Марина Цветаева

Стихотворения

Предисловие Дмитрия Воденникова

Оформление переплета и иллюстрация на обложке Елены Окольциной

Иллюстрация в марке серии: © bsd / Shutterstock.com

© Воденников Д. Б., предисловие, 2020

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2020

* * *

Цвет ледяной Цветаевской розы

Эренбург рассказывал, что, когда он с ней познакомился, Марине Цветаевой было двадцать пять лет. Его в ней поразило странное сочетание надменности и горделивости: «осанка была горделивой — голова, откинутая назад, с очень высоким лбом; а растерянность выдавали глаза: большие, беспомощные, как будто невидящие — Марина страдала близорукостью. Волосы были коротко подстрижены в скобку. Она казалась не то барышней-недотрогой, не то деревенским пареньком. Когда я впервые пришел к Цветаевой, я знал ее стихи; некоторые мне нравились, особенно одно, написанное за год до революции, где Марина говорила о своих будущих похоронах».

Я люблю это стихотворение. Оно о Пасхе.

Настанет день — печальный, говорят!

Отцарствуют, отплачут, отгорят,

— Остужены чужими пятаками —

Мои глаза, подвижные как пламя.

И — двойника нащупавший двойник —

Сквозь легкое лицо проступит лик.

Так написала Цветаева. 11 апреля 1916. Я с юности помню это стихотворение наизусть. В нем есть первая апрельская подсохшая пыль, сухие еще ветки деревьев (или тут со мной играет шутки еще непеременённый календарь? и никаких там апрельских веток еще не было?), весенняя быстротекущая вечность, ощущение на монетном ребре остановившегося времени. Куда упадет монетка?

Но монетка всегда падает орлом.

О, наконец тебя я удостоюсь,

Благообразия прекрасный пояс!

А издали — завижу ли и Вас? —

Потянется, растерянно крестясь,

Паломничество по дорожке черной

К моей руке, которой не отдерну,

К моей руке, с которой снят запрет,

К моей руке, которой больше нет.

На ваши поцелуи, о, живые,

Я ничего не возражу — впервые.

Меня окутал с головы до пят

Благообразия прекрасный плат.

Ничто меня уже не вгонит в краску,

Святая у меня сегодня Пасха.

Я люблю Пасху. Не ту официальную, нынешнюю, а ту, детскую, не запрещенную, но и не особенно разрешенную. Скажем так, незамеченную. Я атеист, но Пасха мне кажется самым сильным, нежным и нужным праздником. Который всегда про то, чего и не свете этом нет. Про то, что все мы вернёмся, всё всем простим, покатимся, как цветное яичко, и не разобьёмся. Который про то, что смерти нет. Как и той мышки, которая пробежит мимо нас и заденет хвостиком, а мы — раз, и разбились.

Нет ни смерти, ни мышки, ни хвостика. А мы есть. И как будто бы навсегда. Об этом как будто многие стихи Цветаевой… Но вернемся к Эренбургу:

«Войдя в небольшую квартиру, я растерялся: трудно было представить себе большее запустение. Все жили тогда в тревоге, но внешний быт еще сохранялся; а Марина как будто нарочно разорила свою нору. Все было накидано, покрыто пылью, табачным пеплом. Ко мне подошла маленькая, очень худенькая, бледная девочка и, прижавшись, доверчиво, зашептала:

Какие бледные платья!

Какая странная тишь!

И лилий полны объятья,

И ты без мысли глядишь…

Я похолодел от ужаса: дочке Цветаевой — Але — было тогда лет пять, и она декламировала стихи Блока. Все было неестественным, вымышленным: и квартира, и Аля, и разговоры самой Марины — она оказалась увлеченной политикой, говорила, что агитирует за кадетов».

Так Эренбург написал 22 августа 1917 года. А я сейчас в 2019 захожу в угловой магазин и принимаю участие в совершенно цветаевском разговоре.

Еще при входе заметил, что продавщица восточной внешности, она же кассирша, заплаканная, говорит по телефону. Когда взял продукты, подошел к кассе.

— Вы расстроены чем-то? — спросил.

— Кем-то. Мужем, — неожиданно откровенно отвечает она. — Он не работает, а деньги тянет. Но я больше не дам.

Я выкладываю на прилавок пакет кефира и хлеб:

— Может, вам развестись?

— Да мы уже в разводе.

Я не знаю, что сказать. Мне было ее жалко, но чужую беду руками разведу, а тут еще этот неуместный кефир.

— Ну вы не плачьте так. Пройдет всё. Время лечит. (Да, так и сказал эту пошлость: время лечит.)

— Да, время всё лечит, — вдруг согласилась она.

И тогда я вспоминаю цветаевское стихотворение о том, что ничего на самом деле время не лечит. Мое самое любимое у нее. «Тебе — через сто лет».

К тебе, имеющему быть рожденным

Столетие спустя, как отдышу, —

Из самых недр — как на смерть осужденный,

Своей рукой пишу…

Там, в этом стихотворении, есть строчки про розовое. Розовое платье:

Бьюсь об заклад, что бросишь ты проклятье

Моим друзьям во мглу могил:

— Все восхваляли! Розового платья

Никто не подарил!

…райский розовый цвет, цвет бледного кизила, цвет ситцевой розы, цвет попурри, цвет взбитого персика (так и написано в таблице оттенков), цвет вечернего песка, лососевый цвет, сладкий лиловый оттенок, цвет ледяной розы, цвет омарового супа, шокирующий розовый цвет. Их много.

Какой из этих цветов хотела Цветаева, написавшая: «Все восхваляли? Розового платья никто не подарил»? Не знаю.

Потому что на самом деле Цветаева нежно-розового почти не носила: она запомнилась кому-то из ее видевших «бежевой».

Со мной в руке — почти что горстка пыли —

Мои стихи! — я вижу: на ветру

Ты ищешь дом, где родилась я — или

В котором я умру.

На встречных женщин — тех, живых, счастливых, —

Горжусь, как смотришь, и ловлю слова:

— Сборище самозванок! Всё мертвы вы!

Она одна жива!

А вот из совсем другого стихотворения:

Если б только не холод крайний,

Замыкающий мне уста,

Я бы людям сказала тайну:

Середина любви — пуста.

Строчка про розовое платье написана в 1919-м, а вышеприведенные в 1924-м. Правда, в 1939-м Цветаева эти строчки из «Посвящения» убрала. «Поэма Горы» (как, впрочем, и «Поэма Конца»), рассказывающая про разрыв с тогдашним ее возлюбленным и любовником Константином Родзевичем, была переписана Цветаевой для литературоведа Евгения Тагера, к которому она тоже была неравнодушна. Почему вылетела строфа, мне неизвестно.

Платье, впрочем, мелькнет еще один раз. «Цветом омарового супа». Цветаева будет в одном письме к приятелю утверждать, что подарила невесте Родзевича свадебное платье. Вряд ли розовее. Но подарила. «Кстати знаете ли Вы, что мой герой „Поэмы Конца“ женится, наверное, уже женился. Подарила невесте свадебное платье (сама передала его ей тогда с рук на руки, — не платье! — героя)».

Впрочем, бедная невеста (из смертных, из нас, женщина простая, без божеств) этот факт опровергает. Зато свидетельствует, что ей было очень неприятно найти, уже после их свадьбы, в кармане мужа пламенную призывную записку от Цветаевой. «Она всегда так поступала. Противно даже!»

А Родзевичу, наверно, нет: было даже смешно. Он был человеком красивым, изящным, чем-то напоминал Андрея Болконского: «ироничный, мужественный, даже жестокий. К Марине он большого чувства не питал, он её стихов не ценил и даже, вероятно, не читал».

…цвет лилово-древесный, вересковый цвет, цвет пепел розы.

А она, Марина Иванна, как сгоревшая роза, всё твердит и твердит о своем, ссорится, доказывает, упрекает.

Как живётся вам с другою, —

Проще ведь? — Удар весла! —

Линией береговою

Скоро ль память отошла

Обо мне, плавучем острове

(По́ небу — не по водам!)

Души, души! — быть вам сестрами,

Не любовницами — вам!

Память отошла скоро. Жизнь Родзевича после разрыва с Цветаевой сложилась более чем ярко. Ариадна Эфрон про Родзевича сказала более чем ярко: он имел «мотыльковую сущность и железобетонную судьбу». Судьба его была действительно сперва железобетонной, потом странно мягкой, как вязаные носки.

Родзевич воевал в составе интербригад в Гражданской войне в Испании, был участником французского Сопротивления во время Второй мировой, попал в нацистский концлагерь, после войны жил в Париже, занимался резьбой по дереву (последнее удивительно звучит в общем ряду), кто-то даже утверждал, что он был и агентом советской разведки. Умер же Родзевич на 93-м году жизни в доме престарелых под Парижем.

…цвет розового облака, цвет ледяной клубники, легкий лунно-лиловый оттенок, цвет восхитительной розы, цвет розового фламбе. Я перечитываю эти оттенки розового в таблице, и мне почему-то Цветаеву очень жаль. Всё не о ней, всё не про нее. Если, может быть, только в самом конце строки — но уже в ином смысле, в «инаком»:

…цвет малинового шербета, цвет цветка кактуса, шокирующий розовый цвет.

Монетка падает орлом, и жизнь легкой не получается. Никакого благообразного плата. Никакого розового цвета вереска, одна тоска и метания.

Когда, уже вернувшись в СССР, Цветаева встречается в одном из коридоров с молодым Арсением Тарковским, она в него влюбляется и это история ее любви такая же болезненная, как и все ее последние любовные истории. Однажды она уверяет Тарковского, что видела лицо его жены, прильнувшее к ее окну на седьмом этаже. (Какая-то Гела из еще даже не изданного романа Булгакова.) Тарковский пытается ее образумить: «Марина Ивановна, подумайте, что вы говорите!»

Но Цветаева уверена в ночном видении.

В другой раз Цветаева звонит Тарковскому в два часа ночи и сообщает, что у нее оказался его платок. Какой платок? Зачем по этому поводу звонить в два часа ночи? Нет, она должна его вернуть. Немедленно. Говорит очень настоятельно. Тарковский, конечно, в ужасе.

Именно после этого у двух поэтов возникнет в стихах перекличка, точнее: Цветаева их такими стихами-перекличкой своей волей сделала.

Есть знаменитое теперь стихотворение Тарковского «Стол накрыт на шестерых», к которому Цветаева написала свой теперь не менее знаменитый ответ:

Всё повторяю первый стих

И всё переправляю слово:

— «Я стол накрыл на шестерых»…

Ты одного забыл — седьмого.

Невесело вам вшестером.

На лицах — дождевые струи…

Как мог ты за таким столом

Седьмого позабыть — седьмую…

Меня всегда поражал этот ее парафраз. Человек показывает свой домашний альбом, где есть фотография его самых родных людей, некоторые из них мертвы, а в комнату входит гостья, утверждающая, что всем невесело, упрекает хозяина, что на фотографии нет ее, и вдруг быстрым движением вклеивает свою фотографию (лицо или силуэт) в эту полупоминальную фотографию. И еще раз упрекает.

Но от этого ни изначальное стихотворение, ни стихотворение-ответка не становятся менее гениальными. Гениальность вообще не очень добра. И тут никто никого не собирается утешать. «Бог не сентиментален», — написала одна питерская поэтесса. Настоящие стихи — тоже.

Перед вами сборник стихов Марины Цветаевой, в котором не будет сентиментальности, а только один Бог. Бог яростной попытки быть понятой и услышанной (может быть, именно в такой обратной последовательности), бог запрещенного приема, бог ледяной розы и монетки, навсегда вставшей на ребро.

Дмитрий Воденников

Стихотворения

«Моим стихам, написанным так рано…»

Моим стихам, написанным так рано,

Что и не знала я, что я — поэт,

Сорвавшимся, как брызги из фонтана,

Как искры из ракет,

Ворвавшимся, как маленькие черти,

В святилище, где сон и фимиам,

Моим стихам о юности и смерти,

— Нечитанным стихам!

Разбросанным в пыли по магазинам,

Где их никто не брал и не берет,

Моим стихам, как драгоценным винам,

Настанет свой черед.

Коктебель,

13 мая 1913

«Вы, идущие мимо меня…»

Вы, идущие мимо меня

К не моим и сомнительным чарам, —

Если б знали вы, сколько огня,

Сколько жизни, растраченной даром,

И какой героический пыл

На случайную тень и на шорох…

— И как сердце мне испепелил

Этот даром истраченный порох!

О летящие в ночь поезда,

Уносящие сон на вокзале…

Впрочем, знаю я, что и тогда

Не узнали бы вы — если б знали —

Почему мои речи резки

В вечном дыме моей папиросы, —

Сколько темной и грозной тоски

В голове моей светловолосой.

17 мая 1913

«Уж сколько их упало в эту бездну…»

Уж сколько их упало в эту бездну,

Разверстую вдали!

Настанет день, когда и я исчезну

С поверхности земли.

Застынет все, что пело и боролось,

Сияло и рвалось:

И зелень глаз моих, и нежный голос,

И золото волос.

И будет жизнь с ее насущным хлебом,

С забывчивостью дня.

И будет все — как будто бы под небом

И не было меня!

Изменчивой, как дети, в каждой мине

И так недолго злой,

Любившей час, когда дрова в камине

Становятся золой,

Виолончель и кавалькады в чаще,

И колокол в селе…

— Меня, такой живой и настоящей

На ласковой земле!

— К вам всем, — что мне, ни в чем

Не знавшей меры,

Чужие и свои?!

Я обращаюсь с требованьем веры

И с просьбой о любви.

И день и ночь, и письменно и устно:

За правду да и нет,

За то, что мне так часто — слишком грустно

И только двадцать лет,

За то, что мне — прямая неизбежность —

Прощение обид,

За всю мою безудержную нежность

И слишком гордый вид,

За быстроту стремительных событий,

За правду, за игру…

— Послушайте! — Еще меня любите

За то, что я умру.

8 декабря 1913

Генералам двенадцатого года

Сергею

Вы, чьи широкие шинели

Напоминали паруса,

Чьи шпоры весело звенели

И голоса.

И чьи глаза, как бриллианты,

На сердце вырезали след —

Очаровательные франты

Минувших лет.

Одним ожесточеньем воли

Вы брали сердце и скалу, —

Цари на каждом бранном поле

И на балу.

Вас охраняла длань Господня

И сердце матери. Вчера —

Малютки-мальчики, сегодня —

Офицера.

Вам все вершины были малы

И мягок — самый черствый хлеб,

О, молодые генералы

Своих судеб!

* * *

Ах, на гравюре полустертой,

В один великолепный миг,

Я встретила, Тучков-четвертый,

Ваш нежный лик,

И вашу хрупкую фигуру,

И золотые ордена…

И я, поцеловав гравюру,

Не знала сна.

О, как — мне кажется — могли вы

Рукою, полною перстней,

И кудри дев ласкать — и гривы

Своих коней.

В одной невероятной скачке

Вы прожили свой краткий век…

И ваши кудри, ваши бачки

Засыпал снег.

Три сотни побеждало — трое!

Лишь мертвый не вставал с земли.

Вы были дети и герои,

Вы все могли.

Что так же трогательно-юно,

Как ваша бешеная рать?..

Вас златокудрая Фортуна

Вела, как мать.

Вы побеждали и любили

Любовь и сабли острие —

И весело переходили

В небытие.

Феодосия, 26 декабря 1913

П. Э

1

День августовский тихо таял

В вечерней золотой пыли.

Неслись звенящие трамваи,

И люди шли.

Рассеянно, как бы без цели,

Я тихим переулком шла.

И — помнится — тихонько пели

Колокола.

Воображая Вашу позу,

Я все решала по пути;

Не надо — или надо — розу

Вам принести.

И все приготовляла фразу,

Увы, забытую потом. —

И вдруг — совсем нежданно! — сразу! —

Тот самый дом.

Многоэтажный, с видом скуки…

Считаю окна, вот подъезд.

Невольным жестом ищут руки

На шее — крест.

Считаю серые ступени,

Меня ведущие к огню.

Нет времени для размышлений.

Уже звоню.

Я помню точно рокот грома

И две руки свои, как лед.

Я называю Вас. — Он дома,

Сейчас придет.

* * *

Пусть с юностью уносят годы

Все незабвенное с собой. —

Я буду помнить все разводы

Цветных обой.

И бисеринки абажура,

И шум каких-то голосов,

И эти виды Порт-Артура,

И стук часов.

Миг, длительный по крайней мере —

Как час. Но вот шаги вдали.

Скрип раскрывающейся двери —

И Вы вошли.

* * *

И было сразу обаянье.

Склонился, королевски-прост. —

И было страшное сиянье

Двух темных звезд.

И их, огромные, прищуря,

Вы не узнали, нежный лик,

Какая здесь играла буря —

Еще за миг.

Я героически боролась.

— Мы с Вами даже ели суп! —

Я помню заглушенный голос

И очерк губ.

И волосы, пушистей меха,

И — самое родное в Вас! —

Прелестные морщинки смеха

У длинных глаз.

Я помню — Вы уже забыли —

Вы — там сидели, я — вот тут.

Каких мне стоило усилий,

Каких минут —

Сидеть, пуская кольца дыма,

И полный соблюдать покой…

Мне было прямо нестерпимо

Сидеть такой.

Вы эту помните беседу

Про климат и про букву ять.

Такому странному обеду

Уж не бывать.

Вполоборота, в полумраке

Смеюсь, сама не ожидав:

«Глаза породистой собаки,

— Прощайте, граф».

* * *

Потерянно, совсем без цели,

Я темным переулком шла.

И, кажется, уже не пели —

Колокола.

17 июня 1914

6

Осыпались листья над Вашей могилой,

И пахнет зимой.

Послушайте, мертвый, послушайте, милый:

Вы всё-таки мой.

Смеетесь! — В блаженной крылатке

дорожной!

Луна высока.

Мой — так несомненно и так непреложно,

Как эта рука.

Опять с узелком подойду утром рано

К больничным дверям.

Вы просто уехали в жаркие страны,

К великим морям.

Я Вас целовала! Я Вам колдовала!

Смеюсь над загробною тьмой!

Я смерти не верю! Я жду Вас с вокзала —

Домой.

Пусть листья осыпались, смыты и стерты

На траурных лентах слова.

И, если для целого мира Вы мертвый,

Я тоже мертва.

Я вижу, я чувствую, — чую Вас всюду!

— Что ленты от Ваших венков! —

Я Вас не забыла и Вас не забуду

Во веки веков!

Таких обещаний я знаю бесцельность,

Я знаю тщету.

— Письмо в бесконечность. — Письмо в

беспредельность —

Письмо в пустоту.

4 октября 1914

7

Милый друг, ушедший дальше, чем за море!

Вот Вам розы — протянитесь на них.

Милый друг, унесший самое, самое

Дорогое из сокровищ земных.

Я обманута, и я обокрадена, —

Нет на память ни письма, ни кольца!

Как мне памятна малейшая впадина

Удивленного — навеки — лица.

Как мне памятен просящий и пристальный

Взгляд — поближе приглашающий сесть,

И улыбка из великого Издали, —

Умирающего светская лесть…

Милый друг, ушедший в вечное плаванье,

— Свежий холмик меж других бугорков! —

Помолитесь обо мне в райской гавани,

Чтобы не было других моряков.

5 июня 1915

Анне Ахматовой

Узкий, нерусский стан —

Над фолиантами.

Шаль из турецких стран

Пала, как мантия.

Вас передашь одной

Ломаной черной линией.

Холод — в весельи, зной —

В Вашем унынии.

Вся Ваша жизнь — озноб,

И завершится — чем она?

Облачный — темен — лоб

Юного демона.

Каждого из земных

Вам заиграть — безделица!

И безоружный стих

В сердце нам целится.

В утренний сонный час,

— Кажется, четверть пятого, —

Я полюбила Вас,

Анна Ахматова.

11 февраля 1915

«Мне нравится, что вы больны не мной…»

Мне нравится, что вы больны не мной,

Мне нравится, что я больна не вами,

Что никогда тяжелый шар земной

Не уплывет под нашими ногами.

Мне нравится, что можно быть смешной —

Распущенной — и не играть словами,

И не краснеть удушливой волной,

Слегка соприкоснувшись рукавами.

Мне нравится еще, что вы при мне

Спокойно обнимаете другую,

Не прочите мне в адовом огне

Гореть за то, что я не вас целую.

Что имя нежное мое, мой нежный, не

Упоминаете ни днем, ни ночью — всуе…

Что никогда в церковной тишине

Не пропоют над нами: аллилуйя!

Спасибо вам и сердцем и рукой

За то, что вы меня — не зная сами! —

Так любите: за мой ночной покой,

За редкость встреч закатными часами,

За наши не-гулянья под луной,

За солнце, не у нас над головами, —

За то, что вы больны — увы! — не мной,

За то, что я больна — увы! — не вами!

3 мая 1915

«Заповедей не блюла, не ходила к причастью…»

Заповедей не блюла, не ходила к причастью.

— Видно, пока надо мной не пропоют

литию, —

Буду грешить — как грешу: со страстью!

Господом данными мне чувствами —

всеми пятью!

Други! — Сообщники! — Вы, чьи наущенья —

жгучи!

— Вы, сопреступники! — Вы, нежные учителя!

Юноши, девы, деревья, созвездия, тучи, —

Богу на Страшном суде вместе ответим, Земля!

26 сентября 1915

«Я знаю правду! Все прежние правды — прочь!..»

Я знаю правду! Все прежние правды — прочь!

Не надо людям с людьми на земле бороться.

Смотрите: вечер, смотрите: уж скоро ночь.

О чем — поэты, любовники, полководцы?

Уж ветер стелется, уже земля в росе,

Уж скоро звездная в небе застынет вьюга,

И под землею скоро уснем мы все,

Кто на земле не давали уснуть друг другу.

3 октября 1915

«Два солнца стынут — о Господи, пощади!..»

Два солнца стынут — о Господи, пощади! —

Одно — на небе, другое — в моей груди.

Как эти солнца — прощу ли себе сама? —

Как эти солнца сводили меня с ума!

И оба стынут — не больно от их лучей!

И то остынет первым, что горячей.

6 октября 1915

«Цветок к груди приколот…»

Цветок к груди приколот,

Кто приколол — не помню.

Ненасытим мой голод

На грусть, на страсть, на смерть.

Виолончелью, скрипом

Дверей и звоном рюмок,

И лязгом шпор, и криком

Вечерних поездов,

Выстрелом на охоте

И бубенцами троек —

Зовете вы, зовете

Нелюбленные мной!

Но есть еще услада:

Я жду того, кто первый

Поймет меня, как надо —

И выстрелит в упор.

22 октября 1915

«Цыганская страсть разлуки!..»

Цыганская страсть разлуки!

Чуть встретишь — уж рвешься прочь!

Я лоб уронила в руки

И думаю, глядя в ночь:

Никто, в наших письмах роясь,

Не понял до глубины,

Как мы вероломны, то есть —

Как сами себе верны.

Октябрь 1915

«Полнолунье, и мех медвежий…»

Полнолунье, и мех медвежий,

И бубенчиков легкий пляс…

Легкомысленнейший час! — Мне же

Глубочайший час.

Умудрил меня встречный ветер,

Снег умилостивил мне взгляд,

На пригорке монастырь светел

И от снега — свят.

Вы снежинки с груди собольей

Мне сцеловываете, друг,

Я на дерево гляжу, — в поле

И на лунный круг.

За широкой спиной ямщицкой

Две не встретятся головы.

Начинает мне Господь — сниться,

Отоснились — Вы.

27 ноября 1915

Из цикла «ПОДРУГА»

2

Под лаской плюшевого пледа

Вчерашний вызываю сон.

Что это было? — Чья победа? —

Кто побежден?

Все передумываю снова,

Всем перемучиваюсь вновь.

В том, для чего не знаю слова,

Была ль любовь?

Кто был охотник? — Кто — добыча?

Все дьявольски — наоборот!

Что понял, длительно мурлыча,

Сибирский кот?

В том поединке своеволий

Кто, в чьей руке был только мяч?

Чье сердце — Ваше ли, мое ли

Летело вскачь?

И все-таки — что ж это было?

Чего так хочется и жаль?

Так и не знаю: победила ль?

Побеждена ль?

23 октября 1914

3

Сегодня таяло, сегодня

Я простояла у окна.

Взгляд отрезвленней, грудь свободней,

Опять умиротворена.

Не знаю, почему. Должно быть,

Устала попросту душа,

И как-то не хотелось трогать

Мятежного карандаша.

Так простояла я — в тумане —

Далекая добру и злу,

Тихонько пальцем барабаня

По чуть звенящему стеклу.

Душой не лучше и не хуже,

Чем первый встречный — этот вот, —

Чем перламутровые лужи,

Где расплескался небосвод,

Чем пролетающая птица

И попросту бегущий пес,

И даже нищая певица

Меня не довела до слез.

Забвенья милое искусство

Душой усвоено уже.

Какое-то большое чувство

Сегодня таяло в душе.

24 октября 1914

4

Вам одеваться было лень,

И было лень вставать из кресел.

— А каждый Ваш грядущий день

Моим весельем был бы весел.

Особенно смущало Вас

Идти так поздно в ночь и холод.

— А каждый Ваш грядущий час

Моим весельем был бы молод.

Вы это сделали без зла,

Невинно и непоправимо.

— Я Вашей юностью была,

Которая проходит мимо.

25 октября 1914

5

Сегодня, часу в восьмом,

Стремглав по Большой Лубянке,

Как пуля, как снежный ком,

Куда-то промчались санки.

Уже прозвеневший смех…

Я так и застыла взглядом:

Волос рыжеватый мех,

И кто-то высокий — рядом!

Вы были уже с другой,

С ней путь открывали санный,

С желанной и дорогой, —

Сильнее, чем я — желанной.

— Oh, je n’en puis plus, j’etouffe![1] —

Вы крикнули во весь голос,

Размашисто запахнув

На ней меховую полость.

Мир — весел и вечер лих!

Из муфты летят покупки…

Так мчались Вы в снежный вихрь,

Взор к взору и шубка к шубке.

И был жесточайший бунт,

И снег осыпался бело.

Я около двух секунд —

Не более — вслед глядела.

