Эдвин Роберт Бивен

Царство селевкидов

Величайшее наследие Александра Македонского

EDWYN ROBERT BEVAN

THE HOUSE OF SELEUCUS

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

© Перевод, «Центрполиграф», 2023

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2023

* * *

Книга первая

Антиох III Великий. Мраморный бюст, Лувр

Глава 1

Эллинизм на Востоке

Часто мы слышим расхожую фразу – «неизменный Восток». Но тем не менее ничто так не поражает мыслящего путешественника на Востоке, как контраст между настоящим и намного более великим прошлым, следы которого мы видим на каждом шагу. Кажется, что ты ступаешь по огромному кладбищу. Везде гробницы – могилы в одиноких холмах, где уже нет живущих, могилы не только людей, но и целых городов – или же встречаются и непогребенные города, останки которых одиноко торчат над землей, словно кости позабытого скелета. Рядом с убогими городками, хижинами кочевников, заброшенными полями наших дней – остатки имперской роскоши, дворцов и храмов, театров и колоннад, следы бесчисленных людей. Этот древний мир так окончательно погиб и умер, а современность кажется такой чуждой, что путешественник уже готов задаться вопросом: может быть, тот мир уже никак не связан с нынешним, может, то, другое племя отрезано от тех людей, что он видит сейчас, каким-то всеразрушающим потопом. Однако именно своеобразие этих чувств, которые должны охватывать европейского путешественника при виде всего этого, заставляет его понять, что существует некая более близкая связь между ним и некоторыми из этих обрывков древности – более близкая, нежели между ним и живыми людьми в этой стране. Руины, на которые он смотрит, не являются отражением какого-то странного и загадочного ума, как у египтян или жителей древней Мексики: это знакомые классические формы, к которым взгляд его привык уже в родной стране; в его сознании они связываются с цивилизацией, из которой родилась его собственная. Что же они делают здесь, среди людей, которым дух, вырастивший и сформировавший все это, абсолютно неведом? Европейский путешественник, наверное, начнет догадываться, что история, которая скрывается за этими памятниками, представляет особый интерес для него лично. Часть этой истории – труд, свершенный династией Селевкидов в бурную переходную эпоху на сцене мира две тысячи лет назад, – и должна прояснить данная книга.

Дом Селевкидов особенно интересен не характерами самих царей. Интересны обстоятельства, в которых они оказались. Все эти цари были (со всех сторон и во всех отношениях) царями греческими, но сферой их империи стала Азия. Они оказались призваны руководить процессом, посредством которого эллинизм проник в чуждый мир, приходя в контакт с другими традициями, изменяя их и изменяясь при этом сам. И этот процесс зависел от них. Действительно, способность к экспансии была заключена в самом эллинизме, но эта экспансия едва ли смогла бы зайти далеко, если только политическая сила не оказалась бы в подходящих руках. Фактически она продолжала действовать и в странах, которые попали под власть варваров. Оказалось, что, сохраняя свою власть, селевкидская династия обеспечивала прогресс эллинизма. Тот интерес, с которым мы следим за борьбой Селевкидов за расширение своей империи, и в конце концов – за существование, обусловлен не тем, что цари руководствовались какими-то особенно благородными мотивами, или тем, что все это происходило каким-то исключительным образом, но тем, что, как мы знаем, за всем этим стояли гораздо более широкие проблемы. Мы видим, что, когда династия рушилась, люди, не принадлежавшие к эллинистической культуре, – персы, армяне, арабы, иудеи – рванулись во все концы, чтобы снова захватить то, что завоевали Александр и Селевк. Их остановил только Рим, в котором эллинизм нашел себе нового защитника. Каким бы слабым и неорганизованным ни был дом Селевкидов в свои последние дни, он продолжал удерживать эти позиции, пока Рим не оказался готов принять наследие Александра.

Но что же мы имеем в виду под эллинизмом?

Характеристикой, на которую в основном указывали сами греки и которая отличала их от варваров, была свобода. Греки говорили, что варвары – или, во всяком случае, азиаты – по природе своей были рабами. Это было гордым заявлением. И оно основано на реальных фактах. Но оно не было абсолютной истиной. Свобода существовала и до греков – точно так же, как до них существовала и цивилизация. Но и та и другая существовали только по отдельности. Достижением греков было то, что они объединили свободу и цивилизацию воедино.

Мы, как и греки, с готовностью говорим общие слова про «азиатов» и «восточных людей», когда имеем в виду их рабскую покорность, их терпеливость, их сдержанность. Но при этом мы забываем и о другом элементе на Востоке, который во многих отношениях представляет собой прямую противоположность этих характеристик. Еще до того, как люди сформировали те большие группы населения, которые являются существенным атрибутом цивилизации, они жили небольшими группами или племенами, и после того, как сформировались эти большие группы, племенная система в горах и пустынях продолжала существовать, как и раньше. Мы и сегодня можем видеть на Востоке множество народов, которые еще не вышли из этой стадии.

В первобытных племенах люди свободны. И причина этого вполне ясна. Чем меньше группа людей, тем большую роль играет в ней отдельный человек. Там, где вся община может встретиться для обсуждения вопроса, общее мнение является четко выраженным и обязательным для всех. Из-за постоянных войн между отдельными кланами все мужчины с юности становятся воинами. Вместе с тем цивилизация распространяется с каждым расширением круга общения, со всем, что сливает вместе изолированные племенные группы, которые объединяются в более обширное сообщество. Потеря свободы – это цена, которую нужно платить за цивилизацию.

Именно на больших наносных равнинах, где мало естественных преград и плодородная почва облегчает людям жизнь, – вдоль Нила и Евфрата – люди впервые объединились в более крупные единицы, обменяв свою старую неспокойную свободную жизнь на мир и труд с повиновением законам общего хозяина. Египтяне и вавилоняне достигли стадии цивилизации и деспотизма уже на самой заре истории. Однако в случае других обществ сохранились свидетельства о переходном периоде. Пример великих царей, которые правили на Ниле и Евфрате, стал целью для амбиций сильных людей среди соседних племен. Военная мощь, которая основывается на объединении множества людей под властью одного человека, показала племенам пользу объединения. Более мелкие царства появились в других землях; их дворы копировали Мемфис и Вавилон, только в меньших масштабах.

Переходный момент мы можем ясно видеть в случае Израиля. Здесь перед нами вырисовывается картина, когда преимущества племенной и монархической системы сознательно взвешиваются на народном собрании. С одной стороны, концентрация власти обещает порядок и военную эффективность, которые приносят много выгоды: «Пусть царь будет над нами, и мы будем, как прочие народы; будет судить нас царь наш, и ходить пред нами, и вести войны наши»[1]. С другой стороны, от народа требуются жертвы: люди будут вынуждены поддерживать суды, платить дань как личной службой, так и своей собственностью, – фактически это все потеря свободы.

В то время как эллинизм достиг полного развития, Восток, каким его знали греки, был объединен под властью великого царя Ирана. Иранская империя поглотила предшествующие семитскую и египетскую империи, и на огромной территории, которой правил в V в. до н. э. персидский царь, он превосходил любого властителя, которого только до этого видел свет. Грекам казалось, что он достиг вершины человеческого величия. Тем не менее для иранцев монархия была чем-то сравнительно новым. На памяти людей было то время, когда персы были еще на племенной стадии. Старая племенная организация в Иране не прекратила своего существования; она просто ушла в тень перед той господствующей властью, которой достиг дом Ахеменидов: их завоевания за границами Ирана дали им абсолютную власть над огромным населением. Традиция, которую воспроизводит Геродот, все еще говорит о начале царской власти в Иране. Основные черты этой истории, возможно, правдивы: амбиции, возникшие у мидийца Дейока, после того, как его народ освободился из-под ига Ассирии; то, как мидийцы устали от внутренних конфликтов и поэтому были вынуждены примириться с общим подчинением одному великому человеку; то странное нововведение, когда мидиец окружил себя помпой и соответствующими атрибутами, подражая ниневийскому двору. После того как лже-Смердис был повержен, главы персидских кланов, как уверяет нас Геродот[2], даже серьезно обсуждали вопрос, не нужно ли вообще отменить царскую власть и выбрать форму общественного устройства, более совместимую с древними обычаями, при которой племенные вожди или племенные собрания стали бы правящей силой.

Итак, до появления эллинизма в качестве альтернативы грубой свободе первобытных племен мир, судя по всему, мог предложить только непрогрессивный деспотизм. Некоторые народы, например египтяне и вавилоняне, подчинялись царям тысячелетиями. И во все это время не было никакого прогресса. Конечно, было движение: династические перевороты, завоевания чужеземными племенами, изменения моды в одежде, искусстве, религии, но прогресса не было. Если что-то было – то это был упадок. Между царем и его подданными были отношения хозяина и раба. Царские чиновники назначались царем, отвечали перед ним, а не перед народом. Под его командованием находилась армия, которая давала ему исключительную материальную власть. От народа он прежде всего требовал двух вещей, и у народа, в свою очередь, были два основных требования к нему. Во-первых, он выбирал из них людей себе на службу и, во-вторых, забирал себе столько их собственности, сколько считал нужным. А в ответ они требовали от него прежде всего мира с соседями – поскольку один он со своей армией мог отразить чужеземных захватчиков или дикие племена холмов и пустынь, и, во-вторых, мира внутреннего, который он обеспечивал, будучи сам или через своих представителей судьей их распрей.

Именно при этих обстоятельствах развился характер, который мы теперь именуем «восточным». Землепашцу или купцу никогда и в голову не приходило, что действия правительства каким-либо образом касаются его: он был лишь единицей в огромном объединении, которое связывало только подчинение одной внешней власти; для него, в то время пока цари отправлялись на войну, было достаточно обеспечить себя и своих детей в этой жизни или убедиться, что все будет благополучно в следующей, и предоставить жизни идти своим чередом. Не приходится удивляться тому, что его не интересовал мир за пределами его собственных забот – телесных нужд и религии. Возможно, ему приходилось подчиняться любым насилиям и вымогательствам, которым считали нужным подвергать его царь или же его прислужники; он не мог защититься иначе, как спрятавшись, и его смелость была смелостью человека не деятельного, но терпеливого и исключительно скрытного. Он стал тем «восточным человеком», которого мы знаем.

Затем с появлением эллинизма двадцать пять столетий назад в мире возникло нечто новое. Греки не были теперь ограничены выбором между племенной грубостью или культурным деспотизмом. Они перешли из племенной стадии к форме общественного устройства, которая не была ни тем ни другим, – к городу-государству. Греки, конечно, не были первыми, кто разработал понятие города-государства: их предшественниками явились сирийские семиты. До того как мир узнал об Афинах и Спарте, слава Тира и Сидона разнеслась по всему Средиземноморью. Но лишь тогда, когда город-государство объединился с особыми дарованиями эллинов, появилась новая и удивительная форма культуры.

Племя, среди которого город-государство принес свои плоды, не селилось на богатых равнинах, как те, на которых располагались более древние цивилизации. Оно было разбито на сотню фрагментов и рассеяно среди горных долин и по островам. Естественные преграды, как правило, мешали этим группам объединяться, в то время как море, которое разливалось везде длинными проливами и бухтами, приглашало греков к общению и предпринимательству. При таких обстоятельствах первоначальные племенные деревни сгруппировывались в центры, которые превратились в города. При старой племенной системе было бы невозможно столь близкое сотрудничество таких больших групп людей, как это предполагается в городе-государстве. Однако именно это и было необходимым условием для выработки такой жизни, которую мы именуем цивилизованной. В то же время город не был слишком большим, чтобы общий голос его граждан не мог найти совместного выражения. Настоящий инстинкт привел греческие республики к тому, чтобы прежде всего заботиться о своей независимости и упорно отвергать все ограничения, из-за которых их отдельный суверенитет приносился в жертву в каком-то более крупном объединении.

Эллинизм – именно так удобнее всего можно назвать эту культуру – был продуктом греческого города-государства. Здесь неуместно будет обсуждать, насколько это было обусловлено естественными способностями греков и насколько – формой политического объединения, при которой они жили. Достаточно будет обозначить истинную связь между формой греческого государства и характеристиками, благодаря которым эллинизм отличался от всех остальных цивилизаций до него.

В эллинизме мы можем увидеть нравственную и интеллектуальную сторону: он предполагал определенный тип характера, а также и определенный склад идей. Именно первое имел в виду грек, когда говорил о себе как о свободном человеке, в отличие от варвара. Власть, которой он повиновался, была не внешней. Он вырастал с осознанием того, что является членом свободного государства – государства, в котором он имел индивидуальную ценность и свою долю в суверенитете. Это давало ему самоуважение, чуждое для восточных людей: грек улыбался, когда видел, как они ползут на четвереньках, простираясь перед тронами своих государей. Это давало ему энергию воли, силу инициативы, невозможную для объединения этих порабощенных толп. Это давало его речи прямоту и простоту, которая презирала придворные обиняки и преувеличения. Это давало его манерам поразительную естественность и отсутствие скованности.

Но он был членом государства. Свобода не означала для него ничего похожего на освобождение индивидуума от обязанностей перед обществом и контроля со стороны общества. Над жизнью греческого гражданина господствовал его долг перед государством. Государство предъявляло свои права на его тело и дух и осуществляло свои права не столько с помощью внешних наград и наказаний, сколько насаждая в его душе свои идеалы, питая чувство чести и чувство долга. Коррупция и продажность всегда были правилом в правительствах, живших по восточному образцу. Представление о государстве как о предмете искренней преданности, как о чем-то управляющем основной массой граждан и тайным течением их жизни было тем новым, что появилось в греческих республиках. Именно это давало силу законам и энергию публичным дебатам. Именно это, наряду с их личной смелостью, заставляло воинов-граждан радостно повиноваться и дружно умирать на своем месте. Легко указать на отклонения от этого идеала у общественных деятелей Древней Греции: даже у Мильтиада, Фемистокла и Демосфена руки не всегда были чисты. Но никто не станет утверждать, что нравственные качества, которые обычно производило свободное государство, были повсеместно распространены среди греков или полностью отсутствовали среди варваров. Дело было в степени. Без более высокого стандарта общественной честности, более четкого чувства общественного долга, чем могло показать восточное государство, свободные учреждения Греции не продержались бы и месяца.

