – Я не мог оставить ее с другими куклами. Это ее мавзолей – только ее. Моей Клеопатры, Нефертити, Семирамиды, царицы Савской.

– Какая патетика, – усмехнулся в спину старому Кукольнику Андрей Крымов. – Зубы вы заговаривать умеете, господин жрец.

– Сейчас я предельно искренен.

– Да, конечно, – усмехнулся детектив.

Савва Беспалов отпер самую дальнюю дверь. Тусклый свет из коридора упал на полки, уставленные заготовками кукол.

– Это все она? – подозрительно спросил Крымов.

– Она, родная. Не хотите войти первым?

– Разбежался! Шагайте.

– Как скажете. Теперь за шнурок надо дернуть, чтобы зажечь свет, – проходя вперед, сказал Беспалов. – Вы идете за мной?

– Иду, иду, зажигайте ваш свет, – поторопил его сыщик.

С потолка спускался едва заметный шнур. Кукольник прихватил его и дернул со словами:

– Фокус-покус, трокус-крокус! Але-ап, детектив!

Крымов успел понять только то, что земля уходит из-под его ног и он стремительно летит вниз: с воплем, всплеснув руками, с тщетной надеждой зацепиться хоть за что-то. Так в прежние времена погибали висельники, когда палач нажимал на рычаг, под приговоренными проваливался пол, и последнее, что они слышали и видели в своей жизни, – хруст собственной шеи и толпу зевак, окружавшую эшафот. Спортивная подготовка заставила детектива вовремя собраться и приземлиться на полусогнутых, как на пружинах, только это и спасло его от перелома ног. И все-таки он ощупал себя – все ли цело? Лодыжка, пяточная кость, коленный сустав? Только потом заорал в слабо освещенный квадрат над головой:

– Сука! Ты за это ответишь! Савва?! Вытащи меня!

– Разбежался, – ответил сверху насмешливый голос. – А все-таки вы, детектив, самый настоящий дурак.

Деревянный люк с шумом закрыл бледный квадрат света. Тяжело лязгнула щеколда засова.

– Тварь, вот тварь, – шептал Крымов, понимая, что оказался в ловушке. – Какой козел…

Но он и впрямь был дураком, что купился на такой простой трюк. В незнакомом-то доме, в компании с отпетым мерзавцем. Убийцей, психопатом! Он осветил сотовым стены подпола – это был колодец: ни полок, ни стремянки, ни табурета. Стены метра три с половиной, покрыты глиной. Капкан. Ловушка. Могила.

А Беспалов уже кричал там, наверху:

– Эй, Гриша, наша зверюшка в ловушке! Иду к тебе! Только ножницы возьму!

Крымов стал нажимать на кнопки, – сигнала не было. В этом погребе телефон не работал. Это было плохо, очень плохо. Он оказался в цепких лапах двух сумасшедших.

Вскоре наверху загромыхали шаги. Потом вздрогнул люк.

– Падла! Падла! – как резаный орал освобожденный из плена Гришаня. – Я тебя на куски резать буду! На ремни! Слышишь, падла?! Я тебя мучить буду, пытать!

– Ну хватит, хватит, – одернул его Беспалов. – Теперь слушай, Гриша…

– Я его пытать буду, когда он тут подыхать без воды станет! Ментяра поганый!

– Будешь, а теперь слушай…

– Я ему зенки выколю! Пальцами выдавлю!

– Да слушай же ты, болван! И с люка слезь!

Но Крымов уже опомнился – вытащил из кобуры «Бердыш» и три раза выстрелил на угрожающие крики сверху. Вот когда Гришаня взвыл по-настоящему.

– Аа-ааа! – Его точно голым в костер бросили. – Он мне ухо отстрелил! И в плечо саданул! Савва Андронович! – Хорек ревел, как ребенок. – Уха нету! Нету уха!

– Не ори! Я зашью тебе ухо! Нечего было лезть на люк! Какой же ты болван, Гришка!

– Чего вы ругаетесь? Мне больно! Знаете, как?! И что вы зашьете? Уха-то нету! А кровищи-то сколько?! Давайте его бензином зальем и сожжем!

Их голоса раздавались приглушенно, но отчетливо.

– Вместе с домом, да? Умно! Пятерка тебе за находчивость!

– Тогда утопим! Точно! Давайте утопим его, а?!

Последняя фраза прозвучала особенно угрожающе. Детектив первый раз в жизни почувствовал, что ему сложно побороть приступ паники. Его даже затошнило. Он не человек-амфибия, дольше, чем минуту, в этом подземном резервуаре без кислорода не продержится. Глубокий подпол, в котором он оказался, стал очень походить на могилу.

– Или газом?! – не унимался изобретательный экзекутор Гришаня. – Машину заведем – и трубу ему туда?!

– Да хватит же! – это прозвучало ультимативно. – Хватит, я сказал. Угомонись… Андрей Петрович, вы слышите меня?

– Как вы решаете уморить следователя? – Он едва справился с волнением и тошнотой. – Огнем, водой или газом? Конечно.

– Если мы завалим люк старым шкафом, а сверху станем бросать кирпичи, у меня уже не будет возможности переговорить с вами. И, возможно, о чем-то договориться, – серьезным тоном добавил Беспалов.

– О чем?

– Давняя история с куклами и спятившими девушками-студентками, глупая мистика с переселением душ и языческими богами в суде не будет стоить и выеденного яйца. Вас первого поднимут на смех. Тем более вы обвините в страшных деяниях известного кукольника, доброго волшебника, посвятившего всю свою жизнь детям. За меня заступятся театр, администрация города и области, многие культурные люди страны, поверьте мне! А еще выяснят, что вы были любовником медсестры Лики Садовниковой, вокруг которой весь сыр-бор. Думаете, я не догадался, в чем ваш интерес? Вы тоже попали под чары Лилит и оттого так завелись. Но я вас не виню – она того стоит. А весь мой грех в том, что я создавал слишком красивые и живые куклы. Которые, возможно, чересчур сильно воздействовали на воображение экзальтированных людей. Вот что увидит суд.

– Так сильно, что они сходили с ума и лишали себя жизни?

– Ну так и от игры Паганини, бывало, люди стрелялись. Сила искусства велика.

– К чему вы ведете, синьор Паганини?

– Я понимаю: если вы исчезнете, рано или поздно ваши коллеги будут здесь. Перевернут все вверх дном. Испоганят мне жизнь. Возможно, что-то найдут. Вам от этого толку не будет никакого. Дело в том, что состава преступления нет. Женечка умерла на глазах врачей. Ее родители были убиты, – ну так подтащите за уши шофера, с которым у хозяйки мог быть роман, и ревнивого мужа. Придумайте что-нибудь! Вы в своей конторе только этим и занимаетесь, что высасываете дела из пальца. Мое условие таково: сейчас вы даете мне слово, что мы навсегда забываем друг о друге. Я открываю люк, вы отдаете мне оружие и сотовый. Пистолет я вам верну без магазина, телефон без симки. В течение месяца вы закроете дело, которое ведете. Ну?! Я же вам бросаю спасательный круг, уважаемый Андрей Петрович! – Как же он был убедителен! – Или в течение ближайшего часа вы умрете мучительной смертью.

– Мы что, его отпустим, учитель?! – истошно завопил Гришаня.

– Заткнись, я сказал! – рявкнул на него Беспалов. – Как же ты мне надоел, идиот!.. Так что, Андрей Петрович, идете на сделку?