И гладила длинный ворс

На шубке своей — без гнева.

Ваш маленький Кай замерз,

О Снежная Королева.

26 октября 1914

7

Как весело сиял снежинками

Ваш — серый, мой — соболий мех,

Как по рождественскому рынку мы

Искали ленты ярче всех.

Как розовыми и несладкими

Я вафлями объелась — шесть!

Как всеми рыжими лошадками

Я умилялась в Вашу честь.

Как рыжие поддевки — парусом,

Божась, сбывали нам тряпье,

Как на чудных московских барышень

Дивилось глупое бабье.

Как в час, когда народ расходится,

Мы нехотя вошли в собор,

Как на старинной Богородице

Вы приостановили взор.

Как этот лик с очами хмурыми

Был благостен и изможден

В киоте с круглыми амурами

Елисаветинских времен.

Как руку Вы мою оставили,

Сказав: «О, я ее хочу!»

С какою бережностью вставили

В подсвечник — желтую свечу…

— О, светская, с кольцом опаловым

Рука! — О, вся моя напасть! —

Как я икону обещала Вам

Сегодня ночью же украсть!

Как в монастырскую гостиницу

— Гул колокольный и закат —

Блаженные, как имянинницы,

Мы грянули, как полк солдат.

Как я Вам — хорошеть до старости —

Клялась — и просыпала соль,

Как трижды мне — Вы были в ярости! —

Червонный выходил король.

Как голову мою сжимали Вы,

Лаская каждый завиток,

Как Вашей брошечки эмалевой

Мне губы холодил цветок.

Как я по Вашим узким пальчикам

Водила сонною щекой,

Как Вы меня дразнили мальчиком,

Как я Вам нравилась такой…

Декабрь 1914

10

Могу ли не вспомнить я

Тот запах White-Rose[2] и чая,

И севрские фигурки

Над пышащим камельком…

Мы были: я — в пышном платье

Из чуть золотого фая,

Вы — в вязаной черной куртке

С крылатым воротником.

Я помню, с каким вошли Вы

Лицом — без малейшей краски,

Как встали, кусая пальчик,

Чуть голову наклоня.

И лоб Ваш властолюбивый

Под тяжестью рыжей каски,

Не женщина и не мальчик, —

Но что-то сильней меня!

Движением беспричинным

Я встала, нас окружили.

И кто-то в шутливом тоне:

«Знакомьтесь же, господа».

И руку движеньем длинным

Вы в руку мою вложили,

И нежно в моей ладони

Помедлил осколок льда.

С каким-то, глядевшим косо,

Уже предвкушая стычку, —

Я полулежала в кресле,

Вертя на руке кольцо.

Вы вынули папиросу,

И я поднесла Вам спичку,

Не зная, что делать, если

Вы взглянете мне в лицо.

Я помню — над синей вазой —

Как звякнули наши рюмки.

«О, будьте моим Орестом!»,

И я Вам дала цветок.

С зарницею сероглазой

Из замшевой черной сумки

Вы вынули длинным жестом

И выронили — платок.

28 января 1915

11

Все глаза под солнцем — жгучи,

День не равен дню.

Говорю тебе на случай,

Если изменю:

Чьи б ни целовала губы

Я в любовный час,

Черной полночью кому бы

Страшно ни клялась, —

Жить, как мать велит ребенку,

Как цветочек цвесть,

Никогда ни в чью сторонку

Глазом не повесть…

Видишь крестик кипарисный?

— Он тебе знаком —

Все проснется — только свистни

Под моим окном.

22 февраля 1915

12

Сини подмосковные холмы,

В воздухе чуть теплом — пыль и деготь.

Сплю весь день, весь день смеюсь, —

должно быть,

Выздоравливаю от зимы.

А иду домой возможно тише:

Ненаписанных стихов — не жаль!

Стук колес и жареный миндаль дороже

Всех четверостиший.

Голова до прелести пуста,

Оттого что сердце — слишком полно!

Дни мои, как маленькие волны,

На которые гляжу с моста.

Чьи-то взгляды слишком уж нежны

В нежном воздухе едва нагретом…

Я уже заболеваю летом,

Еле выздоровев от зимы.

13 марта 1915

13

Повторю в канун разлуки,

Под конец любви,

Что любила эти руки

Властные твои

И глаза — кого-кого-то

Взглядом не дарят! —

Требующие отчета

За случайный взгляд.

Всю тебя с твоей треклятой

Страстью — видит Бог! —

Требующую расплаты

За случайный вздох.

И еще скажу устало,

— Слушать не спеши! —

Что твоя душа мне встала

Поперек души.

И еще тебе скажу я:

— Все равно — канун! —

Этот рот до поцелуя

Твоего был юн.

Взгляд — до взгляда — смел и светел,

Сердце — лет пяти…

Счастлив, кто тебя не встретил

На своем пути.

28 апреля 1915

15

Хочу у зеркала, где муть

И сон туманящий,

Я выпытать — куда Вам путь

И где пристанище.

Я вижу: мачта корабля,

И Вы — на палубе…

Вы — в дыме поезда… Поля

В вечерней жалобе…

Вечерние поля в росе,

Над ними — вороны…

— Благословляю Вас на все

Четыре стороны!

3 мая 1915

17

Вспомяните: всех голов мне дороже

Волосок один с моей головы.

И идите себе… — Вы тоже,

И Вы тоже, и Вы.

Разлюбите меня, все разлюбите!

Стерегите не меня поутру!

Чтоб могла я спокойно выйти

Постоять на ветру.

6 мая 1915

«Говорила мне бабка лютая…»

Говорила мне бабка лютая,

Коромыслом от злости гнутая:

Не дремить тебе в люльке дитятка,

Не белить тебе пряжи вытканной, —

Царевать тебе — под заборами!

Целовать тебе, внучка — ворона!

Ровно облако побелела я:

Вынимайте рубашку белую,

Жеребка не гоните черного,

Не поите попа соборного,

Вы кладите меня под яблоней,

Без моления, да без ладана.

Поясной поклон, благодарствие

За совет да за милость царскую,

За карманы твои порожние,

Да за песни твои острожные,

За позор пополам со смутою, —

За любовь за твою за лютую.

Как ударит соборный колокол,

Сволокут меня черти волоком.

Я за чаркой, с тобою роспитой,

Говорила, скажу и Господу, —

Что любила тебя, мальчоночка,

Пуще славы и пуще солнышка.

1 апреля 1916

«Никто ничего не отнял!..»

Никто ничего не отнял!

Мне сладостно, что мы врозь.

Целую Вас — через сотни

Разъединяющих верст.

Я знаю, наш дар — неравен,

Мой голос впервые — тих.

Что вам, молодой Державин,

Мой невоспитанный стих!

На страшный полет крещу Вас:

Лети, молодой орел!

Ты солнце стерпел, не щурясь, —

Юный ли взгляд мой тяжел?

Нежней и бесповоротней

Никто не глядел Вам вслед…

Целую Вас — через сотни

Разъединяющих лет.

12 февраля 1916

«Собирая любимых в путь…»

Собирая любимых в путь,

Я им песни пою на память —

Чтобы приняли как-нибудь,

Что когда-то дарили сами.

Зеленеющею тропой

Довожу их до перекрестка.

Ты без устали, ветер, пой,

Ты, дорога, не будь им жесткой!

Туча сизая, слез не лей, —

Как на праздник они обуты!

Ущеми себе жало, змей,

Кинь, разбойничек, нож свой лютый.

Ты, прохожая красота,

Будь веселою им невестой.

Потруди за меня уста, —

Наградит тебя Царь Небесный!

Разгорайтесь, костры, в лесах,

Разгоняйте зверей берложьих.

Богородица в небесах,

Вспомяни о моих прохожих!

17 февраля 1916

«Ты запрокидываешь голову…»

Ты запрокидываешь голову

Затем, что ты гордец и враль.

Какого спутника веселого

Привел мне нынешний февраль!

Преследуемы оборванцами

И медленно пуская дым,

Торжественными чужестранцами

Проходим городом родным.

Чьи руки бережные нежили

Твои ресницы, красота,

И по каким терновалежиям

Лавровая твоя верста… —

Не спрашиваю. Дух мой алчущий

Переборол уже мечту.

В тебе божественного мальчика, —

Десятилетнего я чту.

Помедлим у реки, полощущей

Цветные бусы фонарей.

Я доведу тебя до площади,

Видавшей отроков-царей…

Мальчишескую боль высвистывай,

И сердце зажимай в горсти…

Мой хладнокровный, мой неистовый

Вольноотпущенник — прости!

18 февраля 1916

«Откуда такая нежность?…»

Откуда такая нежность?

Не первые — эти кудри

Разглаживаю, и губы

Знавала темней твоих.

Всходили и гасли звезды,

Откуда такая нежность? —

Всходили и гасли очи

У самых моих очей.

Еще не такие гимны

Я слушала ночью темной,

Венчаемая — о нежность! —

На самой груди певца.

Откуда такая нежность,

И что с нею делать, отрок

Лукавый, певец захожий,

С ресницами — нет длинней?

18 февраля 1916

«Разлетелось в серебряные дребезги…»

Разлетелось в серебряные дребезги

Зеркало, и в нем — взгляд.

Лебеди мои, лебеди

Сегодня домой летят!

Из облачной выси выпало

Мне прямо на грудь — перо.

Я сегодня во сне рассыпала

Мелкое серебро.

Серебряный клич — звонок.

Серебряно мне — петь!

Мой выкормыш! Лебеденок!

Хорошо ли тебе лететь?

Пойду и не скажусь

Ни матери, ни сродникам.

Пойду и встану в церкви,

И помолюсь угодникам

О лебеде молоденьком.

1 марта 1916

«Гибель от женщины. Вот знак…»

Гибель от женщины. Вот знак

На ладони твоей, юноша.

Долу глаза! Молись! Берегись! Враг

Бдит в полуночи.

Не спасет ни песен

Небесный дар, ни надменнейший вырез губ.

Тем ты и люб,

Что небесен.

Ах, запрокинута твоя голова,

Полузакрыты глаза — что? — пряча.

Ах, запрокинется твоя голова —

Иначе.

Голыми руками возьмут — ретив! упрям!

Криком твоим всю ночь будет край звонок!

Растреплют крылья твои по всем четырем

ветрам!

Серафим! — Орленок!

17 марта 1916

«Веселись, душа, пей и ешь!..»

Веселись, душа, пей и ешь!

А настанет срок —

Положите меня промеж

Четырех дорог.

Там где во поле, во пустом

Воронье да волк,

Становись надо мной крестом,

Раздорожный столб!

Не чуралася я в ночи

Окаянных мест.

Высоко надо мной торчи,

Безымянный крест.

Не один из вас, други, мной

Был и сыт и пьян.

С головою меня укрой,

Полевой бурьян!

Не запаливайте свечу

Во церковной мгле.

Вечной памяти не хочу

На родной земле.

4 апреля 1916

«Руки даны мне — протягивать каждому обе…»

Руки даны мне — протягивать каждому обе,

Не удержать ни одной, губы — давать имена,

Очи — не видеть, высокие брови над ними —

Нежно дивиться любви и — нежней —

нелюбви.

А этот колокол там, что кремлевских тяжеле,

Безостановочно ходит и ходит в груди, —

Это — кто знает? — не знаю, — быть

может, — должно быть —

Мне загоститься не дать на российской

земле!

2 июля 1916

Стихи к Блоку

1

Имя твое — птица в руке,

Имя твое — льдинка на языке,

Одно-единственное движенье губ,

Имя твое — пять букв.

Мячик, пойманный на лету,

Серебряный бубенец во рту,

Камень, кинутый в тихий пруд,

Всхлипнет так, как тебя зовут.

В легком щелканье ночных копыт

Громкое имя твое гремит.

И назовет его нам в висок

Звонко щелкающий курок.

Имя твое — ах, нельзя! —

Имя твое — поцелуй в глаза,

В нежную стужу недвижных век,

Имя твое — поцелуй в снег.

Ключевой, ледяной, голубой глоток…

С именем твоим — сон глубок.

15 апреля 1916

2

Нежный призрак,

Рыцарь без укоризны,

Кем ты призван

В мою молодую жизнь?

Во мгле сизой

Стоишь, ризой

Снеговой одет.

То не ветер

Гонит меня по городу,

Ох, уж третий

Вечер я чую ворога.

Голубоглазый

Меня сглазил

Снеговой певец.

Снежный лебедь

Мне под ноги перья стелет.

Перья реют

И медленно никнут в снег.

Так, по перьям,

Иду к двери,

За которой — смерть.

Он поет мне

За синими окнами,

Он поет мне

Бубенцами далекими.

Длинным криком,

Лебединым кликом —

Зовет.

Милый призрак!

Я знаю, что все мне снится.

Сделай милость:

Аминь, аминь, рассыпься!

Аминь.

1 мая 1916

3

Ты проходишь на Запад Солнца,

Ты увидишь вечерний свет,

Ты проходишь на Запад Солнца,

И метель заметает след.

Мимо окон моих — бесстрастный —

Ты пройдешь в снеговой тиши,

Божий праведник мой прекрасный,

Свете тихий моей души.

Я на душу твою — не зарюсь!

Нерушима твоя стезя.

В руку, бледную от лобзаний,

Не вобью своего гвоздя.

И по имени не окликну,

И руками не потянусь.

Восковому святому лику

Только издали поклонюсь.

И, под медленным снегом стоя,

Опущусь на колени в снег,

И во имя твое святое

Поцелую вечерний снег.

Там, где поступью величавой

Ты прошел в гробовой тиши,

Свете тихий — святыя славы —

Вседержитель моей души.

2 мая 1916

4

Зверю — берлога,

Страннику — дорога,

Мертвому — дроги,

Каждому — свое.

Женщине — лукавить,

Царю — править,

Мне — славить

Имя твое.

2 мая 1916

5

У меня в Москве — купола горят!

У меня в Москве — колокола звонят!

И гробницы в ряд у меня стоят, —

В них царицы спят и цари.

И не знаешь ты, что зарей в Кремле

Легче дышится — чем на всей земле!

И не знаешь ты, что зарей в Кремле

Я молюсь тебе — до зари!

И проходишь ты над своей Невой

О ту пору, как над рекой-Москвой

Я стою с опущенной головой,

И слипаются фонари.

Всей бессонницей я тебя люблю,

Всей бессонницей я тебе внемлю —

О ту пору, как по всему Кремлю

Просыпаются звонари…

Но моя река — да с твоей рекой,

Но моя рука — да с твоей рукой

Не сойдутся. Радость моя, доколь

Не догонит заря — зари.

7 мая 1916

6

Думали — человек!

И умереть заставили.

Умер теперь, навек.

— Плачьте о мертвом ангеле!

Он на закате дня

Пел красоту вечернюю.

Три восковых огня

Треплются, лицемерные.

Шли от него лучи —

Жаркие струны по снегу!

Три восковых свечи —

Солнцу-то! Светоносному!

О поглядите, как

Веки ввалились темные!

О поглядите, как

Крылья его поломаны!

Черный читает чтец,

Крестятся руки праздные…

— Мертвый лежит певец

И воскресенье празднует.

4 мая 1916

7

Должно быть — за той рощей

Деревня, где я жила,

Должно быть — любовь проще

И легче, чем я ждала.

— Эй, идолы, чтобы вы сдохли! —

Привстал и занес кнут,

И окрику вслед — охлест,

И вновь бубенцы поют.

Над валким и жалким хлебом

За жердью встает жердь.

И проволока под небом

Поет и поет смерть.

13 мая 1916

8

И тучи оводов вокруг равнодушных кляч,

И ветром вздутый калужский родной кумач,

И посвист перепелов, и большое небо,

И волны колоколов над волнами хлеба,

И толк о немце — доколе не надоест! —

И желтый-желтый за синею рощей крест,

И сладкий жар, и такое на всем сиянье,

И имя твое, звучащее славно: Ангел.

18 мая 1916

Стихи к Ахматовой

1

О, Муза плача, прекраснейшая из муз!

О ты, шальное исчадие ночи белой!

Ты черную насылаешь метель на Русь,

И вопли твои вонзаются в нас, как стрелы.

И мы шарахаемся и глухое, ох! —

Стотысячное — тебе присягает: Анна

Ахматова! Это имя — огромный вздох,

И в глубь он падает, которая безымянна.

Мы коронованы тем, что одну с тобой

Мы землю топчем, что небо над нами — то же!

И тот, кто ранен смертельной твоей судьбой,

Уже бессмертным на смертное сходит ложе.

В певучем граде моем купола горят,

И Спаса светлого славит слепец бродячий…

И я дарю тебе свой колокольный град,

— Ахматова! — и сердце свое в придачу.

19 июня 1916

2

Охватила голову и стою,

— Что людские козни! —

Охватила голову и пою

На заре на поздней.

Ах, неистовая меня волна

Подняла на гребень!

Я тебя пою, что у нас — одна,

Как луна на небе!

Что, на сердце вороном налетев,

В облака вонзилась.

Горбоносую, чей смертелен гнев

И смертельна — милость.

Что и над червонным моим Кремлем

Свою ночь простерла,

Что певучей негою, как ремнем,

Мне стянула горло.

Ах, я счастлива! Никогда заря

Не сгорала чище.

Ах, я счастлива, что, тебя даря,

Удаляюсь — нищей,

Что тебя, чей голос — о глубь, о мгла! —

Мне дыханье сузил,

Я впервые именем назвала

Царскосельской Музы.

22 июня 1916

3

Еще один огромный взмах —

И спят ресницы.

О, тело милое! О, прах

Легчайшей птицы!

Что делала в тумане дней?

Ждала и пела…

Так много вздоха было в ней,

Так мало — тела.

Не человечески мила

Ее дремота.

От ангела и от орла

В ней было что-то.

И спит, а хор ее манит

В сады Эдема.

Как будто песнями не сыт

Уснувший демон!

Часы, года, века. — Ни нас,

Ни наших комнат.

И памятник, накоренясь,

Уже не помнит.

Давно бездействует метла,

И никнут льстиво

Над Музой Царского Села

Кресты крапивы.

23 июня 1916

4

Имя ребенка — Лев,

Матери — Анна.

В имени его — гнев,

В материнском — тишь.

Волосом он рыж,

— Голова тюльпана! —

Что ж, осанна

Маленькому царю.

Дай ему Бог — вздох

И улыбку матери,

Взгляд — искателя

Жемчугов.

Бог, внимательней

За ним присматривай:

Царский сын — гадательней

Остальных сынов.

Рыжий львеныш

С глазами зелеными,

Страшное наследье тебе нести!

Северный Океан и Южный

И нить жемчужных

Черных четок — в твоей горсти!

24 июня 1916

5

Сколько спутников и друзей!

Ты никому не вторишь.

Правят юностью нежной сей —

Гордость и горечь.

Помнишь бешеный день в порту,

Южных ветров угрозы,

Рев Каспия — и во рту

Крылышко розы.

Как цыганка тебе дала

Камень в резной оправе,

Как цыганка тебе врала

Что-то о славе…

И — высоко у парусов —

Отрока в синей блузе.

Гром моря и грозный зов

Раненой Музы.

25 июня 1916

6

Не отстать тебе! Я — острожник,

Ты — конвойный. Судьба одна.

И одна в пустоте порожней

Подорожная нам дана.

Уж и нрав у меня спокойный!

Уж и очи мои ясны!

Отпусти-ка меня, конвойный,

Прогуляться до той сосны!

26 июня 1916

7

Ты, срывающая покров

С катафалков и с колыбелей,

Разъярительница ветров,

Насылательница метелей,

Лихорадок, стихов и войн,

— Чернокнижница! — Крепостница! —

Я заслышала грозный вой

Львов, вещающих колесницу.

Слышу страстные голоса —

И один, что молчит упорно.

Вижу красные паруса —

И один — между ними — черный.

Океаном ли правишь путь,

Или воздухом — всею грудью

Жду, как солнцу, подставив грудь

Смертоносному правосудью.

26 июня 1916

8

На базаре кричал народ,

Пар вылетал из булочной.

Я запомнила алый рот

Узколицей певицы уличной.

В темном — с цветиками — платке,

— Милости удостоиться —

Ты, потупленная, в толпе

Богомолок у Сергий-Троицы,

Помолись за меня, краса

Грустная и бесовская,

Как поставят тебя леса

Богородицей хлыстовскою.

27 июня 1916

9

Златоустой Анне — всея Руси

Искупительному глаголу, —

Ветер, голос мой донеси

И вот этот мой вздох тяжелый.

Расскажи, сгорающий небосклон,

Про глаза, что черны от боли,

И про тихий земной поклон

Посреди золотого поля.

Ты в грозовой выси

Обретенный вновь!

Ты! — Безымянный!

Донеси любовь мою

Златоустой Анне — всея Руси!

27 июня 1916

10

У тонкой проволоки над волной овсов

Сегодня голос — как тысяча голосов!

И бубенцы проезжие — свят, свят, свят —

Не тем же ль голосом, Господи, говорят.

Стою и слушаю и растираю колос,

И темным куполом меня замыкает — голос.

Не этих ивовых плавающих ветвей

Касаюсь истово, — а руки твоей.

Для всех, в томленьи славящих твой подъезд, —

Земная женщина, мне же — небесный крест!

Тебе одной ночами кладу поклоны, —

И все твоими очами глядят иконы!

1 июля 1916

11

Ты солнце в выси мне застишь,

Все звезды в твоей горсти!

Ах, если бы — двери настежь! —

Как ветер к тебе войти!

И залепетать, и вспыхнуть,

И круто потупить взгляд,

И, всхлипывая, затихнуть,

Как в детстве, когда простят.

2 июня 1916

«В огромном городе моем — ночь…»

В огромном городе моем — ночь.

Из дома сонного иду — прочь,

И люди думают: жена, дочь.

А я запомнила одно: ночь.

Июльский ветер мне метет путь,

И где-то музыка в окне — чуть.

Ах, нынче ветру до зари — дуть

Сквозь стенки тонкие груди — в грудь.

Есть черный тополь, и в окне — свет,

И звон на башне, и в руке — цвет,

И шаг вот этот — никому вслед,

И тень вот эта, а меня — нет.

Огни, как нити золотых бус,

Ночного листика во рту — вкус.

Освободите от дневных уз,

Друзья, поймите, что я вам — снюсь.

Москва,

17 июля 1916

«Нынче я гость небесный…»

Нынче я гость небесный

В стране твоей.

Я видела бессонницу леса

И сон полей.

Где-то в ночи подковы

Взрывали траву.

Тяжко вздохнула корова

В сонном хлеву.

Расскажу тебе с грустью,

С нежностью всей,

Про сторожа-гуся

И спящих гусей.

Руки тонули в песьей шерсти,

Пес был сед.

Потом, к шести,

Начался рассвет.

20 июля 1916

«Бог согнулся от заботы…»

Бог согнулся от заботы

И затих.

Вот и улыбнулся, вот и

Много ангелов святых

С лучезарными телами

Сотворил.

Есть с огромными крылами,

А бывают и без крыл.

Оттого и плачу много,

Оттого —

Что взлюбила больше Бога

Милых ангелов его.

15 августа 1916

«Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес…»

Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес,

Оттого что лес — моя колыбель, и могила — лес,

Оттого что я на земле стою — лишь одной ногой,

Оттого что я тебе спою — как никто другой.

Я тебя отвоюю у всех времен, у всех ночей,

У всех золотых знамен, у всех мечей,

Я ключи закину и псов прогоню с крыльца —

Оттого что в земной ночи я вернее пса.

Я тебя отвоюю у всех других — у той, одной,

Ты не будешь ничей жених, я — ничьей женой,

И в последнем споре возьму тебя — замолчи! —

У того, с которым Иаков стоял в ночи.

Но пока тебе не скрещу на груди персты —

О проклятие! — у тебя остаешься — ты:

Два крыла твои, нацеленные в эфир, —

Оттого что мир — твоя колыбель,

и могила — мир!

15 августа 1916

Стихи о Москве

1

Облака — вокруг,

Купола — вокруг,

Надо всей Москвой

Сколько хватит рук! —

Возношу тебя, бремя лучшее,

Деревцо мое

Невесомое!

В дивном граде сем,

В мирном граде сем,

Где и мертвой — мне

Будет радостно, —

Царевать тебе, горевать тебе,

Принимать венец,

О мой первенец!

Ты постом говей,

Не сурьми бровей

И все сорок — чти —

Сороков церквей.

Исходи пешком — молодым шажком! —

Все привольное

Семихолмие.

Будет твой черед:

Тоже — дочери

Передашь Москву

С нежной горечью.

Мне же вольный сон, колокольный звон,

Зори ранние —

На Ваганькове.

31 марта 1916

2

Из рук моих — нерукотворный град

Прими, мой странный, мой прекрасный брат.

По церковке — все сорок сороков,

И реющих над ними голубков.

И Спасские — с цветами — ворота,

Где шапка православного снята.

Часовню звездную — приют от зол —

Где вытертый от поцелуев — пол.

Пятисоборный несравненный круг

Прими, мой древний, вдохновенный друг.

К Нечаянныя Радости в саду

Я гостя чужеземного сведу.

Червонные возблещут купола,

Бессонные взгремят колокола,

И на тебя с багряных облаков

Уронит Богородица покров,

И встанешь ты, исполнен дивных сил…

Ты не раскаешься, что ты меня любил.

31 марта 1916

3

Мимо ночных башен

Площади нас мчат.

Ох, как в ночи страшен

Рев молодых солдат!

Греми, громкое сердце!

Жарко целуй, любовь!

Ох, этот рев зверский!

Дерзкая — ох — кровь!

Мой — рот — разгарчив,

Даром, что свят — вид.

Как золотой ларчик

Иверская горит.

Ты озорство прикончи

Да засвети свечу,

Чтобы с тобой нонче

Не было — как хочу.

31 марта 1916

4

Настанет день — печальный, говорят!

Отцарствуют, отплачут, отгорят,

— Остужены чужими пятаками —

Мои глаза, подвижные как пламя.

И — двойника нащупавший двойник —

Сквозь легкое лицо проступит лик.

О, наконец тебя я удостоюсь,

Благообразия прекрасный пояс!