Эллинистический характер обрел отдельное существование, только когда греки привлекли внимание более древних народов, как сила, с которой необходимо было считаться. Цари стали осознавать, что появилось уникальное племя воинов, которое они могли использовать. Фактически первым очевидным следствием объединения независимости и дисциплины у греков, настолько, насколько это влияло на остальной мир, было то, что они стали превосходить людей других народов в военном отношении. На самой заре греческой истории, в VII в. до н. э., фараон Нехо использовал греческих наемников и в качестве признательности за их службу (возможно, на том самом поле, где пал иудейский царь Иосия) посвятил свои доспехи в греческий храм[3]. Брат поэта Алкея[4] добился славы в армии вавилонского царя. При позднейших египетских царях корпус греческих наемников ценился гораздо больше, чем местные ополчения. Персидские завоевания, которые распространились по Западной Азии во второй половине VI в. до н. э. и в начале V, остановились на греческой земле, и армии Великого Царя откатились назад, потерпев сокрушительное поражение. К концу века персы, как и египтяне, стали полагаться в основном на греческих наемников. Превосходство греков открыто показали Десять тысяч и кампании Агесилая. С этого времени стало очевидно, что если эллинское племя сможет сосредоточить свои силы в политическом союзе, то оно сможет править миром[5].

Помимо определенного склада характера, греки представляли и новый интеллектуальный тип. Воображение греков, возможно, не было богаче, их чувства не были обострены более, чем у других народов, – мы можем, например, сказать, что в религиозном чувстве грек стоял позади восточного человека; однако воображение и чувства греков более строго регулировались. Греки сделали значительный прогресс в том, чтобы увидеть мир вокруг них таким, каким он был в действительности. Грек хотел понять мир как рациональное целое. Отличительные характеристики, свойственные всем проявлениям его разума, в политике, в философии, в искусстве, – это его способность к критике, его рационализм, или, говоря другими словами, его склонность к тому, чтобы мерить вещи меркой разума и реальности. Грек был гораздо более осмотрителен, нежели восточный человек, проверяя свои впечатления. Он не всегда мог считать традиционное мнение или обычай чем-то само собой разумеющимся и оставаться удовлетворенным фразами вроде «так было с самого начала» или «так поступали наши отцы». Его ум был более свободен от тирании обычая, и он мог больше подчиняться руководству истины.

И здесь опять-таки мы можем видеть влияние политического окружения. В деспотизме нет ничего, что могло бы ускорить мысль; требуется нерассуждающее повиновение; принципы управления заключены в сердце царя. В греческом городе было совершенно иначе. В демократиях граждане особенно привыкли к тому, что всю жизнь перед ними на собраниях излагаются разные способы ведения политики; они слушают речи в судах и следят за аргументами противоположных сторон. То, что казалось истинным, тут же подвергается сомнению и признается ошибочным. Учреждения оправдывались или осуждались на основании широких принципов Красоты или Пользы. Греки жили в атмосфере дебатов; рыночная площадь была настоящим гимнастическим залом, где разрабатывались способности к критике. Сам Платон мог представить процесс рассуждения только в форме диалога.

При этих обстоятельствах, несмотря на естественное почтение к общепринятым обычаям и верованиям, несмотря на противостояние более консервативных натур – ворчание этой оппозиции мы слышим во всей греческой литературе, – критическая способность задействовалась все больше и больше. Она проникла во все сферы деятельности, как неизбежный принцип прогресса. Именно прогресса в противоположность застою, поскольку она проверяла устоявшиеся принципы; прогресса в противоположность беспорядочному движению, поскольку она регулировала ход нововведений. Государство, в котором действует эта способность, показывает свойства живого организма – постоянно изменяется, приспосабливаясь к окружающей среде.

Критическая способность, разум – в одной из своих граней проявляется как чувство пропорциональности; чувство пропорциональности в политике, «здравый смысл», взвешенные суждения; чувство пропорциональности в поведении, которое отличает то, что подобает данному человеку в данной ситуации; чувство пропорциональности в искусстве, которое устраняет лишнее и должным образом подчиняет все детали целому. Насколько важным этот аспект критической способности был для греков, показывает сам их язык: разум и пропорция выражаются одним словом. «Эллины, – как говорит Полибий, – в основном отличаются от других людей именно в том отношении, что они всегда оценивают всех по достоинству»[6]. Μηδὴν ἄγαν, «ничего слишком» – самое характерное высказывание для эллинской мудрости.

Итак, мы пришли к тому, что отличительным качеством эллинского ума являлся рационализм: с одной стороны, это понимание реального мира, а с другой – чувство пропорциональности. Насколько это правдиво для сферы искусства, литературы или пластики, не нужно объяснять никому, кто знаком с тем или другим. Мы можем оценить тот прыжок вперед в истории человечества, который сделали греки между XXV и XX столетием до нашего времени, если сравним аттическую трагедию с заунывными словесами Авесты или остатками египетской литературы, обнаруженными в храмах и гробницах. Или же если противопоставим Парфенон, единую мысль в камне, единый живой организм, изысканно уравновешенный во всех своих частях, и тупые груды египетских построек, механически-однообразные, впечатляющие своим объемом, поверхностным орнаментом и неописуемым очарованием нильского ландшафта.

Но какими бы замечательными ни были достижения греков в сфере искусства, еще более значим был для человечества тот импульс, который они придали науке. При них более яркий свет пролился на все отношения человеческой жизни и явления природы. Они подвергли человека и мир более систематическому исследованию, они мыслили о вещах более методично, более здраво, чем кто-либо до них. При этом они ввели в обращение множество новых идей, новых критериев суждения, воплощенных в философских системах, в текучих теориях, в простом языке улицы. Системы философии, разумеется, как системы были временными, неадекватными и полными шероховатостей; каждую из них человечество в конечном счете отвергло; однако многие из идей, составлявших их плоть, многое из их, так сказать, строительных материалов выжило, поскольку имело непреходящую ценность, и стало доступным позже для построения более разумных систем. И во-вторых, помимо нескольких вечно значимых идей, которые представляли собой законченный продукт греческого метода исследований, греки передали миру сам этот метод. Сегодня мы можем видеть, что и этот метод в той форме, в которой разработали его греки, был столь же несовершенен, как и результат, который он давал. Тем не менее это был прогресс по сравнению с тем, что было раньше. Грек был далеко позади современного научного исследователя в своем понимании средств, с помощью которых можно было заставить Природу выдать свои секреты, однако он уже пришел к более справедливому понятию о логическом рассуждении, он более трезво обращался с данными, чем это могло делать человечество в предшествующую эпоху. И каким бы несовершенным ни был его метод, он содержал в себе способы собственного усовершенствования. Люди, начав думать в правильном направлении, должны были продолжать этот процесс дальше и дальше. Потенциальные возможности эллинизма были огромны; обещал он еще больше.

Мы попытались объяснить, что именно имеем в виду под эллинизмом, чтобы представить в более ясном свете то, что отличало цивилизацию, появившуюся в городах-республиках греков между X и IV вв. до н. э., от всего того, что знал доселе мир. Остается рассмотреть вопрос, какова же была судьба этой цивилизации с того момента, как она появилась в мире. Она была развита городом-государством в силу определенных качеств, которыми обладала эта форма ассоциации людей и которых не было у восточного деспотизма, – сравнительно ограниченных размеров, внутренней свободы и обычая вести свободные дискуссии. Однако к IV в. до н. э. стало очевидно, что эти же самые свойства таили в себе серьезные недостатки. Ожесточение партийной борьбы в этих свободных государствах зачастую доходило до ужасной степени и вело к страшным жестокостям. Почти повсюду энергия греческого племени рассеивалась в постоянных раздорах. Сама способность к критике начинала действовать разрушительно на те учреждения, что породили ее. Несовершенства небольшого государства проявлялись все более и более, и тем не менее малые размеры казались необходимыми для свободы. Кроме того, теперь греки страдали из-за своей отсталости в вопросах религии. Иудеи при падении своего государства оставались все же в присутствии Бога живого, который требовал их преданности; греческая же религия была настолько повреждена игрой критики, что при разложении гражданской морали у греков не осталось адекватной религиозной традиции, на которую они могли бы опереться.

Опять-таки, разделение греческого племени на множество маленьких государств, хотя и породило несравненных воинов, помешало формированию великой военной державы. Тщетно идеалисты говорили с высоких трибун о совместной атаке всех греков на великую варварскую империю, которая соседствовала с ними с Востока. Персидский царь мог не опасаться всерьез греческих государств; каждое из них было вполне готово получить от него золото, чтобы использовать его против своих соперников, а их страшных воинов он сам массово нанимал в свои собственные армии.

Именно единением огромных сил под властью одного была сильна восточная монархия. Мог ли эллинизм устранить недостатки, вызванные разъединением, заключив некий союз с монархическим принципом? Изменили ли бы греки сами себе, если бы поступили так? Какую цену пришлось бы заплатить за мирскую власть? С этими проблемами в весьма конкретной форме столкнулись греческие политики, когда в IV в. до н. э. на сцене появилась новая сила – Македония.

Македония была монархическим государством, но не того же разряда, что Персидская империя или империи, предшествовавшие Персидской. Она принадлежала скорее к тем государствам, которые лишь наполовину вышли из племенной стадии. «Героическая» монархия подобного толка существовала и в самой Греции, как мы видим по гомеровским поэмам. Возможно, еще больше оно напоминало старое персидское царство – такое, каким оно было, когда Кир «вышел как победоносный и чтобы победить»[7]. Основная часть населения состояла из энергичных крестьян, которые все еще сохраняли грубые добродетели, порожденные племенной свободой, и выказывали по отношению к самому царю открытую и независимую манеру держаться. Царь был лишь главой одного из великих семейств, того, которое прежние вожди сделали более мощным и почитаемым, нежели остальные. Другие знатные дома, главы которых некогда сами были царьками, – каждый в своей горной области – теперь образовали наследственную знать, окружавшую и до некоторой степени контролировавшую трон. Однако эта сравнительная независимость не препятствовала выгоде (с военной точки зрения), которая проистекала из концентрации власти в одних руках. Если царь решал идти на войну, он мог созвать все ополчение своего царства, и его народ был обязан повиноваться призыву. Аристократы являлись на войну верхом, и их именовали «спутниками» (ἑταῖροι) царя; пеших крестьян – его «пешими спутниками» (πεζέταιροι)[8]. Могучие македонские копейщики считали своего царя не только наследственным вождем, но и хорошим товарищем; и именно осознание этого, как нам кажется, заставляло их с большей гордостью и радостью верно следовать за ним в его постоянных походах по иллирийским и фракийским холмам.

Царь Македонии Филипп II, сделав свое царство самой могущественной державой Балканского полуострова, предстал перед эллинами как их главнокомандующий в борьбе против варваров. Было много факторов, благодаря которым эллины могли принять его в этом качестве, не теряя лицо. Во-первых, хотя македонцы не считались формально эллинами, возможно, они были их близкими родичами – более отсталая ветвь того же родового древа. Во-вторых, сам эллинизм уже глубоко проник в Македонию. Хотя для возникновения эллинизма требовался определенный набор политических условий, значительная часть эллинизма – комплекс идей, литературных и художественных вкусов, – появившись однажды, могла быть передана людям, которые сами не жили в тех же условиях, что и греки. Итак, мы видим, что к IV в. до н. э. эллинизм уже оказывал влияние за пределами собственных границ. Финикийцы на Кипре, например, а также ликийцы и карийцы были отчасти эллинизированы. Но ни в одной стране эллинская культура не господствовала больше, чем в соседней Македонии. Правящий дом претендовал на чисто греческое происхождение и возводил свой род к древним царям Аргоса. Двор был местом, куда стекались греческие ученые, философы, художники и искатели приключений. Мы помним, что Еврипид закончил свои дни при царе Архелае. Филипп, который часть своей юности провел в качестве заложника в Фивах, был очень хорошо знаком с греческим языком и литературой. Человек, в котором мудрость греков достигла своих вершин, был нанят, дабы обучать его сына. Собственные идеи Александра происходили из героической поэзии Греции. Знать в целом подражала двору; можно предполагать, что они в общем и целом понимали греческий. За небольшими исключениями, и их имена были чисто греческими.

Должны ли эллины принять условия Филиппа – конфедерацию под господством македонцев против варварского мира? В большинстве греческих государств на этот вопрос – ключевой вопрос дня – отвечали «да» или «нет» с яростью и партийной риторикой. Ответ «нет» нашел свое бессмертное воплощение в устах Демосфена. Однако история решила в пользу «да». Филипп, предлагавший эти условия, обладал властью принуждения.

Итак, эллинизм вошел в совершенно новую главу своей истории. С одной стороны, независимое существование государств, обусловивших его рост, было обречено; с другой стороны – появилась гигантская военная мощь, вдохновленная эллинскими идеями. Распад македонской империи после смерти Александра действительно дал греческой независимости передышку дома и подверг опасности подъем греческой культуры на заново завоеванных территориях. Однако в течение длительного времени правящими силами на Балканском полуострове, в Малой Азии, Египте, Вавилонии, Иране, в стране, где течет Инд, – во всех тех странах, которые принадлежали к арийской и семитской цивилизациям, – оставались монархические дворы, греческие по своему языку и образу мыслей.

Затем, когда греческие династии начали сходить на нет, когда корона, как кажется, уже собиралась вернуться в руки варваров, Рим, истинный наследник Александра, сам переняв всю умственную и художественную культуру, которой он обладал, от греков, выступил на сцену, дабы поддержать господство греческой цивилизации на Востоке. Индия, безусловно, была потеряна для эллинизма, как и Иран, но на другой стороне Евфрата его власть триумфально возобновилась. Однако эллинизму пришлось заплатить за это свою цену. Закон древней истории был неумолим: большое государство должно быть государством монархическим. Рим, став мировой державой, превратился в монархию.

Итак, это вторая глава в истории эллинизма: его распространяли и поддерживали цари-деспоты, сначала македонские, а затем и римские. Результат был таков, какого можно было ожидать. Во-первых, эллинизм распространился далеко за пределы своих первоначальных границ: сосуд был разбит, и долгое время таившийся эликсир излился на окружающие народы. С другой стороны, внутреннее развитие эллинизма остановилось. Смерть не пришла сразу. Только когда страны Средиземноморья оказались объединены под единым правлением Рима, греческие государства потеряли всякую независимость в своих действиях. Научные исследования под покровительством царей значительно продвинулись вперед за несколько столетий после Александра, теперь, когда македонское и римское завоевания открыли новое поле деятельности для духа исследования, который развился среди эллинов до того, как их покорили. Но после Аристотеля философия уже не достигала новых высот: труд более поздних школ в основном популяризировал идеи, которые уже были достигнуты немногими. Литература и искусство после начала македонской империи стали приходить в упадок: и то и другое отныне воплощало только упорный труд и воспроизводило произведения более свободной эпохи, за исключением нескольких более поздних цветков (например, художественные школы Родоса и Пергама), в которых текли старые соки – пока не высохли. Учеба – старательная, механическая, лишенная прогресса – заняла место творчества. Что же касается нравственной стороны эллинизма, то мы видим, что гражданский патриотизм в значительной степени сохранялся еще долго как в старых греческих городах, так и в новых, которые возникли по всему Востоку. Там, где патриотизм уже не мог принимать форму управления и защиты города как суверенного государства, он все еще мог тратить деньги и труд на работы во благо основной массы граждан или для того, чтобы город стал прекрасен на вид. Руины греческих построек, рассеянные по всей Малой Азии, в основном принадлежат римским временам. Сами Афины выглядели при Адриане более блистательно, чем при Перикле. Но даже этот поздний патриотизм постепенно вымер.