Когда следователь Крымов услышал, как тяжелый шкаф обрушивается на люк, а сверху на его дно методично падают кирпичи, ему стало плохо. Его вырвало в этой темноте себе под ноги. К счастью, что касалось шкафа и кирпичей, это было только его разыгравшееся воображение.

– Ну так что, детектив? – спросил через люк чертов Кукольник. – Каким будет ваш ответ? Я жду!..

Глава вторая

Хозяйка своей судьбы

1

Пятипалубный теплоход «Северная Звезда» стоял на рейде в черноморском порту и готовился к большому кругосветному плаванью. Только что спустилась на побережье упоительно-теплая августовская ночь, звезды дружно рассыпались по ясному ультрамарину небосклона. Полная луна выстелила узкую рябую дорожку к самому борту гиганта-теплохода, у которого в нежной полудреме плескались волны.

Из слабо освещенного салона на палубу вышла молодая дама в серебристом вечернем платье, облегавшем ее фигуру, подобно чешуе змеи. С двух сторон, метрах в десяти от нее, появилось два молодых человека, похожие, как близнецы, крепкие, в одинаковых костюмах. Каждый держал на поводке похожего на своего хозяина добермана. Но дама не обратила на них внимания – с некоторых пор это был ее привычный антураж. «Ребята и зверята», – называла она своих янычаров. Дама запрокинула голову и посмотрела на ночной небосклон. Как же он манил ее, звал, сколько всего обещал! И ведь давал, щедро! Пока еще ни разу не обманул. Из того же салона вышел невысокий пожилой мужчина, упитанный, в белых брюках и цветастой рубашке. Благородно-седой, с короткой бородкой и усами, он держал в руках бутылку шампанского и два бокала.

Пожилой дядечка встал рядом с дамой-змеей и с упоением вздохнул:

– Какая ночь, а?

– Чудо, – согласилась дама. – А какой яркий ковш Большой Медведицы!

– Где он? – посмотрел наверх ее спутник.

– Прямо у тебя над головой, милый.

– А, точно. Ну что, выпьем?

– Конечно.

– Держи бокалы.

Поглядев в обе стороны, он повелительно присвистнул, и двое охранников с доберманами удалились еще метров на десять. Седой дядечка передал даме бокалы и, повозившись, шумно открыл шампанское, выпустив в море и крышку, и пенную струю.

– Подставляй!

Он разлил шампанское, поднял свой бокал:

– За наше путешествие, сердце мое!

– За счастливое путешествие, – дополнила она его пожелание.

– С тобой оно другим быть не может.

Они выпили, и она поцеловала бодрого старичка в губы:

– Ах ты, мой львенок!

Он нарочито грозно зарычал, да так естественно у него вышло, что два пса настороженно оглянулись на них.

– У меня есть еще один тост, – сказал он. – Подставляй бокалы.

Дама выполнила его требование. Он разлил шампанское.

– За самую прекрасную женщину на свете – за мою богиню! За тебя, Виктория.

– Принимаю, – игриво ответила дама, и они дружно выпили.

– Завтра приедут гости, послезавтра мы выйдем на просторы Черного моря, потом Босфор, Мраморное море, Дарданеллы, Средиземное… Заплывем на Кипр, потом Греция, Италия, Венеция, Африка, несомненно, Мальта, положение обязывает, – он гордо выпятил грудь, – как-никак, а я рыцарь Мальтийского ордена. Потом Франция, Испания, Гибралтар – и мы в Атлантическом океане… Мой любимый маршрут! А дальше, как решим. Главное, с тобой, милая…

– Главное, с тобой, котик, – тем же тоном повторила она.

– Скажи: «милый котик», – с капризной нежностью потребовал он.

– Мой милый и дорогой котик. Мой ласковый и нежный кот. Мой матерый котяра, – ее голос становился все более воркующим, – мой страстный и неутомимый котище!..

– Да, так намного лучше, – покорно согласился он. – Я вновь хочу тебя – это магия: голоса, тела, глаз, улыбки…

К ним шел помощник капитана корабля. Доберман издалека углядел его, за псом обернулся и охранник, но офицер, проходя мимо, только по-свойски присвистнул им обоим.

– Платон Платонович, сударыня, – поклонился он, – прошу прощения за беспокойство. У трапа дожидается один частный детектив. Он сказал, что у него есть для Виктории Львовны сообщение. Оно связано с ее дальней родственницей, девочкой Ликой, которая умерла в больнице от менингита два года назад.

– И что за сообщение? – ледяным тоном спросила хозяйка.

Ее глаза недобро сверкнули, но, кажется, никто этого не заметил.

– Как мне сказал детектив, это неопровержимые доказательства, что несчастную девочку, как и предполагали родственники, на самом деле можно было спасти. Но врачи упустили ее. И в первую очередь виновна какая-то нерадивая медсестра. Вот его визитка.

Но хозяин корабля перехватил ее.

– Хм, «Петр Андреевич Крымский, частный детектив». Девочка Лика. Ты знаешь, о ком идет речь?

– Конечно, – улыбнулась его спутница. – О моей троюродной племяннице. Бедная Лика действительно заболела менингитом, диагноз поставили слишком поздно, и она умерла. Я была очень привязана к ней. Помогала их семье, как могла. Мы наняли частного детектива, этого самого Крымского, расследовать дело. Он профи. Хочу сама его послушать.

– Мне пойти с тобой?

– Не стоит. Это дело моей родни. Меня покараулит помощник капитана. Я скоро вернусь.

– Жду тебя, – сказал ей вслед седой патрон.

Они спустились на нижнюю палубу. Вот и трап. Спортивный молодой мужчина в джинсах и короткой кожанке размеренно курил, стоя к лайнеру спиной. Он обернулся в тот самый момент, когда дама и первый помощник подходили к трапу.

– Здравствуйте, Виктория Львовна, это я беспокою вас! – помахал он рукой. – Ваш вездесущий детектив!

– Добрый вечер, рада вас видеть, – ответила та и доверительно обернулась к спутнику: – Все хорошо, Николай, вы можете постоять в стороне. Слышать нас вам необязательно.

– Конечно, сударыня, – понимающе кивнул тот и отошел на приличное расстояние.

Детектив с вихрастым чубом протянул даме руку:

– Приветствую вас, сударыня.

Обращение было произнесено явно издевательским тоном. Она позволила ему пожать только кончики пальцев.

– Что тебе от меня нужно? Уверена, не деньги. Ты не такой.

– Шикарно выглядишь, Лика. Нет слов.

– Говори, что ты хочешь.

– Встретимся тет-а-тет, тогда и поговорим.

– Ты, как дешевый шантажист, решил припереть меня к стенке? – обожгла она его презрением и льдом. – Зажать, как десятиклассницу, в раздевалке, чтобы потискать всласть? Как там: «нерадивая медсестра»? Даже не думай, Андрюша!

– Нет?

– Нет.

– А вдруг получится?

– Отныне я – хозяйка своей судьбы, – уверенно сказала она. – И никто мне не указ. Именно так я привыкла жить и не собираюсь менять свои привычки. А кто встанет у меня на пути – тому несдобровать.

– Пугаешь?

– Предупреждаю.

Он вдруг стал очень серьезен и резок:

– Ты как улитка, что ползет своей дорогой. Оставляешь слишком заметный след. Другой бы, может, и не увидел, но только не я. Два года я шел по вашим следам, Виктория Львовна, поэтому не учите, о чем мне думать. Как-нибудь разберусь сам. Или вас зовут Лика Садовникова? Или же Лика Чемезова? Или Суворина? Или Анна Роднянская, – он усмехнулся, – неутешная вдовица мультимиллионера? – И добавил шепотом: – Возможно, «черная вдовица»? Голова кругом от этих имен. Уверен, ты и теперь продолжаешь свою охоту. Не ради наживы, а просто потому, что не можешь иначе.