А издали — завижу ли и Вас? —

Потянется, растерянно крестясь,

Паломничество по дорожке черной

К моей руке, которой не отдерну,

К моей руке, с которой снят запрет,

К моей руке, которой больше нет.

На ваши поцелуи, о, живые,

Я ничего не возражу — впервые.

Меня окутал с головы до пят

Благообразия прекрасный плат.

Ничто меня уже не вгонит в краску,

Святая у меня сегодня Пасха.

По улицам оставленной Москвы

Поеду — я, и побредете — вы.

И не один дорогою отстанет,

И первый ком о крышку гроба грянет, —

И наконец-то будет разрешен

Себялюбивый, одинокий сон.

И ничего не надобно отныне

Новопреставленной болярыне Марине.

11 апреля 1916

1-й день Пасхи

5

Над городом, отвергнутым Петром,

Перекатился колокольный гром.

Гремучий опрокинулся прибой

Над женщиной, отвергнутой тобой.

Царю Петру и вам, о царь, хвала!

Но выше вас, цари, колокола.

Пока они гремят из синевы —

Неоспоримо первенство Москвы.

И целых сорок сороков церквей

Смеются над гордынею царей!

28 мая 1916

6

Над синевою подмосковных рощ

Накрапывает колокольный дождь.

Бредут слепцы Калужскою дорогой, —

Калужской — песенной — привычной, и она

Смывает и смывает имена

Смиренных странников, во тьме поющих Бога.

И думаю: когда-нибудь и я,

Устав от вас, враги, от вас, друзья,

И от уступчивости речи русской, —

Надену крест серебряный на грудь,

Перекрещусь, — и тихо тронусь в путь

По старой по дороге по Калужской.

Троицын день 1916

7

Семь холмов — как семь колоколов!

На семи колоколах — колокольни.

Всех счетом — сорок сороков.

Колокольное семихолмие!

В колокольный я, во червонный день

Иоанна родилась Богослова.

Дом — пряник, а вокруг плетень

И церковки златоголовые.

И любила же, любила же я первый звон,

Как монашки потекут к обедне,

Вой в печке, и жаркий сон,

И знахарку с двора соседнего.

— Провожай же меня, весь московский сброд,

Юродивый, воровской, хлыстовский!

Поп, крепче позаткни мне рот

Колокольной землей московскою!

8 июля 1916. Казанская

8

— Москва! — Какой огромный

Странноприимный дом!

Всяк на Руси — бездомный.

Мы все к тебе придем.

Клеймо позорит плечи,

За голенищем нож.

Издалека-далече

Ты все же позовешь.

На каторжные клейма,

На всякую болесть —

Младенец Пантелеймон

У нас, целитель, есть.

А вон за тою дверцей,

Куда народ валит, —

Там Иверское сердце

Червонное горит.

И льется аллилуйя

На смуглые поля.

Я в грудь тебя целую,

Московская земля!

8 июля 1916. Казанская

9

Красною кистью

Рябина зажглась.

Падали листья,

Я родилась.

Спорили сотни

Колоколов.

День был субботний:

Иоанн Богослов.

Мне и доныне

Хочется грызть

Жаркой рябины

Горькую кисть.

16 августа 1916

«И другу на руку легло…»

И другу на руку легло

Крылатки тонкое крыло.

Что я поистине крылата,

Ты понял, спутник по беде!

Но, ах, не справиться тебе

С моею нежностью проклятой!

И, благодарный за тепло,

Целуешь тонкое крыло.

А ветер гасит огоньки

И треплет пестрые палатки,

А ветер от твоей руки

Отводит крылышко крылатки…

И дышит: душу не губи!

Крылатых женщин не люби!

21 сентября 1916

«Через снега, снега…»

Через снега, снега —

Слышишь голос, звучавший еще в Эдеме?

Это твой слуга

С тобой говорит, Господин мой — Время.

Черных твоих коней

Слышу топот.

Нет у тебя верней

Слуги — и понятливей ученицы.

Рву за цветком цветок,

И целует, целует мой рот поющий.

— О бытие! Глоток

Горячего грога на сон грядущий!

15 ноября 1916

«Милые спутники, делившие с нами ночлег!..»

Милые спутники, делившие с нами ночлег!

Версты, и версты, и версты, и черствый хлеб…

Рокот цыганских телег,

Вспять убегающих рек —

Рокот…

Ах, на цыганской, на райской, на ранней заре —

Помните утренний ветер и степь в серебре?

Синий дымок на горе,

И о цыганском царе —

Песню…

В черную полночь, под пологом древних ветвей,

Мы вам дарили прекрасных, как ночь, сыновей,

Нищих, как ночь, сыновей…

И рокотал соловей —

Славу.

Не удержали вас, спутники чудной поры,

Нищие неги и нищие наши пиры.

Жарко пылали костры,

Падали к нам на ковры —

Звезды…

29 января 1917

«Вот опять окно…»

Вот опять окно,

Где опять не спят.

Может — пьют вино,

Может — так сидят.

Или просто рук

Не разнимут двое.

В каждом доме, друг,

Есть окно такое.

Не от свеч, от ламп чернота зажглась, —

От бессонных глаз.

Крик разлук и встреч —

Ты, окно в ночи!

Может — сотни свеч,

Может — три свечи…

Нет и нет уму

Моему — покоя.

И в моем дому

Завелось такое.

Помолись, дружок, за бессонный дом,

За окно с огнем!

23 декабря 1916

«Рок приходит не с грохотом и громом…»

Рок приходит не с грохотом и громом,

А так: падает снег,

Лампы горят. К дому

Подошел человек.

Длинной искрой звонок вспыхнул.

Взошел, вскинул глаза.

В доме совсем тихо.

И горят образа.

16 ноября 1916

«Так, одним из легких вечеров…»

Так, одним из легких вечеров,

Без принятия Святых Даров,

— Не хлебнув из доброго ковша! —

Отлетит к тебе моя душа.

Красною причастной теплотой

Целый мир мне был горячий твой.

Мне ль дары твои вкушать из рук

Раззолоченных, неверных слуг?

Ртам и розам — разве помнит счет

Взгляд <бессонный> мой и грустный рот?

— Радостна, невинна и тепла

Благодать твоя в меня текла.

Так, тихонько отведя потир,

Отлетит моя душа в эфир —

Чтоб вечерней славе облаков

Причастил ее вечерний ковш.

1 января 1917

«Мне ль, которой ничего не надо…»

Мне ль, которой ничего не надо,

Кроме жаркого чужого взгляда,

Да янтарной кисти винограда, —

Мне ль, заласканной до тла и всласть,

Жаловаться на тебя, о страсть!

Все же в час как леденеет твердь

Я мечтаю о тебе, о смерть,

О твоей прохладной благодати —

Как мечтает о своей кровати

Человек, уставший от объятий.

1 января 1917

«Кабы нас с тобой — да судьба свела…»

Кабы нас с тобой — да судьба свела —

Ох, веселые пошли бы по земле дела!

Не один бы нам поклонился град,

Ох, мой ро́дный, мой природный,

мой безродный брат!

Как последний сгас на мосту фонарь —

Я кабацкая царица, ты кабацкий царь.

Присягай, народ, моему царю!

Присягай его царице, — всех собой дарю!

Кабы нас с тобой — да судьба свела —

Поработали бы царские на нас колокола,

Поднялся бы звон по Москве-реке

О прекрасной самозванке и ее дружке.

Нагулявшись, наплясавшись на земном пиру,

Покачались бы мы, братец, на ночном ветру…

И пылила бы дороженька — бела, бела, —

Кабы нас с тобой — да судьба свела!

25 октября 1916

«Мировое началось во мгле кочевье…»

Мировое началось во мгле кочевье:

Это бродят по ночной земле — деревья,

Это бродят золотым вином — грозди,

Это странствуют из дома в дом — звезды,

Это реки начинают путь — вспять!

И мне хочется к тебе на грудь — спать.

14 января 1917

Из цикла «Дон-Жуан»

1

На заре морозной

Под шестой березой

За углом у церкви

Ждите, Дон-Жуан!

Но, увы, клянусь вам

Женихом и жизнью,

Что в моей отчизне

Негде целовать!

Нет у нас фонтанов,

И замерз колодец,

А у богородиц —

Строгие глаза.

И чтобы не слышать

Пустяков — красоткам,

Есть у нас презвонкий

Колокольный звон.

Так вот и жила бы,

Да боюсь — состарюсь,

Да и вам, красавец,

Край мой не к лицу.

Ах, в дохе медвежьей

И узнать вас трудно,

Если бы не губы

Ваши, Дон-Жуан!

19 февраля 1917

2

Долго на заре туманной

Плакала метель.

Уложили Дон-Жуана

В снежную постель.

Ни гремучего фонтана,

Ни горячих звезд…

На груди у Дон-Жуана

Православный крест.

Чтобы ночь тебе светлее

Вечная — была,

Я тебе севильский веер,

Черный, принесла.

Чтобы видел ты воочью

Женскую красу,

Я тебе сегодня ночью

Сердце принесу.

А пока — спокойно спите!..

Из далеких стран

Вы пришли ко мне. Ваш список —

Полон, Дон-Жуан!

19 февраля 1917

3

После стольких роз, городов и тостов —

Ах, ужель не лень

Вам любить меня? Вы — почти что остов,

Я — почти что тень.

И зачем мне знать, что к небесным силам

Вам взывать пришлось?

И зачем мне знать, что пахнуло — Нилом

От моих волос?

Нет, уж лучше я расскажу Вам сказку:

Был тогда — январь.

Кто-то бросил розу. Монах под маской

Проносил фонарь.

Чей-то пьяный голос молил и злился

У соборных стен.

В этот самый час Дон-Жуан Кастильский

Повстречал — Кармен.

22 февраля 1917

4

Ровно — полночь.

Луна — как ястреб.

— Что — глядишь?

— Так — гляжу!

— Нравлюсь? — Нет.

— Узнаёшь? — Быть может.

— Дон-Жуан я.

— А я — Кармен.

22 февраля 1917

5

И падает шелковый пояс

К ногам его — райской змеей…

А мне говорят — успокоюсь

Когда-нибудь, там, под землей.

Я вижу надменный и старый

Свой профиль на белой парче.

А где-то — гитаны — гитары —

И юноши в черном плаще.

И кто-то, под маскою кроясь:

— Узнайте! — Не знаю. — Узнай! —

И падает шелковый пояс

На площади — круглой, как рай.

14 мая 1917

6

И разжигая во встречном взоре

Печаль и блуд,

Проходишь городом — зверски-черен,

Небесно-худ.

Томленьем застланы, как туманом,

Глаза твои.

В петлице — роза, по всем карманам —

Слова любви!

Да, да. Под вой ресторанной скрипки

Твой слышу зов.

Я посылаю тебе улыбку,

Король воров!

И узнаю, раскрывая крылья —

Тот самый взгляд,

Каким глядел на меня в Кастилье —

Твой старший брат.

8 июня 1917

«Горечь! Горечь! Вечный привкус…»

Горечь! Горечь! Вечный привкус

На губах твоих, о страсть!

Горечь! Горечь! Вечный искус —

Окончательнее пасть.

Я от горечи — целую

Всех, кто молод и хорош.

Ты от горечи — другую

Ночью за руку ведешь.

С хлебом ем, с водой глотаю

Горечь-горе, горечь-грусть.

Есть одна трава такая

На лугах твоих, о Русь.

10 июня 1917

«Без Бога, без хлеба, без крова…»

Без Бога, без хлеба, без крова,

— Со страстью! со звоном! со славой! —

Ведет арестант чернобровый

В Сибирь — молодую жену.

Когда-то с полуночных палуб

Взирали на Хиос и Смирну,

И мрамор столичных кофеен

Им руки в перстнях холодил.

Какие о страсти прекрасной

Велись разговоры под скрипку!

Тонуло лицо чужестранца

В египетском тонком дыму.

Под низким рассеянным небом

Вперед по сибирскому тракту

Ведет господин чужестранный

Домой — молодую жену.

Из цикла «Любви старинные туманы»

1

Смывает лучшие румяна —

Любовь. Попробуйте на вкус,

Как слезы — солоны. Боюсь,

Я завтра утром — мертвой встану.

Из Индии пришлите камни.

Когда увидимся? — Во сне.

— Как ветрено! — Привет жене,

И той — зеленоглазой — даме.

2

Ревнивый ветер треплет шаль.

Мне этот час сужден — от века.

Я чувствую у рта и в веках

Почти звериную печаль.

Такая слабость вдоль колен!

— Так вот она, стрела Господня! —

— Какое зарево! — Сегодня

Я буду бешеной Кармен.

…Так, руки заложив в карманы,

Стою. Меж нами океан.

Над городом — туман, туман.

Любви старинные туманы.

19 августа 1917

«Из Польши своей спесивой…»

Из Польши своей спесивой

Принес ты мне речи льстивые,

Да шапочку соболиную,

Да руку с перстами длинными,

Да нежности, да поклоны,

Да княжеский герб с короною.

— А я тебе принесла

Серебряных два крыла.

20 августа 1917

Андрей Шенье

1

Андрей Шенье взошел на эшафот.

А я живу — и это страшный грех.

Есть времена — железные — для всех.

И не певец, кто в порохе — поет.

И не отец, кто с сына у ворот

Дрожа срывает воинский доспех.

Есть времена, где солнце — смертный грех.

Не человек — кто в наши дни — живет.

17 апреля 1918

2

Не узнаю в темноте

Руки — свои иль чужие?

Мечется в страшной мечте

Черная Консьержерия.

Руки роняют тетрадь,

Щупают тонкую шею.

Утро крадется как тать.

Я дописать не успею.

17 апреля 1918

Психея

1

Не самозванка — я пришла домой,

И не служанка — мне не надо хлеба.

Я — страсть твоя, воскресный отдых твой,

Твой день седьмой, твое седьмое небо.

Там на земле мне подавали грош

И жерновов навешали на шею.

— Возлюбленный! Ужель не узнаешь?

Я ласточка твоя — Психея!

2

На́ тебе, ласковый мой, лохмотья,

Бывшие некогда нежной плотью.

Всё истрепала, изорвала, —

Только осталось, что два крыла.

Одень меня в свое великолепье,

Помилуй и спаси.

А бедные истлевшие отрепья —

Ты в ризницу снеси.

13 мая 1918

«В черном небе — слова начертаны…»

В черном небе — слова начертаны,

И ослепли глаза прекрасные…

И не страшно нам ложе смертное,

И не сладко нам ложе страстное.

В поте — пишущий, в поте — пашущий!

Нам знакомо иное рвение:

Легкий огнь, над кудрями пляшущий, —

Дуновение — вдохновения!

14 мая 1918

«Семь мечей пронзали сердце…»

Семь мечей пронзали сердце

Богородицы над Сыном.

Семь мечей пронзили сердце,

А мое — семижды семь.

Я не знаю, жив ли, нет ли

Тот, кто мне дороже сердца,

Тот, кто мне дороже Сына…

Этой песней — утешаюсь.

Если встретится — скажи.

25 мая 1918

«Слезы, слезы — живая вода!..»

Слезы, слезы — живая вода!

Слезы, слезы — благая беда!

Закипайте из жарких недр,

Проливайтесь из жарких век.

Гнев Господень — широк и щедр.

Да снесет его — человек.

Дай разок вздохнуть

Свежим воздухом.

Размахни мне в грудь —

Светлым посохом!

26 мая 1918

«Полюбил богатый — бедную…»

Полюбил богатый — бедную,

Полюбил ученый — глупую,

Полюбил румяный — бледную,

Полюбил хороший — вредную:

Золотой — полушку медную.

— Где, купец, твое роскошество?

«Во дырявом во лукошечке!»

— Где, гордец, твои учености?

«Под подушкой у девчоночки!»

— Где, красавец, щеки алые?

«За́ ночь черную — растаяли».

— Крест серебряный с цепочкою?

«У девчонки под сапожками!»

………………………

Не люби, богатый, — бедную,

Не люби, ученый, — глупую,

Не люби, румяный, — бледную,

Не люби, хороший, — вредную:

Золотой — полушку медную!

Между 21 и 26 мая 1918

«Наградил меня Господь…»

Наградил меня Господь

Сердцем светлым и железным,

Даром певчим, даром слезным.

Оградил меня Господь

Белым знаменем.

Обошел меня Господь

Плотским пламенем.

Выше — знамя!

Бог над нами!

Тяжче камня —

Плотский пламень!

Май 1918

«Я расскажу тебе — про великий обман…»

Я расскажу тебе — про великий обман:

Я расскажу тебе, как ниспадает туман

На молодые деревья, на старые пни.

Я расскажу тебе, как погасают огни

В низких домах, как — пришелец египетских

стран

В узкую дудку под деревом дует цыган.

Я расскажу тебе — про великую ложь:

Я расскажу тебе, как зажимается нож

В узкой руке, — как вздымаются ветром веков

Кудри у юных — и бороды у стариков.

Рокот веков.

Топот подков.

4 июня 1918

«Я — есмь. Ты — будешь. Между нами — бездна…»

Я — есмь. Ты — будешь. Между нами —

бездна.

Я пью. Ты жаждешь. Сговориться — тщетно.

Нас десять лет, нас сто тысячелетий

Разъединяют. — Бог мостов не строит.

Будь! — это заповедь моя. Дай — мимо

Пройти, дыханьем не нарушив роста.

Я — есмь. Ты будешь. Через десять весен

Ты скажешь: — есмь! — а я скажу: —

когда-то…

6 июня 1918

«Умирая, не скажу: была…»

Умирая, не скажу: была.

И не жаль, и не ищу виновных.

Есть на свете поважней дела

Страстных бурь и подвигов любовных.

Ты — крылом стучавший в эту грудь,

Молодой виновник вдохновенья —

Я тебе повелеваю: — будь!

Я — не выйду из повиновенья.

30 июня 1918

«Ночи без любимого — и ночи…»

Ночи без любимого — и ночи

С нелюбимым, и большие звезды

Над горячей головой, и руки,

Простирающиеся к Тому —

Кто от века не был — и не будет,

Кто не может быть — и должен быть…

И слеза ребенка по герою,

И слеза героя по ребенку,

И большие каменные горы

На груди того, кто должен — вниз…

Знаю всё, что было, всё, что будет,

Знаю всю глухонемую тайну,

Что на темном, на косноязычном

Языке людском зовется — Жизнь.

Между 30 июня и 6 июля 1918

«Руки, которые не нужны…»

Руки, которые не нужны

Милому, служат — Миру.

Горестным званьем Мирской Жены

Нас увенчала Лира.

Много незваных на царский пир.

Надо им спеть на ужин!

Милый не вечен, но вечен — Мир.

Не понапрасну служим.

6 июля 1918

«Как правая и левая рука…»

Как правая и левая рука,

Твоя душа моей душе близка.

Мы смежены, блаженно и тепло,

Как правое и левое крыло.

Но вихрь встает — и бездна пролегла

От правого — до левого крыла!

10 июля 1918

«Каждый стих — дитя любви…»

Каждый стих — дитя любви,

Нищий незаконнорожденный.

Первенец — у колеи

На поклон ветрам — положенный.

Сердцу ад и алтарь,

Сердцу — рай и позор.

Кто отец? — Может — царь.

Может — царь, может — вор.

14 августа 1918

Из цикла «Комедьянт»

1

Не любовь, а лихорадка!

Легкий бой лукав и лжив.

Нынче тошно, завтра сладко,

Нынче помер, завтра жив.

Бой кипит. Смешно обоим:

Как умен — и как умна!

Героиней и героем

Я равно обольщена.

Жезл пастуший — или шпага?

Зритель, бой — или гавот?

Шаг вперед — назад три шага,

Шаг назад — и три вперед.

Рот как мед, в очах доверье,

Но уже взлетает бровь.

Не любовь, а лицемерье,

Лицедейство — не любовь!

И итогом этих (в скобках —

Несодеянных!) грехов —

Будет легонькая стопка

Восхитительных стихов.

20 ноября 1918

3

Дружить со мной нельзя, любить меня —

не можно!

Прекрасные глаза, глядите осторожно!

Баркасу должно плыть, а мельнице — вертеться.

Тебе ль остановить кружащееся сердце?

Порукою тетрадь — не выйдешь господином!

Пристало ли вздыхать над действом

комедийным?

Любовный крест тяжел — и мы его не тронем.

Вчерашний день прошел — и мы его схороним.

20 ноября 1918

4

Не успокоюсь, пока не увижу.

Не успокоюсь, пока не услышу.

Вашего взора пока не увижу,

Вашего слова пока не услышу.

Что-то не сходится — самая малость!

Кто мне в задаче исправит ошибку?

Солоно-солоно сердцу досталась

Сладкая-сладкая Ваша улыбка!

— Баба! — мне внуки на урне напишут.

И повторяю — упрямо и слабо:

Не успокоюсь, пока не увижу,

Не успокоюсь, пока не услышу.

23 ноября 1918

5

Вы столь забывчивы, сколь незабвенны.

— Ах, Вы похожи на улыбку Вашу! —

Сказать еще? — Златого утра краше!

Сказать еще? — Один во всей вселенной!

Самой Любви младой военнопленный,

Рукой Челлини ваянная чаша.

Друг, разрешите мне на лад старинный

Сказать любовь, нежнейшую на свете.

Я Вас люблю. — В камине воет ветер.

Облокотясь — уставясь в жар каминный —

Я Вас люблю, Моя любовь невинна.

Я говорю, как маленькие дети.

Друг! Всё пройдет! Виски в ладонях сжаты,

Жизнь разожмет! — Младой

военнопленный,

Любовь отпустит вас, но — вдохновенный —

Всё пророкочет голос мой крылатый —

О том, что жили на земле когда-то

Вы — столь забывчивый, сколь незабвенный!

25 ноября 1918

9

Ваш нежный рот — сплошное целованье…

— И это всё, и я совсем как нищий.

Кто я теперь? — Единая? — Нет, тыща!

Завоеватель? — Нет, завоеванье!

Любовь ли это — или любованье,

Пера причуда — иль первопричина,

Томленье ли по ангельскому чину —

Иль чуточку притворства —

по призванью…

— Души печаль, очей очарованье,

Пера ли росчерк — ах! не все равно ли,

Как назовут сие уста — доколе

Ваш нежный рот — сплошное целованье!

Декабрь 1918

10

«Поцелуйте дочку!»

Вот и всё. — Как скупо! —

Быть несчастной — глупо.

Значит, ставим точку.

Был у Вас бы малый

Мальчик, сын единый —

Я бы Вам сказала:

«Поцелуйте сына!»

11

Бренные губы и бренные руки

Слепо разрушили вечность мою.

С вечной Душою своею в разлуке —

Бренные губы и руки пою.

Рокот божественной вечности — глуше.

Только порою, в предутренний час —

С темного неба — таинственный глас:

— Женщина! — Вспомни бессмертную душу!

Конец декабря 1918

«Солнце — одно, а шагает по всем городам…»

Солнце — одно, а шагает по всем городам.

Солнце — мое. Я его никому не отдам.

Ни на час, ни на луч, ни на взгляд. —

Никому. — Никогда.

Пусть погибают в бессменной ночи города!

В руки возьму! Чтоб не смело вертеться в кругу!

Пусть себе руки, и губы, и сердце сожгу!

В вечную ночь пропадет — погонюсь

по следам…

Солнце мое! Я тебя никому не отдам!

Февраль 1919

П. Антокольскому

Дарю тебе железное кольцо:

Бессонницу — восторг — и безнадежность.

Чтоб не глядел ты девушкам в лицо,

Чтоб позабыл ты даже слово — нежность.

Чтоб голову свою в шальных кудрях

Как пенный кубок возносил в пространство,

Чтоб обратило в угль — и в пепл — и в прах

Тебя — сие железное убранство.

Когда ж к твоим пророческим кудрям

Сама Любовь приникнет красным углем,

Тогда молчи и прижимай к губам

Железное кольцо на пальце смуглом.

Вот талисман тебе от красных губ,

Вот первое звено в твоей кольчуге, —

Чтоб в буре дней стоял один — как дуб,

Один — как Бог в своем железном круге!

Март 1919

Тебе — через сто лет

К тебе, имеющему быть рожденным

Столетие спустя, как отдышу, —

Из самых недр, как на смерть осужденный,

Своей рукой — пишу:

— Друг! Не ищи меня! Другая мода!

Меня не помнят даже старики.

— Ртом не достать! Через Летейски воды

Протягиваю две руки.

Как два костра, глаза твои я вижу,

Пылающие мне в могилу — в ад, —

Ту видящие, что рукой не движет,

Умершую сто лет назад.

Со мной в руке — почти что горстка пыли —

Мои стихи! — я вижу: на ветру

Ты ищешь дом, где родилась я — или

В котором я умру.

На встречных женщин — тех — живых,

счастливых, —

Горжусь — как смотришь, и ловлю слова;

— Сборище самозванок! Все́ мертвы вы!

Она одна жива!

Я ей служил служеньем добровольца!

Все тайны знал, весь склад ее перстней!

Грабительницы мертвых! Эти кольца

Украдены у ней!

О, сто моих колец! Мне тянет жилы,

Раскаиваюсь в первый раз,

Что столько я их вкривь и вкось дарила,

Тебя не дождалась!

И грустно мне еще, что в этот вечер,

Сегодняшний — так долго шла я вслед

Садящемуся солнцу, — и навстречу

Тебе — через сто лет.

Бьюсь об заклад, что бросишь ты проклятье

Моим друзьям, во мглу могил:

— Все́ восхваляли! Розового платья

Никто не подарил!

Кто бескорыстней был?! — Нет, я корыстна!

Раз не убьешь — корысти нет скрывать,

Что я у всех выпрашивала письма,

Чтоб ночью целовать.

Сказать? — Скажу! Небытие — условность.

Ты мне сейчас — страстнейший из гостей,

И ты откажешь перлу всех любовниц —

Во имя той — костей.

Август 1919

«А плакала я уже бабьей…»

А плакала я уже бабьей

Слезой — солонейшей солью.

Как та — на лужочке — с граблей

Как эта — с серпочком — в поле.

От голосу — слабже воска,

Как сахар в чаю моченный.

Стрелочкам своим поноску

Носила, как пес ученый.

— «Ешь зернышко, я ж единой

Скорлупкой сыта с орешка!»

Никто не видал змеиной

В углах — по краям — усмешки.