Не только сам монархический принцип был неблагоприятен для развития греческой культуры. Монархия начинала все больше и больше походить на деспотические государства прежнего мира, которые она заменила. Мы знаем, как быстро Александр принял одеяние и образ персидского царя. Первых римских императоров сдерживали традиции Республики, но они постепенно устарели, и двор Диоклетиана или Константина уже ничем не отличался от того типа, который мы видим на Востоке.

Именно в ранней фазе этой второй главы эллинской истории мы можем наблюдать карьеру династии Селевкидов. Бо́льшая часть империи Александра некоторое время находилась под властью Селевка и его потомков, и именно эта часть заключала в себе места, где располагались все древние цивилизации, за исключением египетской. Именно под эгидой дома Селевка эллинизм в III в. до н. э. укоренился во всех странах от Средиземноморья до Памира. Мы везде видим эллинскую цивилизацию, все еще воплощенную в форме городов-государств, но городов-государств подчиненных, спорящих с двумя противоположными принципами – монархии и варварства, однако вынужденных вступить в компромисс с первым из них, дабы спастись от второго. Мы видим, что династия, воплощающая эллинизм, становится все более слабой и пустой, пока римляне, отражая армянское вторжение из Сирии, не находят в живых лишь ее тень. Наконец, в организации и учреждениях Римской империи мы видим многое, что было заимствовано из эллинистических государств, существовавших раньше.

Мы попытались определить значение селевкидской эпохи, показав место, которое она занимает в древней истории. Однако нам мало чем помогло бы, если бы мы остановились здесь и не задались вопросом: в каком отношении развитие древней истории в целом находится к современному миру, частью которого мы являемся? Тот эллинизм, который так важен для древней истории, развивавшийся в городах-республиках Греции, распространенный Александром, поддержанный Селевкидами и Римом, связанный с падением Римской империи, – что же стало с ним в протекшие с тех пор века?

Ни одно противопоставление не встречается сейчас чаще в устах широкой публики, чем противопоставление Востока и Запада, европейского и восточного духа. Мы знаем о превосходстве, материальном господстве европейской цивилизации. Однако, когда мы начинаем анализировать это отличие «европейского», когда мы говорим, каковы именно те качества, в которых западное контрастирует с восточным, – оказывается, что это именно то, что отличало древний эллинизм от Востока той эпохи. С нравственной точки зрения гражданин современного европейского государства – как и гражданин греческого города – сознает, что принимает участие в управлении, что он отличается от восточного человека более высокой политической моралью (более высокой – несмотря на все ее недостатки), более мужественной самодостаточностью и большей силой инициативы. С интеллектуальной точки зрения именно критический дух лежит в основе его политического чувства, его завоеваний в сфере науки, его трезвой и мощной литературы, всех его представлений, проверенных на практике, его силы связной мысли. И откуда же современный европеец получил все эти качества? Их нравственная часть в большой степени произрастает из того же источника, как и в случае с греками – из политической свободы; интеллектуальная их часть – прямое наследие греков. То, что мы именуем западным духом наших дней – на самом деле воплощенный эллинизм.

Наша привычка говорить о «восточных» и «западных» людях, как будто бы это были две породы человека, отличительные качества которых происходят от их географического положения, как правило, скрывает от нас реальные факты. На самом деле Запад не всегда был «западным». До того как возникла эллинская культура, племенная система в Европе бытовала неведомо сколько веков и не было никакой разницы с племенной системой в том виде, в котором она существовала и продолжает существовать в Азии. Тогда на Востоке тенденции, которые способствовали более крупным объединениям, привели к монархии, как единственному принципу, на котором могли быть основаны такие объединения. Азия могла предъявить свои свободные племена и деспотические царства как единственные два типа ассоциации людей. Народы Южной Европы, судя по всему, на некоторое время избежали этой дилеммы и установили третий тип. Этот третий тип действительно просуществовал некоторое время и породил эллинский дух; однако в конце концов город-государство оказался слишком маленьким. Наконец этим народам пришлось принять монархию. И результат в Европе оказался тем же самым, что и в Азии. До взлета эллинизма Европа напоминала Азию свободных племен; при поздней Римской империи она напоминала ту Азию, которую широкая публика обычно связывает с термином «восточный», Азию деспотических монархий. Тип характера, произведенный монархией, на обоих континентах оказался одинаков. В Греции и Италии при Константине наблюдались тот же недостаток души, оригинальности, политических интересов; интересы людей были поглощены повседневными делами и теологическими спорами.

Результат на Западе оказался тот же самый – лишь с одной важной деталью, которую мы не учли. Бесплодный, застывший, замерший в пределах старой литературы, сохранился продукт эллинистической мысли – он остался, как сухое семя умершего растения, которое еще может вновь прорасти в благоприятной почве. С вторжением северных народов, которое начало Средние века, Европа снова вернулась к временам, подобным тем, что были до эллинизма; опять воцарилась грубая свобода сражающихся племен, и из этих королевств возникли – достаточно близкие к племенному строю, чтобы сохранить его добродетели, – царства, напоминавшие Македонское. И во всем этом хаосе тщательно подпитывались семена древней культуры; они даже в какой-то небольшой степени приносили свои плоды в нескольких господствующих умах. Затем настал процесс, который мы именуем Возрождением, зерно снова возродилось к жизни – то зерно, которое могло расти и расцветать только в почве свободы. Проблема, неразрешимая для Древнего мира, – как организовать государство, свободное и цивилизованное, которое было бы больше города, – была решена с помощью системы представительства и с изобретением печати, чрезвычайно облегчившим передачу мысли, и еще полнее в последние времена – благодаря вышедшим на сцену новым силам пара и электричества.

Люди Ренессанса подхватили мысль греков там, где греки бросили ее. Старая литература уже не была чем-то, что надо было по-попугайски заучивать: она стала семенем, из которого возникли другие литературы, другие философии и науки, более широкие и более зрелые, чем античные, но в зародыше своем одинаковые. «Все мы греки», – справедливо сказал Шелли. Ренессанс произошел четыре или пять веков назад: всего лишь столько времени «западный» дух работал в своем новом воплощении, и он достиг заметных результатов. Мы еще не видим, во что он перерастет.

Есть одна, особая сфера деятельности западной цивилизации со времен Ренессанса, которая делает особенно интересной историю македонских царей на Востоке, – распространение господства европейцев на Востоке сегодняшнем. Следствием малых размеров древнего свободного государства стало то, что оно не могло состязаться с великими монархиями мира в военной мощи. Однако эти ограничения были устранены, и в результате государства с западной культурой достигли неизмеримого уровня военного превосходства. Это одна из главных черт современной истории. Итак, вместо того, чтобы внутреннее развитие и внешнее распространение рациональной культуры исключали друг друга, во все эти века они шли бок о бок. Свободные государства смогли, не нарушая собственной свободы, привести под свою власть более отсталые расы земли. Сегодня огромная часть Востока находится под прямым правлением европейцев; возможно, уже скоро это случится с ним всем (если только он не сможет ассимилировать господствующую цивилизацию, как, судя по всему, сделали японцы).

Мы можем с полным правом сказать, что работа, которую делают европейские нации, и прежде всего Англия, на Востоке, – это тот же труд, который был начат Македонией и Римом и разрушен набегами варваров в Средние века. Цивилизация, которая погибла в Индии с исчезновением греческих царей, вернулась в лице британского чиновника. Каков же будет результат? Перед нами разворачивается небывало интересный эксперимент. Те, кто предсказывает его исход какими-то легкими общими словами про вечные различия Востока и Запада, недостаточно размышляли над историей Востока и Запада. У эллинизма пока было еще очень мало времени, чтобы показать, на что он способен.

Каков бы ни был исход, англичан должны особенно интересовать эти западные цари, которые правили Азией двадцать веков назад. И наши дни связывает с тем временем не только преемственность эллинской культуры. Эллинизм снова жив, как мы уже сказали, в цивилизации современной Европы, но эллинизм – не единственный воодушевляющий принцип этой цивилизации. Наша религия пришла к нам с Сиона. Израиль занимает столь же уникальное положение в мировой истории, как и Греция. Именно при македонских царях на Востоке двадцать столетий назад эллинизм впервые вошел в контакт с Израилем, при Птолемеях этот контакт был более или менее дружеским, при Селевкидах он был далек от дружеского – и это закончилось диким взрывом, потрясшим саму основу власти Селевкидов. Это была чрезвычайно значимая в истории человечества встреча – первая встреча двух принципов, которым в сочетании было суждено достичь столь многого. Земли, над которыми правил дом Селевка, земли, на которые он распространил греческую речь и культуру, были теми самыми землями, где впервые расцвела Христова вера; в его царской столице впервые было произнесено слово «христианин». Антиохия стала колыбелью первой церкви язычников.

Глава 2

Природная среда

Западная Азия – вся та группа стран, которые при последнем обороте колеса Фортуны в 323 г. до н. э. попали в руки македонских вождей и они могли делать с ними что хотели, – была местом, где произошло множество историй, поразительных и чрезвычайно значимых для рода человеческого еще до того, как македонцы впервые узнали о ней, и ей было суждено быть почвой для еще более удивительных и важных историй. Она отмечена определенными общими чертами, которые отличают ее от Европы, как отдельный мир, – чертами, которые в значительной степени формируют и определяют происходящие там события, и самая основная из этих черт (хотя она и может показаться совершенно неинтересной) – это в целом низкий уровень осадков. Атмосфера здесь особенно суха.

Последствия этой особенности могут быть очень далеко идущими. Во-первых, большие участки земли либо абсолютно неплодородны – это просто раскаленный солнцем камень и песок – или же могут питать только людей, бродящих со своими стадами по большой территории. Но в то же время эту землю пересекают горные цепи с высокими вершинами, которые перехватывают текучий пар с моря, и он катится по горным склонам в виде рек. Лишь в соседстве с горами и вдоль морского берега оседлое население может сеять и пожинать плоды – или же там, где реки, рожденные в горах, достаточно сильны, чтобы уносить свои воды далеко в пустыню, так что люди, живущие на их берегах, способны восполнить недостаток дождевой воды посредством ирригации. В этой борьбе с пустыней многие реки Западной Азии в конечном счете проигрывают и гибнут, не достигнув моря.

Если взглянуть на карту Европы, можно увидеть, что отмеченные там различные области представляют собой доступные со всех сторон пространства, однако на карте империи Александра лишь часть каждой провинции имеет значение. Остальное – пустошь: гладкая пустыня или пустынные горы. Горы, хотя они и перехватывают, и хранят дождь, сами в верхних своих областях всегда бесплодны, и только их нижние склоны и подножия дают средства к жизни цивилизованному населению – населению, которому нужно больше, чем грубым горным племенам с их примитивными жилищами. Отрезки территории между горой и пустыней, берега великих рек, низкие холмы у моря – все это линии цивилизации (фактической или потенциальной) в Западной Азии. Следствие этих условий таково, что через всю историю Западной Азии красной нитью проходит вечное различие между цивилизованными земледельцами равнин и низких холмов и дикими народами гор и пустынь. Великие монархии, которые возникли здесь, редко могли осуществлять свою власть за пределами обрабатываемой земли; горы и пустыня – это другой мир, где они в лучшем случае могут ступать очень осторожно. А для монархических оседлых народов их ближайшие соседи из этого непокорного мира были постоянной угрозой. Это была область хаоса, из которой, как только плотина чуть ослабнет, могли хлынуть орды разорителей. Даже в самые лучшие времена она мешала управлению, предлагая убежище и человеческие ресурсы для всех врагов порядка. Между царскими правительствами и свободными племенами была вековая вражда. Обычной политикой азиатских монархий было просто охранять основные пути сообщения. Такая политика со всей очевидностью следует из того, что цивилизованные поселения были ограничены упомянутыми узкими полосками территории, что основные дороги самой природой ограничены некоторыми определенными линиями. Задачей, стоявшей перед этими правительствами, было не удерживать огромную непрерывную территорию; все было проще – нужно было удерживать эти пути. Важно помнить это в связи с быстрыми завоеваниями – такими, как у Александра. Завоевать Ахеменидскую империю не значило фактически оккупировать всю область в пределах ее крайних границ (на решение такой задачи потребовалось бы больше времени, чем вся жизнь человека) – но завоевать ее земледельческие области и удерживать соединявшие их дороги.

В этом вечном состязании между цивилизованным правительством и свободными детьми гор и пустынь границы, которые разделяли тех и других, естественно, передвигались. Иногда область, которая могла бы (если на нее потратить достаточно усилий) поддерживать цивилизацию, оказывалась наводнена кочевниками и полностью переходила под их контроль. Так произошло с большей частью страны по нижнему течению Евфрата: некогда многонаселенная, усыпанная цветущими городами, а теперь, при жалком управлении турок, – всего лишь пастбище бедуинов. С другой стороны, иногда и цивилизованному правительству удавалось продвинуться дальше в пустыню, выше в горы – или путем завоевания, или же (чаще) поскольку сильные люди в этих племенах основывали свои монархии, подражая монархиям в долинах. Именно так дело обстояло с персами, которые на заре истории были горными кланами, но при этом обитали в достаточно плодородных долинах.

Однако полное подчинение гор и пустынь было за пределами возможностей любой азиатской монархии. Если великие дороги удавалось защитить от мародеров, то казалось уже, что сделано достаточно. И даже этого ахеменидскому правительству, которое предшествовало Александру, не удалось полностью добиться. С выходом на сцену Александра начал свою работу новый дух – более живой, более бодрый, и прежде всего – более последовательный, чем в любой азиатской монархии. Александр не собирался мириться с тем, что свободные племена бросают вызов его правлению. По долгому опыту общения с иллирийцами и фракийцами македонцы знали обычаи таких народов. Ибо горные племена Азии не слишком отличались от горцев Европы; и те и другие были народами, которые остались на той же стадии варварства, когда жители низин перешли к цивилизации. Весьма значимо то, что Александр, при первом своем появлении в Азии, отправился в карательный поход против писидийцев и племен Антибана[9]. Когда хузии (уксии) чуть позже прибегли к вечному шантажу, они, получив резкий удар, поняли, что обычаи Александра отличаются от обычаев персидского царя[10]. Племена пустынь также почувствовали его руку. Он фактически нанес несколько спасительных ударов по скифам центральноазиатских степей; в 323 г. до н. э. он готовился разобраться с бедуинами. Возможно, его политика предусматривала окончательное подчинение гор и пустынь; но к моменту его кончины эта работа была лишь начата, а завершение ее должно было занять целые века.