– Хватит, Андрей. Где и когда?

– Сегодня в портовом баре «Золотая жемчужина».

Она не отпускала его взгляда.

– А ты изменился, Крымов.

– Ты изменила меня, женщина-хамелеон. В горниле твоей лжи и подлости я закалился, как дамасский клинок. Теперь кого хочешь перерублю.

– Я должна знать, к чему быть готовой. Поэтому еще раз спрашиваю: что ты попросишь у меня?

– Свое желание я оставлю на закуску.

– Тогда не сегодня – завтра.

– Почему?

– Сейчас меня никто не отпустит. А завтра в обед Платон Зверев собирает своих друзей – банкет продлится до утра. Вечером он будет пьян, я в этом уверена. Сумею улизнуть ближе к полуночи. Идет?

– Все честно? – Он с пренебрежением поморщился: – Хотя кого я спрашиваю?

– Все честно, – ответила она. – В одиннадцать.

– Да будет так, моя милая Лилит…

– Что?

– Или Лилит Стрельцова?

– Что ты сказал? – Она изменилась в лице – его будто пламенем обожгло. – Что ты сказал?!

– Что я сказал, обсудим завтра в «Золотой жемчужине». И не опаздывайте, многоликая Виктория Львовна.

Он курил в гостиничном номере у окна. Второй час ночи. За парком начиналось море. Вездесущая луна и здесь торила свой путь по черной зыби, уходившей к горизонту. Сколько полуночников сейчас смотрели на эту зыбкую лимонно-золотую дорожку, мечтая ступить на нее, балансируя, удержаться и медленно двинуться вперед, в неведомую даль. Впрочем, каждому человеку однажды представится такая возможность. Будет она и у него, Андрея Петровича Крымова. Выйдет на нее, взмахнет руками неловко, как птенец, встающий на крыло, и потопает вперед. Или полетит над золотой рябью. Кому что будет дано. Или позволено.

Крымов неторопливо затягивался, держа пепельницу на ладони. Он стоял за шторой – на всякий случай. Конечно, огонек сигареты выдавал его с головой, и все же так было спокойнее. Он как будто играл в прятки. Детектив стал подозрителен, особенно после того, как год назад, когда уже уволился из органов, обнаружил за собой активную слежку. Он ни разу не видел лица преследователя – только его тень, которая неотступно следовала за ним по пятам. Возникала и тут же скрывалась. Но что этой тени было нужно? Какие цели она преследовала? Возможно, ему просто стали мерещиться призраки. Он столько мертвецов разбудил за это время! Столько шкафов со скелетами открыл! В стольких могилах успел порыться!

В гостиничном коридоре протопали чьи-то шаги, замерли у его двери. Крымов затушил окурок в пепельнице и потянулся к кобуре под мышкой, но щелкнул замок в дверях напротив. Сонный зевок от всей души покатился по коридору. Загулявший сосед. Да и как не загулять в такую чудесную летнюю приморскую ночь?

А может быть, его болезненная подозрительность была связана со счастливым и позорным избавлением из плена? Конечно, чтобы сохранить жизнь, он пошел на сделку. В том числе и с совестью. Прислушался к совету – бросил тень на несчастного водителя. Ревнуя жену, Оскомин сталкивает ее с лестницы. Убитый горем водитель стреляет в хозяина, поджигает усадьбу, а потом совершает самоубийство. Психически неуравновешенная Женечка, ставшая свидетельницей этой кровавой драмы, сбегает из дома и умирает от стресса в больнице.

Когда дело было закрыто, даже «большая Галя» сказала Крымову: «Ну вот, я же тебе говорила. Все как по нотам. Жалко, ты эту их горничную не разработал как следует. Но я тебя раскусила: пожалел девулю». Выполнив условия сделки, Крымов уволился из органов, где работать больше не имел морального права, и ушел в частный сыск. И тогда же незаметно для окружающих стал разрабатывать беглянку, которую любил все это время, – женщину, улизнувшую от него на Большую Медведицу.

2

Она вошла в «Золотую жемчужину» ровно в одиннадцать. И вновь, как и на корабле, Лику было не узнать – за эти два года она превратилась в диву, красотку из глянцевого журнала, королеву. Вечернее сильно декольтированное платье с разрезом на левом бедре выше некуда. Длинное каре. Сверкающий кулон на груди, щедро открытой для общих взглядов.

За хозяйкой шла огромная моложавая тетка в просторном одеянии и высоких сапогах – из тех, кто и двух дюжих мужиков враз поломает, как загулявший по весне медведь. Коротко стриженная, мрачная, она походила и на тюремщицу и на матерую зэчку. Поди разбери, кто такая! На нее поглядывали с улыбками, кивали. В руках тетка бережно несла большой темный пакет.

Крымов сидел за барной стойкой. Лика подошла к нему и мягко вползла на соседний табурет. Перебросила ногу на ногу. Улыбнулась. В платье с широким декольте и разрезом, с опытом обольщения, который она успела и воскресить, и нагулять, Лика выглядела еще обольстительнее и желаннее прежнего.

– Эти два года не прошли для тебя даром, – сказал он.

– Надеюсь.

За спиной Лики встала тетка.

– Я бульдозер не вызывал, – предупредил Крымов.

– Остроумно, – кивнула Лика. – Отойди в сторону, Рыбка, пожалуйста. Детектив не причинит мне вреда. Это так, детектив?

Крымов взглянул на женщину-гору:

– Это так, Рыбка.

Телохранительница недоброжелательно посмотрела на Крымова и отступила.

– Где ты ее нашла?

– В колонии строгого режима. Старшая надзирательница, чемпионка страны по реслингу и боям без правил среди работников пенитенциарной системы.

– И ты ей доверяешь?

– Она – мой ангел-хранитель. А еще она время от времени стрижет мою Лилит.

– Значит, кукла живет своей жизнью?

– Давай не будем ходить вокруг да около, Андрей, – напрямую предложила она. – Там, на причале, ты сказал очень много и очень мало. Я пришла, чтобы объясниться.

– Ходишь вокруг да около ты, а не я. Просто ты боишься того, что известно мне. Моего неверного друга Роберта Чемезова ты вскрыла на половину состояния, но так ему и надо, предателю. Затем был золотопромышленник Суворин, а за ним уже покойный торговец редкими металлами Роднянский. И наконец, – аплодисменты, дамы и господа, – алмазный король, олигарх Платон Платонович Зверев. Отличный выбор. Я провел расследование по каждому из них…

– Да к черту их всех, – перебила она его. – Не морочь мне голову, Андрей. Ты назвал имя: Лилит Стрельцова… Ты не должен был его знать! Не должен…

– Но я его знаю.

– Как? Откуда?