Не знали мои герои,

Что сей голубок под схимой —

Как Царь — за святой горою

Гордыни несосвятимой.

Август 1919

«Два дерева хотят друг к другу…»

Два дерева хотят друг к другу.

Два дерева. Напротив дом мой.

Деревья старые. Дом старый.

Я молода, а то б, пожалуй,

Чужих деревьев не жалела.

То, что поменьше, тянет руки,

Как женщина, из жил последних

Вытянулось, — смотреть жестоко,

Как тянется — к тому, другому,

Что старше, стойче и — кто знает?

Еще несчастнее, быть может.

Два дерева: в пылу заката

И под дождем — еще под снегом —

Всегда, всегда: одно к другому,

Таков закон: одно к другому,

Закон один: одно к другому.

Август 1919

Из цикла «Стихи к дочери»

2

Не знаю, где ты и где я.

Те ж песни и те же заботы.

Такие с тобою друзья,

Такие с тобою сироты.

И так хорошо нам вдвоем:

Бездомным, бессонным и сирым…

Две птицы: чуть встали — поём.

Две странницы: кормимся миром.

3

И бродим с тобой по церквам

Великим — и малым, приходским.

И бродим с тобой по домам

Убогим — и знатным, господским.

Когда-то сказала: — Купи! —

Сверкнув на кремлевские башни.

Кремль — твой от рождения. — Спи,

Мой первенец светлый и страшный.

4

И как под землею трава

Дружится с рудою железной, —

Всё видят пресветлые два

Провала в небесную бездну.

Сивилла! — Зачем моему

Ребенку — такая судьбина?

Ведь русская доля — ему…

И век ей: Россия, рябина…

24 августа 1918

5

Молодой колоколенкой

Ты любуешься — в воздухе.

Голосок у ней тоненький,

В ясном куполе — звездочки.

Куполок твой золотенький,

Ясны звезды — под лобиком.

Голосочек твой тоненький, —

Ты сама колоколенка.

Октябрь 1918

6

Консуэла! — Утешенье!

Люди добрые, не сглазьте!

Наградил второю тенью

Бог меня — и первым счастьем.

Видно, с ангелом спала я,

Бога приняла в объятья.

Каждый час благословляю

Полночь твоего зачатья.

И ведет меня — до сроку —

К Богу — по дороге белой —

Первенец мой синеокий:

Утешенье! — Консуэла!

Ну, а раньше — стать другая!

Я была счастливой тварью!

Все мой дом оберегали, —

Каждый под подушкой шарил!

Награждали — как случалось:

Кто — улыбкой, кто — полушкой…

А случалось — оставалось

Даже сердце под подушкой!..

Времячко мое златое!

Сонм чудесных прегрешений!

Всех вас вымела метлою

Консуэла — Утешенье.

А чердак мой чисто метен,

Сор подобран — на жаровню.

Смерть хоть сим же часом встретим:

Ни сориночки любовной!

— Вор! — Напрасно ждешь! — Не выйду!

Буду спать, как повелела

Мне — от всей моей Обиды

Утешенье — Консуэла!

Москва, октябрь 1919

«Когда-нибудь, прелестное созданье…»

Когда-нибудь, прелестное созданье,

Я стану для тебя воспоминаньем.

Там, в памяти твоей голубоокой,

Затерянным — так далеко-далёко.

Забудешь ты мой профиль горбоносый,

И лоб в апофеозе папиросы,

И вечный смех мой, коим всех морочу,

И сотню — на руке моей рабочей —

Серебряных перстней, — чердак-каюту,

Моих бумаг божественную смуту…

Как в страшный год, возвышены Бедою,

Ты — маленькой была, я — молодою.

Октябрь 1919

Блоку

Как слабый луч сквозь черный морок адов —

Так голос твой под рокот рвущихся снарядов.

И вот в громах, как некий серафим,

Оповещает голосом глухим, —

Откуда-то из древних утр туманных —

Как нас любил, слепых и безымянных,

За синий плащ, за вероломства — грех…

И как нежнее всех — ту, глубже всех

В ночь канувшую — на дела лихие!

И как не разлюбил тебя, Россия.

И вдоль виска — потерянным перстом

Все водит, водит… И еще о том,

Какие дни нас ждут, как Бог обманет,

Как станешь солнце звать — и как не встанет…

Так, узником с собой наедине

(Или ребенок говорит во сне?),

Предстало нам — всей площади широкой! —

Святое сердце Александра Блока.

9 мая 1920

«Суда поспешно не чини…»

Суда поспешно не чини:

Непрочен суд земной!

И голубиной — не черни

Галчонка — белизной.

А впрочем — что ж, коли не лень!

Но всех перелюбя,

Быть может, я в тот черный день

Очнусь — белей тебя!

17 мая 1920

«Да, вздохов обо мне — край непочатый!..»

Да, вздохов обо мне — край непочатый!

А может быть — мне легче быть проклятой!

А может быть — цыганские заплаты —

Смиренные — мои

Не меньше, чем несмешанное злато,

Чем белизной пылающие латы

Пред ликом судии.

Долг плясуна — не дрогнуть вдоль каната,

Долг плясуна — забыть, что знал

когда-то —

Иное вещество,

Чем воздух — под ногой своей крылатой!

Оставь его. Он — как и ты — глашатай

Господа своего.

17 мая 1920

«Восхищенной и восхищённой…»

Восхищенной и восхищённой,

Сны видящей средь бела дня,

Все спящей видели меня,

Никто меня не видел сонной.

И оттого, что целый день

Сны проплывают пред глазами,

Уж ночью мне ложиться — лень.

И вот, тоскующая тень,

Стою над спящими друзьями.

17–19 мая 1920

«Писала я на аспидной доске…»

С. Э.

Писала я на аспидной доске,

И на листочках вееров поблёклых,

И на речном, и на морском песке,

Коньками по льду и кольцом на стеклах, —

И на стволах, которым сотни зим,

И, наконец — чтоб было всем известно! —

Что ты любим! любим! любим — любим! —

Расписывалась — радугой небесной.

Как я хотела, чтобы каждый цвел

В веках со мной! под пальцами моими!

И как потом, склонивши лоб на стол,

Крест-накрест перечеркивала — имя…

Но ты, в руке продажного писца

Зажатое! ты, что мне сердце жалишь!

Непроданное мной! внутри кольца!

Ты — уцелеешь на скрижалях.

18 мая 1920

Пригвождена…

1

Пригвождена к позорному столбу

Славянской совести старинной,

С змеею в сердце и с клеймом на лбу,

Я утверждаю, что — невинна.

Я утверждаю, что во мне покой

Причастницы перед причастьем.

Что не моя вина, что я с рукой

По площадям стою — за счастьем.

Пересмотрите всё мое добро,

Скажите — или я ослепла?

Где золото мое? Где серебро?

В моей руке — лишь горстка пепла!

И это всё, что лестью и мольбой

Я выпросила у счастливых.

И это все, что я возьму с собой

В край целований молчаливых.

2

Пригвождена к позорному столбу,

Я все ж скажу, что я тебя люблю.

Что ни одна до самых недр — мать

Так на ребенка своего не взглянет.

Что за тебя, который делом занят,

Не умереть хочу, а умирать.

Ты не поймешь, — малы мои слова! —

Как мало мне позорного столба!

Что если б знамя мне доверил полк,

И вдруг бы ты предстал перед глазами —

С другим в руке — окаменев как столб,

Моя рука бы выпустила знамя…

И эту честь последнюю поправ,

Прениже ног твоих, прениже трав.

Твоей рукой к позорному столбу

Пригвождена — березкой на лугу.

Сей столб встает мне, и не рокот толп —

То голуби воркуют утром рано…

И всё уже отдав, сей черный столб

Я не отдам — за красный нимб Руана!

3

Ты этого хотел. — Так. — Аллилуйя.

Я руку, бьющую меня, целую.

В грудь оттолкнувшую — к груди тяну,

Чтоб, удивясь, прослушал — тишину.

И чтоб потом, с улыбкой равнодушной:

— Мое дитя становится послушным!

Не первый день, а многие века

Уже тяну тебя к груди, рука

Монашеская — хладная до жара! —

Рука — о Элоиза! — Абеляра.

В гром кафедральный — дабы насмерть бить! —

Ты, белой молнией взлетевший бич!

19 мая 1920, канун Вознесения

«Кричали женщины ура

И в воздух чепчики бросали»…

Руку на сердце положа:

Я не знатная госпожа!

Я — мятежница лбом и чревом.

Каждый встречный, вся площадь, — все! —

Подтвердят, что в дурном родстве

Я с своим родословным древом.

Кремль! Черна чернотой твоей!

Но не скрою, что всех мощней

Преценнее мне — пепел Гришки!

Если ж чепчик кидаю вверх, —

Ах! не так же ль кричат на всех

Мировых площадях — мальчишки?!

Да, ура! — За царя! — Ура!

Восхитительные утра

Всех, с начала вселенной, въездов!

Выше башен летит чепец!

Но — минуя литой венец

На челе истукана — к звездам!

21 мая 1920

«Кто создан из камня, кто создан из глины…»

Кто создан из камня, кто создан из глины,

А я серебрюсь и сверкаю!

Мне дело — измена, мне имя — Марина,

Я — бренная пена морская.

Кто создан из глины, кто создан из плоти —

Тем гроб и надгробные плиты…

— В купели морской крещена — и в полете

Своем — непрестанно разбита!

Сквозь каждое сердце, сквозь каждые сети

Пробьется мое своеволье.

Меня — видишь кудри беспутные эти? —

Земною не сделаешь солью.

Дробясь о гранитные ваши колена,

Я с каждой волной — воскресаю!

Да здравствует пена — веселая пена —

Высокая пена морская!

23 мая 1920

«Вчера еще в глаза глядел…»

Вчера еще в глаза глядел,

А нынче — все косится в сторону!

Вчера еще до птиц сидел, —

Все жаворонки нынче — вороны!

Я глупая, а ты умен,

Живой, а я остолбенелая.

О вопль женщин всех времен:

«Мой милый, что тебе я сделала?!»

И слезы ей — вода, и кровь —

Вода, — в крови, в слезах умылася!

Не мать, а мачеха — Любовь:

Не ждите ни суда, ни милости.

Увозят милых корабли,

Уводит их дорога белая…

И стон стоит вдоль всей земли:

«Мой милый, что тебе я сделала?»

Вчера еще — в ногах лежал!

Равнял с Китайскою державою!

Враз обе рученьки разжал, —

Жизнь выпала копейкой ржавою!

Детоубийцей на суду

Стою — немилая, несмелая.

Я и в аду тебе скажу:

«Мой милый, что тебе я сделала?»

Спрошу я стул, спрошу кровать:

«За что, за что терплю и бедствую?»

«Отцеловал — колесовать,

Другую целовать», — ответствуют.

Жить приучил в самом огне,

Сам бросил — в степь заледенелую!

Вот что ты, милый, сделал мне!

Мой милый, что тебе — я сделала?

Все ведаю — не прекословь!

Вновь зрячая — уж не любовница!

Где отступается Любовь,

Там подступает Смерть-садовница.

Само — что дерево трясти! —

В срок яблоко спадает спелое…

— За все, за все меня прости,

Мой милый, — что тебе я сделала!

«Любовь! Любовь! И в судорогах, и в гробе…»

Любовь! Любовь! И в судорогах, и в гробе

Насторожусь — прельщусь — смущусь —

рванусь.

О милая! — Ни в гробовом сугробе,

Ни в облачном с тобою не прощусь.

И не на то мне пара крыл прекрасных

Дана, чтоб на сердце держать пуды.

Спеленутых, безглазых и безгласных

Я не умножу жалкой слободы.

Нет, выпростаю руки! — Стан упругий

Единым взмахом из твоих пелен

— Смерть — выбью! Верст на тысячу в округе

Растоплены снега и лес спален.

И если всё ж — плеча, крыла, колена

Сжав — на погост дала себя увесть, —

То лишь затем, чтобы, смеясь над тленом,

Стихом восстать — иль розаном расцвесть!

Около 28 ноября 1920

«Знаю, умру на заре! На которой из двух…»

Знаю, умру на заре! На которой из двух,

Вместе с которой из двух — не решить

по заказу!

Ах, если б можно, чтоб дважды мой факел

потух!

Чтоб на вечерней заре и на утренней сразу!

Пляшущим шагом прошла по земле! —

Неба дочь!

С полным передником роз! — Ни ростка

не наруша!

Знаю, умру на заре! — Ястребиную ночь

Бог не пошлет по мою лебединую душу!

Нежной рукой отведя нецелованный крест,

В щедрое небо рванусь за последним приветом.

Прорезь зари — и ответной улыбки прорез…

Я и в предсмертной икоте останусь поэтом!

Москва, декабрь 1920

Вячеславу Иванову

1

Ты пишешь перстом на песке,

А я подошла и читаю.

Уже седина на виске.

Моя голова — золотая.

Как будто в песчаный сугроб

Глаза мне зарыли живые.

Так дети сияющий лоб

Над Библией клонят впервые.

Уж лучше мне камень толочь!

Нет, горленкой к воронам в стаю!

Над каждой песчинкою — ночь.

А я все стою и читаю.

2

Ты пишешь перстом на песке,

А я твоя горленка, Равви!

Я первенец твой на листке

Твоих поминаний и здравий.

Звеню побрякушками бус,

Чтоб ты оглянулся — не слышишь!

О Равви, о Равви, боюсь —

Читаю не то, что ты пишешь!

А сумрак крадется, как тать,

Как черная рать роковая.

Ты знаешь — чтоб лучше читать —

О Равви — глаза закрываю…

Ты пишешь перстом на песке…

Москва, Пасха

1920

3

Не любовницей — любимицей

Я пришла на землю нежную.

От рыданий не подымется

Грудь мальчишая моя.

Оттого-то так и нежно мне —

— Не вздыхаючи, не млеючи —

На малиновой скамеечке

У подножья твоего.

Если я к руке опущенной

Ртом прильну — не вздумай хмуриться!

Любованье — хлеб насущный мой:

Я молитву говорю.

Всех кудрей златых — дороже мне

Нежный иней индевеющий

Над малиновой скамеечкой

У подножья твоего.

Головой в колени добрые

Утыкаючись — все думаю:

Все ли — до последней — собраны

Розы для тебя в саду?

Но в одном клянусь: обобраны

Все — до одного! — царевичи —

На малиновой скамеечке

У подножья твоего.

А покамест песни пела я,

Ты уснул — и вот блаженствую:

Самое святое дело мне —

Сонные глаза стеречь!

— Если б знал ты, как божественно

Мне дышать — дохнуть не смеючи —

На малиновой скамеечке

У подножья твоего!

1-е Воскресенье после Пасхи

1920

«И не спасут ни стансы, ни созвездья…»

И не спасут ни стансы, ни созвездья.

А это называется — возмездье

За то, что каждый раз,

Стан разгибая над строкой упорной,

Искала я над лбом своим просторным

Звезд только, а не глаз.

Что самодержцем Вас признав на веру,

— Ах, ни единый миг, прекрасный Эрос,

Без Вас мне не был пуст!

Что по ночам, в торжественных туманах,

Искала я у нежных уст румяных —

Рифм только, а не уст.

Возмездие за то, что злейшим судьям

Была — как снег, что здесь, под левой грудью —

Вечный апофеоз!

Что с глазу на глаз с молодым Востоком

Искала я на лбу своем высоком

Зорь только, а не роз!

20 мая 1920

Ученик

Сказать — задумалась о чем?

В дождь — под одним плащом,

В ночь — под одним плащом, потом

В гроб — под одним плащом.

1

Быть мальчиком твоим светлоголовым,

— О, через все века! —

За пыльным пурпуром твоим брести в суровом

Плаще ученика.

Улавливать сквозь всю людскую гущу

Твой вздох животворящ

Душой, дыханием твоим живущей,

Как дуновеньем — плащ.

Победоноснее Царя Давида

Чернь раздвигать плечом.

От всех обид, от всей земной обиды

Служить тебе плащом.

Быть между спящими учениками

Тем, кто во сне — не спит.

При первом чернью занесенном камне

Уже не плащ — а щит!

(О, этот стих не самовольно прерван!

Нож чересчур остер!)

И — вдохновенно улыбнувшись — первым

Взойти на твой костер.

Москва, 2 русск. апреля 1921 г. (Здесь и далее, до цикла «Сивилла», даты даются по старому стилю. — Ред.)

2

Есть некий час…

Тютчев

Есть некий час — как сброшенная клажа:

Когда в себе гордыню укротим.

Час ученичества, он в жизни каждой

Торжественно-неотвратим.

Высокий час, когда сложив оружье

К ногам указанного нам — Перстом,

Мы пурпур Воина на мех верблюжий

Сменяем на песке морском.

О, этот час, на подвиг нас — как Голос

Вздымающий из своеволья дней!

О этот час, когда как спелый колос

Мы клонимся от тяжести своей.

И колос взрос, и час веселый пробил,

И жерновов возжаждало зерно.

Закон! Закон! Еще в земной утробе

Мной вожделенное ярмо.

Час ученичества! Но зрим и ведом

Другой нам свет, — еще заря зажглась.

Благословен ему грядущий следом

Ты — одиночества верховный час!

2 апреля 1921

3

Солнце Вечера — добрее

Солнца в полдень.

Изуверствует — не греет

Солнце в полдень.

Отрешеннее и кротче

Солнце — к ночи.

Умудренное, не хочет

Бить нам в очи.

Простотой своей — тревожа —

Королевской,

Солнце Вечера — дороже

Песнопевцу!

Распинаемое тьмой

Ежевечерне,

Солнце Вечера — не кланяется

Черни.

Низвергаемый с престолу

Вспомни — Феба!

Низвергаемый — не долу

Смотрит — в небо!

О, не медли на соседней

Колокольне!

Быть хочу твоей последней

Колокольней.

3 апреля 1921

4

Пало прениже волн

Бремя дневное.

Тихо взошли на холм

Вечные — двое.

Тесно — плечо с плечом —

Встали в молчанье.

Два — под одним плащом —

Ходят дыханья.

Завтрашних спящих войн

Вождь — и вчерашних,

Молча стоят двойной

Черною башней.

Змия мудрей стоят,

Голубя кротче.

— Отче, возьми назад,

В жизнь свою, отче!

Через все небо — дым

Воинств Господних.

Борется плащ, двойным

Вздохом приподнят.

Ревностью взор разъят,

Молит и ропщет…

— Отче, возьми в закат,

В ночь свою, отче!

Празднуя ночи вход,

Дышат пустыни.

Тяжко — как спелый плод —

Падает: — Сыне!

Смолкло в своем хлеву

Стадо людское.

На золотом холму

Двое — в покое.

6 апреля 1921

5

Был час чудотворен и полн,

Как древние были.

Я помню — бок о бок — на холм,

Я помню — всходили…

Ручьев ниспадающих речь

Сплеталась предивно

С плащом, ниспадающим с плеч

Волной неизбывной.

Всё выше, всё выше — высот

Последнее злато.

Сновидческий голос: Восход

Навстречу Закату.

8 апреля 1921

6

Все великолепье

Труб — лишь только лепет

Трав — перед Тобой.

Все великолепье

Бурь — лишь только щебет

Птиц — перед Тобой.

Все великолепье

Крыл — лишь только трепет

Век — перед Тобой.

10 апреля 1921

7

По холмам — круглым и смуглым,

Под лучом — сильным и пыльным,

Сапожком — робким и кротким —

За плащом — рдяным и рваным.

По пескам — жадным и ржавым,

Под лучом — жгущим и пьющим,

Сапожком — робким и кротким —

За плащом — следом и следом.

По волнам — лютым и вздутым,

Под лучом — гневным и древним,

Сапожком — робким и кротким —

За плащом — лгущим и лгущим…

12 апреля 1921

«Душа, не знающая меры…»

Душа, не знающая меры,

Душа хлыста и изувера,

Тоскующая по бичу.

Душа — навстречу палачу,

Как бабочка из хризалиды!

Душа, не съевшая обиды,

Что больше колдунов не жгут.

Как смоляной высокий жгут

Дымящая под власяницей…

Скрежещущая еретица,

— Саванароловой сестра —

Душа, достойная костра!

27 апреля 1921

«О первое солнце над первым лбом!..»

О первое солнце над первым лбом!

И эти — на солнце прямо —

Дымящие — черным двойным жерлом —

Большие глаза Адама.

О первая ревность, о первый яд

Змеиный — под грудью левой!

В высокое небо вперенный взгляд:

Адам, проглядевший Еву!

Врожденная рана высоких душ,

О Зависть моя! О Ревность!

О всех мне Адамов затмивший Муж:

Крылатое солнце древних!

27 апреля 1921

Марина

1

Быть голубкой его орлиной!

Больше матери быть, — Мариной!

Вестовым — часовым — гонцом —

Знаменосцем — льстецом придворным!

Серафимом и псом дозорным

Охранять непокойный сон.

Сальных карт захватив колоду,

Ногу в стремя! — сквозь огнь и воду!

Где верхом — где ползком — где вплавь!

Тростником — ивняком — болотом,

А где конь не берет, — там лётом,

Все ветра полонивши в плащ!

Черным вихрем летя беззвучным,

Не подругою быть — сподручным!

Не единою быть — вторым!

Близнецом — двойником — крестовым

Стройным братом, огнем костровым,

Ятаганом его кривым.

Гул кремлевских гостей незваных.

Если имя твое — Басманов,

Отстранись. — Уступи любви!

Распахнула платок нагрудный.

— Руки настежь! — Чтоб в день свой судный

Не в басмановской встал крови.

28 апреля 1921

2

Трем Самозванцам жена,

Мнишка надменного дочь,

Ты, гордецу своему

Не родившая сына…

В простоволосости сна

В гулкий оконный пролет

Ты, гордецу своему

Не махнувшая следом.

На роковой площади

От оплеух и плевков

Ты, гордеца своего

Не покрывшая телом.

В маске дурацкой лежал,

С дудкой кровавой во рту.

Ты, гордецу своему

Не отершая пота…

— Своекорыстная кровь! —

Проклята, проклята будь

Ты, Лжедимитрию смогшая быть

Лжемариной!

28 апреля 1921

3

— Сердце, измена!

— Но не разлука!

И воровскую смуглую руку

К белым губам.

Краткая встряска костей о плиты.

— Гришка! — Димитрий!

Цареубийцы! Псекровь холопья!

И — повторенным прыжком —

На копья!

28 апреля 1921

4

— Грудь Ваша благоуханна,

Как розмариновый ларчик…

Ясновельможна панна…

— Мой молодой господарчик…

— Чем заплачу за щедроты:

Темен, негромок, непризнан…

Из-под ресничного взлету

Что-то ответило: — Жизнью!

В каждом пришельце гонимом

Пану мы Иезусу — служим…

Мнет в замешательстве мнимом

Горсть неподдельных жемчужин.

Перлы рассыпались, — слезы!

Каждой ресницей нацелясь,

Смотрит, как в прахе елозя,

Их подбирает пришелец.

30 апреля 1921

«На што мне облака и степи…»

На што мне облака и степи

И вся подсолнечная ширь!

Я раб, свои взлюбивший цепи,

Благословляющий Сибирь.

Эй вы, обратные по трахту!

Поклон великим городам.

Свою застеночную шахту

За всю свободу не отдам.

Поклон тебе, град Божий, Киев!

Поклон, престольная Москва!

Поклон, мои дела мирские!

Я сын, не помнящий родства…

Не встанет — любоваться рожью

Покойник, возлюбивший гроб.

Заворожил от света Божья

Меня верховный рудокоп.

3 мая 1921

«Как разгораются — каким валежником!..»

Как разгораются — каким валежником!

На площадях ночных — святыни кровные!

Пред самозванческим указом Нежности —

Что наши доблести и родословные!

С какой торжественною постепенностью

Спадают выспренные обветшалости!

О наши прадедовы драгоценности

Под самозванческим ударом Жалости!

А проще: лоб склонивши в глубь ладонную,

В сознаньи низости и неизбежности —

Вниз по отлогому — по неуклонному —

Неумолимому наклону Нежности…

Май 1921

Маяковскому

Превыше крестов и труб,

Крещенный в огне и дыме,

Архангел-тяжелоступ —

Здорово, в веках Владимир!

Он возчик, и он же конь,

Он прихоть, и он же право.

Вздохнул, поплевал в ладонь:

— Держись, ломовая слава!

Певец площадных чудес —

Здорово, гордец чумазый,

Что камнем — тяжеловес

Избрал, не прельстясь алмазом.

Здорово, булыжный гром!

Зевнул, козырнул — и снова

Оглоблей гребет — крылом

Архангела ломового.

18 сентября 1921

Разлука

Сереже

1

Башенный бой

Где-то в Кремле.

Где на земле,

Где —

Крепость моя,

Кротость моя,

Доблесть моя,

Святость моя.

Башенный бой.

Брошенный бой.

Где на земле —

Мой

Дом,

Мой — сон,

Мой — смех,

Мой — свет,

Узких подошв — след.

Точно рукой

Сброшенный в ночь —

Бой.

— Брошенный мой!

Май 1921

2

Уроненные так давно

Вздымаю руки.

В пустое черное окно

Пустые руки

Бросаю в полуночный бой

Часов, — домой

Хочу! — Вот так: вниз головой

— С башни! — Домой!

Не о булыжник площадной:

В шепот и шелест…

Мне некий Воин молодой

Крыло подстелет.

Май 1921

3

Всё круче, всё круче

Заламывать руки!

Меж нами не версты

Земные, — разлуки

Небесные реки, лазурные земли,

Где друг мой навеки уже —

Неотъемлем.

Стремит столбовая

В серебряных сбруях.

Я рук не ломаю!

Я только тяну их

— Без звука! —

Как дерево машет рябина

В разлуку,

Во след журавлиному клину.

Стремит журавлиный,

Стремит безоглядно.

Я спеси не сбавлю!

Я в смерти — нарядной

Пребуду — твоей быстроте златоперой

Последней опорой

В потерях простора!

Июнь 1921

4

Смуглой оливой

Скрой изголовье.

Боги ревнивы

К смертной любови.

Каждый им шелест

Внятен и шорох.

Знай, не тебе лишь

Юноша дорог.