Когда настанет день снова установить европейское правление в Западной Азии, станет ясно, смогут ли его действия, несравненно более могущественные, чем у любой азиатской монархии, покончить со старыми вольностями гор и пустынь. Созданное наукой оружие уже преображает Ближний Восток. Мы столько слышим о разложении оттоманской и персидской монархий, а их могущество по сравнению с другими государствами так упало, что мы едва ли сознаем, что никогда раньше они не были настолько консолидированы внутренне, что центральное правительство могло бы сделать свою власть всеобщей по всей империи. Некоторые из окраинных провинций империи Александра уже снова оказались под властью европейцев; британские и русские администраторы разбираются с проблемами горных и пустынных племен: с афридиями пограничных холмов и степными киргизами. Однако вместо сариссы и лука, с которыми приходилось работать Александру, у его современных наследников есть винтовки и горные батареи, и кто знает – возможно, прогрессивная наука сможет вложить им в руки еще более эффективные орудия господства?

От рассмотрения общих характеристик Западной Азии теперь мы должны перейти к некоторому очерку ее расположения. Огромное плато Центральной Азии с запада граничит с отдельным маленьким плато – Ирана, а с ним на западе соседствует третье, еще более маленькое плато, Анатолийское (Малая Азия). Два последних относятся к политической системе Западной Азии. Все эти плато имеют некоторые общие черты. В центре каждого находятся пустыни или в лучшем случае степь, и каждое окружено горными цепями. Между Центральноазиатским и Иранским плато находится горный массив, ядром которого является Памир и ответвления которого – от Гиндукуша до Сулеймановых гор – развернулись, как веер, по Восточному Ирану, стране, которая примерно соответствует современному эмирату Афганистан. Иранское плато опять-таки отделено от Малой Азии горным массивом Армении. Есть в Западной Азии и четвертое плато – Аравийский полуостров; но он, хотя и находился не вне пределов империи Александра (как он ее в идеале себе представлял), лежал вне фактических владений Александра и его наследников и, следовательно, вне сферы наших интересов в этой книге. Все стороны Анатолийского плато спускаются вниз к морю, за исключением стороны, обращенной к Армении. Напротив, Иранское плато ограничено водой только с южной стороны и вдоль части северной, где его край выходит на Каспий. Северо-западный угол Иранского плато смешивается с «альпийской» частью Армении, которая связывает его с Анатолией; по большей части восточной стороны его обрамляет также «альпийская» зона Восточного Ирана (Афганистана), связывающая Иран с Центральной Азией. Во всех других местах плато спускается вниз, к плоской пустыне: на северо-восточном краю – к пустыням Каспийского и Азовского бассейнов (Туркестан), по юго-западному краю – к пустыне, которая в разных своих частях называется по-разному – сирийской, месопотамской и северно-аравийской, но мы, поскольку она лежит в сфере влияния арабов-бедуинов, будем называть просто Аравийской пустыней; и, наконец, на юго-восточном своем крае оно выходит на песчаные дюны Белуджистана. Между пустынями, которые занимают такую значительную часть внутреннего пространства плато, и пустынями морей, которые простираются вне их, проходят пояса горных областей, которые составляют края плато. Анатолийское плато сравнительно невелико, и никакая его часть не находится вне досягаемости дождевых туч (центральная его область неплодородна не из-за нехватки воды), но далее к востоку его пограничные горы и два промежуточных горных массива (Армения и Памир) вместе с длинной грядой гор, которые выступают из Армении между Аравийской пустыней и восточным краем Средиземноморья (составляющим Сирию), – вот эти различные горы и холмы перехватывают всю влагу, что способствует тому, что с обеих сторон у гор образуется несколько плодородных участков. Часть этой влаги протекает внутрь плато, питая какую-то растительность на внутренних склонах и в расщелинах пограничных горных цепей, но, поскольку поверхность гор, обращенная к морю, естественно, получает большую часть влаги, великие реки Ближнего Востока текут не вовнутрь, но наружу, к морю.

Из рек к западу от Ирана самые мощные те две, что берут свое начало в горах Армении и текут через Аравийскую пустыню к Персидскому заливу. Если бы не Тигр и Евфрат, все пространство между Сирией и Ираном было бы одной огромной пустыней. Однако эти реки для Аравийской пустыни стали тем, чем стал Нил для Ливийской; они несут с собой зеленый пояс плодородия и способны поддерживать жизнь в наследовавших друг другу городах. Тигр течет более прямо на юго-восток, параллельно (и не очень далеко от) горным цепям, которые ограничивают Иран; по дороге его пополняют воды, которые эти горы сливают со своих склонов. Оба истока Евфрата текут на запад; потом, как одна река, он поворачивает, входит в Аравийскую пустыню и пересекает ее по диагонали. В одном месте – примерно в 350 милях от устья – он почти смешивается со своим собратом-рекой с Востока. От Багдада на Тигре до Евфрата всего лишь 25 миль. Но потом они снова расходятся и впадают в море (в древности) отдельными устьями; теперь же обе реки действительно соединяются у Курны. Узкая полоска земли между реками в области Багдада отмечает перемену в характере всей страны. К северу от нее страна между двумя реками является пустыней – частью великой Аравийской пустыни, которая раскинулась от Сирии до пределов Ирана, – лишь непосредственное побережье рек оказывается обитаемым. К югу от нее в древности реки были связаны целой сетью каналов, оживлявших землю – темные речные наносы – и дававших ей необыкновенное плодородие. Это была Вавилония, плоская, изобильная страна, как Египетская дельта, страна пшеничных полей и садов, ив и пальм. Это была самая богатая страна на Ближнем Востоке, место рождения его древнейшей цивилизации, естественное средоточие жизни.

Итак, азиатская часть империи Александра, с которой практически совпадала империя Селевка в тот момент, когда она достигала наибольших размеров, распадалась на несколько четко очерченных областей:

1) «Страна за Тавром», то есть Анатолийский полуостров (Малая Азия) без Киликии[11].

2) Сирия и близко связанные с ней Киликия на западе и Месопотамия на востоке, то есть страна арамеев.

3) Низины вокруг Евфрата и Тигра, место расположения древней ассиро-вавилонской цивилизации, наряду с Сузианой (Элам).

4) Иран.

5) Индийские провинции, охватывавшие значительную часть Пенджаба.

Рассказав о ряде событий, которые привели к практическому завоеванию всего наследия Александра Селевком, я намереваюсь в первую очередь проследить историю его наследников до кончины Селевка III – лишь в той мере, в которой она касается первой из упомянутых выше областей – Малой Азии; затем взять каждую из остальных областей по очереди и посмотреть, что можно узнать о жизни каждой из них при этих эллинистических царях.

Глава 3

Пердикка

Трудно было бы назвать какой-либо другой период в истории продолжительностью в десять лет, помимо царствования Александра, когда столь огромная перемена произошла на таком большом пространстве Земли – изменение, которое до такой степени переменило бы положение вещей. Внезапно пышность величайшей из когда-либо известных империй была сметена прочь. И сила, занявшая ее место, руководилась идеями совершенно новыми для большой части человечества, идеями, которые до сих пор имели хождение лишь в крошечных эллинских республиках. Весною 323 г. до н. э. весь порядок вещей от Адриатики до самых гор Центральной Азии и пыльных равнин Пенджаба основывался на воле одного человека, одного мозга, вскормленного эллинской мыслью. Затем рука Божия, словно проводя какой-то фантастический эксперимент, устранила этого человека. Кто в тот момент мог бы предсказать, каков будет исход? (Май или июнь 323 г. до н. э.)

Хозяина больше не было, но инструмент, с помощью которого он работал, новая сила, которую он выковал, – македонская армия все еще оставалась непревзойденной. Пока было всего лишь нужно завладеть ею, чтобы править миром. Македонские вожди собрали общий совет рядом с телом умершего царя. Для них всех те перспективы, которые открывал этот внезапный поворот дела, должно быть, казались в то время смутными и странными; их посещали лишь авантюристические надежды и туманные амбиции. Вопросом, требовавшим немедленного внимания, было то, кого поставить во главе империи. Это должна была быть особа из царского дома – в этом все были согласны. Однако царский дом не предлагал блестящего выбора: Филипп Арридей, полоумный сын великого Филиппа от жены-фессалийки; все еще не родившийся сын Александра и иранской принцессы Роксаны (если это оказался бы сын) и Геракл, сын Александра и персиянки Барсины, мальчик, которому было около трех лет. Кандидатуру последнего серьезно пока не предлагали, поскольку, очевидно, считали его незаконным[12]. Никто из того огромного населения, над которым предстояло править новому царю, не имел никакого голоса в выборе правителя. Македонцы разбили свой лагерь на вавилонских равнинах; это были люди, которые за одиннадцать лет до того ничего не знали вне узких границ своей собственной земли, а теперь они выбирали царя для половины мира столь же безраздельно, как если бы это был только царь македонцев, как в прежние времена. Немедленно возникли раздоры. Кавалерия, как говорят наши источники, решилась ждать сына, которого, как надеялись, должна была родить Роксана; пехота была настроена поставить Филиппа Арридея. Это различение кавалерии и пехоты было не только лишь военным, но и социальным. Точно так же, как средневековый рыцарь находился на более высокой ступени общества, нежели пехотинец, так и мелкие аристократы Македонии следовали за царем в качестве воинов, его «товарищей» (гетайры); обычные пехотинцы набирались из крестьянства. Есть указания на то, что прежде всего узко мыслящие и откровенные македонские копейщики, менее, нежели стоявший над ними класс, открытые либеральным влияниям и большим идеям, почувствовали некоторое отчуждение после бесконечных маршей Александра и тех восточных атрибутов, которыми он себя окружил. Образцом царя для них был все еще царь Филипп; они не хотели бы видеть, чтобы сына их старого хозяина обошли в пользу полуварвара, все еще лишь вероятного наследника Александра. Более того, они ничего бы не выиграли (в отличие от многих аристократов) от раскола империи, и они подозревали, что предложение подождать до родов Роксаны скрывало план вообще лишить империю своего главы. Только тогда, когда дело дошло почти до кровопролития, диспут разрешился посредством компромисса. Филипп Арридей и сын Роксаны должны были править совместно. Пердикка, член старого правящего дома македонской области Орестида, главный из всех вождей, собравшихся в Вавилоне, должен был стать регентом.

Было и много других великих князей и полководцев в царстве – в Вавилонии, в Македонии, в провинциях, которых смерть Александра навела на новые мысли. Удержится ли империя и, если так, каково будет их положение в ней? Развалится ли она на куски и, если так, на что каждый из них сможет наложить руки? За соглашением между кавалерией и пехотой последовало распределение сатрапий. Не говоря уже о возможности добиться большего, никакой заметный человек не мог чувствовать себя в безопасности в грядущие времена, не располагая какой-либо собственной силой. И ни одна сила не могла быть прочно основанной, если бы она не обладала территориальной поддержкой – базой для боевых действий и источником дохода. Именно такие соображения заставили теперь многих из великих вождей, чьи должности доселе были чисто военными, желать управления какой-либо провинцией. Первым, кто ясно увидел, чего требуют новые условия (как говорят нам наши авторы), был Птолемей, сын Лага, самый хладнокровный и рассудительный из полководцев Александра. Именно он, как свидетельствуют они, первым предложил перераспределение сатрапий и завоевал расположение регента, представив это решение как бывшее в интересах последнего, дабы устранить возможных соперников на некоторое расстояние от себя. В любом случае как база, которую можно было защищать и как источник дохода, ни одна сатрапия не могла быть выбрана более мудро, чем та, которую он выделил для себя, – Египет, огражденный безводными пустынями и практически лишенными гаваней берегами, и в то же самое время исключительно богатый, выходивший на Средиземноморье и предназначенный для того, чтобы превратиться в один из величайших торговых путей мира. Однако по большей части новый план был подтверждением статус-кво: единственными новыми назначениями, которые мы должны здесь отметить, были назначение Евмена, греческого секретаря Александра, в Каппадокию, Пифона, сына Кратея, – в Мидию и Лисимаха во Фракию.

Среди заметных фигур великого собрания в Вавилоне тем самым летом 323 г. был один, кто в этой книге заслуживает нашего особого внимания, – могучий юный офицер хорошего македонского происхождения, примерно одного возраста с умершим царем, который завоевал себе честь при Александре, как и его отец Антиох до него – при Филиппе. Звали этого молодого человека Селевком. Он сопровождал царя, когда тот первый раз вступил в Азию в 334 г. до н. э. В индийской кампании 326 г. до н. э. он получил один из верховных командных постов. Его служба (оставшаяся для нас незасвидетельствованной) среди холмов Афганистана и Бухары, несомненно, показала острому взгляду Александра большие способности подчиненного. Он был командиром царских гипаспистов и состоял в штабе царя. При пересечении Гидаспа в одном корабле были Александр, Птолемей, Пердикка, Лисимах и Селевк – очень значимый момент, если вспомнить позднейшую историю этих пяти людей, – и в битве с царем из династии Пауравов, последовавшей за этим, Селевк сражался во главе своего подразделения[13].

В следующий раз мы слышим о нем два года спустя (324 до н. э.) во время великого брачного праздника в Сузе, когда Александр, вернувшись из Индии, взял в жены дочь Дария и сделал так, чтобы все его полководцы женились на иранских царевнах[14]. Невеста, которая досталась на долю Селевка, показывает, насколько высокое место командир гипаспистов занимал в кругу царя. Среди наиболее ожесточенных противников наступления Александра были два великих князя дальнего Ирана – Спитамен и Оксиарт. Когда Александр захватил горную крепость Оксиарта, в его руки попала семья этого вождя. Тогда Оксиарт заключил мир. Его союзник Спитамен уже погиб. Дочь Оксиарта, Роксана, была главной царицей Александра; дочь Спитамена, Апама, в Сузах была выдана за Селевка.

Как любопытный факт уже было отмечено, что из восьми или девяти персидских царевен, упомянутых в связи с этим, только две фигурируют в более поздних источниках[15]. Одним из этих исключений, однако, является Апама. Нет никаких сомнений, что ее брак с Селевком не был фиктивным. Она стала матерью его наследника, и ее муж, согласно Аппиану, основал три города, которые носили ее имя[16]. Династия Селевкидов, один из корней которой был в Македонии, другим уходила в древние роды Восточного Ирана.