Крымов усмехнулся:

– Я знаю и про Лилит Вотецки. Ах, нет, такой же никогда не было! Зато была Лилит Станиславовна Стрельцова, дочь актрисы Жанны Стрельцовой и одного пройдохи поляка, который не дал дочке ничего, кроме отчества. – Детектив вдруг стал зол и беспощаден. – Как о ней говорили: рыжеволосая, белокожая потаскушка. Даже есть фото, правда, с надгробной плиты, – Крымов достал айфон и показал изумленной собеседнице экран, с которого улыбалась всему миру из далеких пятидесятых годов очаровательная молодая женщина. – Соблазняла, искушала, разбивала. И тотчас бросалась на новую добычу, ни к кому не испытывая ни малейшего сострадания. А потом заболела и уже готова была отправиться в ад. Если бы не один юноша, ее единокровный брат, фатально влюбленный в рыжую дьяволицу. Продавший ради нее свою душу – и готовый целую вечность сторожить ее между небом и землей. Савва Беспалов загубил четыре женских жизни, это как минимум, прежде чем кукла, проклятущая кукла, сама не выбрала пятый предложенный ей сосуд – Лику Садовникову, стеснительную медсестру, обладавшую вот этим роскошным телом, которое я вижу сейчас перед собой, которое я когда-то обожал сам.

Крымов залпом допил коньяк.

– Позволь догадаться: информация, которую ты сейчас выложил мне, хранится в трех экземплярах в разных местах, и если с тобой что-нибудь случится…

– В пяти местах, – перебил он ее.

– Чего ты хочешь, Андрей? – спросила она, но далеко не ледяным тоном и уже без всякого превосходства над собеседником.

– Что я хочу? Тебя, конечно, – просто ответил он.

– А что потом?

– Я скажу, когда придет срок.

– Нет, я должна знать сейчас.

– У меня снят номер в гостинице – едем.

– Завтра я уплываю в кругосветное путешествие.

– Твое путешествие мы обсудим тоже.

– Я не могу вот так, Андрей…

– Ты можешь все. Главное – захотеть.

Она попыталась сопротивляться:

– Ты переоцениваешь мои возможности.

– Едем, Лика. – Крымов поднялся. – Немедленно. И скажи, чтобы Рыбка от нас отстала.

– Ее трудно будет убедить.

– Постарайся. – Он расплатился. – Догонишь меня.

Когда Андрей Крымов вышел из бара, ему вновь показалось, что за ним следят. Человек в тени обернулся и, прибавив шагу, скрылся за углом дома. Там же завелась машина.

Из бара «Золотая жемчужина» вышла его красотка. За ней скалой неотступно двигалась огромная Рыбка. Они о чем-то перемолвились, даже поспорили. Лика подошла к нему, Рыбка остановилась в пятнадцати шагах.

– Я ее в машину не посажу, – предупредил Крымов.

– Догадываюсь. У нас такси.

– Что она сказала в дверях бара?

– Предложила убить тебя на месте.

– И каким образом?

– Да просто сломать шею.

– И что ты ответила?

– Я сказала, что у тебя, возможно, есть компромат на меня. В случае твоей смерти он будет опубликован.

– И это все?

– Нет, еще я не против перепихнуться с тобой по старой памяти. Не все же трахаться с похотливым старичком. – Она похлопала детектива по груди. – А тут молодой испытанный кобелек.

– У нее в этом свертке Лилит?

– Как ты догадался?

– Интуиция. Зачем тебе нужна эта кукла? Почему она сопровождает тебя?

– Она – мой талисман.

– Поверю на слово.

Они ехали по ночному приморскому городу, вдоль кипарисовой аллеи.

– А ты не боишься, что при всех моих новых возможностях я могу стать опасной для тебя? – спросила Лика.

– Я больше ничего не боюсь, мне просто нужна ты, – ответил Крымов. – А там посмотрим. Из полиции я ушел, работаю на себя и живу по своим правилам. Иногда они очень жесткие. Но такова жизнь.

– Ты гораздо хуже, чем я думала, – усмехнулась она.

– Намного хуже, чем я думал сам, – подтвердил Крымов.

– А знаешь, таким ты мне нравишься еще больше.

– А знаешь, – повторил он, – я тебе верю. Ты же любишь пороки? Вот уже два года, как я их коллекционирую.

Они вышли около его отеля. Вновь он завертел головой – и мельком увидел в тени парка лицо молодого человека, которое показалось ему неприятно знакомым. Но Крымов отбросил эти мысли – все его существо было занято свиданием, близостью с Ликой. Этой встречи он ждал два года, все остальное могло провалиться сквозь землю.

Вскоре тут же притормозило и такси, откуда еле выкарабкалась Рыбка с бесценным свертком.

– Надеюсь, ты не пригласишь ее в качестве наблюдателя?

– Только если ты сам захочешь.

– Не захочу, будь уверена.

– Какой у тебя номер?

– Тридцать четвертый.

– Этаж?

– Третий.

– Рыбка, – уже на крыльце обернулась Лика. – Третий этаж, «тридцать четвертый» номер. Стой у двери столько, сколько понадобится.

– Да, госпожа, – ответила та.

– В десяти шагах от дверей, – поправил подругу Крымов.

– И не торопись за нами, – уточнила хозяйка.

Пока Рыбка преодолевала марши, они поднимались на лифте. Еще в кабинке Крымов не выдержал, обхватил Лику за талию, привлек к себе, стал целовать в шею и плечи. В губы никак не решался. Десять казней египетских пророчил он ей в эти два года лютого одиночества, желая обладать невозможным. Чуму на все ее дома посылал за свое разбитое сердце. Просил, чтобы ее сожрали акулы или пираньи, все равно кто, за обманутые надежды. Лишь бы сожрали! Чтобы она захлебнулась в ковше своей проклятой Большой Медведицы – достатком, роскошью, похотью. Но она вновь была в его объятиях – и все проклятия канули в никуда. Осталось только одно: желание заполучить ее, быть с ней здесь и сейчас.

Она все поняла, сама взяла его лицо в ладони:

– Ну, глупый, поцелуй меня в губы. Целуй же…

Они целовались еще у лифта, пока не услышали тяжелую поступь и мрачное дыхание Рыбки на предпоследнем марше.

– Быстрее, – шепотом сказала Лика и увлекла его по коридору. – Где твой номер?

– Следующий, – ответил он и потащил ее к дверям.

Открыл электронным ключом и вволок смеющуюся женщину за собой. Лика была сама покорность, выполняла все, что он хотел. А ему хотелось поскорее снять с нее платье и белье.

– Нет уж, я сама, а то порвешь, – сказала она. Ее каре-зеленые глаза смеялись. – Это тебе не просто джинсы и майка – Диор.

– Как скажешь, милая. Лишь бы ты была голая. Да, теперь трусики…

– Вот так? – оставшись нагой, она качнула бедрами.

– Да, как сейчас.

– Тогда не будем терять времени, милый, – сказала Лика. – А почему ты еще одет?

– Смотрю на тебя и не могу насмотреться.

– Иди ко мне… – Лика положила ему руки на плечи, чувственно поцеловала. – Значит, вот какой ты проделал путь, чтобы увидеть меня? Да это как слетать на другой край галактики. Или сразиться с драконом. Впечатляет! Какая женщина откажется от такого кавалера? Неси меня в постельку, Андрюша…

Первый раз они занимались любовью страстно, огненно, захлебываясь от наслаждения. Потом пили шампанское под фрукты, заранее приготовленные детективом, не сомневавшимся, что все будет именно так; смеялись, глядя в глаза друг другу, дразня поцелуями и прикосновениями. Второй раз любили медленно, с упоением, стараясь ничего не упустить. Все случилось, как и в первый раз, когда они оказались у нее дома. Только Лика стала еще прекраснее, чем раньше, и Крымов с ужасом понимал, что история повторяется, он вновь сходит с ума от близости с ней. Теперь он скорее убьет их обоих, чем позволит ей обмануть и бросить его.