Роскошью майской

Кто-то разгневан.

Остерегайся

Зоркого неба.

Думаешь — скалы

Манят, утесы,

Думаешь, славы

Медноголосый

Зов его — в гущу,

Грудью на копья?

Вал восстающий

— Думаешь — топит?

Дольнее жало

— Веришь — вонзилось?

— Пуще опалы —

Царская милость!

Плачешь, что поздно

Бродит в низинах.

Не земнородных

Бойся, — незримых!

Каждый им волос

Ведом на гребне.

Тысячеоки

Боги, как древле.

Бойся не тины, —

Тверди небесной!

Ненасытимо —

Сердце Зевеса!

12 июня 1921

5

Тихонько

Рукой осторожной и тонкой

Распутаю путы:

Ручонки — и ржанью

Послушная, зашелестит амазонка

По звонким, пустым ступеням расставанья.

Топочет и ржет

В осиянном пролете

Крылатый. — В глаза — полыханье рассвета.

Ручонки, ручонки!

Напрасно зовете:

Меж нами — струистая лестница Леты.

14 июня 1921

6

Седой — не увидишь,

Большим — не увижу.

Из глаз неподвижных

Слезинки не выжмешь.

На всю твою муку,

Раззор — плач:

— Брось руку!

Оставь плащ!

В бесстрастии

Каменноокой камеи,

В дверях не помедлю,

Как матери медлят:

(Всей тяжестью крови,

Колен, глаз —

В последний земной

Раз!)

Не крадущимся перешибленным зверем, —

Нет, каменной глыбою

Выйду из двери —

Из жизни. — О чем же

Слезам течь,

Раз — камень с твоих

Плеч!

Не камень! — Уже

Широтою орлиною —

Плащ! — и уже по лазурным стремнинам

В тот град осиянный,

Куда — взять

Не смеет дитя

Мать.

15 июня 1921

7

Ростком серебряным

Рванулся ввысь.

Чтоб не узрел его

Зевес —

Молись!

При первом шелесте

Страшись и стой.

Ревнивы к прелести

Они мужской.

Звериной челюсти

Страшней — их зов.

Ревниво к прелести

Гнездо богов.

Цветами, лаврами

Заманят ввысь.

Чтоб не избрал его

Зевес —

Молись!

Все небо в грохоте

Орлиных крыл.

Всей грудью грохайся —

Чтоб не сокрыл.

В орлином грохоте

— О клюв! О кровь! —

Ягненок крохотный

Повис — Любовь…

Простоволосая,

Всей грудью — ниц…

Чтоб не вознес его

Зевес —

Молись!

16 июня 1921

8

Я знаю, я знаю,

Что прелесть земная,

Что эта резная,

Прелестная чаша —

Не более наша,

Чем воздух,

Чем звезды,

Чем гнезда,

Повисшие в зорях.

Я знаю, я знаю

Кто чаше — хозяин!

Но легкую ногу вперед — башней

В орлиную высь!

И крылом — чашу

От грозных и розовых уст —

Бога!

17 июня 1921

«Два зарева! — нет, зеркала!..»

М. А. Кузмину

Два зарева! — нет, зеркала!

Нет, два недуга!

Два серафических жерла,

Два черных круга

Обугленных — из льда зеркал,

С плит тротуарных,

Через тысячеверстья зал

Дымят — полярных.

Ужасные! — Пламень и мрак!

Две черных ямы.

Бессонные мальчишки — так —

В больницах: Мама!

Страх и укор, ах и аминь…

Взмах величавый…

Над каменностию простынь —

Две черных славы.

Так знайте же, что реки — вспять,

Что камни — помнят!

Что уж опять они, опять

В лучах огромных

Встают — два солнца, два жерла,

— Нет, два алмаза! —

Подземной бездны зеркала:

Два смертных глаза.

2 июля 1921

Благая весть

С. Э.

1

В сокровищницу

Полунощных глубин

Недрогнувшую

Опускаю ладонь.

Меж водорослей —

Ни приметы его!

Сокровища нету

В морях — моего!

В заоблачную

Песнопенную высь —

Двумолнием

Осмелеваюсь — и вот

Мне жаворонок

Обронил с высоты —

Что за морем ты,

Не за облаком ты!

2 июля 1921

2

Жив и здоров!

Громче громов —

Как топором —

Радость!

Нет, топором

Мало: быком

Под обухом

Счастья!

Оглушена,

Устрашена.

Что же взамен —

Вырвут?

И от колен

Вплоть до корней

Вставших волос —

Ужас.

Стало быть, жив?

Веки смежив,

Дышишь, зовут —

Слышишь?

Вывез корабль?

О мой журавль

Младший — во всей

Стае!

Мертв — и воскрес?!

Вздоху в обрез,

Камнем с небес,

Ломом

По голове, —

Нет, по эфес

Шпагою в грудь —

Радость!

3 июля 1921

3

Под горем не горбясь,

Под камнем — крылатой —

— Орлом! — уцелев,

Земных матерей

И небесных любовниц

Двойную печаль

Взвалив на плеча, —

Горяча мне досталась

Мальтийская сталь!

Но гневное небо

К орлам — благосклонно.

Не сон ли: в волнах

Сонм ангелов конных!

Меж ними — осанна! —

Мой — снегу белей…

Лилейные ризы,

— Конь вывезет! — Гривой

Вспененные зыби.

— Вал вывезет! — Дыбом

Встающая глыба…

Бог вынесет…

— Ох! —

4 июля 1921

4

Над спящим юнцом — золотые шпоры.

Команда: вскачь!

Уже по пятам воровская свора.

Георгий, плачь!

Свободною левою крест нащупал.

Команда: вплавь!

Чтоб всем до единого им под купол

Софийский, — правь!

Пропали! Не вынесут сухожилья!

Конец! — Сдались!

— Двумолнием раскрепощает крылья.

Команда: ввысь!

6 июля 1921

5

Во имя расправы

Крепись, мой Крылатый!

Был час переправы,

А будет — расплаты.

В тот час стопудовый

— Меж бредом и былью —

Гребли тяжело

Корабельные крылья.

Меж Сциллою — да! —

И Харибдой гребли.

О крылья мои,

Журавли-корабли!

Тогда по крутому

Эвксинскому брегу

Был топот Побега,

А будет — Победы.

В тот час непосильный

— Меж дулом и хлябью —

Сердца не остыли,

Крыла не ослабли,

Плеча напирали,

Глаза стерегли.

— О крылья мои,

Журавли-корабли!

Птенцов узколицых

Не давши в обиду,

Сказалось —

Орлицыно сердце Тавриды.

На крик длинноклювый

— С ерами и с ятью! —

Проснулась —

Седая Монархиня-матерь.

И вот уже купол

Софийский — вдали…

О крылья мои,

Журавли-корабли!

Крепитесь! Кромешное

Дрогнет созвездье.

Не с моря, а с неба

Ударит Возмездье.

Глядите: небесным

Свинцом налитая,

Грозна, тяжела

Корабельная стая.

И нету конца ей,

И нету земли…

— О крылья мои,

Журавли-корабли!

7 июля 1921

Стихи к Блоку

1

Вот он — гляди — уставший от чужбин,

Вождь без дружин.

Вот — горстью пьет из горней быстрины, —

Князь без страны.

Там всё ему: и княжество, и рать,

И хлеб, и Мать.

Красно твое наследие, — владей,

Друг без друзей!

15 августа 1921

2

Други его — не тревожьте его!

Слуги его — не тревожьте его!

Было так ясно на лике его:

Царство мое не от мира сего.

Вещие вьюги кружили вдоль жил,

Плечи сутулые гнулись от крыл.

В певчую прорезь, в запекшийся пыл —

Лебедем душу свою упустил!

Падай же, падай же, тяжкая медь!

Крылья изведали право: лететь!

Губы, кричавшие слово: ответь!

Знают, что этого нет — умереть!

Зори пьет, море пьет, — в полную сыть

Бражничает. — Панихид не служить!

У навсегда повелевшего: быть!

Хлеба достанет его накормить!

15 августа 1921

3

А над равниной —

Крик лебединый.

Матерь, ужель не узнала сына?

Это с заоблачной — он — версты,

Это последнее — он — прости.

А над равниной —

Вещая вьюга.

Дева, ужель не узнала друга?

Рваные ризы, крыло в крови…

Это последнее он: Живи!

Над окаянной —

Взлет осиянный.

Праведник душу урвал — осанна!

Каторжник койку — обрел — теплынь.

Пасынок к Матери в дом. — Аминь.

Август 1921

4

Не проломанное ребро —

Переломленное крыло.

Не расстрельщиками навылет

Грудь простреленная. Не вынуть

Этой пули. Не чинят крыл.

Изуродованный ходил.

Цепок, цепок венец из терний!

Что усопшему — трепет черни,

Женской лести лебяжий пух…

Проходил, одинок и глух,

Замораживая закаты

Пустотою безглазых статуй.

Лишь одно еще в нем жило:

Переломленное крыло.

Август 1921

5

Без зова, без слова, —

Как кровельщик падает с крыш.

А может быть, снова

Пришел, — в колыбели лежишь?

Горишь и не меркнешь,

Светильник немногих недель…

Какая из смертных

Качает твою колыбель?

Блаженная тяжесть!

Пророческий певчий камыш!

О, кто мне расскажет,

В какой колыбели лежишь?

— «Покамест не продан!»

Лишь с ревностью этой в уме,

Великим обходом

Пойду по российской земле.

Полночные страны

Пройду из конца и в конец.

Где рот — его — рана,

Очей синеватый свинец?

Схватить его! Крепче!

Любить и любить его лишь!

О кто мне нашепчет,

В какой колыбели лежишь?

Жемчужные зерна,

Кисейная сонная сень.

Не лавром — а терном

Чепца острозубая тень.

Не полог — а птица

Раскрыла два белых крыла!

— И снова родиться,

Чтоб снова метель замела?!

Рвануть его! Выше!

Держать! Не отдать его лишь!

О, кто мне надышит,

В какой колыбели лежишь!

А может быть, ложен

Мой подвиг и даром — труды.

Как в землю положен,

Быть может — проспишь до трубы.

Огромную впалость

Висков твоих — вижу опять.

Такую усталость —

Ее и трубой не поднять!

Державная пажить,

Надежная, ржавая тишь.

Мне сторож покажет,

В какой колыбели лежишь.

22 ноября 1921

6

Как сонный, как пьяный,

Врасплох, не готовясь.

Височные ямы:

Бессонная совесть.

Пустые глазницы:

Мертво и светло.

Сновидца, всевидца

Пустое стекло.

Не ты ли

Ее шелестящей хламиды

Не вынес

Обратным ущельем Аида?

Не эта ль,

Серебряным звоном полна,

Вдоль сонного Гебра

Плыла голова?

25 ноября 1921

7

Так, Господи! И мой обол

Прими на утвержденье храма.

Не свой любовный произвол

Пою — своей отчизны рану.

Не скаредника ржавый ларь —

Гранит, коленами протертый!

Всем отданы герой и царь,

Всем — праведник — певец —

и мертвый.

Днепром разламывая лед,

Гробовым не смущаясь тесом,

Русь — Пасхою к тебе плывет,

Разливом тысячеголосым.

Так, сердце, плачь и славославь!

Пусть вопль твой — тысяча который?

Ревнует смертная любовь.

Другая — радуется хору.

3 декабря 1921

Ахматовой

Кем полосынька твоя

Нынче выжнется?

Чернокосынька моя!

Чернокнижница!

Дни полночные твои,

Век твой таборный…

Все работнички твои

Разом забраны.

Где сподручники твои,

Те сподвижнички?

Белорученька моя,

Чернокнижница!

Не загладить тех могил

Слезой, славою.

Один заживо ходил —

Как удавленный.

Другой к стеночке пошел

Искать прибыли.

(И гордец же был-сокол!)

Разом выбыли.

Высоко твои братья!

Не докличешься!

Яснооконька моя,

Чернокнижница!

А из тучи-то (хвала —

Диво дивное!)

Соколиная стрела,

Голубиная…

Знать, в два перышка тебе

Пишут тамотка,

Знать, уж в скорости тебе

Выйдет грамотка:

— Будет крылышки трепать

О булыжники!

Чернокрылонька моя!

Чернокнижница!

29 декабря 1921

Бог

1

Лицо без обличия.

Строгость. — Прелесть.

Все ризы делившие

В тебе спелись.

Листвою опавшею,

Щебнем рыхлым.

Все криком кричавшие

В тебе стихли.

Победа над ржавчиной —

Кровью — сталью.

Все навзничь лежавшие

В тебе встали.

1 октября 1922

2

Нищих и горлиц

Сирый распев.

То не твои ли

Ризы простерлись

В беге дерев?

Рощ, перелесков.

Книги и храмы

Людям отдав — взвился.

Тайной охраной

Хвойные мчат леса:

— Скроем! — Не выдадим!

Следом гусиным

Землю на сон крестил.

Даже осиной

Мчал — и ее простил:

Даже за сына!

Нищие пели:

— Темен, ох, темен лес!

Нищие пели:

— Сброшен последний крест!

Бог из церквей воскрес!

4 октября 1922

3

О, его не привяжете

К вашим знакам и тяжестям!

Он в малейшую скважинку,

Как стройнейший гимнаст…

Разводными мостами и

Перелетными стаями,

Телеграфными сваями

Бог — уходит от нас.

О, его не приучите

К пребыванью и к участи!

В чувств оседлой распутице

Он — седой ледоход.

О, его не догоните!

В домовитом поддоннике

Бог — ручкою бегонией

На окне не цветет!

Все под кровлею сводчатой

Ждали зова и зодчего.

И поэты и летчики —

Все отчаивались.

Ибо Бог он — и движется,

Ибо звездная книжища

Вся: от Аз и до Ижицы —

След плаща его лишь!

5 октября 1922

«Не приземист — высокоросл…»

Не приземист — высокоросл

Стан над выравненностью грядок.

В густоте кормовых ремесл

Хоровых не забыли радуг.

Сплю — и с каждым батрацким днем

Тверже в памяти благородной,

Что когда-нибудь отдохнем

В верхнем городе Леонардо.

27 января 1922

«Слезы — на лисе моей облезлой!..»

Слезы — на лисе моей облезлой!

Глыбой — чересплечные ремни!

Громче паровозного железа,

Громче левогрудой стукотни —

Дребезг подымается над щебнем,

Скрежетом по рощам, по лесам.

Точно кто вгрызающимся гребнем

Разом — по семи моим сердцам!

Родины моей широкоскулой

Матерный, бурлацкий перегар,

Или же — вдоль насыпи сутулой

Шепоты и топоты татар.

Или мужичонка, на круг должный,

За косу красу — да о косяк?

(Может, людоедица с Поволжья

Склабом — о ребяческий костяк?)

Аль Степан всплясал, Руси кормилец?

Или же за кровь мою, за труд —

Сорок звонарей моих взбесились —

И болярыню свою поют…

Сокол — перерезанные путы!

Шибче от кровавой колеи!

— То над родиной моею лютой

Исстрадавшиеся соловьи.

10 февраля 1922

«Есть час на те слова…»

Есть час на те слова.

Из слуховых глушизн

Высокие права

Выстукивает жизнь.

Быть может — от плеча,

Протиснутого лбом.

Быть может — от луча,

Невидимого днем.

В напрасную струну

Прах — взмах на простыню.

Дань страху своему

И праху своему.

Жарких самоуправств

Час — и тишайших просьб.

Час безземельных братств.

Час мировых сиротств.

11 июня 1922

«Лютая юдоль…»

Лютая юдоль,

Дольняя любовь.

Руки: свет и соль.

Губы: смоль и кровь.

Левогрудый гром

Лбом подслушан был.

Так — о камень лбом —

Кто тебя любил?

Бог с замыслами! Бог с вымыслами!

Вот: жаворонком, вот: жимолостью,

Вот: пригоршнями: вся выплеснута

С моими дикостями — и тихостями,

С моими радугами заплаканными,

С подкрадываньями, забарматываньями…

Милая ты жизнь!

Жадная еще!

Ты запомни вжим

В правое плечо.

Щебеты во тьмах…

С птицами встаю!

Мой веселый вмах

В летопись твою.

12 июня 1922

«Так, в скудном труженичестве дней…»

Так, в скудном труженичестве дней,

Так, в трудной судорожности к ней,

Забудешь дружественный хорей

Подруги мужественной своей.

Ее суровости горький дар,

И легкой робостью скрытый жар,

И тот беспроволочный удар,

Которому имя — даль.

Все древности, кроме: дай и мой,

Все ревности, кроме той, земной,

Все верности, — но и в смертный бой

Неверующим Фомой.

Мой неженка! Сединой отцов:

Сей беженки не бери под кров!

Да здравствует левогрудый ков

Немудрствующих концов!

Но может, в щебетах и в счетах

От вечных женственностей устав —

И вспомнишь руку мою без прав

И мужественный рукав.

Уста, не требующие смет,

Права, не следующие вслед,

Глаза, не ведающие век,

Исследующие: свет.

15 июня 1922

«Ищи себе доверчивых подруг…»

Ищи себе доверчивых подруг,

Не выправивших чуда на число.

Я знаю, что Венера — дело рук,

Ремесленник — и знаю ремесло.

От высокоторжественных немот

До полного попрания души:

Всю лестницу божественную — от:

Дыхание мое — до: не дыши!

18 июня 1922

«Здравствуй! Не стрела, не камень…»

Здравствуй! Не стрела, не камень:

Я! — Живейшая из жен:

Жизнь. Обеими руками

В твой невыспавшийся сон.

Дай! (На языке двуостром:

На! — Двуострота змеи!)

Всю меня в простоволосой

Радости моей прими!

Льни! — Сегодня день на шхуне,

— Льни! — на лыжах! — Льни! — льняной!

Я сегодня в новой шкуре:

Вызолоченной, седьмой!

— Мой! — и о каких наградах

Рай — когда в руках, у рта:

Жизнь: распахнутая радость

Поздороваться с утра!

25 июня 1922

«В пустынной храмине…»

В пустынной храмине

Троилась — ладаном.

Зерном и пламенем

На темя падала…

В ночные клёкоты

Вступала — ровнею.

— Я буду крохотной

Твоей жаровнею:

Домашней утварью:

Тоску раскуривать,

Ночную скуку гнать,

Земные руки греть!

С груди безжалостной

Богов — пусть сброшена!

Любовь досталась мне

Любая: большая!

С такими путами!

С такими льготами!

Полжизни? — Всю тебе!

По-локоть? — Вот она!

За то, что требуешь,

За то, что мучаешь,

За то, что бедные

Земные руки есть…

Тщета! — Не выверишь

По амфибрахиям!

В груди пошире лишь

Глаза распахивай,

Гляди: не Логосом

Пришла, не Вечностью:

Пустоголовостью

Твоей щебечущей

К груди…

— Не властвовать!

Без слов и на слово —

Любить… Распластаннейшей

В мире — ласточкой!

Берлин, 26 июня 1922

«Ночного гостя не застанешь…»

Ночного гостя не застанешь…

Спи и прости навек

В испытаннейшем из пристанищ

Сей невозможный свет.

Но если — не сочти, что дразнит

Слух! — любящая — чуть

Отклонится, но если навзрыд

Ночь и кифарой — грудь…

То мой любовник лавролобый

Поворотил коней

С ристалища. То ревность Бога

К любимице своей.

2 июля 1922

«Неподражаемо лжет жизнь…»

Неподражаемо лжет жизнь:

Сверх ожидания, сверх лжи…

Но по дрожанию всех жил

Можешь узнать: жизнь!

Словно во ржи лежишь: звон, синь…

(Что ж, что во лжи лежишь!) — жар, вал…

Бормот — сквозь жимолость — ста жал…

Радуйся же! — Звал!

И не кори меня, друг, столь

Заворожимы у нас, тел,

Души — что вот уже: лбом в сон.

Ибо — зачем пел?

В белую книгу твоих тишизн,

В дикую глину твоих «да» —

Тихо склоняю облом лба:

Ибо ладонь — жизнь.

8 июля 1922

«Думалось: будут легки…»

Думалось: будут легки

Дни — и бестрепетна смежность

Рук. — Взмахом руки,

Друг, остановимте нежность.

Не — поздно еще![3]

В рас — светные щели

(Не поздно!) — еще

Нам птицы не пели.

Будь на — стороже!

Последняя ставка!

Нет, поздно уже,

Друг, если до завтра!

Земля да легка!

Друг, в самую сердь!

Не в наши лета

Откладывать смерть!

Мертвые — хоть — спят!

Только моим сна нет —

Снам! Взмахом лопат,

Друг — остановимте память!

9 июля 1922

«Руки — и в круг…»

Руки — и в круг

Перепродаж и переуступок!

Только бы губ,

Только бы рук мне не перепутать!

Этих вот всех

Суетностей, от которых сна нет.

Руки воздев,

Друг, заклинаю свою же память!

Чтобы в стихах

(Свалочной яме моих Высочеств!)

Ты не зачах,

Ты не усох наподобье прочих.

Чтобы в груди

(В тысячегрудой моей могиле

Братской!) — дожди

Тысячелетий тебя не мыли…

Тело меж тел,

— Ты, что мне пропадом был двухзвездным!..

Чтоб не истлел

С надписью: не опознан.

9 июля 1922

«Удостоверишься — повремени!..»

Удостоверишься — повремени! —

Что, выброшенной на солому,

Не надо было ей ни славы, ни

Сокровищницы Соломона.

Нет, руки за голову заломив,

— Глоткою соловьиной! —

Не о сокровищнице — Суламифь:

Горсточке красной глины!

12 июля 1922

«Светло-серебряная цвель…»

Светло-серебряная цвель

Над зарослями и бассейнами.

И занавес дохнёт — и в щель

Колеблющийся и рассеянный

Свет… Падающая вода

Чадры. (Не прикажу — не двинешься!)

Так пэри к спящим иногда

Прокрадываются в любимицы.

Ибо не ведающим лет

— Спи! — головокруженье нравится.

Не вычитав моих примет,

Спи, нежное мое неравенство!

Спи. — Вымыслом останусь, лба

Разглаживающим неровности.

Так Музы к смертным иногда

Напрашиваются в любовницы.

16 июля 1922

«Леты слепотекущий всхлип…»

Леты слепотекущий всхлип.

Долг твой тебе отпущен: слит

С Летою, — еле-еле жив

В лепете сребротекущих ив.

Ивовый сребролетейский плеск

Плачущий… В слепотекущий склеп

Памятей — перетомилась — спрячь

В ивовый сребролетейский плач.

На плечи — сребро-седым плащом

Старческим, сребро-сухим плющом

На плечи — перетомилась — ляг,

Ладанный слеполетейский мрак

Маковый…

— ибо красный цвет

Старится, ибо пурпур — сед

В памяти, ибо выпив всю —

Сухостями теку.

Тусклостями: ущербленных жил

Скупостями, молодых сивилл

Слепостями, головных истом

Седостями: свинцом.

Берлин, 31 июля 1922

«Спаси Господи, дым!..»

Спаси Господи, дым!

— Дым-то, бог с ним! А главное — сырость!

С тем же страхом, с каким

Переезжают с квартиры:

С той же лампою вплоть, —

Лампой нищенств, студенчеств, окраин.

Хоть бы деревце хоть

Для детей! — И каков-то хозяин?

И не слишком ли строг

Тот, в монистах, в монетах, в туманах,

Непреклонный как рок

Перед судорогою карманов.

И каков-то сосед?

Хорошо б холостой, да потише!

Тоже сладости нет

В том-то в старом — да нами надышан

Дом, пропитан насквозь!

Нашей затхлости запах! Как с ватой

В ухе — спелось, сжилось!

Не чужими: своими захватан!

Стар-то стар, сгнил-то сгнил,

А все мил… А уж тут: номера ведь!

Как рождаются в мир

Я не знаю: но так умирают.

30 сентября 1922

Час души

1

В глубокий час души и ночи,

Нечислящийся на часах,

Я отроку взглянула в очи,

Нечислящиеся в ночах

Ничьих еще, двойной запрудой

— Без памяти и по края! —

Покоящиеся…

Отсюда

Жизнь начинается твоя.

Седеющей волчицы римской

Взгляд, в выкормыше зрящей —

Рим!

Сновидящее материнство

Скалы… Нет имени моим

Потерянностям… Все покровы

Сняв — выросшая из потерь! —

Так некогда над тростниковой

Корзиною клонилась дщерь

Египетская…

14 июля 1923

2

В глубокий час души,

В глубокий — ночи…

(Гигантский шаг души,

Души в ночи)

В тот час, душа, верши

Миры, где хочешь

Царить — чертог души,

Душа, верши.

Ржавь губы, пороши

Ресницы — снегом.

(Атлантский вздох души,

Души — в ночи…)

В тот час, душа, мрачи

Глаза, где Вегой

Взойдешь… Сладчайший плод

Душа, горчи.

Горчи и омрачай:

Расти: верши.

8 августа 1923

3

Есть час Души, как час Луны,

Совы — час, мглы — час, тьмы —

Час… Час Души — как час струны

Давидовой сквозь сны

Сауловы… В тот час дрожи,

Тщета, румяна смой!

Есть час Души, как час грозы,

Дитя, и час сей — мой.

Час сокровеннейших низов

Грудных. — Плотины спуск!

Все вещи сорвались с пазов,

Все сокровенья — с уст!

С глаз — все завесы! Все следы —

Вспять! На линейках — нот —

Нет! Час Души, как час Беды,

Дитя, и час сей — бьет.

Беда моя! — так будешь звать.

Так, лекарским ножом

Истерзанные, дети — мать

Корят: «Зачем живем?»

А та, ладонями свежа

Горячку: «Надо. — Ляг»,

Да, час Души, как час ножа,

Дитя, и нож сей — благ.

14 августа 1923

Поезд жизни

Не штык — так клык, так сугроб, так шквал,

В Бессмертье что час — то поезд!

Пришла и знала одно: вокзал.

Раскладываться не стоит.

На всех, на все — равнодушьем глаз,

Которым конец — исконность.

О как естественно в третий класс

Из душности дамских комнат!