Селевк не был одним из главных деятелей в событиях следующих десяти лет. Но среди фигур второго плана он играл роль, которая снова и снова останавливает на себе наше внимание. Даже если бы это было не так, все равно было бы необходимо сделать общий обзор хода этих событий, чтобы понять ситуацию, когда настало время Селевку выступить на первый план в качестве главного героя. Первое, что сразу обращает на себя наше внимание, когда мы читаем историков этой эпохи, – то, что история мира, как кажется, превратилась в историю македонской армии и ее вождей. Но уже в 323 г. до н. э. два эпизода показывают, что господство македонской армии должно было сократиться и что элементы старого мира, которые она заменила, возможно, преуспеют в том, чтобы вернуть себе свое место. Империя Александра подавила старый варварский Восток; подавила она и старую свободную Элладу. При кончине царя первый еще не шевельнулся; не было никаких непосредственных попыток со стороны восточных народов стряхнуть иго македонцев. Однако как на Востоке, так и на Западе эллины считали, что они вернули себе прежнюю свободу. В самой Греции Афины призвали города к оружию и началась Ламийская война, или же, как греки сами называли ее, Эллинская война. На Дальнем Востоке эллины, которых Александр массово переместил в Бактрию, решились повторить подвиг Ксенофонта и пойти домой через Азию. Большой их отряд, более 20 000 пехотинцев и 3000 всадников, бежал. Оба этих движения македонские вожди пока были способны подавить. Афины и их союзники были раздавлены в следующем году (322 до н. э.) Антипатром и Кратеем. Бактрийских греков встретил Пифон, новый сатрап Мидии, и уничтожил их по приказанию регента[17]. Один мятеж македонцам подавить не удалось – на Родосе, который, узнав о смерти Александра, изгнал македонский гарнизон[18] и начал свою жизнь, как независимое греческое государство, которое могло на равных говорить с македонскими правителями мира.

Компромисс, к которому пришли всадники и пехотинцы, начал действовать. В должное время Роксана родила сына – Александра, царя с материнской утробы. Однако вскоре начались проблемы. Быстро стало ясно, что господство Пердикки было чем-то большим, чем согласны были терпеть другие македонские вожди. Не прошло и полутора лет со дня смерти Александра, как в его царстве образовались две враждующие партии. С одной стороны, Пердикка, представлявший центральную власть; простачок и младенец, которых именовали царями, были под его охраной. Олимпиада, мать Александра, поддерживала его всеми силами своего влияния. Дело царского дома фактически было связано с делом Пердикки. Против него объединилась большая часть других македонских вождей. Душою оппозиции был Антигон, сатрап Фригии, однако партия включала в себя и Антипатра, старого полководца Филиппа, который командовал в Македонии с тех пор, как оттуда отбыл Александр, и только что подавил восстание греческих государств; она также включала Кратея, одного из наиболее популярных у македонских воинов вождей, а также Птолемея, сатрапа Египта. Вожди открыто не противостояли власти царей – одному лишь Пердикке; их действия тем не менее фактически были направлены против любой центральной власти. Даже среди тех, кто оставался на стороне регента, было много таких, чьи сердца, как показали дальнейшие события, принадлежали оппозиции. Из великих людей царства только один, помимо Пердикки, был серьезен в защите царского дела – Эвмен из Кардии, главный секретарь Александра, который получил сатрапию Каппадокия. Его вызывающее неприязнь положение как грека среди македонских аристократов делало весьма маловероятными его шансы в схватке полководцев; для него все зависело от поддержания власти царей.

В 321 г. до н. э. противостояние вылилось в открытую войну. Поводом для нее, по крайней мере со стороны Антигона, был его отказ повиноваться призыву регента, за которым последовало бегство в Македонию, где Антипатр и Кратей открыто поддержали его ссору с ним. Что касается Птолемея, casus belli стал захват им тела Александра – фетиша, который давал огромный престиж тому, кто обладал им. Антигон, Антипатр и Кратей перешли в наступление, перебравшись из Македонии в Малую Азию; Птолемей остался защищать свои позиции в Египте. Чтобы подавить этот двойной мятеж, регент разделил свои войска. Эвмена оставили в Малой Азии, чтобы он выгнал захватчиков. Сам Пердикка с царями отправился на Египет. Тех македонских вождей, что все еще повиновались ему, но были слишком могущественны, чтобы считаться безобидными, он оставил рядом с собой под наблюдением. Ведь политику отсылания возможных конкурентов на безопасное расстояние он уже испытал!

И Селевк, которого мы в последний раз видели как юношу с блестящим будущим в Вавилоне, – на чьей стороне он был во время этих первых лет анархии, последовавших за кончиной Александра? В договоре, который предоставил столь многим его собратьям-вождям часть завоеванных земель, он провинции не получил. Вместо этого ему дали высокую командную должность в имперской армии под командованием регента[19]. Едва ли, если бы он сам этого желал, он не смог бы заполучить себе провинцию, как и все остальные. Лисимах, который получил Фракию, возможно, был и младше его. Многие действующие сатрапы не были достаточно значимыми персонами, чтобы не уступить, если бы такой юноша, как Селевк, стал настаивать на своих требованиях. Должно быть, тот командный пост, который он получил, казался ему более выгодным, чем управление провинцией. Безусловно, это была бы более блестящая должность, если бы власть царей и регента могла удержаться. Да, теперь все ясно: его планы подразумевали продолжение империи, он связал свою дальнейшую судьбу с судьбой регента, и он упустил свой шанс в договоре 323 г. до н. э.

Но это было уже два года назад, и, если он тогда не показал того же умного предвосхищения событий, как Птолемей, с тех пор он многому научился. Селевк сопровождал регента в экспедиции против Египта. Возможно, он был среди тех, кого Пердикка считал опасными. Пифон, сатрап Мидии, тоже туда отправился, и Антиген, командир «серебряных щитов», македонской пешей гвардии. Кампания эта оказалась наглядным уроком, причем совсем не таким, как хотелось бы регенту. Для Селевка ясно выявился контраст между его собственным положением – ведь он был связан своей должностью и обречен на постоянное подчинение центральной власти – и положением Птолемея, который продемонстрировал свои способности на умно выбранном и умно подготовленном участке и смог удержать свою независимость против всех атак. Три раза Пердикка пытался пересечь рукав Нила, который отделял Египет от пустыни, каждый раз с огромными потерями. Вскоре его армия была полностью деморализована; множество воинов переходили к Птолемею; те, кто так не поступал, косо смотрели на своего вождя. В таком затруднительном положении Пердикка потерял контроль над собой. Его отношения с македонскими вождями, которых он собрал вокруг себя, обострились. Это была последняя соломинка. Македонские вожди, которых оттолкнуло поведение регента, видя, что его дело проиграно, быстро согласились положить конец этой невозможной ситуации. Пифон, сатрап Мидии, и примерно еще сотня офицеров подняли открытый бунт. Селевк принял сторону победителей. И свой выбор он сопроводил безжалостно энергичными действиями. Он сам повел отряд офицеров кавалерии, которые вломились в палатку регента. К ним присоединились телохранители[20], и их командир Антиген сам нанес Пердикке первый удар[21]. Затем масса нападающих кинулись на него и завершили дело[22]. Армия немедленно примирилась с Птолемеем и вернулась с царями, дабы соединиться с Антипатром и Антигоном, которые шли с севера. Пифон и другой вождь по имени Арридей приняли командование армией и опеку над царями.

Популярный полководец Кратей, который оставил Македонию вместе с Антипатром, ушел из жизни. Его отряд потерпел удивительное поражение от рук Эвмена, и сам он погиб (май 321 до н. э.). Однако эта победа Эвмена не сделала его достаточно сильным, чтобы задержать Антипатра, который пересек Малую Азию посуху, или Антигона, который двигался вдоль берегов морем. Антипатр обнаружил армию (это была армия Пердикки), расквартированную у Трипарадиса в Северной Сирии[23].

Македонская пехота все еще была в раздраженном и подозрительном настроении. Роль ее в убийстве Пердикки, как кажется, в основном была пассивной; аристократы и всадники действовали через голову пехотинцев. И хотя они примирились с изменением командования, они не могли не чувствовать, что в чем-то предводители их обманули. Они охотно ответили на призыв Эвридики, амбициозной супруги Филиппа Арридея, когда она начала жаловаться, что Пифон покушается на права их кумира – бедного недоумка-царя. Пифону и Арридею удалось до некоторой степени усмирить их, отказавшись от регентства; они продолжали осуществлять свои права лишь до появления Антипатра, которого вслед за тем армия выбрала регентом вместо них. Антипатр, великий представитель старых дней Филиппа, должен был все наладить.

Но теперь, когда появился Антипатр, результат был тот, что он также поссорился с македонскими воинами. Дело было в деньгах, которые обещал Александр и которые Антипатр то ли не хотел, то ли не мог выплатить немедленно. Эвридика и сторонники Пердикки довели воинов до бешенства. Армия стояла лагерем на берегах реки. С другой стороны были войска, которые Антипатр привел с собой из Македонии. На верность этих новых рекрутов можно было полагаться вполне, однако большая армия, включавшая в себя ветеранов, завоевавших мир, которая выбрала царей и считала себя суверенной властительницей империи, подняла открытый бунт. Когда Антипатр перебрался через реку, чтобы побеседовать с воинами, его встретили камнями. Двое мужчин противостояли взбешенной толпе и спасли Антипатра. Один из них, как и сам Антипатр, был полководцем времен Филиппа – Антигон, сатрап Фригии, другой принадлежал уже новому поколению и предстал во всем блеске юности и военного престижа – Селевк, командир конницы. У них обоих было достаточно влияния, чтобы отвлечь внимание озлобленной толпы, пока Антипатр бежал по мосту к своему собственному лагерю. Здесь к нему присоединились офицеры конницы, и перед лицом объединенной воли своих наследственных вождей пехоте с неохотой пришлось утихомириться и подчиниться[24]. Приход Антипатра к регентству принес с собой (как и вступление в эту должность Пердикки) перетасовку должностей в империи. Функции, которые были объединены в лице Пердикки, разделили между Антипатром, ставшим опекуном царей, и Антигоном, принявшим должность главнокомандующего всеми македонскими войсками в Азии с задачей подавить Эвмена и остаток старой роялистской партии. Антигон, конечно, продолжал владеть своей старой сатрапией во Фригии, к которой теперь добавилось его новое военное командование. Различные изменения в то же самое время были сделаны и в отношении других сатрапий. Ценность территориальной базы стала еще более очевидна теперь, чем была три года назад. Пифон отправился обратно в Мидию; Арридей получил Геллеспонтскую Фригию. Для Селевка договор в Трипарадисе вернул шанс, который он упустил при договоре в Вавилоне. Роль, которую он сыграл в спасении жизни Антипатра, поставила его в сильную позицию. Возможно, теперь было уже немного сатрапий, в которых ему могло бы быть отказано, если бы он попросил. Его выбор теперь показывает, как он изучил пример Птолемея. Отдав свое командование гетайрами Кассандру, сыну Антипатра, он стал править провинцией, которая из всех частей империи имела больше всего общего с Египтом, – провинцией Вавилония.

Ввиду огромной важности Вавилонии среди других провинций сначала кажется удивительным, что после кончины Александра она досталась не кому-то из великих вождей. Она была отдана некоему Архонту из Пеллы[25]. Объясняется это, безусловно, тем, что Вавилон должен был быть штаб-квартирой правительства регента, и Пердикка не хотел иметь непосредственно рядом с собой слишком могущественного правителя. Сатрап Вавилонии должен был быть всего лишь подчиненным даже в своей собственной столице. Архонт не радовался этим обстоятельствам, как мы можем судить из того факта, что через два года он оказался в оппозиции Пердикке (или же Пердикка, во всяком случае, считал его оппозиционером). Регент – находившийся тогда в Киликии по дороге из Малой Азии в Египет – послал одного из своих офицеров, которым он доверял, Докима, чтобы тот заменил Архонта; бывший сатрап должен был стать просто собирателем дани с провинции. Архонт попытался удержать свою сатрапию военной силой. Однако к эмиссару регента присоединилась часть населения провинции, и в последовавшей стычке Архонт пал, смертельно раненный. После этого Вавилон принял Докима с распростертыми объятиями; тот удерживал его для Пердикки, покуда несколько месяцев спустя ситуация внезапно не изменилась. Регент лежал, истекая кровью из множества ран, на берегу Нила, и оппозиция восторжествовала. Нельзя было ожидать, что Доким останется на своей должности. Вавилонию вожди в Трипарадисе передали Селевку[26].

Что после этого произошло между Докимом и Селевком, мы не знаем[27]. В следующем году Селевк владел Вавилоном, а Доким с другими сторонниками покойного регента скрылся в холмах Писидии[28]. Положение сатрапа Вавилонии приобрело дополнительную важность после новых назначений. Теперь его уже не затмевал имперский двор. Два вождя, унаследовавшие власть Пердикки, располагались один в Македонии, а другой – в Келенах (Фригия). Селевк теперь стал хозяином наследства Навуходоносора. На тех же террасах, где тремя столетиями раньше бродил Навуходоносор и говорил: «Это ли не величественный Вавилон, который построил я в дом царства силою моего могущества и в славу моего величия!» (Дан., 4: 27), теперь ходил, как господин, юный македонец и смотрел на тот же самый Вавилон, простиравшийся перед ним на юг, как на свои владения.

Глава 4

События на Востоке, 321–316 гг. до н. э

Вавилония, у которой было столько общего с Египтом, отличалась от него одним, как к своей выгоде, так и невыгоде – своим центральным положением. Через Евфрат и Северную Сирию она соприкасалась со Средиземноморьем и Западом, в то время как несколько дней пути через долину отделяли Тигр на востоке от горной гряды, за которой вздымалось Иранское плато – Иран, где облик мира и обычаи людей так отличались от тех, что господствовали при реках вавилонских. Если человек хотел править всей империей Александра, то Вавилон был лучшим местом для правительства, чем Египет; если же, с другой стороны, правитель Вавилонии был недостаточно силен, чтобы надеяться на большее, чем просто независимость, он, конечно, должен был бы больше ввязаться в дела своих соседей, чем правитель Египта. Селевк должен был с тревогой следить за ходом событий в землях вокруг Средиземноморья, где, как казалось, восходила звезда Антигона, и в Иране, где македонские вожди, македонские и греческие армии все еще были сомнительным элементом.

Среди восточных сатрапов были два вождя первой величины: Пифон и Певкест. Оба принадлежали к внутреннему кругу из восьми соматофилаков, которые находились ближе всего к покойному царю. Эти двое людей были ключевыми персонажами в тот момент в Иране.