– Я только теперь понимаю, как мне не хватало тебя, – оплетя его руками и ногами, как раньше в своей постели, очень искренне сказала она. – Хочешь, не будем расставаться?

Это было смелое заявление – от него сердце Крымова запело и заболело одновременно.

– Ты серьезно? Вернешь меня в коллекцию?

– Ну да.

– На первое место? – Он и шутил, и говорил серьезно.

– Не все от меня зависит, милый. Надо подумать.

– Понимаю. И что ты предлагаешь? Как это будет выглядеть?

– Я устрою тебя стюардом на «Северную Звезду» и при каждом удобном случае буду навещать. Убегать и делить с тобой ложе.

– Стюардом не хочу, – вздохнул он, – хочу юнгой.

– Нет, юнги с утра до ночи драят палубы и бегают за ромом для матросов. У тебя не будет хватать на меня времени.

– А личным лечащим врачом?

– Это идея, – оживилась она.

– Мне тоже нравится – есть легальный доступ к телу.

– Да, личным врачом – очень эротично. И что ты будешь лечить? Какие органы и части моего тела? На чем сконцентрируешь свое внимание?

– Сконцентрирую вот на этом органе. – Он положил руку на ее бедро, Лика глаза прикрыла от удовольствия и замурлыкала. – А еще буду уделять особое внимание этим частям тела. – Крымов потянулся губами к ее роскошной полной груди. – Вот этой части и этой…

– Хорошо, доктор, очень хорошо, – прошептала она ему на ухо. – А мои губы? Сколько времени вы посвятите им?

– Вечность…

– Меня устраивает. И я в долгу не останусь, – теперь она потянулась губами к его груди. – Будем лечить друг друга до полного изнеможения, мой милый доктор…

Крымову и впрямь хотелось, чтобы это продолжалось вечность. Главное – не отпускать ее из объятий. Каждое мгновение быть с ней. Он с ужасом и страхом понимал, что по-прежнему, как и два года назад, любит ее, но до сих пор не мог различить, когда эта женщина лжет, а когда говорит правду. Не знал, отличает ли она сама правду от лжи. Или для нее, легкой хищной птицы, кричащей над волнами чайки, вообще не существовало границ между правдой и ложью, добром и злом, светом и тьмой? Она просто хватала с поверхности воды серебристую рыбу, которой кишел океан, или брошенные ей куски хлеба, жадно глотала и уходила на новый круг. Да какая ему разница? Он не хотел без нее засыпать и просыпаться. Он не хотел жить без нее. Не хотел быть в том мире, где нет ее, Лики Садовниковой, его Лилит, чья душа, презрев все законы природы, так легко и смело путешествовала во времени.

Она задремала у него на плече, когда на тумбочке неприятно затрещал стационарный внутренний телефон.

Крымов дотянулся, взял трубку:

– Алло?.. Да, тридцать четвертый. Что? Нет, я не брал… Да, хорошо.

– Что они хотят?

– Нужно срочно спуститься – какая-то проблема с электронными ключами. Запасной исчез из конторки. Они боятся, что его украли. Я закажу еще шампанского, – одеваясь, сказал Крымов.

– Поцелуй меня, – попросила она.

Детектив присел на край кровати и поцеловал ее в губы.

– Я люблю тебя, – вдруг сказала Лика.

– Что?

– Ты слышал, глупый.

– Слышал, но…

– Ты не веришь мне?

– Я хотел бы верить, очень хотел…

– Так поверь.

Он смотрел на нее, обхватившую колени руками, как маленькая девочка.

– Скажи, ты могла бы измениться?

– Измениться?

– Я о преображении.

Она пожала плечами:

– Наверное, как и все люди. Но что мне менять? Как чувствую, так и говорю. И поступаю.

– Как чувствуешь?

– Ну да. А как поступаешь ты? Не по чьей-то указке? – Она лукаво посмотрела на него: – Я же вижу, какой ты, когда ты со мной. Искренний…

– Я тоже люблю тебя, – глядя в ее глаза, ответил Крымов. – Я сейчас.

– Жду, милый.

Лика сладко потянулась, как кошка, до полной отключки сознания. В этот момент ее можно сцапать, и она будет еще несколько мгновений смотреть на тебя, не понимая, что с ней приключилось. Крымов поцеловал ее в загорелое крепкое плечо и похлопал для надежности.

– Ты моя.

– Ага, – откликнулась она.

Он открыл дверь, громко спросил из коридора:

– Какие ты хочешь фрукты, детка?

– Персики и виноград, милый! – отозвалась она.

Его не было всего минуты две. Потом замок щелкнул, и дверь открылась.

– Ты быстро, – глядя в окно, сказала она. – Забыл что-то?

– Это самое прекрасное, что я видел в своей жизни, – сказал кто-то.

Лика рывком обернулась на голос. На нее смотрел Кукольник.

– Ты?!

– Как сейчас помню нас в той гостинице – я, старик, ползаю на коленях и вымаливаю еще глоток любви. Спасительный глоток! Горько, унизительно и смешно. И как ты не отпихнула меня ногой – до сих пор удивляюсь. А я ждал.

Только сейчас она разглядела в его руке пистолет. Ствол непривычно длинный из-за глушителя.

– Надо было так и сделать. Я бы умер от горя – и не появился здесь и сейчас.

За спиной Кукольника вырос его подмастерье, юноша с хищным лицом и изуродованным ухом. В руках он держал наполовину освобожденную от обертки куклу. Лика быстро поджала ноги и закрылась простыней, но юноша успел рассмотреть ее.

– Какая она, – завороженно глядя на Лику и сглотнув слюну, пробормотал Гришаня. – Сладенькая…

– Очень хороша, – согласился старик. – Ты все сделал? Убрал эту мертвую корову в подсобку?

– Да, учитель, – как ни в чем не бывало ответил тот. – Еле оттащил за ногу. Но кровь на полу осталась.

– Это плохо.

– Рыбка? – пробормотала Лика, до которой только теперь стала доходить реальность.

– Рыбка, Рыбка, – кивнул Кукольник. – Нам пора уходить. – Он поймал взгляд Лики. – Ты обещала любить меня вечно, если я подарю тебе новую жизнь. Помнишь? Я был юн и поверил тебе. Продал за тебя душу. Как сейчас помню тот день, когда читал над тобой молитву. Выгнал всех – пригрозил, что убью себя. Все вложил в тебя! Лишил себя магического дара, который был дан мне от рождения. Жил неприкаянным изгоем. Ради тебя изводил других женщин, к которым был привязан. Все ради моей рыжеволосой Лилит! Но ты обманула меня – коварно и безжалостно. И вот я выследил тебя – через доверчивого олуха детектива Крымова. Тот просто обязан был отыскать свою любовь, – рассмеялся Кукольник. – Как и я, – мрачно добавил он. – А теперь пора платить по счетам.

– Вы это сделаете прямо сейчас? – спросил Гришаня.

– Да.

– А не жалко, Учитель?

– Жалко. Но я не смогу жить, если где-то будет жить она.

Лика не смогла подавить страх и отчаяние. Реальность окончательно достучалась до нее. Тем более, что пистолет с глушителем был направлен ей в лицо.

– Я буду только с тобой, Савва, – сказала она. – Верь мне. – Слезы текли по ее лицу. – Только с тобой… Не убивай, прошу…

– Поздно, – ответил Кукольник. – Поздно, любимая. Но мой эксперимент удался на славу, правда? И Бог, и дьявол могут гордиться мной! Я все сделаю быстро – ты не будешь страдать…

…Крымов провел карточкой по замку, и дверь открылась.