Где от котлет разогретых, щек

Остывших… — Нельзя ли дальше,

Душа? Хотя бы в фонарный сток

От этой фатальной фальши:

Папильоток, пеленок,

Щипцов каленых,

Волос паленых,

Чепцов, клеенок,

О-де-ко-лонов

Семейных, швейных

Счастий (klein wenig!)[4]

Взят ли кофейник?

Сушек, подушек, матрон, нянь,

Душности бонн, бань.

Не хочу в этом коробе женских тел

Ждать смертного часа!

Я хочу, чтобы поезд и пил и пел:

Смерть — тоже вне класса!

В удаль, в одурь, в гармошку, в надсад, в тщету!

— Эти нехристи и льнут же! —

Чтоб какой-нибудь странник: «На тем свету»…

Не дождавшись, скажу: лучше!

Площадка. — И шпалы. — И крайний куст

В руке. — Отпускаю. — Поздно

Держаться. — Шпалы. — От стольких уст

Устала. — Гляжу на звезды.

Так через радугу всех планет

Пропавших — считал-то кто их? —

Гляжу и вижу одно: конец.

Раскаиваться не стоит.

6 сентября 1923

Заводские

1

Стоят в чернорабочей хмури

Закопченные корпуса.

Над копотью взметают кудри

Растроганные небеса.

В надышанную сирость чайной

Картуз засаленный бредет.

Последняя труба окраины

О праведности вопиет.

Труба! Труба! Лбов искаженных

Последнее: еще мы тут!

Какая на́ смерть осужденность

В той жалобе последних труб!

Как в вашу бархатную сытость

Вгрызается их жалкий вой!

Какая заживо-зарытость

И выведенность на убой!

А Бог? — По самый лоб закурен,

Не вступится! Напрасно ждем!

Над койками больниц и тюрем

Он гвоздиками пригвожден.

Истерзанность! Живое мясо!

И было так и будет — до

Скончания.

— Всем песням насыпь,

И всех отчаяний гнездо:

Завод! Завод! Ибо зовется

Заводом этот черный взлет.

К отчаянью трубы заводской

Прислушайтесь — ибо зовет

Завод. И никакой посредник

Уж не послужит вам тогда,

Когда над городом последним

Взревет последняя труба.

23 сентября 1922

2

Книгу вечности на людских устах

Не вотще листав —

У последней, последней из всех застав,

Где начало трав

И начало правды… На камень сев,

Птичьим стаям вслед…

Ту последнюю — дальнюю — дальше всех

Дальних — дольше всех…

Далечайшую…

Говорит: приду!

И еще: в гробу!

Труднодышащую — наших дел судью

И рабу — трубу.

Что над городом утвержденных зверств,

Прокаженных детств,

В дымном олове — как позорный шест

Поднята, как перст.

Голос шахт и подвалов,

— Лбов на чахлом стебле! —

Голос сирых и малых,

Злых — и правых во зле:

Всех прокопченных, коих

Черт за корку купил!

Голос стоек и коек,

Рычагов и стропил.

Кому — нету отбросов!

Сам — последний ошмет!

Голос всех безголосых

Под бичом твоим, — Тот!

Погребов твоих щебет,

Где растут без луча.

Кому нету отребьев:

Сам — с чужого плеча!

Шевельнуться не смеет.

Родился — и лежи!

Голос маленьких швеек

В проливные дожди.

Черных прачешен кашель,

Вшивой ревности зуд.

Крик, что кровью окрашен:

Там, где любят и бьют…

Голос, бьющийся в прахе

Лбом — о кротость Твою,

(Гордецов без рубахи

Голос — свой узнаю!)

Еженощная ода

Красоте твоей, твердь!

Всех — кто с черного хода

В жизнь, и шепотом в смерть…

У последней, последней из всех застав,

Там, где каждый прав —

Ибо все бесправны — на камень встав,

В плеске первых трав…

И навстречу, с безвестной

Башни — в каторжный вой:

Голос правды небесной

Против правды земной.

26 сентября 1922

«Это пеплы сокровищ…»

Это пеплы сокровищ:

Утрат, обид.

Это пеплы, пред коими

В прах — гранит.

Голубь голый и светлый,

Не живущий четой.

Соломоновы пеплы

Над великой тщетой.

Беззакатного времени

Грозный мел.

Значит, Бог в мои двери —

Раз дом сгорел!

Не удушенный в хламе,

Снам и дням господин,

Как отвесное пламя

Дух — из ранних седин!

И не вы меня предали,

Годы, в тыл!

Эта седость — победа

Бессмертных сил.

27 сентября 1922

Так вслушиваются…

1

Так вслушиваются (в исток

Вслушивается — устье).

Так внюхиваются в цветок:

Вглубь — до потери чувства!

Так в воздухе, который синь —

Жажда, которой дна нет.

Так дети, в синеве простынь,

Всматриваются в память.

Так вчувствовывается в кровь

Отрок — доселе лотос. …

Так влюбливаются в любовь:

Впадываются в пропасть.

2

Друг! Не кори меня за тот

Взгляд, деловой и тусклый.

Так вглатываются в глоток:

Вглубь — до потери чувства!

Так в ткань врабатываясь, ткач

Ткет свой последний пропад.

Так дети, вплакиваясь в плач,

Вшептываются в шепот.

Так вплясываются… (Велик

Бог — посему крутитесь!)

Так дети, вкрикиваясь в крик,

Вмалчиваются в тихость.

Так жалом тронутая кровь

Жалуется — без ядов!

Так вбаливаются в любовь:

Впадываются в падать.

3 мая 1923

Хвала времени

Вере Аренской

Беженская мостовая!

Гикнуло — и понеслось

Опрометями колес.

Время! Я не поспеваю.

В летописях и в лобзаньях

Пойманное… но песка

Струечкою шелестя…

Время, ты меня обманешь!

Стрелками часов, морщин

Рытвинами — и Америк

Новшествами… — Пуст кувшин! —

Время, ты меня обмеришь!

Время, ты меня предашь!

Блудною женой — обнову

Выронишь… — «Хоть час да наш!»

— Поезда с тобой иного

Следования!.. —

Ибо мимо родилась

Времени! Вотще и всуе

Ратуешь! Калиф на час:

Время! Я тебя миную.

10 мая 1923

«Любовь, любовь…»

Любовь, любовь,

Вселенская ересь двух!

Гудят провода,

На них воробьи —

Как воры…

Руками держи

Любовь свою, мни,

Тискай!

Правами вяжи!

Глазами вражды, сыска

Гляди — На груди

Курьерская гарь

К большим городам —

Не к вам мы!

Я думала встарь,

Что — по проводам

Телеграммы

Идут: по струне

Спешащий лоскут:

«Срочно».

Сама по струне

Хожу — вся душа —

В клочья!

Мне писем не шлют

Последнее Шах —

Отнял.

Бумажный лоскут,

Повисший в ветрах, —

Вот я…

Пространство — стена.

Но время — брешь

В эту стену.

Душа стеснена.

Не стерпишь — так взрежь

Вены!

Пространство — стена,

Но время — брешь

В эту стену.

<1923>

ПОЭТЫ

1

Поэт — издалека заводит речь.

Поэта — далеко заводит речь.

Планетами, приметами, окольных

Притч рытвинами… Между да и нет

Он даже размахнувшись с колокольни

Крюк выморочит… Ибо путь комет —

Поэтов путь. Развеянные звенья

Причинности — вот связь его!

Кверх лбом —

Отчаетесь! Поэтовы затменья

Не предугаданы календарем.

Он тот, кто смешивает карты,

Обманывает вес и счет,

Он тот, кто спрашивает с парты,

Кто Канта наголову бьет,

Кто в каменном гробу Бастилий

Как дерево в своей красе.

Тот, чьи следы — всегда простыли,

Тот поезд, на который все

Опаздывают…

— ибо путь комет

Поэтов путь: жжя, а не согревая,

Рвя, а не взращивая — взрыв и взлом —

Твоя стезя, гривастая кривая,

Не предугадана календарем!

8 апреля 1923

2

Есть в мире лишние, добавочные,

Невписанные в окоём.

(Нечислящимся в ваших справочниках,

Им свалочная яма — дом.)

Есть в мире полые, затолканные,

Немотствующие — навоз,

Гвоздь — вашему подолу шелковому!

Грязь брезгует из-под колес!

Есть в мире мнимые, невидимые:

(Знак: лепрозариумов крап!)

Есть в мире Иовы, что Иову

Завидовали бы — когда б:

Поэты мы — и в рифму с париями,

Но выступив из берегов

Мы бога у богинь оспариваем

И девственницу у богов!

22 апреля 1923

3

Что же мне делать, слепцу и пасынку,

В мире, где каждый и отч и зряч,

Где по анафемам, как по насыпям —

Страсти! где насморком

Назван — плач!

Что же мне делать, ребром и промыслом

Певчей! — как провод! загар! Сибирь!

По наважденьям своим — как по мосту!

Их невесомостью

В мире гирь.

Что же мне делать, певцу и первенцу,

В мире, где наичернейший — сер!

Где вдохновенье хранят, как в термосе!

С этой безмерностью

В мире мер?!

22 апреля 1923

Эмигрант

Здесь, меж вами: домами, деньгами, дымами,

Дамами, Думами,

Не слюбившись с вами, не сбившись с вами

Неким —

Шуманом пронося под полой весну:

Выше! из виду!

Соловьиным тремоло на весу —

Некий — избранный.

Боязливейший, ибо взяв на дыб —

Ноги лижете!

Заблудившийся между грыж и глыб

Бог в блудилище.

Лишний! Вышний! Выходец! Вызов! Ввысь

Не отвыкший… Виселиц

Не принявший… В рвани валют и виз

Веги — выходец.

9 февраля 1923

Эвридика — Орфею

Для тех, отженивших последние клочья

Покрова (ни уст, ни ланит!..)

О, не превышение ли полномочий

Орфей, нисходящий в Аид?

Для тех, отрешивших последние звенья

Земного… На ложе из лож

Сложившим великую ложь лицезренья,

Внутрь зрящим — свидание нож.

Уплочено же — всеми розами крови

За этот просторный покрой

Бессмертья…

До самых летейских верховий

Любивший — мне нужен покой

Беспамятности… Ибо в призрачном доме

Сем — призрак ты, сущий, а явь —

Я, мертвая… Что же скажу тебе, кроме:

— «Ты это забудь и оставь!»

Ведь не растревожишь же! Не повлекуся!

Ни рук ведь! Ни уст, чтоб припасть

Устами! — С бессмертья змеиным укусом

Кончается женская страсть.

Уплочено же — вспомяни мои крики! —

За этот последний простор.

Не надо Орфею сходить к Эвридике

И братьям тревожить сестер.

23 марта 1923

Письмо

Так писем не ждут,

Так ждут — письма.

Тряпичный лоскут,

Вокруг тесьма

Из клея. Внутри — словцо.

И счастье. И это — всё.

Так счастья не ждут,

Так ждут — конца:

Солдатский салют

И в грудь — свинца

Три дольки. В глазах красно.

И только. И это — всё.

Не счастья — стара!

Цвет — ветер сдул!

Квадрата двора

И черных дул.

(Квадрата письма:

Чернил и чар!)

Для смертного сна

Никто не стар!

Квадрата письма.

11 августа 1923

Минута

Минута: минущая: минешь!

Так мимо же, и страсть и друг!

Да будет выброшено ныне ж —

Что завтра б — вырвано из рук!

Минута: мерящая! Малость

Обмеривающая, слышь:

То никогда не начиналось,

Что кончилось. Так лги ж, так льсти ж

Другим, десятеричной кори

Подверженным еще, из дел

Не выросшим. Кто ты, чтоб море

Разменивать? Водораздел

Души живой? О, мель! О, мелочь!

У славного Царя Щедрот

Славнее царства не имелось,

Чем надпись: «И сие пройдет» —

На перстне… На путях обратных

Кем не измерена тщета

Твоих Аравий циферблатных

И маятников маята?

Минута: мающая! Мнимость

Вскачь — медлящая! В прах и в хлам

Нас мелящая! Ты, что минешь:

Минута: милостыня псам!

О как я рвусь тот мир оставить,

Где маятники душу рвут,

Где вечностью моею правит

Разминовение минут.

12 августа 1923

Клинок

Между нами — клинок двуострый

Присягнувши — и в мыслях класть…

Но бывают — страстные сестры!

Но бывает — братская страсть!

Но бывает такая примесь

Прерий в ветре и бездны в губ

Дуновении… Меч, храни нас

От бессмертных душ наших двух!

Меч, терзай нас и, меч, пронзай нас,

Меч, казни нас, но, меч, знай,

Что бывает такая крайность

Правды, крыши такой край…

Двусторонний клинок — рознит?

Он же сводит! Прорвав плащ,

Так своди же нас, страж грозный,

Рана в рану и хрящ в хрящ!

(Слушай! если звезда, срываясь…

Не по воле дитя с ладьи

В море падает… Острова есть,

Острова для любой любви…)

Двусторонний клинок, синим

Ливший, красным пойдет… Меч

Двусторонний — в себя вдвинем.

Это будет — лучшее лечь!

Это будет — братская рана!

Так, под звездами, и ни в чем

Не повинные… Точно два мы

Брата, спаянные мечом!

18 августа 1923

«С этой горы, как с крыши…»

С этой горы, как с крыши

Мира, где в небо спуск.

Друг, я люблю тебя свыше

Мер — и чувств.

От очевидцев скрою

В тучу! С золою съем.

…С этой горы, как с Трои

Красных — стен.

Страсти: хвала убитым,

Сущим — срам.

Так же смотрел на битву

Царь — Приам.

Рухнули у — стои:

Зарево? Кровь? Нимб?

Так же смотрел на Трою

Весь О — лимп.

Нет, из прохладной ниши

Дева, воздевши длань…

Друг, я люблю тебя свыше.

Слышь — и — встань.

30 августа 1923

«По набережным, где седые деревья…»

По набережным, где седые деревья

По следу Офелий… (Она ожерелья

Сняла, — не наряженной же умирать!)

Но все же

(Раз смертного ложа — неможней

Нам быть нежеланной!

Раз это несносно

И в смерти, в которой

Предвечные горы мы сносим

На сердце!..) — она все немногие вёсны

Сплела — проплывать

Невестою — и венценосной.

Так — небескорыстною

Жертвою миру:

Офелия — листья,

Орфей — свою лиру…

— А я? —

28 сентября 1923

«Древняя тщета течет по жилам…»

Древняя тщета течет по жилам,

Древняя мечта: уехать с милым!

К Нилу! (Не на грудь хотим, а в грудь!)

К Нилу — иль еще куда-нибудь

Дальше! За предельные пределы

Станций! Понимаешь, что из тела

Вон — хочу! (В час тупящихся вежд

Разве выступаем — из одежд?)

…За потустороннюю границу:

К Стиксу!..

7 октября 1923

«Люблю — но мука еще жива…»

Люблю — но мука еще жива.

Найди баюкающие слова:

Дождливые, — расточившие все

Сам выдумай, чтобы в их листве

Дождь слышался: то не цеп о сноп:

Дождь в крышу бьет: чтобы мне на лоб,

На гроб стекал, чтобы лоб — светал,

Озноб — стихал, чтобы кто-то спал

И спал…

Сквозь скважины, говорят,

Вода просачивается. В ряд

Лежат, не жалуются, а ждут

Незнаемого. (Меня — сожгут.)

Баюкай же — но прошу, будь друг:

Не буквами, а каютой рук:

Уютами…

24 октября 1923

«Ты, меня любивший фальшью…»

Ты, меня любивший фальшью

Истины — и правдой лжи,

Ты, меня любивший — дальше

Некуда! — За рубежи!

Ты, меня любивший дольше

Времени. — Десницы взмах!

Ты меня не любишь больше:

Истина в пяти словах.

12 декабря 1923

Двое

1

Есть рифмы в мире сём:

Разъединишь — и дрогнет.

Гомер, ты был слепцом.

Ночь — на буграх надбровных.

Ночь — твой рапсодов плащ,

Ночь — на очах — завесой.

Разъединил ли б зрящ

Елену с Ахиллесом?

Елена. Ахиллес.

Звук назови, созвучней.

Да, хаосу вразрез

Построен на созвучьях

Мир, и, разъединен,

Мстит (на согласьях строен!)

Неверностями жен

Мстит — и горящей Троей!

Рапсод, ты был слепцом:

Клад рассорил, как рухлядь.

Есть рифмы — в мире том

Подобранные. Рухнет

Сей — разведешь. Что нужд

В рифме? Елена, старься!

…Ахеи лучший муж!

Сладостнейшая Спарты!

Лишь шорохом древес

Миртовых, сном кифары:

«Елена: Ахиллес:

Разрозненная пара»!

30 июня 1924

2

Не суждено, чтобы сильный с сильным

Соединились бы в мире сем.

Так разминулись Зигфрид с Брунгильдой,

Брачное дело решив мечом.

В братственной ненависти союзной

— Буйволами! — на скалу — скала.

С брачного ложа ушел, неузнан,

И неопознанною — спала.

Порознь! — даже на ложе брачном —

Порознь! — даже сцепясь в кулак —

Порознь! — на языке двузначном —

Поздно и порознь — вот наш брак!

Но и постарше еще обида

Есть: амазонку подмяв как лев —

Так разминулися: сын Фетиды

С дщерью Аресовой: Ахиллес

С Пенфезилеей.

О вспомни — снизу

Взгляд ее! сбитого седока

Взгляд! не с Олимпа уже, — из жижи

Взгляд ее — все ж еще свысока!

Что ж из того, что отсель одна в нем

Ревность: женою урвать у тьмы.

Не суждено, чтобы равный — с равным…

………………………………………………

Так разминовываемся — мы.

3 июля 1924

3

В мире, где всяк

Сгорблен и взмылен,

Знаю — один

Мне равносилен.

В мире, где столь

Многого хощем,

Знаю — один

Мне равномощен.

В мире, где все —

Плесень и плющ,

Знаю: один

Ты — равносущ

Мне.

3 июля 1924

Попытка ревности

Как живется вам с другою? —

Проще ведь? — Удар весла! —

Линией береговою

Скоро ль память отошла

Обо мне, плавучем острове

(Пo небу — не по водам!)?

Души, души! — быть вам сестрами,

Не любовницами — вам!

Как живется вам с простою

Женщиною? Без божеств?

Государыню с престола

Свергши (с оного сошед),

Как живется вам — хлопочется —

Ежится? Встается — как?

С пошлиной бессмертной пошлости

Как справляетесь, бедняк?

«Судорог да перебоев —

Хватит! Дом себе найму».

Как живется вам с любою —

Избранному моему!

Свойственнее и съедобнее —

Снедь? Приестся — не пеняй…

Как живется вам с подобием —

Вам, поправшему Синай!

Как живется вам с чужою,

Здешнею? Ребром — люба?

Стыд Зевесовой вожжою

Не охлестывает лба?

Как живется вам — здоровится —

Можется? Поется — как?

С язвою бессмертной совести

Как справляетесь, бедняк?

Как живется вам с товаром

Рыночным? Оброк — крутой?

После мраморов Каррары

Как живется вам с трухой

Гипсовой? (Из глыбы высечен

Бог — и начисто разбит!)

Как живется вам с сто-тысячной —

Вам, познавшему Лилит!

Рыночною новизною

Сыты ли? К волшбам остыв,

Как живется вам с земною

Женщиною, без шестых

Чувств?

Ну, за голову: счастливы?

Нет? В провале без глубин —

Как живется, милый? Тяжче ли,

Так же ли, как мне с другим?

19 ноября 1924

Сон

1

Врылась, забылась — и вот как с тысяче —

футовой лестницы без перил.

С хищностью следователя и сыщика

Все мои тайны — сон перерыл.

Сопки — казалось бы, прочно замерли —

Не доверяйте смертям страстей!

Зорко — как следователь по камере

Сердца — расхаживает Морфей.

Вы! собирательное убожество!

Не обрывающиеся с крыш!

Знали бы, как на перинах лёжачи

Преображаешься и паришь!

Рухаешь! Как скорлупою треснувшей —

Жизнь с ее грузом мужей и жен.

Зорко как летчик над вражьей местностью

Спящею — над душою сон.

Тело, что все свои двери заперло —

Тщетно! — уж ядра поют вдоль жил.

С точностью сбирра и оператора

Все мои раны — сон перерыл!

Вскрыта! ни щелки в райке, под куполом,

Где бы укрыться от вещих глаз

Собственных. Духовником подкупленным

Все мои тайны — сон перетряс!

24 ноября 1924

2

В мозгу ухаб пролёжан, —

Три века до весны!

В постель иду, как в ложу:

Затем, чтоб видеть сны:

Сновидеть: рай Данилов

Зреть и Ахиллов шлем

Священный, — стен не видеть!

В постель иду — затем.

Разведены с Мартыном

Задекою — не все!

Не доверяй перинам:

С сугробами в родстве!

Занежат, — лести женской

Пух, рук и ног захват.

Как женщина младенца

Трехдневного заспят.

Спать! Потолок как короб

Снять! Синевой запить!

В постель иду как в прорубь:

Вас, — не себя топить!

Заокеанских тропик

Прель, Индостана — ил…

В постель иду как в пропасть:

Перины — без перил!

26 ноября 1924

Приметы

Точно гору несла в подоле —

Всего тела боль!

Я любовь узнаю по боли

Всего тела вдоль.

Точно поле во мне разъяли

Для любой грозы.

Я любовь узнаю по дали

Всех и вся вблизи.

Точно нору во мне прорыли

До основ, где смоль.

Я любовь узнаю по жиле,

Всего тела вдоль

Стонущей. Сквозняком как гривой

Овеваясь, гунн:

Я любовь узнаю по срыву

Самых верных струн

Горловых, — горловых ущелий

Ржавь, живая соль.

Я любовь узнаю по щели,

Нет! — по трели

Всего тела вдоль!

29 ноября 1924

Жизни

1

Не возьмешь моего румянца —

Сильного — как разливы рек!

Ты охотник, но я не дамся,

Ты погоня, но я есмь бег.

Не возьмешь мою душу живу!

Так, на полном скаку погонь —

Пригибающийся — и жилу

Перекусывающий конь

Аравийский.

27 декабря 1924

2

Не возьмешь мою душу живу,

Не дающуюся как пух.

Жизнь, ты часто рифмуешь с: лживо, —

Безошибочен певчий слух!

Не задумана старожилом!

Отпусти к берегам чужим!

Жизнь, ты явно рифмуешь с жиром:

Жизнь: держи его! жизнь: нажим.

Жестоки у ножных костяшек

Кольца, в кость проникает ржа!

Жизнь: ножи, на которых пляшет

Любящая.

— Заждалась ножа!

28 декабря 1924

«…»

Жив, а не умер

Демон во мне!

В теле как в трюме,

В себе как в тюрьме.

Мир — это стены.

Выход — топор.

(«Мир — это сцена»,

Лепечет актер).

И не слукавил,

Шут колченогий.

В теле — как в славе.

В теле — как в тоге.

Многие лета!

Жив — дорожи!

(Только поэты

В кости — как во лжи!)

Нет, не гулять нам,

Певчая братья,

В теле как в ватном

Отчем халате.

Лучшего стоим.

Чахнем в тепле.

В теле — как в стойле.

В себе — как в котле.

Бренных не копим

Великолепий.

В теле — как в топи,

В теле — как в склепе,

В теле — как в крайней

Ссылке. — Зачах!

В теле — как в тайне,

В висках — как в тисках

Маски железной.

5 января 1925

«Что, Муза моя! Жива ли еще?…»

Что, Муза моя! Жива ли еще?

Так узник стучит к товарищу

В слух, в ямку, перстом продолбленную

— Что Муза моя? Надолго ли ей?

Соседки, сердцами спутанные.

Тюремное перестукиванье.

Что Муза моя? Жива ли еще?

Глазами не знать желающими,

Усмешкою правду кроющими,

Соседскими, справа-коечными

— Что, братец? Часочек выиграли?

Больничное перемигиванье.

Эх, дело мое! Эх, марлевое!

Так небо боев над Армиями,

Зарницами вкось исчерканное,

Ресничное пересверкиванье.

В воронке дымка рассеянного —

Солдатское пересмеиванье.

Ну, Муза моя! Хоть рифму еще!

Щекой — Илионом вспыхнувшею

К щеке: «Не крушись! Расковывает

Смерть — узы мои! До скорого ведь?»

Предсмертного ложа свадебного —

Последнее перетрагиванье.

15 января 1925

«Рас-стояние: версты, мили…»

Рас-стояние: версты, мили…

Нас рас-ставили, рас-садили,

Чтобы тихо себя вели

По двум разным концам земли.

Рас-стояние: версты, дали…

Нас расклеили, распаяли,

В две руки развели, распяв,

И не знали, что это — сплав

Вдохновений и сухожилий…

Не рассорили — рассорили,

Расслоили…

Стена да ров.

Расселили нас как орлов —

Заговорщиков: версты, дали…

Не расстроили — растеряли.

По трущобам земных широт

Рассовали нас как сирот.

Который уж, ну который — март?!

Разбили нас — как колоду карт!

24 марта 1925

«Русской ржи от меня поклон…»

Русской ржи от меня поклон,

Ниве, где баба застится,

Друг! Дожди за моим окном,

Беды и блажи на сердце…

Ты, в погудке дождей и бед

То ж, что Гомер — в гекзаметре,

Дай мне руку — на весь тот свет!

Здесь — мои обе заняты.

Прага, 7 мая 1925

«Слава падает так, как слива…»

Слава падает так, как слива:

На голову, в подол.

Быть красивой и быть счастливой!

(А не плохой глагол —

Быть? Без всякого приставного —

Быть и точка. За ней простор.)

Слава падает так, как слово

Милости на топор

Плахи, или же как на плиты

Храма — полдень сухим дождем.

Быть счастливой и знаменитой?

Меньшего обождем

Часа. Или же так, как целый

Рим — на розовые кусты.

— Слава! — Я тебя не хотела:

Я б тебя не сумела нести.

17 мая 1925

«Брат по песенной беде…»

Брат по песенной беде —

Я завидую тебе.

Пусть хоть так она исполнится

— Помереть в отдельной комнате! —

Скольких лет моих? лет ста?

Каждодневная мечта.

И не жалость: мало жил,

И не горечь: мало дал.

Много жил — кто в наши жил

Дни: все дал — кто песню дал.