Пифон, сын Кратея из Алкомен в Эордее[29], получил сатрапию в Мидии при разделе в Вавилоне после кончины Александра. Ни у кого из тех, кто отправился в свои провинции, сердце не было настолько полно грандиозных прожектов; никто быстрее него не осознал перспектив для амбиций отдельной личности при новом положении вещей. Его провинция была самой важной в Иране. В Экбатанах располагалась столица первого иранского царства. При Ахеменидах они все еще продолжали быть одной из великих столиц империи, летней резиденцией персидских царей. Мидия считалась богатейшей из всех иранских провинций, как показывает цифра, в которую оценил ее Дарий[30]. Ее горные равнины были прекрасными пастбищами; они питали неисчислимые табуны коней – лучших в мире. На ее холмах поселились отважные племена, предки современных курдов, у которых правитель Мидии мог получить огромные ресурсы бойцов[31]. Для амбициозного человека владение Мидией открывало широкие возможности.

Правитель, восседавший в золотом дворце Экбатан, уже пользовался неким первенством среди сатрапов Ирана. Превратить это первенство в абсолютное господство над Ираном и отсюда ступить – куда? на трон Александра? – такие мысли, наверное, витали в уме Пифона. Первая возможность пришла к нему вскоре после смерти Александра во время восстания греков, размещенных на Дальнем Востоке. Регент Пердикка не только поручил Пифону подавить мятеж, но и послал большие подкрепления его войскам, и он получил полномочия обращаться к другим сатрапам Ирана за военной помощью. Именно тогда у Пифона появился план переманить взбунтовавшихся греков под свои знамена – этот план рухнул только благодаря хитрости регента, который передал мятежников македонцам как военную добычу[32].

С тех пор регент, судя по всему, счел разумным удерживать Пифона в своей собственной свите; такая перемена в положении Пифона объясняет то, что в 321 г. до н. э. он перебежал к Птолемею[33]. После убийства Пердикки Пифон становится сорегентом империи вместе с Арридеем. Затем, после раздела в Трипарадисе, когда Селевк отправился, дабы принять власть над Вавилонией, Пифон вернулся в Мидию, дополнительно повысив свой престиж.

Другим великим сатрапом Востока был Певкест из Мизы в Македонии. Пока он не стал восьмым из семи соматофилаков, Певкест нес перед Александром священный щит, взятый из храма Афины в Трое[34], и прикрывал собой Александра при штурме города маллов (современный Мултан). И свою сатрапию, Персиду, он получил от самого Александра: это была страна племени, правившего среди иранцев, с Пасаргадами, колыбелью дома Ахеменидов, и Персеполем, царским городом. Певкест от души принял участие в осуществлении столь дорогой сердцу Александра идеи – объединить македонскую и персидскую аристократию. Своей одеждой, языком, поведением он делал все, чтобы показать людям в провинции, что он один из них[35]. На момент кончины Александра его власть уже вполне укоренилась.

Амбиции Пифона были таковы, что он не мог ждать, когда плод созреет. Внезапно разлетелась весть, что он захватил прилегающую провинцию Парфия. Он устранил Филиппа, сатрапа, назначенного в Трипарадисе, и заменил его собственным братом Евдамом. Все прочие сатрапы почувствовали, что их владения находятся под угрозой, и быстро договорились об отражении агрессии Пифона. Движение против Пифона дало Певкесту возможность обеспечить себе лидерство, потому что среди них не было другой столь же значимой персоны. Так он и поступил, и его охотно признали вождем. Армии Ирана вторглись в Парфию под его командованием и выгнали Пифона из его провинции[36].

Пифон сначала ушел в Мидию, но и там он не мог чувствовать себя в безопасности. Теперь он появился с каким-то числом спутников в Вавилоне и обратился к Селевку, дабы объединиться с ним и разделить выгоду от этого. Положение было затруднительное. Интересы Селевка требовали, чтобы он держался подальше от этой смуты, пока не консолидирует свою власть. Однако в Вавилоне сделать это было нелегко. Он мог отказаться от предложения Пифона, однако на горизонте маячили новые затруднения. Проблемы на Западе должны были слиться с иранскими проблемами.

Кончина Пердикки оставила его партию, роялистскую, которая выступала за то, чтобы империя оставалась единым целым под центральной властью царского дома, очевидно, обреченной на гибель. Эвмен, который в любом случае был единственным выжившим ее защитником, остался изолированным в Малой Азии. И в следующем году после договора в Трипарадисе Антигон с величайшим успехом провел войну с Эвменом и запер его в каппадокийской крепости Нора (320 до н. э.). Затем неожиданно перспективы роялистской партии улучшились. В 319 г. до н. э. скончался регент Антипатр. Он завещал свою великую должность вождю по имени Полиперхонт. Именно эта передача высшей власти возродила роялистское дело: во-первых, Антигон теперь повел настолько мастерскую и независимую политику в Малой Азии, что многие, кто поддерживал его из-за страха перед Пердиккой, стали не меньше бояться Антигона. Например, Арридей, сатрап Геллеспонтской Фригии, и Клит, сатрап Лидии, скоро стали его врагами и тем самым – союзниками Эвмена и роялистами. Во-вторых, сын Антипатра, Кассандр, должен был занять место своего отца и ожесточенно противостоял новому регенту. Он объединился с Антигоном. Вследствие этого Полиперхонт был вынужден заключить союз с царицей-матерью Олимпиадой, чью власть поддерживали роялисты. Роялисты уже не были преследуемыми изгнанниками: на их стороне был регент империи.

Результат этих перемен вскоре увидели в Малой Азии. Осада Норы была снята; Эвмен снова был признан высшей властью в Македонии главнокомандующим Азией, и избранный корпус македонских ветеранов, «серебряные щиты», которым командовали Антигон и Тевтам, поступил под его командование. Он также по царскому указу захватил сокровища, которые были перевезены из Суз в Киинды в Киликии. В 318 г. до н. э. он оказался в Финикии и готовил флот, который должен был преследовать сторонников Антигона с моря.

Однако новые надежды роялистов были разрушены неблагоприятным событием – тем, что Антигон уничтожил флот Клита в Боспоре. Это совершенно нарушило планы Эвмена и даже сделало непрочным его положение в Финикии между Антигоном и Птолемеем. Однако этот поразительный человек, которого ни одна катастрофа не могла заставить полностью исчерпать свои ресурсы, обратил свой взгляд к другой области, где он мог нанести значимый удар. Он увидел, что положение в Иране, которое было создано конфедерацией против Пифона, можно повернуть к его выгоде. Союзные сатрапы фактически отождествили свои интересы с интересами роялистской партии. Мелкие вожди знали, что потеряют гораздо меньше, если будут до какой-то степени подчинены центральной власти, чем если их зверски проглотит Антигон или Пифон. Соответственно, примерно к моменту битвы в Парфии Эвмен двинулся к востоку и пересек Евфрат – очевидно, безо всякого сопротивления. Амфимах, сатрап Месопотамии, был его союзником[37]. Зимние квартиры (318–317 до н. э.) Эвмена разместились в пределах сатрапии Селевка, в некоторых деревнях, которые именовались «деревнями карийцев» (Καρῶν κώμαι)[38]. Вот что сталось с надеждами Селевка держаться подальше от всяческих схваток!

В Вавилонии не было сил, которые Селевк осмелился бы противопоставить «серебряным щитам» под командованием Эвмена. Эвмен провел зиму в этих деревнях безо всякого беспокойства и призвал через вестников Селевка и Пифона прийти на помощь царям. Эти вожди все еще считали, что союз с Эвменом, презренным греком, невозможен, и отказались видеть в нем представителя царей. Однако послания, которые он отослал союзным сатрапам, встретили благожелательный прием. Его послание нашло объединенную армию, которая разбила Пифона, все еще нераспущенной. Эвмен решил, что окрестности Сузы станут местом, где весною он встретится со своими войсками.

Агенты Селевка и Пифона тщетно пытались зимой поколебать верность «серебряных щитов», и весной (317 до н. э.) армия Эвмена двинулась в путь. Селевк скоро узнал, что тот разбил лагерь на берегах Тигра лишь в 34 милях от Вавилона. Фактически Эвмен приблизился к Вавилону больше, чем позволяла безопасность. Он уже истощил страну между двумя реками и мог найти припасы, лишь перебравшись на восточную сторону Тигра. И здесь, столь близко к столице, Селевк вполне мог сделать переход через реку практически неосуществимым. Но Селевк, со своей стороны, совершенно не хотел, чтобы враждебная армия, к тому же включавшая в себя «серебряные щиты», находилась у него под дверью. Заблокировать продвижение армии было для него столь же опасно, как позволить ей продвигаться дальше, в Сузиану. Все было бы хорошо, если бы только он мог убедить «серебряные щиты» дезертировать, и в таком безвыходном положении он отчаянно уцепился за эту призрачную надежду. Он послал посольство на кораблях, которые Александр построил в Вавилоне как раз перед своей кончиной, чтобы они сделали эту последнюю попытку; но «серебряные щиты» остались верны Эвмену. Тогда агенты Селевка попробовали более убедительный метод принуждения. Они открыли древний канал, который уже занесло илом, и лагерь Эвмена затопило. Эвмен оказался в тяжелом положении. На следующий день его войска, значительно превосходившие посланные Селевком силы, захватили плоскодонки, в которых прибыли последние, и большей части армии удалось пересечь реку. На следующий день местный житель показал ему, как можно осушить воду, и, когда командиры Селевка увидели, что он начал это делать, они перестали оказывать какое-либо сопротивление переправе.

Селевк никогда (если картина, приведенная выше, верна) не жаждал задержать его, но альтернативой было только позволить Эвмену и сатрапам объединиться. Объединенная сила, безусловно, могла его раздавить. Чтобы встретить эту опасность, Селевк был вынужден обратиться к Антигону.

Сам Антигон уже находился в Месопотамии, преследуя Эвмена, когда его нашли вестники Селевка. Фактически он перезимовал там, надеясь, что, когда весна позволит продолжать боевые операции, он сможет встретиться с Эвменом до того, как тот объединится с сатрапами. Для этого было уже слишком поздно, и он был вынужден на некоторое время оставаться без движения в Месопотамии, набирая новых рекрутов для грядущей кампании. Летом 317 г. до н. э. он наконец прибыл в Вавилон и составил план совместных с Селевком и Пифоном операций. Каждый предоставил свои контингенты. Затем вся армия с тремя полководцами пересекла Тигр, и началась новая фаза великой войны диадохов.

В наши задачи не входит следовать за всеми их передвижениями. Сатрап Вавилонии уже на ранней стадии прекратил действовать совместно с основной армией. Первой целью Антигона стали Сузы, и до них он добрался беспрепятственно. Однако союзные сатрапы оставили там гарнизон, который должен был удерживать крепость и хранить сокровищницу. Антигон, уже принявший высшую власть, предписал Селевку присоединить сатрапию Сузиана к своей и оставил ему подразделение, чтобы подавить войска в крепости, пока он сам идет на Мидию. Ксенофил, командир гарнизона, видимо, не был настроен сопротивляться особенно ожесточенно. В любом случае мы видим, что год спустя он продолжал занимать свой пост хранителя сокровищницы, но теперь он уже стал подчиненным Селевка.

В течение года с того дня, как Антигон перебрался через Тигр, взаимная ревность сатрапов и предательство «серебряных щитов» привели Эвмена в руки его врагов. Антигон казнил его. Таким образом, роялистская партия в Азии была уничтожена. Антигон теперь господствовал во всей стране от Средиземноморья до Центральной Азии. Тогда македонские аристократы, которые с таким недовольством шли за Эвменом, поняли, что с его исчезновением основная опора их защиты рухнула.

Эвдам (не брат Пифона, а убийца царя Пора), человек, чьи 120 слонов придавали ему вес среди союзных сатрапов, был среди первых, кто погиб по слову Антигона. Антигон, один из командиров «серебряных щитов», ставший сатрапом Сузианы в Трипарадисе, был сожжен заживо. Но новый господин Азии не терпел не только своих недавних конкурентов. С ними, если они не могли причинить ему особых неприятностей в будущем, он еще мог договориться. Обречены были не те, кто сражался за дело царей, а те, у кого была какая-то власть или престиж, которые могли бы угрожать новой монархии.

Например, не осталось места в мире одновременно для Антигона и Пифона. Зимой (317/316 до н. э.) Антигон разместил свои войска в Мидии, и Пифон быстро занялся секретной работой среди них. Антигон не осмелился открыто атаковать предполагаемого союзника. Поэтому он заманил его на «дружеские» переговоры и затем немедленно приказал казнить его. Чтобы владение Мидией не позволило кому бы то ни было строить те же планы, что и Пифон, Антигон установил над ней двойную власть (по системе Александра), назначив местного сатрапа и одновременно македонца, который должен был командовать войсками.

Захватив слитки драгоценных металлов в сокровищницах Экбатаны и содрав с дворца серебряную черепицу[39], Антигон перебрался в Персиду. Здесь, в доме ахеменидских царей, он решил заново распределить восточные сатрапии. Пока сын Александра был жив, он не решился принять титул царя, но фактически он был царем Азии, и местные жители принимали его с царскими почестями. Действительно, для него было бы опасно злоупотреблять своей властью в более далеких провинциях, куда его оружие никогда не приближалось и чьи сатрапы – как македонцы, так и местные жители – пользовались любовью своих подданных. Сатрап Арии был заменен протеже Антигона. Амфимаха, сатрапа Месопотамии, который присоединился к Эвмену, заменил некто Блитор[40]. Более отдаленным провинциям было разрешено сохранить свое правительство.

Теперь, когда уже не было Пифона, Певкест остался самым опасным соперником Антигона на Востоке; осталось разобраться с ним. Судя по всему, пребывание Антигона в Персиде дало ему понять, насколько велика была популярность Певкеста среди его местных подданных и насколько тревожащей была его сила. Антигон объявил о его смещении. Это немедленно подняло целую бурю. У одного персидского аристократа достало смелости сказать Антигону в лицо, что персы не будут слушаться никого другого. Анитигон велел казнить этого человека, но он счел разумным не использовать никакого насилия против Певкеста. Напротив, он решил выманить его из страны заманчивыми обещаниями. Может быть, Певкест ему и поверил; может быть, он думал, что наиболее безопасно для него будет согласиться со всем, что предложит Антигон. В любом случае с этого момента он бесследно исчезает со страниц истории. Вместо него Персидой стал править сильной рукой правитель, назначенный Антигоном.

Теперь пришло время Антигону обратить свое внимание на Запад. Он отправился туда через Сузиану. Перебравшись через Паситигр, он встретился с Ксенофилом, хранителем города Сузы. Ксенофил объяснил, что Селевк, правитель страны, приказал ему предоставить царские сокровища в распоряжение Антигона. И теперь Антигон наложил руки на сказочные сокровища «дворца Шушан». Вьющаяся виноградная гроздь из золота, которая столь же занимала воображение греков, как воображение наших отцов – украшенный павлинами трон Великих Моголов, стала его собственностью. Когда он ушел из Суз, 5000 талантов, которые он привез из Экбатаны, превратились в 25 000.