– Они действительно потеряли запасной ключ, – еще из коридора сказал он. – Но зато я принес шампанское, персики и виноград. И кстати, твоя Рыбка оставила пост. Сделай ей выговор.

Детектив вошел в номер и не смог понять, что видит перед собой. На кровати лежало укрытое простыней тело с проступающими кровавыми пятнами. Крымов не помнил, сколько простоял, прежде чем решился подойти и медленно отогнуть простыню. И вновь, теперь уже превратившись в соляной столб, долго смотрел и не мог поверить в то, что видел. Перед ним в неловкой позе лежала его Лика. Одна пуля поразила девушку в лоб, другая в сердце. Она была мертва.

Наконец Крымов обмяк, медленно заполз на кровать и со всей обреченной нежностью, на какую только был способен, обнял ее – чужую, вялую и непослушную. Прижал что есть силы, изуродованную смертью. Именно в такой позе часом позже его и обнаружила полиция, которую вызвали неизвестные, якобы слышавшие в гостинице выстрелы…

3

Крымов возвращался в родной город только через полгода. Он проходил как главный подозреваемый в убийстве Лики Садовниковой. Безутешный миллиардер, ее любовник, грозился расправиться с ним любой ценой – на свободе, за решеткой. Тем более, что Платон Зверев получил письмо с убедительными доказательствами того, что частный детектив Крымов, бывший следователь, преследовал и шантажировал Викторию. Он был одержим ею. Несчастной молодой женщине даже пришлось изменить имя и фамилию. По сути брошенный на произвол судьбы Крымов был обречен. Да он и сам уже наплевал на себя. Следственный изолятор должен был стать трамплином для долгой отсидки, выдержать которую шансов у бывшего мента из убойного отдела, попавшего за решетку к матерым уголовникам, практически не было.

Но Крымову неожиданно удалось доказать свою невиновность. Вышла из длительной комы свидетельница и пострадавшая, бывшая работница ВСИН и бодибилдерша Кассиопея Рыбалкина по прозвищу Рыбка, телохранительница убитой Виктории. Ей нанесли тяжелейший удар топориком для колки льда, раскроив череп, и двадцать ножевых ранений в области сердца, печени и легких, почти ни одно из которых в силу мощной комплекции жертвы не достигло цели.

Рыбалкина сообщила, что в ту ночь в гостиничном коридоре крутился худой жилистый паренек «с кислой рожей» и обрезанным ухом, прошел пару раз, заговорил о том о сем, а потом вдруг оказался у нее за спиной, и она – в отключке. Также она сказала, что не верит в виновность детектива Крымова: он бы сам кого хочешь убил за ее хозяйку. А решающим аргументом стало то, что она видела и слышала, как детектив выходил из номера. Дверь еще не была закрыта, он спросил у Виктории, каких принести фруктов, и та ответила: «Персиков и винограда, милый». Одним словом, когда Крымов уходил, ее хозяйка была жива. Да и подслушала она их, когда те занимались любовью: о-го-го, так не ведут себя те, кто собирается совершить преступление. Это были счастливые любовники.

А потом Крымов попросил, чтобы его посетил Платон Зверев, и тот неожиданно согласился. Детектив не стал юлить, сказал, что он любил свою Лику и хотел вернуть ее, но никогда бы не причинил ей вреда. Он повторил слова Рыбки: любого бы сам убил за нее.

– Но я знаю, кто совершил преступление, – сказал он. – Я виноват лишь в том, что этот подонок использовал меня, чтобы выйти на Лику.

– Мне непривычно слышать это имя, – сказал Зверев.

– Но для меня она была именно Ликой. Он уже убил четырех женщин и выкрутился, Лика стала пятой. На справедливый суд надежды нет – я хочу отомстить лично. Если вы поможете, буду благодарен. Хотя бы не препятствуйте мне. – Он смотрел в глаза пожилому несчастному миллиардеру, который тоже испытывал утрату. – А потом, господин Зверев, можете делать со мной все что угодно. Моя судьба мне безразлична.

Внедорожник не доехал метров сто до старинной кирпичной водонапорной башни на дальней окраине села Зырино. Из машины вышел молодой бородатый мужчина в пуховике, шапке-ушанке и темных очках. Сельская улица была пустой. Таял на ярком солнце мартовский снег. Где-то мычала корова. Быстрым шагом бородач дошел до нужного дома, открыл калитку и направился по вытоптанной снежной дорожке к крыльцу. Слева, там, где летом в тени яблонь стоял старый круглый стол, сейчас горел костер. Хозяева сжигали старый хлам.

Гость поднялся по ступеням на крыльцо, посмотрел по сторонам и позвонил. Вот и шаги за дверью. Быстрые, значит – молодые. Щелчок замка, стук щеколды. Отпер хорек в рабочем халате, подозрительно уставился на бородача.

– А где краска? – с ходу спросил он.

– В магазине, я так думаю, – ответил незнакомец и весело поинтересовался: – А где хозяин этой хаты, Гришаня? Колдун дома?

– Кто там? – громко вопросили издалека. – Краску привезли?

– Не узнал? – снисходительно улыбнулся гость. – Жить долго буду.

Догадка исказила лицо хорька, он сунул руку в карман халата, вырвал ее уже с большим канцелярским ножом, из которого стремительно выехало лезвие, но было поздно. Ему в лоб смотрел черный ствол с навинченным глушителем. Два коротких выстрела, и Гришаня, отступая, шумно повалился на пол коридора.

– Банки не перебей, Гриша! – вновь крикнули из глубины дома.

Гость оглянулся, переступил порог, закрыл дверь и запер ее на щеколду. Достал из кармана телефон, сделал три снимка убитого, и только потом, держа пистолет на изготовку, гость двинулся по хорошо знакомому коридору в сторону мастерской.

Там, в тюрьме приморского города, Платон Зверев неожиданно поверил ему. Миллиардер уже знал подробности дела, читал показания Рыбки. Конечно, ему хотелось придушить молодого соперника. Но еще больше – отомстить истинным виновникам. Тем более, что подозреваемый сказал: «Она бы вернулась к вам в ту же ночь. Для нас это было точкой. И моим условием для разрыва». – «А кем был ей тот человек – убийца?» – «Кукольник, мы в управлении звали его так. Гипнотизер, психопат, жестокий манипулятор людьми, в первую очередь женщинами». Зверев долго смотрел детективу в глаза, а потом сказал: «Я хочу получить доказательства». – «Я пришлю их», – заверил его Крымов. «А я снабжу вас всем необходимым для возмездия».

Кукольник напевал детскую песенку: «Мы едем, едем, едем в далекие края», – и увлеченно мастерил Петрушку.

– Гришаня, кто там? – не оборачиваясь, спросил он. – Должны были краску привезти, они все время опаздывают. И что там упало?

– Это Гришаня упал, – ответил Крымов. – А с краской и впрямь задержка.

Кукольник стремительно обернулся и выронил кисть. На него было направлено дуло пистолета, на этот раз с глушителем.

– Вы?! – вопросил старик.

Он хотел было встать, но гость остановил его:

– Сидеть! Место, старый колдун, место.

– А вас с бородой не сразу узнаешь.

– Мне уже говорили. Так у меня одного дежавю? – Он рассмеялся. – Мы живем в удивительном мире – повторений, обманов, ошибок. Все это уже было. Правда, Савва Андронович? Но кое-что изменилось…

– Что же?

– На этот раз Гришаня лежит у входа с простреленной башкой – в ней целых две пули, и ничто не вернет его в мир живых.