Жить (конечно, не новей

Смерти!) жилам вопреки.

Для чего-нибудь да есть

Потолочные крюки.

Начало января 1926

Маяковскому

1

Чтобы край земной не вымер

Без отчаянных дядей,

Будь, младенец, Володимир:

Целым миром володей!

2

Литературная — не в ней

Суть, а вот — кровь пролейте!

Выходит каждые семь дней.

Ушедший — раз в столетье

Приходит. Сбит передовой

Боец. Каких, столица,

Еще тебе вестей, какой

Еще — передовицы?

Ведь это, милые, у нас,

Черновец — милюковцу:

«Владимир Маяковский? Да-с.

Бас, говорят, и в кофте

Ходил»…

Эх, кровь-твоя-кровца!

Как с новью примириться,

Раз первого ее бойца

Кровь — на второй странице

(Известий).

3

«В гробу, в обыкновенном темном костюме, в устойчивых, грубых ботинках, подбитых железом, лежит величайший поэт революции».

(«Однодневная газета», 24 апреля 1930 г.)

«В сапогах, подкованных железом…»

В сапогах, подкованных железом,

В сапогах, в которых гору брал —

Никаким обходом, ни объездом

Не доставшийся бы перевал —

Израсходованных до сиянья

За двадцатилетний перегон.

Гору пролетарского Синая,

На котором праводатель — он.

В сапогах — двустопная жилплощадь,

Чтоб не вмешивался жилотдел —

В сапогах, в которых, понаморщась,

Гору нес — и брал — и клял — и пел —

В сапогах и до и без отказу

По невспаханностям Октября,

В сапогах — почти что водолаза:

Пехотинца, чище ж говоря:

В сапогах великого похода,

На донбассовских, небось, гвоздях,

Гору горя своего народа

Стапятидесяти (Госиздат)

Миллионного… — В котором роде

Своего, когда который год:

«Ничего-де своего в заводе!»

Всех народов горя гору — вот.

Так вот в этих — про его Роллс-Ройсы

Говорок еще не приутих —

Мертвый пионерам крикнул: Стройся!

В сапогах — свидетельствующих.

4

Любовная лодка разбилась о быт

И полушки не поставишь

На такого главаря.

Лодка-то твоя, товарищ,

Из какого словаря?

В лодке, да еще в любовной,

Запрокинуться — скандал!

Разин — чем тебе не ровня? —

Лучше с бытом совладал.

Эко новшество — лекарство,

Хлещущее, что твой кран!

Парень, не по-пролетарски

Действуешь — а что твой пан!

Стоило ж в богов и в матку

Нас, чтоб — кровь, а не рассвет! —

Класса белую подкладку

Выворотить напослед.

Вроде юнкера, на Тоске

Выстрелившего — с тоски!

Парень! не по-маяковски

Действуешь: по-шаховски.

Фуражечку б на бровишки

И — прощай моя джаным!

Правнуком своим проживши,

Кончил — прадедом своим.

То-то же, как на поверку

Выйдем — стыд тебя заест:

Совето-российский Вертер.

Дворяно-российский жест.

Только раньше — в околодок,

Нынче ж…

— Враг ты мой родной!

Никаких любовных лодок

Новых — нету под луной.

5

Выстрел — в самую душу,

Как только что по врагам.

Богоборцем разрушен

Сегодня последний храм.

Еще раз не осекся,

И, в точку попав — усоп.

Было стало быть сердце,

Коль выстрелу следом — стоп.

(Зарубежье, встречаясь:

«Ну, казус! Какой фугас!

Значит — тоже сердца есть?

И с той же, что и у нас?»)

Выстрел — в самую точку,

Как в ярмарочную цель.

(Часто — левую мочку

Отбривши — с женой в постель.)

Молодец! Не прошибся!

А женщины ради — что ж!

И Елену паршивкой

— Подумавши — назовешь.

Лишь одним, зато знатно,

Нас лефовец удивил:

Только вправо и знавший

Палить-то, а тут — слевил.

Кабы в правую — свёрк бы

Ланцетик — и здрав ваш шеф.

Выстрел в левую створку:

Ну в самый-те Центропев!

6

Зерна огненного цвета

Брошу на ладонь,

Чтоб предстал он

в бездне света

Красный как огонь.

Советским вельможей,

При полном Синоде…

— Здорово, Сережа!

— Здорово, Володя!

Умаялся? — Малость.

— По общим? — По личным.

— Стрелялось? — Привычно.

— Горелось? — Отлично.

— Так стало быть пожил?

— Пасс в нек’тором роде.

…Негоже, Сережа!

…Негоже, Володя!

А помнишь, как матом

Во весь свой эстрадный

Басище — меня-то

Обкладывал? — Ладно

Уж… — Вот-те и шлюпка

Любовная лодка!

Ужель из-за юбки?

— Хужей из-за водки.

Опухшая рожа.

С тех пор и на взводе?

Негоже, Сережа.

— Негоже, Володя.

А впрочем — не бритва —

Сработано чисто.

Так стало быть бита

Картишка? — Сочится.

— Приложь подорожник.

— Хорош и коллодий.

Приложим, Сережа?

— Приложим, Володя.

А что на Рассее —

На матушке? — То есть

Где? — В Эсэсэсэре

Что нового? — Строят.

Родители — родят,

Вредители — точут.

Издатели — водят,

Писатели — строчут.

Мост новый заложен,

Да смыт половодьем.

Все то же, Сережа!

— Все то же, Володя.

А певчая стая?

— Народ, знаешь, тертый!

Нам лавры сплетая,

У нас, как у мертвых,

Прут. Старую Росту

Да завтрашним лаком.

Да не обойдешься

С одним Пастернаком.

Хошь, руку приложим

На ихнем безводье?

Приложим, Сережа?

— Приложим, Володя!

Еще тебе кланяется…

— А что добрый

Наш Льсан Алексаныч?

— Вон — ангелом! — Федор

Кузьмич? — На канале:

По красные щеки

Пошел. — Гумилев Николай?

— На Востоке.

(В кровавой рогоже,

На полной подводе…)

— Все то же, Сережа!

— Все то же, Володя!

А коли все то же,

Володя, мил-друг мой —

Вновь руки наложим,

Володя, хоть рук — и —

Нет.

— Хотя и нету

Сережа, мил-брат мой,

Под царство и это

Подложим гранату!

И на раствороженном

Нами Восходе —

Заложим, Сережа!

— Заложим, Володя!

7

Много храмов разрушил,

А этот — ценней всего.

Упокой, Господи, душу

Усопшего врага твоего.

Савойя, август 1930

Лучина

До Эйфелевой — рукою

Подать! Подавай и лезь.

Но каждый из нас — такое

Зрел, зрит, говорю, и днесь,

Что скушным и некрасивым

Нам кажется <ваш> Париж.

«Россия моя, Россия,

Зачем так ярко горишь?»

Июнь 1931

Стихи к Пушкину

1

Бич жандармов, бог студентов,

Желчь мужей, услада жен,

Пушкин — в роли монумента?

Гостя каменного? — он,

Скалозубый, нагловзорый

Пушкин — в роли Командора?

Критик — ноя, нытик — вторя:

«Где же пушкинское (взрыд)

Чувство меры?» Чувство — моря

Позабыли — о гранит

Бьющегося? Тот, соленый

Пушкин — в роли лексикона?

Две ноги свои — погреться —

Вытянувший, и на стол

Вспрыгнувший при самодержце

Африканский самовол —

Наших прадедов умора —

Пушкин — в роли гувернера?

Черного не перекрасить

В белого — неисправим!

Недурен российский классик,

Небо Африки — своим

Знавший, невское — проклятым.

— Пушкин — в роли русопята?

Ох, брадатые авгуры!

Задал, задал бы вам бал

Тот, кто царскую цензуру

Только с дурой рифмовал,

А «Европы Вестник» — с…

Пушкин — в роли гробокопа?

К пушкинскому юбилею

Тоже речь произнесем:

Всех румяней и смуглее

До сих пор на свете всем,

Всех живучей и живее!

Пушкин — в роли мавзолея?

То-то к пушкинским избушкам

Лепитесь, что сами — хлам!

Как из душа! Как из пушки —

Пушкиным — по соловьям

Слова, соколам полета!

— Пушкин — в роли пулемета!

Уши лопнули от вопля:

«Перед Пушкиным во фрунт!»

А куда девали пёкло

Губ, куда девали — бунт

Пушкинский? уст окаянство?

Пушкин — в меру пушкиньянца!

Томики поставив в шкафчик —

Посмешаете ж его,

Беженство свое смешавши

С белым бешенством его!

Белокровье мозга, морга

Синь — с оскалом негра, горло

Кажущим…

Поскакал бы, Всадник Медный,

Он со всех копыт — назад.

Трусоват был Ваня бедный,

Ну, а он — не трусоват.

Сей, глядевший во все страны —

В роли собственной Татьяны?

Что вы делаете, карлы,

Этот — голубей олив —

Самый вольный, самый крайний

Лоб — навеки заклеймив

Низостию двуединой

Золота и середины?

«Пушкин — тога, Пушкин — схима,

Пушкин — мера, Пушкин — грань…»

Пушкин, Пушкин, Пушкин — имя

Благородное — как брань

Площадную — попугаи.

— Пушкин? Очень испугали!

1931

2

Петр и Пушкин

Не флотом, не потом, не задом

В заплатах, не Шведом у ног,

Не ростом — из всякого ряду,

Не сносом — всего, чему срок,

Не лотом, не ботом, не пивом

Немецким сквозь кнастеров дым,

И даже и не Петро-дивом

Своим (Петро-делом своим!).

И большего было бы мало

(Бог дал, человек не обузь!) —

Когда б не привез Ганнибала —

Арапа на белую Русь.

Сего афричонка в науку

Взяв, всем россиянам носы

Утер и наставил, — от внука —

то негрского — свет на Руси!

Уж он бы вертлявого — в струнку

Не стал бы! — «На волю? Изволь!

Такой же ты камерный юнкер,

Как я — машкерадный король!»

Поняв, что ни пеной, ни пемзой —

Той Африки, — царь-грамотей

Решил бы: «Отныне я — цензор

Твоих африканских страстей».

И дав бы ему по загривку

Курчавому (стричь — не остричь!):

«Иди-ка, сынок, на побывку

В свою африканскую дичь!

Плыви — ни об чем не печалься!

Чай, есть в паруса кому дуть!

Соскучишься — так ворочайся,

А нет — хошь и дверь позабудь!

Приказ: ледяные туманы

Покинув — за пядию пядь

Обследовать жаркие страны

И виршами нам описать».

И мимо наставленной свиты,

Отставленной — прямо на склад,

Гигант, отпустивши пииту,

Помчал — по земле или над?

Сей не по снегам смуглолицый

Российским — снегов Измаил!

Уж он бы заморскую птицу

Архивами не заморил!

Сей, не по кровям торопливый

Славянским, сей тоже — метис!

Уж ты б у него по архивам

Отечественным не закис!

Уж он бы с тобою — поладил!

За непринужденный поклон

Разжалованный — Николаем,

Пожалованный бы — Петром!

Уж он бы жандармского сыска

Не крыл бы «отечеством чувств»!

Уж он бы тебе — василиска

Взгляд! — не замораживал уст.

Уж он бы полтавских не комкал

Концов, не тупил бы пера.

За что недостойным потомком —

Подонком — опенком Петра

Был сослан в румынскую область,

Да ею б — пожалован был

Сим — так ненавидевшим робость

Мужскую, — что сына убил

Сробевшего. — «Эта мякина —

Я? — Вот и роди! и расти!»

Был негр ему истинным сыном,

Так истинным правнуком — ты

Останешься. Заговор равных.

И вот не спросясь повитух

Гигантова крестника правнук

Петров унаследовал дух.

И шаг, и светлейший из светлых

Взгляд, коим поныне светла…

Последний — посмертный —

бессмертный

Подарок России — Петра.

2 июля 1931

3

(Станок)

Вся его наука —

Мощь. Светло — гляжу:

Пушкинскую руку

Жму, а не лижу.

Прадеду — товарка:

В той же мастерской!

Каждая помарка —

Как своей рукой.

Вольному — под стопки?

Мне, в котле чудес

Сём — открытой скобки

Ведающей — вес,

Мнящейся описки —

Смысл, короче — всё.

Ибо нету сыска

Пуще, чем родство!

Пелось как — поется

И поныне — так.

Знаем, как «дается»!

Над тобой, «пустяк»,

Знаем — как потелось!

От тебя, мазок,

Знаю — как хотелось

В лес — на бал — в возок…

И как — спать хотелось!

Над цветком любви —

Знаю, как скрипелось

Негрскими зубьми!

Перья на востроты —

Знаю, как чинил!

Пальцы не просохли

От его чернил!

А зато — меж талых

Свеч, картежных сеч —

Знаю — как стрясалось!

От зеркал, от плеч

Голых, от бокалов

Битых на полу —

Знаю, как бежалось

К голому столу!

В битву без злодейства:

Самого — с самим!

— Пушкиным не бейте!

Ибо бью вас — им!

1931

4

Преодоленье

Косности русской —

Пушкинский гений?

Пушкинский мускул

На кашалотьей

Туше судьбы —

Мускул полета,

Бега,

Борьбы.

С утренней негой

Бившийся — бодро!

Ровного бега,

Долгого хода —

Мускул. Побегов

Мускул степных,

Шлюпки, что к брегу

Тщится сквозь вихрь.

Не онедужен

Русскою кровью —

О, не верблюжья

И не воловья

Жила (усердство

Из-под ремня!) —

Конского сердца

Мышца — моя!

Больше балласту —

Краше осанка!

Мускул гимнаста

И арестанта,

Что на канате

Собственных жил

Из каземата —

Соколом взмыл!

Пушкин — с монаршьих

Рук руководством

Бившийся так же

Насмерть — как бьется

(Мощь — прибывала,

Сила — росла)

С мускулом вала

Мускул весла.

Кто-то, на фуру

Несший: «Атлета

Мускулатура,

А не поэта!»

То — серафима

Сила — была:

Несокрушимый

Мускул — крыла.

10 июля 1931

Поэт и царь

1 (5)

Потусторонним

Залом царей.

— А непреклонный

Мраморный сей?

Столь величавый

В золоте барм.

— Пушкинской славы

Жалкий жандарм.

Автора — хаял,

Рукопись — стриг.

Польского края —

Зверский мясник.

Зорче вглядися!

Не забывай:

Певцоубийца

Царь Николай

Первый.

2 (6)

Нет, бил барабан перед смутным полком,

Когда мы вождя хоронили:

То зубы царёвы над мертвым певцом

Почетную дробь выводили.

Такой уж почет, что ближайшим друзьям —

Нет места. В изглавьи, в изножьи,

И справа, и слева — ручищи по швам —

Жандармские груди и рожи.

Не диво ли — и на тишайшем из лож

Пребыть поднадзорным мальчишкой?

На что-то, на что-то, на что-то похож

Почет сей, почетно — да слишком!

Гляди, мол, страна, как, молве вопреки,

Монарх о поэте печется!

Почетно — почетно — почетно — архи —

Почетно, — почетно — до черту!

Кого ж это так — точно воры вора

Пристреленного — выносили?

Изменника? Нет. С проходного двора —

Умнейшего мужа России.

Мёдон, 19 июля 1931

7

Народоправству, свалившему трон,

Не упразднившему — третья:

Не поручать палачам похорон —

Жертв, цензорам — погребенья

Пушкиных. В непредуказанный срок,

В предотвращение смуты,

Не увозить под великий шумок

По воровскому маршруту —

Не обрекать на последний мрак,

Полную глухонемость —

Тела, обкарнанного и так

Ножницами — в поэмах.

Июль 1931

«Вскрыла жилы: неостановимо…»

Вскрыла жилы: неостановимо,

Невосстановимо хлещет жизнь.

Подставляйте миски и тарелки!

Всякая тарелка будет — мелкой,

Миска — плоской.

Через край — и мимо —

В землю черную, питать тростник.

Невозвратно, неостановимо,

Невосстановимо хлещет стих.

6 января 1934

«Тоска по родине! Давно…»

Тоска по родине! Давно

Разоблаченная морока!

Мне совершенно все равно —

Где совершенно одинокой

Быть, по каким камням домой

Брести с кошелкою базарной

В дом, и не знающий, что — мой,

Как госпиталь или казарма.

Мне все равно, каких среди

Лиц ощетиниваться пленным

Львом, из какой людской среды

Быть вытесненной — непременно —

В себя, в единоличье чувств.

Камчатским медведем без льдины

Где не ужиться (и не тщусь!),

Где унижаться — мне едино.

Не обольщусь и языком

Родным, его призывом млечным.

Мне безразлично — на каком

Непонимаемой быть встречным!

(Читателем, газетных тонн

Глотателем, доильцем сплетен…)

Двадцатого столетья — он,

А я — до всякого столетья!

Остолбеневши, как бревно,

Оставшееся от аллеи,

Мне все — равны, мне все — равно,

И, может быть, всего равнее —

Роднее бывшее — всего.

Все признаки с меня, все меты,

Все даты — как рукой сняло:

Душа, родившаяся — где-то.

Так край меня не уберег

Мой, что и самый зоркий сыщик

Вдоль всей души, всей — поперек!

Родимого пятна не сыщет!

Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст,

И все — равно, и все — едино.

Но если по дороге — куст

Встает, особенно — рябина…

3 мая 1934

«А Бог с вами!..»

А Бог с вами!

Будьте овцами!

Ходите стадами, стаями

Без меты, без мысли собственной

Вслед Гитлеру или Сталину

Являйте из тел распластанных

Звезду или свасты крюки.

23 июня 1934

Куст

1

Что нужно кусту от меня?

Не речи ж! Не доли собачьей

Моей человечьей, кляня

Которую — голову прячу

В него же (седей — день от дня!).

Сей мощи, и плещи, и гуще —

Что нужно кусту — от меня?

Имущему — от неимущей!

А нужно! иначе б не шел

Мне в очи, и в мысли, и в уши.

Не нужно б — тогда бы не цвел

Мне прямо в разверзтую душу,

Что только кустом не пуста:

Окном моим всех захолустий!

Что, полная чаша куста,

Находишь на сем — месте пусте?

Эолова арфа куста!

Чего не видал (на ветвях

Твоих — хоть бы лист одинаков!)

В моих преткновения пнях,

Сплошных препинания знаках?

Чего не слыхал (на ветвях

Молва не рождается в муках!)

В моих преткновения пнях,

Сплошных препинания звуках?

Да вот и сейчас, словарю

Предавши бессмертную силу —

Да разве я то говорю,

Что знала, — пока не раскрыла

Рта, знала еще на черте

Губ, той — за которой осколки…

И снова, во всей полноте,

Знать буду — как только умолкну.

2

А мне от куста — не шуми

Минуточку, мир человечий! —

А мне от куста — тишины:

Той — между молчаньем и речью,

Той — можешь ничем, можешь — всем

Назвать: глубока, неизбывна.

Невнятности! наших поэм

Посмертных — невнятицы дивной.

Невнятицы старых садов,

Невнятицы музыки новой,

Невнятицы первых слогов,

Невнятицы Фауста Второго.

Той — до всего, после всего.

Гул множеств, идущих на форум.

Ну — шума ушного того,

Всё соединилось — в котором.

Как будто бы все кувшины

Востока — на знойное всхолмье.

Такой от куста — тишины,

Полнее не выразишь: полной.

Около 20 августа 1934

«О поэте не подумал…»

О поэте не подумал

Век — и мне не до него.

Бог с ним, с громом, Бог с ним, с шумом

Времени не моего!

Если веку не до предков —

Не до правнуков мне: стад.

Век мой — яд мой, век мой — вред мой,

Век мой — враг мой, век мой — ад.

Сентябрь 1934

«Уединение: уйди…»

Уединение: уйди

В себя, как прадеды в феоды.

Уединение: в груди

Ищи и находи свободу.

Чтоб ни души, чтоб ни ноги —

На свете нет такого саду

Уединению. В груди

Ищи и находи прохладу.

Кто победил на площади —

Про то не думай и не ведай.

В уединении груди

Справляй и погребай победу.

Уединение в груди.

Уединение: уйди,

Жизнь!

Сентябрь 1934

«Есть счастливцы и счастливицы…»

Есть счастливцы и счастливицы,

Петь не могущие. Им —

Слезы лить! Как сладко вылиться

Горю — ливнем проливным!

Чтоб под камнем что-то дрогнуло.

Мне ж — призвание как плеть —

Меж стенания надгробного

Долг повелевает — петь.

Пел же над другом своим Давид,

Хоть пополам расколот!

Если б Орфей не сошел в Аид

Сам, а послал бы голос

Свой, только голос послал во тьму,

Сам у порога лишним

Встав, — Эвридика бы по нему

Как по канату вышла…

Как по канату и как на свет,

Слепо и без возврата.

Ибо раз голос тебе, поэт,

Дан, остальное — взято.

Январь 1935

Из цикла «Надгробие»

1

«Иду на несколько минут…»

В работе (хаосом зовут

Бездельники) оставив стол,

Отставив стул — куда ушел?

Опрашиваю весь Париж.

Ведь в сказках лишь да в красках лишь

Возносятся на небеса!

Твоя душа — куда ушла?

В шкафу — двустворчатом, как храм, —

Гляди: все книги по местам,

В строке — все буквы налицо.

Твое лицо — куда ушло?

Твое лицо,

Твое тепло,

Твое плечо —

Куда ушло?

3 января 1935

2

Напрасно глазом — как гвоздем,

Пронизываю чернозем:

В сознании — верней гвоздя:

Здесь нет тебя — и нет тебя.

Напрасно в ока оборот

Обшариваю небосвод:

— Дождь! дождевой воды бадья.

Там нет тебя — и нет тебя.

Нет, некоторое из двух:

Кость слишком — кость, дух слишком — дух.

Где — ты? где — тот? где — сам? где — весь?

Там — слишком там, здесь — слишком здесь.

Не подменю тебя песком

И паром. Взявшего — родством

За труп и призрак не отдам.

Здесь — слишком здесь, там — слишком там.

Не ты — не ты — не ты — не ты.

Что бы ни пели нам попы,

Что смерть есть жизнь и жизнь есть смерть, —

Бог — слишком Бог, червь — слишком червь.

На труп и призрак — неделим!

Не отдадим тебя за дым

Кадил,

Цветы

Могил.

И если где-нибудь ты есть —

Так — в нас. И лучшая вам честь.

Ушедшие — презреть раскол:

Совсем ушел. Со всем — ушел.

5–7 января 1935

3

За то, что некогда, юн и смел,

Не дал мне заживо сгнить меж тел

Бездушных, замертво пасть меж стен —

Не дам тебе — умереть совсем!

За то, что за руку, свеж и чист,

На волю вывел, весенний лист —

Вязанками приносил мне в дом! —

Не дам тебе — порасти быльем!

За то, что первых моих седин

Сыновней гордостью встретил — чин,

Ребячьей радостью встретил — страх, —

Не дам тебе — поседеть в сердцах!

7–8 января 1935

ICI — Haut[5]

(Памяти Максимилиана Волошина)

1

Товарищи, как нравится

Вам в проходном дворе

Всеравенства — перст главенства:

— Заройте на горе!

В век: «распевай, как хочется

Нам — либо упраздним»,

В век скопищ — одиночества:

«Хочу лежать один» —

Вздох…

17 октября 1932

2

Ветхозаветная тишина,

Сирой полыни крестик.

Похоронили поэта на

Самом высоком месте.

Так, даже в смерти своей — подъем

Он даровал несущим.

Стало быть, именно на своем

Месте, ему присущем.

Выше которого только вздох,

Мой из моей неволи.

Выше которого — только Бог!

Бог — и ни вещи боле.

Всечеловека среди высот

Вечных при каждом строе.

Как подобает поэту — под

Небом и над землею.

После России, где меньше он

Был, чем последний смазчик —

Первым в ряду — всех из ряда вон

Равенства — выходящих:

В гор ряду, в зорь ряду, в гнезд ряду,

Орльих, по всем утесам.

На пятьдесят, хоть, восьмом году —

Стал рядовым, был способ!

Уединенный вошедший в круг —

Горе? нет, радость в доме!

На сорок верст высоты вокруг —

Солнечного да кроме

Лунного — ни одного лица,

Ибо соседей — нету.

Место откуплено до конца

Памяти — и планеты.

3

В стране, которая — одна

Из всех звалась Господней,

Теперь меняют имена

Всяк, как ему сегодня

На ум или не-ум (потом

Решим!) взбредет. «Леонтьем

Крещеный — просит о таком —

то прозвище». — Извольте!

А впрочем — что ему с холма,

Как звать такую малость?

Я гору знаю, что сама

Переименовалась.

Среди казарм, и шахт, и школ

Чтобы душа не билась —

Я гору знаю, что в престол

Души преобразилась.

В котлов и общего котла,

Всеобщей котловины

Век — гору знаю, что светла

Тем, что на ней единый

Спит — на отвесном пустыре

Над уровнем движенья.

Преображенье на горе?

Горы — преображенье!

Гора, как все была: стара,

Меж прочих не отметишь.

Днесь Вечной Памяти Гора,

Доколе солнце светит —

Вожатому — душ, а не масс!

Не двести лет, не двадцать,

Гора та — как бы ни звалась —

До веку будет зваться

Волошинской.

23 октября 1932

4

— «Переименовать!» Приказ —

Одно, народный глас — другое.

Так, погребенья через час,

Пошла «Волошинской горою»

Гора, названье Янычар

Носившая — четыре века.

А у почтительных татар:

— Гора Большого Человека.

22 мая 1935

5

Над вороным утесом —

Белой зари рукав.

Ногу — уже с заносом

Бега — с трудом вкопав

В землю, смеясь, что первой

Встала, в зари венце —

Макс! мне было — так верно

Ждать на твоем крыльце!

Позже, отвесным полднем,

Под колокольцы коз,

С всхолмья да на восхолмье,

С глыбы да на утес —

По трехсаженным креслам:

Тронам иных эпох —

Макс, мне было — так лестно

Лезть за тобою — Бог

Знает куда! Да, виды

Видящим — путь скалист.