Селевк был последним оставшимся к востоку от Евфрата правителем, которого Антигон мог считать своим соперником. Сатрап Вавилонии усвоил уроки, которые преподали ему судьбы Пифона и Певкеста. Должно быть, он горько ощущал на себе различие между своим положением и положением Птолемея в Египте. Он сделал все, что было в его силах, чтобы не вмешивать свою провинцию в военные столкновения, и теперь он должен был задать себе вопрос, удастся ли ему удержать ее вообще. Удерживать Вавилонию военной силой против Антигона было невозможно. Его единственным шансом было примириться с завоевателем, и если бы ему это не удалось, то Селевку оставалось только выйти из игры и спасать свою жизнь в надежде дождаться более счастливых времен.

Армия Антигона с огромным обозом из телег и верблюдов, которые везли добычу с Востока, двинулась из Суз на Вавилон. Но отправлению в путь предшествовала зловещая перемена в настроении Антигона. Провинцию Сузиана, которую в тяжелой военной ситуации он передал Селевку, он снова забрал у него и передал местному правителю. Селевк принял в Вавилоне Антигона и его войска со всеми любезностями и роскошными развлечениями, какие только могли погасить его подозрения. Но он был начеку, ожидая малейшего знака враждебности со стороны Антигона, дабы избежать судьбы Пифона. Долго ждать ему не пришлось. Антигон, заявив, что какой-то его поступок был-де нарушением порядка, попросил его отчитаться за свое управление. Селевк не мог согласиться с таким требованием, не отказавшись полностью от всех притязаний на независимость. Он затянул эту дискуссию на несколько дней, и, пока Антигон, несомненно, ожидал чего-то такого, что могло бы стать удобным предлогом для ареста, Селевк внезапно исчез. Он скакал, спасая свою жизнь, с пятьюдесятью всадниками в Египет – единственное безопасное место; Птолемея считали человеком великодушным. Возможно, он вспомнил о том, что тот самый человек, от которого он теперь бежал, сам таким же образом бежал от Пердикки.

Глава 5

Селевк завоевывает Восток

Прошло семь лет с кончины Александра, и Селевк после всех этих лет оказался лишенным земли беглецом. В общем и целом эти годы сделали все положение намного более простым. Старый царский дом Македонии стал практически пренебрежимой величиной, хотя мальчик Александр был все еще жив и его называли царем. Ибо на Западе 316 и 317 гг. до н. э. также завершили судьбу царского дома. Во-первых, вследствие катастрофического сражения на Боспоре в 317 г. до н. э. Греция по большей части была вырвана из рук регента Полиперхонта Кассандром. Затем раскололась и сама роялистская партия – что ввиду двойной царской власти было вполне естественно. Цари – мальчик и простофиля – были пустым местом, однако Олимпиада, бабушка маленького Александра, и Эвридика, супруга Филиппа, ожесточенно противостояли друг другу. Регент принял участие в планах Олимпиады, и в 317 г. до н. э. и Филипп, и Эвридика были уничтожены. Номинальное правление теперь оказалось в руках одного Александра. До конца 317 г. до н. э. Кассандр напал на саму Македонию. Убийство Филиппа и Эвридики сделало саму страну враждебной Олимпиаде и Полиперхонту. Когда наступила зима, регент был скован войсками Кассандра в Азоре, а Кассандр осаждал царское семейство в Пидне. Весной 316 г. до н. э. Пидна пала. Царь попал в руки Кассандра. Вскоре он стал хозяином Македонии, а Олимпиада была казнена.

Ситуация упростилась не только из-за подавления царского дома. В ходе борьбы македонских вождей осталось четверо – наиболее приспособленные или самые удачливые. Остальные или ушли со сцены, как Пердикка и Эвмен, Пифон или Певкест, или согласились остаться в подчиненном положении по отношению к одному из четверых, как новые сатрапы на Востоке под властью Антигона и Селевк под властью Птолемея. И из этих четырех Антигон занимал положение, затмевавшее всех остальных. Его власть простиралась над всей Азией от Средиземноморья до Хорасана, в то время как из остальных трех Птолемей владел только Египтом и Северной Сирией, Кассандр имел только что укоренившуюся и ненадежную власть над Македонией, а Лисимах поддерживал свою независимость в полуварварской стране Фракии.

Произошла любопытная перемена в положении Антигона: теперь он оказался практически наследником Пердикки. Пока принцип одного центрального правительства в империи означал, что над ним будет какой-то властитель, амбиция ставила его среди противников этой власти; когда его амбиции поднялись выше, они сделали его теперь защитником этого принципа – с той только разницей, что теперь это центральное правительство было его собственным. Соответственно, вскоре он оказался в состоянии войны со своими старыми союзниками и заключил союзы с множеством старых врагов, остатками роялистской партии. История следующих четырнадцати лет (315–301 до н. э.) – это история долгого сражения Антигона за Македонию.

До того как Антигон вернулся на Запад в 315 г. до н. э., Птолемей, Кассандр и Лисимах решились на совместные действия. Наши источники утверждают, что значительную роль в создании этого альянса сыграл Селевк, но другим трем вождям, возможно, почти не нужно было объяснять, что надо остерегаться Антигона[41]. Их посланники встретились с Антигоном весной 315 г. до н. э. в Северной Сирии и изложили ему требования, которые они выставляли как его союзники в последней войне против роялистов. Среди этих требований были разделение завоеванной территории в Азии, восстановление власти Селевка в Вавилонии и возвращение ему захваченных сокровищ. Антигон с презрением отверг эти требования. Затем обе стороны стали готовиться к битве. Народы Азии увидели свидетельство решительности своего монарха по всем большим дорогам: через определенные интервалы были устроены станции для быстрого сообщения, на вершинах сделали маяки[42].

Война с Антигоном, по крайней мере в том, что касалось Селевка, распадается на две фазы. В первой (315–312 до н. э.) Селевк был просто подчиненным, «одним из князей» Птолемея[43], как описывает его книга Даниила. Мы слышим, что он командовал флотом Птолемея, который в 315 г. до н. э. угрожал побережью Ионии, в то время как Антигон решился стать хозяином морей в качестве предварительной меры перед нападением на Македонию[44]. Вскоре Селевк оказался на Кипре вместе с братом Птолемея Менелаем, сражаясь со сторонниками Антигона на этом острове[45]. В следующем году (314 до н. э.)[46] он опять оказался в Эгейском море. Эти операции, составлявшие часть плана кампании, в которой Селевк не был главнокомандующим, мы далее обсуждать не будем.

Затем пришел 312 г. до н. э. – великий год Селевка, начальный пункт его эры, которая была установлена царями из его династии на Востоке и все еще использовалась как «греческий год» долгое время после того, как династия Селевкидов перестала существовать. Весной этого года Антигон был в Малой Азии, считая, что путь на Европу по меньшей мере открыт. Чтобы уберечься от атаки из Египта с фланга, его сын Деметрий – блестящий и распущенный человек, к карьере которого можно особенно удачно применить банальное сравнение с метеором, – остался с армией, чтобы удерживать Киликию и Сирию. Южная Сирия (Палестина), так же как и Северная, в тот момент была занята войсками Антигона; войска Птолемея были изгнаны в 315 г. до н. э., в самом начале войны. На совете у Птолемея было решено, что настало время для наступления. Селевк, согласно нашим источникам, был основным сторонником этой меры[47]. Большая армия под предводительством Птолемея и Селевка двинулась через пустыню на Палестину. На пороге этой страны, близ Газы, их встретил Деметрий. Произошло решительное сражение – одна из великих битв этого времени. Деметрий был полностью разбит. Тогда Сирия была потеряна для Антигона. Его поход на Македонию был остановлен; ему пришлось перестраивать весь свой план действий. Это был самый серьезный удар, который был нанесен Антигону с начала войны.

Но в конечном счете последствия этой битвы оказались более значимыми, чем ее непосредственный исход. Теперь у Селевка появился шанс, и он мгновенно им воспользовался. Непосредственно после битвы он получил от Птолемея, который благоприятно отнесся к его предприятию, отряд из 800 пехотинцев и 200 всадников, и с ними он отправился отвоевывать свою старую провинцию – Вавилонию. Небольшой отряд пошел по дороге, которая пересекала Евфрат в Северной Сирии. Даже для возвращения одной провинции эта сила, казалось, была смехотворно мала. О спутниках Селевка нам рассказывают, что по дороге у них появились дурные предчувствия. Они стали сравнивать себя с огромной силой, против которой собрались сражаться. Но Селевка было не запугать. История этих судьбоносных дней – так, как она была изложена автором, за которым следовал Диодор, история, рассказанная тем, кто смотрел на нее в свете последующих триумфов, – окружена неким пророческим ореолом. Селевк был уверен в своей судьбе. Он напомнил своим спутникам о падении Персидской державы перед лицом Александра, превосходившего персов знаниями. На самом деле он был прав, понимая, на сколь шатких основаниях покоятся монархии (таких Восток видел очень много), которые удерживаются лишь военной силой, не скрепленные цементом нации. Рассказчик далее заставляет Селевка поддерживать отвагу своих спутников с помощью оракула Дидимского Аполлона, приветствовавшего его как царя, и видения Александра. «Он также изложил им, что все, что люди почитают и чем восхищаются, достигнуто трудами и опасностями»[48]. В этом случае некоторые идеализированные черты вполне оправданы. Действительно, именно в таком виде эти дни запечатлелись в памяти людей.

Отряд Селевка перебрался через Евфрат и оказался в Месопотамии; он появился под Каррами – старым городом на большой дороге между Сирией и Вавилоном, где была расположена колония македонских воинов. Некоторые из них были готовы немедленно присоединиться к командиру с такой репутацией, как у Селевка, а остальных было недостаточно много, чтобы они могли успешно сопротивляться. С такими подкреплениями Селевк пересек всю Месопотамию и вошел в Вавилонию. Надежды, которые он питал, – что труд, совершенный им в прошедшие четыре года, все еще дарил ему расположение народа – не были тщетны. Сатрап, назначенный Антигоном, Пифон, сын Агенора, был с Деметрием в Газе и пал на поле боя[49]. Местные жители стекались под знамена своего старого правителя. Один из македонских управителей перешел на его сторону с более чем 1000 человек. Сторонников Антигона смело это народное движение; они затворились под командованием некоего Дифила в одном из дворцов-цитаделей Вавилона. Тут они все еще удерживали в качестве заложников тех, кто были приверженцами Селевка и составляли его свиту во время его правления[50]. Однако Селевк атаковал и захватил дворец и спас всех, кто был на его стороне.

Именно этот момент цари-Селевкиды считали датой рождения их империи.

Селевк снова стал править в Вавилоне. Но при этом он должен был ожидать, что его положению вскоре будет брошен вызов; и он серьезно занялся тем, чтобы сформировать силы обоих родов войск и утвердить свое влияние среди местных жителей и обитавших здесь македонцев. Антигон был лично занят на Западе, но он оставил командование всеми восточными провинциями в руках сатрапа Мидии Никанора, который наследовал мидийцу Оронтобату[51]. Вскоре Никанор отправился в Вавилон с внушительным отрядом, набранным в различных областях Ирана: там было более 10 000 пехотинцев и 7000 всадников. Селевк мог противопоставить ему лишь 3000 пехотинцев и 400 всадников. Однако этот недостаток он восполнял мобильностью: Селевк пересек Тигр до того, как туда добрался Никанор, захватил его полностью врасплох и обратил в бегство. Эвагр, сатрап Персиды, был одним из павших в этой схватке. Армия Никанора целиком перешла к Селевку. Самому Никанору едва удалось спастись в пустыню с горсткой приверженцев; так он добрался до своей сатрапии.

В результате этого сражения Восток немедленно открылся для Селевка. Теперь стало очевидно, насколько призрачным фактически было господство Антигона на Востоке. Греческие и македонские гарнизоны, посредством которых назначенные им правители удерживали Мидию, Персиду, Сузиану и Вавилон, были вполне готовы, если это казалось выгодным, перейти с его службы на службу Селевку. Местные жители, несомненно, с сожалением вспоминали старых правителей, которых забрал у них Антигон. Сатрапов дальних провинций он на деле так никогда и не покорил[52]. Селевк, видимо, практически немедленно аннексировал Сузиану, а возможно, и Персиду, чей сатрап погиб. Затем он пошел на саму Мидию, дабы напасть на Никанора в его собственной провинции.

Между тем на Западе Антигон, которому битва при Газе послужила предупреждением, решился уже не оставлять Птолемея в покое. Он снова занял Палестину и в качестве предварительной меры перед вторжением в Египет попытался покорить набатейских арабов, которые контролировали путь через пустыню (311 до н. э.). Не слишком в этом преуспев, он едва сумел с ними договориться, когда к нему пришло сообщение от Никанора, которое объяснило, в каком отчаянном положении находятся дела на Западе. Антигон, даже рискуя потерять Восток, практически не мог выделить войска сколько-нибудь надолго ввиду того, сколь сложной была ситуация на Западе. Но он решился попробовать, чего можно достичь одним внезапным ударом по центру власти Селевка. Антигон передал 15 000 пехотинцев и 4000 всадников Деметрию, приказав ему совершить набег на Вавилонию, вернуть провинцию и возвращаться как можно скорее. Деметрий собрал этот отряд в Дамаске и быстро двинулся на Вавилонию через Месопотамию[53].

Селевк оставил в Вавилоне командующим на время своего отсутствия офицера по имени Патрокл: несомненно, это тот же человек, о котором позднее мы слышим как о главном советнике царя и исследователе Центральной Азии. Патрокл узнал, что Деметрий идет на него из Месопотамии. Патрокл понимал, что его войско слишком мало, чтобы рисковать и вступать в сражение. Но в любом случае он хотел спасти армию от поражения или от перехода на сторону врага и приказал значительной части своего отряда найти убежище в пустынях к западу от Евфрата или в болотах на берегу Сузианы; сам он с небольшим подразделением двигался по провинции, наблюдая за врагом. В то же самое время он постоянно информировал Селевка, находившегося в Мидии, о том, что происходило.

Деметрий нашел Вавилон эвакуированным, если не считать двух царских дворцов, стоявших лицом друг к другу на двух берегах реки. Из них один он захватил и разграбил, но другой держался несколько дней, а отведенное ему время подходило к концу. Деметрий вынужден был вернуться с неполным результатом, однако он оставил одного из своих друзей с четвертью своих войск продолжать осаду и удерживать провинцию. Перед уходом он разграбил страну – этот акт только повредил его собственному делу, так что, как говорит Плутарх, «этим походом Деметрий лишь укрепил власть Селевка»[54].