– Ну и черт с ним.

– В этом я не сомневаюсь. И сегодня вы не разведете меня на очередную экскурсию по дому. Это факт.

Лицо Кукольника исказила язвительная улыбка:

– Как же вам удалось выбраться из моего капкана? Я сделал все, чтобы вас обвинили в смерти Лики Садовниковой, моей Лилит, и навсегда заперли в клетке. Наконец, чтобы олигарх от вас мокрого места не оставил. И вот вы здесь. Каким образом?

Но Крымов только отрицательно покачал головой:

– Не ваше это дело. Пора сердечных признаний прошла. Кукла, Савва Андронович, мне нужна кукла. Лилит… Та, которую вы забрали у Рыбки. Мне нужен сосуд, который вы наполнили вновь.

– Лилит не игрушка, господин Крымов. Она – живое существо.

– Поэтому она мне и нужна. Быстро!

– Хорошо, пусть будет по-вашему. Я могу встать?

– Конечно. Только руки держите так, чтобы я их видел, и повыше.

Беспалов поднялся с поднятыми руками, подошел к шкафу.

– Я могу открыть его?

– Одной рукой.

Кукольник открыл шкаф.

– Мне понадобится и левая.

– Только очень осторожно.

Хозяин дома достал огромный куль – что-то обернутое в стеганое одеяло.

– Положите на стол и разверните, – приказал Крымов.

Савва Андронович развязал бельевые веревки, развернул одеяло.

– Вот, смотрите, детектив.

На одеяле лежала хорошо знакомая Крымову зеленоглазая рыжеволосая кукла. Он осторожно потрогал ее.

– И в ней заключена душа Лилит?

– Да, пока вновь не найдется та, которая ей понравится.

– Она вновь узнает и вас, и меня?

– Разумеется.

– Кажется, у нее сломана рука, – трогая куклу, заметил Крымов.

– Увы, это Гришаня напортачил по дороге. Поэтому я и обернул ее в одеяло.

Неожиданно Крымов решительно покачал головой:

– Нет, это нужно прекратить здесь и сейчас.

– Что именно?

– Всю эту чертовщину. Больше она ни в кого не переселится – я отпущу ее душу на волю.

– Что это значит – отпустите?

– Я сожгу ее.

– Этого нельзя делать!

– Почему?

– Она уйдет навсегда! Понимаете, навсегда?!

– Конечно. Вместе с вами. Только вы вниз, а она вверх. Лилит нашла в себе силы измениться – я увидел это за минуты до ее смерти. – Крымов направил ствол на Кукольника. – Ну, а вы, жрец Морока, готовы отправиться за своими предками в ад?

Голос Беспалова дрогнул:

– Мы можем договориться, Андрей Петрович.

– Я был честным следаком, потом стал хитрым частным детективом, готовым идти на компромиссы с совестью. А теперь превратился в киллера. И все эти превращения прошли не без вашего участия. Все, к чему вы прикасаетесь, становится черепками.

– Откуплюсь – я очень богат, – пролепетал Беспалов. – У меня десятки счетов…

– Как сказал мне недавно один олигарх, потерявший любимую женщину: «Их смерть – ваш билет на жизнь». Это о вас и Гришане. И я согласился. Пора отрабатывать заказ.

– Не стоит этого делать… – Он замотал седой головой: – Не стоит!..

– Уверен, Лика вас просила о том же. Там, в моем номере, в постели?

И без того бледный, старик побелел. Губы дрожали, язык заплетался.

– Андрей Петрович…

– Где я нашел ее, укрытую простыней. Как поломанную куклу…

– Андрей…

– Это так? Просила?

Беспалов молчал.

– Говори, Кукольник.

– Да, – честно признался тот, – просила…

Вдруг с его лицом произошло нечто страшное – от переживаемых эмоций оно неестественно исказилось, деформировалось, превратилось в безобразную личину. Страшный и жалкий одновременно, Кукольник смотрел на гостя и понимал: больше на этом свете ему уже ничего не увидеть, еще один шажок – и он сорвется с края пропасти в непроглядную ледяную тьму.

– Будь ты проклят во веки веков, чертов старик, – сказал Крымов.

– Нет! – отступая, заорал Беспалов и, как ребенок от страшной картинки, закрылся руками: – Нет! Прошу!..

Через его растопыренные кисти прошли три пули, оборвали крик, отбросили старика через стул на пол. Теперь он тоже оказался выброшенной поломанной куклой. Крымов подошел, встал над ним и долго смотрел в обезображенное свинцом лицо с затухающим глазом. Потом еще две пули всадил Беспалову в грудь, вытащил телефон и сделал три снимка. Затем отправил все шесть по нужному адресу.

– Дело сделано, – сказал он самому себе.

Дождался ответа: «Сделка завершена, договор в силе». Крымов нашел лист бумаги, написал записку, отыскал пару кнопок. Бережно взял со стола куклу и направился с ней в коридор. Там перешагнул через Гришаню, смешно разбросавшего руки, открыл дверь и вышел на крыльцо. Вдохнул поглубже пронзительно свежий и еще морозный мартовский воздух и огляделся. Держа куклу под мышкой, Крымов прикнопил к двери записку: «Краска не нужна – мы уехали», спустился по ступеням и направился через кусты направо, к догорающему костру.

Он долго смотрел в зеленые глаза куклы.

– Пора тебя отпустить на волю, милая. Все равно я не знаю никаких заклинаний. Хватит тебе быть странствующей из тела в тело неприкаянной душой. Я видел, какой ты стала. Нежной и влюбленной. Светлой, – губы его непроизвольно задрожали, перехватило горло. – Я буду тосковать о тебе всю свою жизнь.

Крымов бережно положил куклу в огонь. Вспыхнули рыжие волосы, синее платье. В считаные секунды кукла оказалась охвачена огнем. Пластмассовое лицо страшно исказилось и стало плавиться, один за другим лопнули глаза. Едкий химический дым густо потек вверх – детектив поморщился и отступил. Тело стало превращаться в бесформенные куски расплавленной пластмассы, оставляя стальной скелет с шарнирами суставов. Несмотря на уродство происходящего, Крымов понимал, что сейчас совершается удивительное таинство – душа женщины, колдовством загнанная в сосуд, навсегда уходит к небесам.

Детектив достал пачку и закурил. Алиби у него будет железное – теперь он работает егерем в одном областном хозяйстве. Зверев пообещал ему работу «отшельником», подальше от мира и суеты. Некоторым людям, вкусившим сразу и много, отравившимся явью, хочется именно такой работы.

Когда от куклы ничего не осталось, только стальной остов, черные сгустки угля, еще кровоточащие огнем, и серый пепел, Крымов понял: пора уходить. По тропинке он вышел на центральную аллейку, кинул прощальный взгляд на дом, на укрытый резьбой фасад, облепленный мокрым снегом, и направился к калитке. Одна мысль закралась ему в голову: почему кукла Лилит, столь дорогая Беспалову, хранилась не в старом немецком чемодане, а в сиротском одеяле, в шкафу, но он быстро отбросил ее. Крымов даже брезгливо поморщился: теперь все, связанное с Кукольником и его мрачной фантастической жизнью, было отвратительно и ненавистно ему.

Эпилог

Полиция вела следствие по делу об убийстве двух человек: мастера по изготовлению театральных кукол Саввы Андроновича Беспалова и его подмастерья. Забеспокоились соседи, когда стая бродячих псов подняла вокруг «плохого дома» похоронный вой. И то позвонили не сразу, – псы выли трое суток подряд, – не хотели связываться с известным деревенским колдуном.