С глыбы на пирамиду,

С рыбы — на обелиск…

Ну, а потом, на плоской

Вышке — орлы вокруг —

Макс, мне было — так просто

Есть у тебя из рук,

Божьих или медвежьих,

Опережавших «дай»,

Рук неизменно-брежных,

За воспаленный край

Раны умевших браться

В веры сплошном луче.

Макс, мне было так братски

Спать на твоем плече!

(Горы… Себе на горе

Видится мне одно

Место: с него два моря

Были видны по дно

Бездны… два моря сразу!

Дщери иной поры,

Кто вам свои два глаза

Преподнесет с горы?)

…Только теперь, в подполье,

Вижу, когда потух

Свет — до чего мне вольно

Было в охвате двух

Рук твоих… В первых встречных

Царстве — и сам суди,

Макс, до чего мне вечно

Было в твоей груди!

Пусть ни единой травки,

Площе, чем на столе —

Макс, мне будет — так мягко

Спать на твоей скале!

28 октября 1932

Кламар

«Двух станов не боец…»

«Двух станов не боец,

А только гость случайный…»

Двух станов не боец, а — если гость

случайный —

То гость — как в глотке кость, гость —

как в подметке гвоздь.

Была мне голова дана — по ней стучали

В два молота: одних — корысть

и прочих — злость.

Вы с этой головы — к создателеву чуду

Терпение мое, рабочее, прибавь —

Вы с этой головы — что требовали? — Блуда!

Дивяся на ответ упорный: обезглавь.

Вы с этой головы, уравненной — как гряды

Гор, вписанный в вершин

божественный чертеж,

Вы с этой головы — что требовали? — Ряда!

Дивяся на ответ (безмолвный): обезножь.

Вы с этой головы, настроенной — как лира:

На самый высший лад: лирический…

— Нет, стой!

Два строя: Домострой (— и Днепрострой —

на выбор!)

Дивяся на ответ безумный: — Лиры —

строй.

Вы с этой головы, с лба — серого гранита,

Вы требовали: нас — люби, тех — ненавидь!

Не все ли ей равно — с какого боку битой,

С какого профиля души — глушимой быть?

Бывают времена, когда голов — не надо.

Но слово низводить — до свеклы кормовой —

Честнее с головой Орфеевой — менады!

Иродиада с Иоанна головой!

— Ты царь: живи один… — Но у царей —

наложниц

Минута. Бог — один. Тот, в пустоте небес.

Двух станов не боец: судья — истец —

заложник —

Двух — противубоец. Дух — противубоец.

25 октября 1935

Ванв

6

Наконец-то встретила

Надобного — мне:

У кого-то смертная

Надоба — во мне.

Что для ока — радуга,

Злаку — чернозем —

Человеку — надоба

Человека — в нем.

Мне дождя, и радуги,

И руки — нужней

Человека надоба

Рук — в руке моей.

Это — шире Ладоги

И горы верней —

Человека надоба

Ран — в руке моей.

И за то, что с язвою

Мне принес ладонь —

Эту руку — сразу бы

За тебя в огонь!

11 сентября 1936

(7)

В мыслях об ином, инаком,

И ненайденном, как клад,

Шаг за шагом, мак за маком —

Обезглавила весь сад.

Так, когда-нибудь, в сухое

Лето, поля на краю,

Смерть рассеянной рукою

Снимет голову — мою.

5–6 сентября 1936

«В синее небо ширя глаза …»

В синее небо ширя глаза —

Как восклицаешь: — Будет гроза!

На проходимца вскинувши бровь —

Как восклицаешь: — Будет любовь!

Сквозь равнодушья серые мхи —

Так восклицаю: — Будут стихи!

1936

Стихи к Чехии

Сентябрь

1

Полон и просторен

Край. Одно лишь горе:

Нет у чехов — моря.

Стало чехам — море

Слез: не надо соли!

Запаслись на годы!

Триста лет неволи,

Двадцать лет свободы.

Не бездельной, птичьей —

Божьей, человечьей.

Двадцать лет величья,

Двадцать лет наречий

Всех — на мирном поле

Одного народа.

Триста лет неволи,

Двадцать лет свободы —

Всем. Огня и дома —

Всем. Игры, науки —

Всем. Труда — любому —

Лишь бы были руки.

На поле и в школе —

Глянь — какие всходы!

Триста лет неволи,

Двадцать лет свободы.

Подтвердите ж, гости

Чешские, все вместе:

Сеялось — всей горстью,

Строилось — всей честью.

Два десятилетья

(Да и то не целых!)

Как нигде на свете

Думалось и пелось.

Посерев от боли,

Стонут Влтавы воды:

— Триста лет неволи,

Двадцать лет свободы.

На орлиных скалах

Как орел рассевшись —

Что с тобою сталось,

Край мой, рай мой чешский?

Горы — откололи,

Оттянули — воды…

…Триста лет неволи,

Двадцать лет свободы.

В селах — счастье ткалось

Красным, синим, пестрым.

Что с тобою сталось,

Чешский лев двухвостый?

Лисы побороли

Леса воеводу!

Триста лет неволи,

Двадцать лет свободы!

Слушай каждым древом,

Лес, и слушай, Влтава!

Лев рифмует с гневом,

Ну, а Влтава — слава.

Лишь на час — не боле —

Вся твоя невзгода!

Через ночь неволи

Белый день свободы!

12 ноября 1938

2

Горы — турам поприще!

Черные леса,

Долы в воды смотрятся,

Горы — в небеса.

Край всего свободнее

И щедрей всего.

Эти горы — родина

Сына моего.

Долы — ланям пастбище,

Не смутить зверья —

Хата крышей застится,

А в лесу — ружья —

Сколько бы ни пройдено

Верст — ни одного.

Эти долы — родина

Сына моего.

Там растила сына я,

И текли — вода?

Дни? или гусиные

Белые стада?…

Празднует смородина

Лета рождество.

Эти хаты — родина

Сына моего.

Было то рождение

В мир — рожденьем в рай.

Бог, создав Богемию,

Молвил: «Славный край!

Все дары природные,

Все — до одного!

Пощедрее родины

Сына — Моего!»

Чешское подземие:

Брак ручьев и руд!

Бог, создав Богемию,

Молвил: «Добрый труд!»

Все было — безродного

Лишь ни одного

Не было на родине

Сына моего.

Прокляты — кто заняли

Тот смиренный рай

С зайцами и с ланями,

С перьями фазаньими…

Трекляты — кто продали,

Ввек не прощены! —

Вековую родину

Всех, — кто без страны!

Край мой, край мой, проданный

Весь живьем, с зверьем,

С чудо-огородами,

С горными породами,

С целыми народами,

В поле, без жилья,

Стонущими:

— Родина!

Родина моя!

Богова! Богемия!

Не лежи, как пласт!

Бог давал обеими —

И опять подаст!

В клятве — руку подняли

Все твои сыны —

Умереть за родину

Всех — кто без страны!

Между 12 и 19 ноября 1938

3

Есть на карте — место:

Взглянешь — кровь в лицо!

Бьется в муке крестной

Каждое сельцо.

Поделил — секирой

Пограничный шест.

Есть на теле мира

Язва: все проест!

От крыльца — до статных

Гор — до орльих гнезд —

В тысячи квадратных

Невозвратных верст —

Язва.

Лег на отдых —

Чех: живым зарыт.

Есть в груди народов

Рана: наш убит!

Только край тот назван

Братский — дождь из глаз!

Жир, аферу празднуй!

Славно удалась.

Жир, Иуду — чествуй!

Мы ж — в ком сердце — есть:

Есть на карте место

Пусто: наша честь.

19–22 ноября 1938

4

Один офицер

В Судетах, на лесной чешской границе, офицер с 20 солдатами, оставив солдат в лесу, вышел на дорогу и стал стрелять в подходящих немцев. Конец его неизвестен.

(Из сентябрьских газет 1938 г.)

Чешский лесок —

Самый лесной.

Год — девятьсот

Тридцать восьмой.

День и месяц? — вершины, эхом:

— День, как немцы входили к чехам!

Лес — красноват,

День — сине-сер.

Двадцать солдат,

Один офицер.

Крутолобый и круглолицый

Офицер стережет границу.

Лес мой, кругом,

Куст мой, кругом,

Дом мой, кругом,

Мой — этот дом.

Леса не сдам,

Дома не сдам,

Края не сдам,

Пяди не сдам!

Лиственный мрак.

Сердца испуг:

Прусский ли шаг?

Сердца ли стук?

Лес мой, прощай!

Век мой, прощай!

Край мой, прощай!

Мой — этот край!

Пусть целый край

К вражьим ногам!

Я — под ногой —

Камня не сдам!

Топот сапог.

— Немцы! — листок.

Грохот желез.

— Немцы! — весь лес.

— Немцы! — раскат

Гор и пещер.

Бросил солдат

Один — офицер.

Из лесочку — живым манером

На громаду — да с револьвером!

Выстрела треск.

Треснул — весь лес!

Лес: рукоплеск!

Весь — рукоплеск!

Пока пулями в немца хлещет,

Целый лес ему рукоплещет!

Кленом, сосной,

Хвоей, листвой,

Всею сплошной

Чащей лесной —

Понесена

Добрая весть,

Что — спасена

Чешская честь!

Значит — страна

Так не сдана,

Значит — война

Все же — была!

— Край мой, виват!

— Выкуси, герр!

…Двадцать солдат.

Один офицер.

Октябрь 1938 — 17 апреля 1939

<5>

Родина радия

Можно ль, чтоб века

Бич слепоок

Родину света

Взял под сапог?

Взглянь на те горы!

В этих горах —

Лучшее найдено:

Родина — радия.

Странник, всем взором

Глаз и души

Взглянь на те горы!

В сердце впиши

Каждую впадину:

Родина — радия…

(1938–1939)

Стихи к Чехии

Март

1

(Колыбельная)

В оны дни певала дрема

По всем селам-деревням:

— Спи, младенец! Не то злому

Псу-татарину отдам!

Ночью черной, ночью лунной —

По Тюрингии холмам:

— Спи, германец! Не то гунну

Кривоногому отдам!

Днесь — по всей стране богемской

Да по всем ее углам:

— Спи, богемец! Не то немцу.

Пану Гитлеру отдам!

28 марта 1939

2

Пепелище

Налетевший на град Вацлава —

Так пожар пожирает траву…

Поигравший с богемской гранью!

Так зола засыпает зданья.

Так метель заметает вехи…

От Эдема — скажите, чехи!—

Что осталося? — Пепелище.

— Так Чума веселит кладбище!

* * *

Налетевший на град Вацлава

— Так пожар пожирает траву —

Объявивший — последний срок нам:

Так вода подступает к окнам.

Так зола засыпает зданья…

Над мостами и площадями

Плачет, плачет двухвостый львище.

— Так Чума веселит кладбище!

* * *

Налетевший на град Вацлава

— Так пожар пожирает траву —

Задушивший без содроганья —

Так зола засыпает зданья:

— Отзовитесь, живые души!

Стала Прага — Помпеи глуше:

Шага, звука — напрасно ищем…

— Так Чума веселит кладбище!

29–30 марта 1939

3

Барабан

По богемским городам

Что бормочет барабан?

— Сдан — сдан-сдан

Край — без славы, край — без бою.

Лбы — под серою золою

Дум-дум-дум…

— Бум!

Бум!

Бум!

По богемским городам —

Или то не барабан

(Горы ропщут? Камни шепчут?)

А в сердцах смиренных чешских —

Гне — ва

Гром:

— Где

Мой

Дом?

По усопшим городам

Возвещает барабан:

— Вран! Вран! Вран

Завелся в Градчанском замке!

В ледяном окне — как в рамке

(Бум! бум! бум!)

Гунн!

Гунн!

Гунн!

30 марта 1939

4

Германии

О, дева всех румянее

Среди зеленых гор —

Германия!

Германия!

Германия!

Позор!

Полкарты прикарманила,

Астральная душа!

Встарь — сказками туманила,

Днесь — танками пошла.

Пред чешскою крестьянкою —

Не опускаешь вежд,

Прокатываясь танками

По ржи ее надежд?

Пред горестью безмерною

Сей маленькой страны,

Что чувствуете, Германы:

Германии сыны??

О мания! О мумия

Величия!

Сгоришь,

Германия!

Безумие,

Безумие

Творишь!

С объятьями удавьими

Расправится силач!

За здравие, Моравия!

Словакия, словачь!

В хрустальное подземие

Уйдя — готовь удар:

Богемия!

Богемия!

Богемия!

Наздар!

9–10 апреля 1939

5

Март

Атлас — что колода карт:

В лоск перетасован!

Поздравляет — каждый март:

— С краем, с паем с новым!

Тяжек мартовский оброк:

Земли — цепи горны —

Ну и карточный игрок!

Ну и стол игорный!

Полны руки козырей:

В ордена одетых

Безголовых королей,

Продувных — валетов.

— Мне и кости, мне и жир!

Так играют — тигры!

Будет помнить целый мир

Мартовские игры.

В свои козыри — игра

С картой европейской.

(Чтоб Градчанская гора —

Да скалой Тарпейской!)

Злое дело не нашло

Пули: дули пражской.

Прага — что! и Вена — что!

На Москву — отважься!

Отольются — чешский дождь,

Пражская обида.

— Вспомни, вспомни, вспомни, вождь,

Мартовские Иды!

22 апреля 1939

6

Взяли…

Чехи подходили к немцам и плевали.

(См. мартовские газеты 1939)

Брали — скоро и брали — щедро;

Взяли горы и взяли недра.

Взяли уголь и взяли сталь.

И свинец у нас, и хрусталь.

Взяли сахар и взяли клевер.

Взяли Запад и взяли Север,

Взяли улей и взяли стог,

Взяли Юг у нас и Восток.

Бары — взяли и Татры — взяли.

Взяли близи и взяли дали,

Но — больнее, чем рай земной! —

Битву взяли — за край родной.

Взяли пули и взяли ружья,

Взяли руды и взяли дружбы…

Но покамест во рту слюна —

Вся страна вооружена!

9 мая 1939

7

Лес

Видел, как рубят? Руб —

Рубом! — за дубом — дуб.

Только убит — воскрес!

Не погибает — лес.

Так же, как мертвый лес

Зелен — минуту чрез! —

(Мох — что зеленый мех!)

Не погибает — чех.

9 мая 1939

8

О слезы на глазах!

Плач гнева и любви!

О Чехия в слезах!

Испания в крови!

О черная гора,

Затмившая — весь свет!

Пора — пора — пора

Творцу вернуть билет.

Отказываюсь — быть.

В Бедламе нелюдей

Отказываюсь — жить.

С волками площадей

Отказываюсь — выть.

С акулами равнин

Отказываюсь плыть —

Вниз — по теченью спин.

Не надо мне ни дыр

Ушных, ни вещих глаз.

На твой безумный мир

Ответ один — отказ.

15 марта — 11 мая 1939

9

Не бесы — за иноком,

Не горе — за гением,

Не горной лавины ком,

Не вал наводнения, —

Не красный пожар лесной,

Не заяц — по зарослям,

Не ветлы — под бурею, —

За фюрером — фурии!

15 мая 1939

10

Народ

Его и пуля не берет,

И песня не берет!

Так и стою, раскрывши рот:

— Народ! Какой народ!

Народ — такой, что и поэт —

Глашатай всех широт, —

Что и поэт, раскрывши рот,

Стоит — такой народ!

Когда ни сила не берет,

Ни дара благодать, —

Измором взять такой народ?

Гранит — измором взять!

(Сидит — и камешек гранит,

И грамотку хранит…

В твоей груди зарыт — горит! —

Гранат, творит — магнит.)

…Что радий из своей груди

Достал и подал: вот!

Живым — Европы посреди —

Зарыть такой народ?

Бог! Если ты и сам — такой,

Народ моей любви

Не со святыми упокой —

С живыми оживи!

29 мая 1939

<11>

Не умрешь, народ!

Бог тебя хранит!

Сердцем дал — гранат.

Грудью дал — гранит.

Процветай, народ, —

Твердый, как скрижаль,

Жаркий, как гранат,

Чистый, как хрусталь.

Париж. 21 мая 1939

<12>

Молчи, богемец! Всему конец!

Живите, другие страны!

По лестнице из живых сердец

Германец входит в Градчаны.

(Этой басне не верит сам:

— По ступеням, как по головам.)

— Конным гунном в Господень храм!

По ступеням, как по черепам…

<13>

Но больнее всего, о, памятней

И граната и хрусталя —

Всего более сердце ранят мне

Эти — маленькие! — поля,

Те дороги — с большими сливами

И большими шагами — вдоль

Слив и нив…

Douce France

Adieu, France!

Adieu, France!

Adieu, France!

Marie Stuart[6]

Мне Францией — нету

Нежнее страны —

На долгую память

Два перла даны.

Они на ресницах

Недвижно стоят.

Дано мне отплытье

Марии Стюарт.

5 июня 1939

«Двух — жарче меха! рук — жарче пуха!..»

Двух — жарче меха! рук — жарче пуха!

Круг — вкруг головы.

Но и под мехом — неги, под пухом

Гаги — дрогнете вы!

Даже богиней тысячерукой

— В гнезд, в звезд черноте —

Как ни кружи вас, как ни баюкай

— Ах! — бодрствуете…

Вас и на ложе неверья гложет

Червь (бедные мы!).

Не народился еще, кто вложит

Перст — в рану Фомы.

7 января 1940

«Ушел — не ем…»

Ушел — не ем:

Пуст — хлеба вкус.

Всё — мел,

За чем ни потянусь.

…Мне хлебом был,

И снегом был.

И снег не бел,

И хлеб не мил.

23 января 1940

«— Пора! для этого огня…»

— Пора! для этого огня —

Стара!

— Любовь — старей меня!

— Пятидесяти январей

Гора!

— Любовь — еще старей:

Стара, как хвощ, стара, как змей,

Старей ливонских янтарей,

Всех привиденских кораблей

Старей! — камней, старей — морей…

Но боль, которая в груди,

Старей любви, старей любви.

23 января 1940

«— Годы твои — гора…»

— Годы твои — гора,

Время твое — царей.

Дура! любить — стара.

— Други! любовь — старей:

Чудищ старей, корней,

Каменных алтарей

Критских старей, старей

Старших богатырей…

29 января 1940

«Многие мои! О, пьющие…»

Многие мои! О, пьющие

Душу прямо у корней.

О, в рассеянии сущие

Спутники души моей!

Мучиться мне — не отмучиться

Вами………………….

О, в рассеянии участи —

Сущие души моей!

Многие мои! Несметные!

Мертвые мои (— живи!)

Дальние мои! Запретные!

Завтрашние не-мои!

Смертные мои! Бессмертные

Вы, по кладбищам! Вы, в кучистом

Небе — стаей журавлей…

О, в рассеянии участи

Сущие — души моей!

Вы, по гульбищам — по кладбищам —

По узилищам —

Январь 1940, в Голицыне

«Я стол накрыл на шестерых…»

«Я стол накрыл на шестерых…»

Всё повторяю первый стих

И всё переправляю слово:

— «Я стол накрыл на шестерых»…

Ты одного забыл — седьмого.

Невесело вам вшестером.

На лицах — дождевые струи…

Как мог ты за таким столом

Седьмого позабыть — седьмую…

Невесело твоим гостям,

Бездействует графин хрустальный.

Печально — им, печален — сам,

Непозванная — всех печальней.

Невесело и несветло.

Ах! не едите и не пьете.

— Как мог ты позабыть число?

Как мог ты ошибиться в счете?

Как мог, как смел ты не понять,

Что шестеро (два брата, третий —

Ты сам — с женой, отец и мать)

Есть семеро — раз я на свете!

Ты стол накрыл на шестерых,

Но шестерыми мир не вымер.

Чем пугалом среди живых —

Быть призраком хочу — с твоими,

(Своими) …

Робкая как вор,

О — ни души не задевая! —

За непоставленный прибор

Сажусь незваная, седьмая.

Раз! — опрокинула стакан!

И все, что жаждало пролиться, —

Вся соль из глаз, вся кровь из ран —

Со скатерти — на половицы.

И — гроба нет! Разлуки — нет!

Стол расколдован, дом разбужен.

Как смерть — на свадебный обед,

Я — жизнь, пришедшая на ужин.

…Никто: не брат, не сын, не муж,

Не друг — и все же укоряю:

— Ты, стол накрывший на шесть — душ,

Меня не посадивший — с краю.

6 марта 1941

Примечания

1

О, я больше не могу, я задыхаюсь! (фр.)

2

Модных в то время духов.

3

Ударяется и отрывается первый слог. Помечено не везде. — М. Ц.

4

Немножко, чуточку (нем.).

5

Здесь — в поднебесье (фр.).

6

Нежная Франция (фр.). Прощай, Франция! Мария Стюарт (фр.).

Content

Марина Цветаева
Стихотворения

Цвет ледяной Цветаевской розы

Стихотворения

«Моим стихам, написанным так рано…»

«Вы, идущие мимо меня…»

«Уж сколько их упало в эту бездну…»

Генералам двенадцатого года

П. Э

Анне Ахматовой

«Мне нравится, что вы больны не мной…»

«Заповедей не блюла, не ходила к причастью…»

«Я знаю правду! Все прежние правды — прочь!..»

«Два солнца стынут — о Господи, пощади!..»

«Цветок к груди приколот…»

«Цыганская страсть разлуки!..»

«Полнолунье, и мех медвежий…»

Из цикла «ПОДРУГА»

«Говорила мне бабка лютая…»

«Никто ничего не отнял!..»

«Собирая любимых в путь…»

«Ты запрокидываешь голову…»

«Откуда такая нежность?…»

«Разлетелось в серебряные дребезги…»

«Гибель от женщины. Вот знак…»

«Веселись, душа, пей и ешь!..»

«Руки даны мне — протягивать каждому обе…»

Стихи к Блоку

Стихи к Ахматовой

«В огромном городе моем — ночь…»

«Нынче я гость небесный…»

«Бог согнулся от заботы…»

«Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес…»

Стихи о Москве

«И другу на руку легло…»

«Через снега, снега…»

«Милые спутники, делившие с нами ночлег!..»

«Вот опять окно…»

«Рок приходит не с грохотом и громом…»

«Так, одним из легких вечеров…»

«Мне ль, которой ничего не надо…»

«Кабы нас с тобой — да судьба свела…»

«Мировое началось во мгле кочевье…»

Из цикла «Дон-Жуан»

«Горечь! Горечь! Вечный привкус…»

«Без Бога, без хлеба, без крова…»

Из цикла «Любви старинные туманы»

«Из Польши своей спесивой…»

Андрей Шенье

Психея

«В черном небе — слова начертаны…»

«Семь мечей пронзали сердце…»

«Слезы, слезы — живая вода!..»

«Полюбил богатый — бедную…»

«Наградил меня Господь…»

«Я расскажу тебе — про великий обман…»

«Я — есмь. Ты — будешь. Между нами — бездна…»

«Умирая, не скажу: была…»

«Ночи без любимого — и ночи…»

«Руки, которые не нужны…»

«Как правая и левая рука…»

«Каждый стих — дитя любви…»

Из цикла «Комедьянт»

«Солнце — одно, а шагает по всем городам…»

П. Антокольскому

Тебе — через сто лет

«А плакала я уже бабьей…»

«Два дерева хотят друг к другу…»

Из цикла «Стихи к дочери»

«Когда-нибудь, прелестное созданье…»

Блоку

«Суда поспешно не чини…»

«Да, вздохов обо мне — край непочатый!..»

«Восхищенной и восхищённой…»

«Писала я на аспидной доске…»

Пригвождена…

«Кто создан из камня, кто создан из глины…»

«Вчера еще в глаза глядел…»

«Любовь! Любовь! И в судорогах, и в гробе…»

«Знаю, умру на заре! На которой из двух…»

Вячеславу Иванову

«И не спасут ни стансы, ни созвездья…»

Ученик

«Душа, не знающая меры…»

«О первое солнце над первым лбом!..»

Марина

«На што мне облака и степи…»

«Как разгораются — каким валежником!..»

Маяковскому

Разлука

«Два зарева! — нет, зеркала!..»

Благая весть

Стихи к Блоку

Ахматовой

Бог

«Не приземист — высокоросл…»

«Слезы — на лисе моей облезлой!..»

«Есть час на те слова…»

«Лютая юдоль…»

«Так, в скудном труженичестве дней…»

«Ищи себе доверчивых подруг…»

«Здравствуй! Не стрела, не камень…»

«В пустынной храмине…»

«Ночного гостя не застанешь…»

«Неподражаемо лжет жизнь…»

«Думалось: будут легки…»

«Руки — и в круг…»

«Удостоверишься — повремени!..»

«Светло-серебряная цвель…»

«Леты слепотекущий всхлип…»

«Спаси Господи, дым!..»

Час души

Поезд жизни

Заводские

«Это пеплы сокровищ…»

Так вслушиваются…

Хвала времени

«Любовь, любовь…»

ПОЭТЫ

Эмигрант

Эвридика — Орфею

Письмо

Минута

Клинок

«С этой горы, как с крыши…»

«По набережным, где седые деревья…»

«Древняя тщета течет по жилам…»

«Люблю — но мука еще жива…»

«Ты, меня любивший фальшью…»

Двое

Попытка ревности

Сон

Приметы

Жизни

«…»

«Что, Муза моя! Жива ли еще?…»

«Рас-стояние: версты, мили…»

«Русской ржи от меня поклон…»

«Слава падает так, как слива…»

«Брат по песенной беде…»

Маяковскому

«В сапогах, подкованных железом…»

Лучина

Стихи к Пушкину

Поэт и царь

«Вскрыла жилы: неостановимо…»

«Тоска по родине! Давно…»

«А Бог с вами!..»

Куст

«О поэте не подумал…»

«Уединение: уйди…»

«Есть счастливцы и счастливицы…»

Из цикла «Надгробие»

ICI — Haut

«Двух станов не боец…»

«В синее небо ширя глаза …»

Стихи к Чехии Сентябрь

Стихи к Чехии Март

Douce France

«Двух — жарче меха! рук — жарче пуха!..»

«Ушел — не ем…»

«— Пора! для этого огня…»

«— Годы твои — гора…»

«Многие мои! О, пьющие…»

«Я стол накрыл на шестерых…»

Примечания