Старший следователь майор Фомкин ходил по дому. Трупы только что увезли. Фотограф, для которого этот дом был раздольем, делал снимки. Младший следователь – очаровательная девушка-лейтенант – тоже изучала обстановку. Рыжеволосая красотка, племянница полковника в управлении. «Пусть опыта набирается, – сказал дядя. – И потерпеливее с ней, майор. Девка – огонь. Но и спуска не давать». Майор Фомкин против не был: когда рядом такая куколка, да еще с перчиком, все веселее. Хотя, как найти золотую середину между «потерпеливее» и «спуска не давать», он пока не знал.

– Ну что, Сорокина, третьего трупа пока не нашла? – громко и весело спросил он из мастерской.

– Пока нет, товарищ майор, но ищу!

– Валяй, Сорокина, – Фомкин переглянулся с фотографом и подмигнул ему, – если что, зови на помощь!

– Обязательно, товарищ майор!

Перехватив свое отражение в зеркале, она улыбнулась самой себе. Девушка знала, что над ней подшучивают, но это дружеское проявление чувств. А еще знала, как на нее смотрят. Каждый молодец из управления не против был бы завести с ней интрижку или серьезные отношения, но родственные связи с грозным дядей, увы, провели между ней и коллегами незримую черту.

Проходя мимо спальни убитого кукольника, она остановилась. Ей что-то послышалось. Но что? И вдруг девушка явно услышала: «Я тут! Я тут!» Сорокина медлила. Чего она боится? Дом уже обыскал спецназ. Она осторожно открыла дверь, заглянула. Разумеется, пусто. Но голос явно был. Она вошла в спальню убитого Кукольника. Это что же: голос звучал только в ее воображении? В жизни с ней такого не случалось. Нет, было! В детстве. Во время семейного пикника в лесу она убежала от родителей, остановилась у края чащи – и Та позвала ее к себе: «Иди к нам, Лизонька, не бойся!» Ей даже показалось, что она увидела за черными соснами высокую женщину в светлой одежде, что призывно махала ей. Но тут отец прихватил ее за руку и со словами: «Ну хватит, рыжий бесенок!» – потащил ее, хнычущую и упирающуюся что есть силы, назад.

– Ну хватит, – повторила она отцовскую фразу. – Не сходи с ума.

– Сама с собой разговариваешь? – спросил ее проходивший мимо открытых дверей фотограф.

– Ага, – ответила Лиза.

– Только не увлекайся, – хмыкнул тот. – Говорят, в этом доме колдун жил-поживал. Тут энергетика – мрак. Деревенские этот дом стороной обходили.

– Ага, – чуть прохладнее откликнулась она. – Ты уже фотки сделал? Все объекты зафиксировал?

– Да тут непочатый край работы – весь день можно щелкать.

– Ну, тогда вперед, – на правах старшей велела она.

Фотограф усмехнулся и пошел работать. А лейтенант Сорокина тотчас ясно услышала: «Я тут, спаси меня!» Девушка оторопела и даже потянулась к кобуре у пояса. А потом подняла голову и увидела огромный старинный чемодан на древнем шкафу. Она подставила стул, забралась на него и попробовала чемодан на вес – тот был совсем не тяжелым. Сорокина уже поняла: голос шел именно отсюда. Как такое могло быть – она понятия не имела. Но стащила его, спрыгнула на пол и положила чемодан на кровать. «Открой, открой!» – вновь зазвучал голос. Чемодан с поперечными деревянными обводами и металлическими уголками на краях был заперт на замки и раз десять обвязан плотной бельевой веревкой.

«Ну не ребенок же там? – лихорадочно думала Сорокина – Что я, в самом деле, такая трусиха?»

Младший следователь достала из кармана перочинный нож, разрезала веревки, а потом вскрыла замки. Все это она делала собранно и торопливо, словно от нее и впрямь зависела чья-то жизнь.

– Фу! – выдохнула она и смело открыла чемодан.

В поролоновой противоударной форме лежало что-то, завернутое в покрывало. Человечек!

– Глупая! – процедила Сорокина. – Я же в доме кукольника!

Девушка быстро развернула материал и, к своему величайшему облегчению, и впрямь увидела куклу. Огромную рыжеволосую, зеленоглазую, в бордовом платье, расшитом золотом.

– Класс! – прошептала она.

Этот было произведение искусства! Кукольник припрятал свое лучшее творение в старый чемодан и оставил в спальне. Одно было странно – ее густые рыжие волосы. Они были чересчур длинными и спутанными, словно росли без присмотра прямо в этом футляре. Сорокина осторожно достала куклу из гнезда и взяла на руки, как ребенка. Опыт был – так она нянчила племянника, сына старшей сестры. Бережно расправила спутанные рыжие волосы пленницы. Изумрудные глаза куклы завораживали. От них невозможно было оторваться.

«Теперь я твоя, – услышала девушка. – Возьмешь меня?»

– Конечно, – ответила Сорокина, которую больше не пугал этот голос.

Напротив, он казался ей таким доверительным, притягательным, даже музыкальным.

«И будешь оберегать меня?»

– Разумеется. Тебя бы расчесать или подстричь…

«Подстричь! Подстричь!» – радостно ответила та.

– А как?

«Люблю каре до плеч».

Девушка весело дотронулась пальцем до кончика носа куклы:

– Хорошо, будет тебе каре.

«Ты мне очень нравишься, Лиза…»

– И ты мне – очень. – Она вдруг запнулась. – А как зовут тебя?

«А ты подумай, милая Лиза…»

Зеленые глаза девушки засветились:

– Лилит! Тебя зовут Лилит…

«Верно, Лизонька, ты угадала…»

На пороге возник ее начальник – следователь майор Фомкин.

– С куклой разговариваешь, Сорокина?

– Какое чудо, правда, товарищ майор? – повернулась и восторженно показала куклу лейтенант.

– Ага, – равнодушно бросил Фомкин.

– Все бы отдала, чтобы забрать ее себе.

Старший следователь подумал: племянница шефа. Чего не сделать девчонке приятное?

– В куклы еще не наигралась?

– Не-а.

А то еще кобениться начнет. Да пусть!

– Ну и забирай, – быстро и по-свойски решил майор. – Тут такого добра навалом – хоть музей открывай. Идем, Лиза, ты мне сейчас понадобишься.

– Уже иду, – радостно сказала та.

Майор ушел, но она и не думала торопиться. Младший следователь Сорокина долго-долго смотрела в зеленые глаза куклы. Живые! Они – девушка и кукла – несомненно, понимали друг друга. Никогда и ни с кем Лиза Сорокина не чувствовала такого единства. Она повстречала родную душу. Оклики майора доносились до нее, как через вязкий туман. Все это было неважно. Девушка понимала, что сейчас, мгновение за мгновением, кукла делится с ней самыми сокровенными и бесценными тайнами…

Content

Артур Гедеон
Лилит. Злое сердце куклы

Пролог

Часть первая Дворец для принцессы

Глава первая Лучшая подруга

Глава вторая Война на уничтожение

Часть вторая Улыбка Афродиты

Глава первая Роза в целлофане

Глава вторая Плоды перевоплощения

Часть третья В погоне за прошлым

Глава первая Тайными тропами…

Глава вторая В паутине лжи

Часть четвертая Ускользающая звезда

Глава первая Похмелье

Глава вторая Хозяйка своей судьбы

Эпилог