Вторжение Деметрия было просто временным перерывом в завоевании Селевком Востока. Никанор не мог сопротивляться ему в Мидии. Аппиан пишет, что Селевк «убил сатрапа Никатора (sic) в сражении»[55]. Может быть, Аппиан имел в виду битву на Тигре, когда Никанор был побежден и бежал; или же, конечно же, Никанор мог снова дать ему сражение в Мидии с оставшимися у него войсками и погиб.

Древние авторы позволяют нам до этого момента достаточно полно следовать за движением Селевка, сына Антиоха, к имперской власти. Если бы у нас были сведения, теперь мы должны были бы рассказать, как фактически формировалась восточная империя с полнотой, соответствующей ее важности. Однако соблюдение этих пропорций в рассказе невозможно для историка дома Селевкидов. Он должен воспринимать информацию так, как он ее получил, и не всегда моменты, которые он больше всего хотел бы знать, освещаются для него капризной удачей сохранившихся у нас свидетельств. Он вынужден потратить целую страницу на инцидент, который, согласно его относительной важности, можно было бы описать в одном предложении, дабы его труд был полным; о развитии событий, которому он хотел бы посвятить целую главу, он может получить информации только настолько, чтобы хватило на одно предложение. В этот момент перед нами как раз пример такого бессилия историка. После возвращения Деметрия в Вавилон в 311 г. до н. э. Селевк снова стал хозяином своей провинции, и в следующие девять лет (311–302 до н. э.) он утвердил свою верховную власть в Иране, а также в долине Евфрата, или, иными словами, над всей восточной частью империи до Яксарта и Инда. Этот голый факт – практически все, что можно извлечь из документов.

Только война с Антигоном на западе снова выводит Селевка, как царя Востока, в поле нашего зрения. Здесь в 302 г. до н. э. ситуация была практически такой же, как Селевк оставил ее в 312 г. до н. э. Самым важным изменением было полное истребление древней царской семьи Македонии по мужской линии. Мальчик Александр был убит Кассандром в 311 г. до н. э., а Геракл, незаконнорожденный сын великого Александра, – Полиперхонтом в 309-м. Кассандр мог претендовать на то, что наследует эти права по линии своей жены Фессалоники, которая была сестрой Александра Великого. В 306 г. до н. э. Антигон принял титул царя[56]. В следующем году другие династы – Птолемей, Кассандр, Лисимах и Селевк – последовали за ним. Селевк уже был «царем» для своих местных подданных. Теперь македонцы и греки, допущенные пред лицо царя, видели, что он надел льняную повязку – диадему, которая у древних персидских царей была символом царской власти, и официальные греческие документы именуют его царем Селевком[57].

Мы можем здесь остановиться, дабы отметить, что у титула царя не было территориального значения. Эти цари никогда не называли себя царями Египта или царями Азии. Если так их называют историки, то это только для того, чтобы было удобно различать их. Титул передавал, скорее, личные отношения к македонскому народу. В идеале существовала единая македонская империя – точно так же, как в Средние века была одна Римская империя[58]. Однако титул македонского царя носили совместно или параллельно многие вожди, точно так же, как титул римского императора носили противостоявшие друг другу западные и византийские правители[59]. Практически, конечно, каждый из правителей должен был мириться с тем, что другие являются царями в пределах определенной территории, сферы их деятельности. Однако их связь с этой сферой никогда не была столь же близкой и существенной, как у короля Англии или Франции с его территорией. Птолемей и Селевкиды до конца оставались македонскими царями, которым пришлось править в Египте и в Азии.

Однако в материальном плане ситуация на Западе мало изменилась с 312 г. до н. э. Антигон все еще прочно держался в Малой Азии и Сирии. Однако его попытки расширить сферу своего влияния были малоудачными. Он вырвал Кипр у Птолемея, и ему удалось осуществлять непрочное влияние на Грецию, но это было самое большее, что ему удалось сделать. И во время осады Родоса Деметрием в 305–304 гг. до н. э. война между Антигоном и другими династами, судя по всему, еще продолжала тянуться.

Однако сам тот факт, что власть Антигона за Евфратом заменилась властью Селевка, сам по себе имел судьбоносное значение. Антигон понес огромные утраты в ресурсах, и у него в тылу возникла четвертая независимая власть. Если он не мог наступать против троих своих врагов, то против четверых он не мог удерживать даже свои собственные позиции.

После неудачной попытки завоевания Родоса он в 304 г. до н. э. снова обратился против Кассандра в Греции. Во время отвлекавших его событий последних трех лет его власть над Грецией была практически утрачена. Кассандр и его союзник, бывший регент Полиперхонт, который теперь превратился во что-то вроде кондотьера, восстановили свое влияние практически повсюду, кроме Афин; и Афины находились под огромным давлением. Теперь Деметрий вернулся в Грецию, и в следующем году (303 до н. э.) в ходе победоносной кампании он смел с поля боя войска врагов. Государства Греции были объединены в федерацию под руководством Антигона и Деметрия против Кассандра.

Такие победы были бесполезны. Их непосредственным результатом было возрождение активности союза Кассандра, Лисимаха и Птолемея, к которому теперь добавилась сила Селевка. Пока Деметрий завоевывал Грецию, Антигон продолжал занимать оборонительную позицию в Северной Сирии. В этом центральном регионе дороги, которые вели в Малую Азию из Египта и из Вавилонии, сходились, что давало Антигону равные возможности для того, чтобы наблюдать за Птолемеем и Селевком. Однако весной 302 г. до н. э. союз против него начал действовать. Лисимах пришел из Фракии и, объединив силы с Кассандром, захватил западную часть Малой Азии. Когда Антигон пошел против него, он просто удалился, заняв укрепленную позицию на берегу близ Гераклеи, и был готов встретить врага. В то же самое время Антигону пришлось оставить у себя за спиной дороги на Иран и Египет без адекватной защиты. В такой ситуации было бесполезным то, что Деметрий оказывал сильное давление на Кассандра в Фессалии. Антигон был вынужден отозвать его обратно в Азию и отпустить Грецию.

В ходе всех этих событий летом 302 г. до н. э. Селевк шел из Пенджаба, продолжая продвигаться на запад на огромные расстояния, отделяющие Индию от средиземноморских земель. Когда наступила зима 302/01 г. до н. э., он достиг Каппадокии и разместил здесь свои войска на зимних квартирах[60]. Его сила достигала 20 000 пехотинцев, 12 000 всадников и конных лучников (последние, несомненно, происходили из Центральной Азии), 480 слонов, которых он привел прямо из Пенджаба, и более 100 колесниц с серпами. С ним был его сын Антиох, которому тогда исполнилось двадцать два или двадцать три года.

Весной 301 г. до н. э. он снова двинулся вперед по центральной дороге через Малую Азию. Антигону не удалось помешать ему объединиться с Лисимахом и у Ипса, который лежал на большой дороге[61], ему пришлось встретиться с объединенными армиями обоих царей. Плутарх дает нам рассказ о битве с различными красочными деталями. Как он рассказывает нам, ей предшествовали знамения, предрекавшие катастрофу для Антигона. В ходе битвы Деметрий, командовавший цветом кавалерии своего отца, столкнулся с юным царевичем Антиохом и после блестящей дуэли обратил противников в бегство. Однако его преследование зашло слишком далеко. Это испортило победу. Слоны Селевка бросились между ним и фалангой Антигона. Силы Селевка и Лисимаха окружили эту мощную, но непослушную массу людей, угрожая атакой, но фактически пытаясь напугать войска Антигона и заставить их дезертировать. Большой отряд действительно перешел на сторону победителя. Остальные бежали. Затем отряд копейщиков надавил на то место, где размещался сам Антигон. Кто-то привлек к ним его внимание: «Царь, они метят в тебя!» Старик остался спокоен: «Какая же еще может быть у них цель? Но Деметрий подоспеет на выручку». До конца он верил, что его сын уже рядом, и продолжал смотреть на горизонт. Затем копья поразили его, и он пал, пронзенный со множеством ран. Только Форак из Лариссы остался рядом с телом[62].

Глава 6

От Ипса до смерти Селевка

Битва при Ипсе стала одним из ключевых моментов периода после Александра. Азиатская империя Антигона, которая была очень значимым фактором в истории последних пятнадцати лет, была уничтожена навсегда. Дом Антигона все еще существовал в лице Деметрия, который после катастрофы в сражении при Ипсе бежал в Эфес. На морях его власть была несломленной, и во многих местах в Леванте все еще держались его гарнизоны – на Кипре, в Кавне, Тире и Сидоне. Однако на данный момент другие дома практически устранили дом Антигона со сцены. «После битвы цари-победители расчленили всю державу Антигона и Деметрия, словно некое огромное тело, и, поделивши части между собою, присоединяли новые провинции к прежним своим владениям»[63]. Больше всего в территориальном плане выиграли Селевк и Лисимах. Селевк теперь смог аннексировать Сирию, а Лисимах – значительную часть территории, которой в Малой Азии правил Антигон; мы не можем сказать, где именно была проведена новая граница[64]. Киликию уступили Плистарху, брату Кассандра.

Был один территориальный спор, который после раздела при Ипсе перешел к последующим поколениям, – вопрос, возникший между династиями Селевка и Птолемея по поводу владения Келесирией – страной, которую мы зовем Палестиной. Птолемей долгое время хотел завладеть Сирией к югу от Ливана; в ходе войны с Антигоном он много раз захватывал эту страну и вновь терял ее. Когда союз трех царей был обновлен в 302 г. до н. э., Птолемей выговорил для себя эту территорию как свою долю в добыче, и с этим согласились другие. В то самое время, когда Лисимах напал на Антигона в Малой Азии, Птолемей вторгся и оккупировал Палестину. Затем после какого-то ложного сообщения о том, что Лисимах разбит, Птолемей поторопился уйти оттуда. Именно из-за этого действия и возник спор. Селевк – и, очевидно, два других царя, чьи войска сражались при Ипсе, считали, что уход Птолемея стал предательством общего дела и что его претензии на Палестину по первоначальному соглашению перестали действовать. С другой стороны, Птолемей считал, что они все еще действительны. Когда Селевк снова пересек Тавр после Ипса, чтобы захватить свои новые сирийские провинции, он обнаружил, что Птолемей снова занял Палестину. Селевк мог получить эту страну только с помощью превосходящей силы. Однако он чувствовал, что его сковывают нормы приличия: он не мог применить силу к Птолемею – не только как к старому союзнику, но и как к человеку, которому он был обязан своим собственным взлетом. Он удовлетворился негодующим протестом. Он объявил Птолемею, «что ради дружбы теперь не будет предпринимать активных действий», но что он «должен позже подумать о том, как относиться к другу, который захватил больше, чем ему полагалось».

Фактически Селевк вследствие битвы при Ипсе, можно сказать, занял место Антигона, точно так же, как Антигон занял место Пердикки. Селевк теперь занимал положение, затмевавшее позицию всех других вождей. И соответственно, как в 315 г. до н. э. Антигон оказался в оппозиции к своим прежним союзникам и объединился со старыми врагами, так же получилось и с Селевком. Его соседи Лисимах и Птолемей объединились. Лисимах взял в жены Арсиною, дочь Птолемея. Со своей стороны Селевк стал делать различные предложения скитальцу Деметрию. Он попросил руки Стратоники, его дочери от Филы, дочери Антипатра. Самого Деметрия пригласили в Сирию.

Это предложение показалось Деметрию «неожиданной удачей». Он немедленно отплыл в Сирию со Стратоникой. По дороге Деметрий разорил Киликию, провинцию Плистарха, и унес 1200 талантов из Кинд – это были остатки сокровищ Ахеменидов. Деметрий, Фила и Стратоника были приняты Селевком в прибрежном городе Росс. «Эта встреча от начала до конца была поистине царской, свободной от коварства и взаимных подозрений. Сначала Селевк давал Деметрию пир в своем шатре, посреди лагеря, потом Деметрий принимал Селевка на огромном судне с тринадцатью рядами весел. Были тут и совещания, и досужие беседы, и увеселения, тянувшиеся иной раз целый день; наконец, забрав Стратонику, Селевк торжественно отбыл в Антиохию»[65]. О новом союзе объявили греческим городам, которые занимал Деметрий, послы, посланные во имя обоих царей[66].

Когда его положение улучшилось, Деметрий начал замышлять новые набеги. Он занял Киликию; Плистарху, очевидно, пришлось уйти, чтобы пожаловаться своему брату царю Кассандру. Селевк, видимо, предвидел такой поворот событий, поскольку вскоре мы видим, что он пользуется любезностью Птолемея (его отношения с ним, несмотря на вопрос с Келесирией, все еще оставались дружескими), дабы добиться помолвки Деметрия с одной из дочерей Птолемея. Однако новые амбиции Деметрия показали, что дом Антигона еще не был уничтожен, и это в некоторой степени восстановило общее противостояние четырех царей и старого врага. Между Селевком и Деметрием произошел разрыв. Его непосредственной причиной было требование Селевка, чтобы Деметрий продал ему Киликию. Когда Деметрий отказался, Селевк в более угрожающих выражениях потребовал Тир и Сидон, которые все еще удерживали гарнизоны Деметрия. Он получил гордый ответ: даже если бы Деметрию пришлось пережить еще десять тысяч других битв при Ипсе, он не хотел бы, чтобы Селевк стал его зятем из корыстных соображений, и гарнизоны в обоих городах были усилены. Вскоре Деметрий оставил Восток, чтобы восстановить свое положение на другом берегу Эгейского моря.

Годы после Ипса были, несомненно, плодотворными в плане внутреннего развития империи Селевка. Селевк, чьей резиденцией теперь стала Антиохия – новый город, который он построил на Оронте вместо Антигонии, – мог теперь наблюдать и за Востоком, и за Западом и консолидировать свою власть во всех обширных областях, которыми он теперь стал править. Но опять-таки все свидетельства этого погибли. Только одна административная мера упомянута в наших источниках – раздел империи на восточную и западную часть: столица первой находилась в Вавилонии, в новом городе Селевкии-на-Тигре. Здесь сын Селевка и бактрийки Апамы стал наместником царя во владениях за Евфратом[67].

Однако упоминанием об этой мере мы обязаны не ее исторической важности, но тем, что она была связана с сентиментальной историей с оттенком инцеста, которые так нравились грекам в поздние времена. Аппиан рассказывает эту историю значительно подробнее, чем любую часть истории Селевка и его наследников. Вкратце, князь Антиох влюбился в свою юную мачеху Стратонику и молча страдал. Однако, когда придворный врач Эрасистрат обнаружил природу его болезни и открыл ее царю, Селевк с отеческой любовью, которую, как считали, можно было ставить в пример, решил передать свою супругу сыну. Далее, он решился в то же самое время передать ему и восточную часть империи. Созвали собрание всех рангов македонских войск в Антиохии, и царь объявил им о помолвке Антиоха и Стратоники и о назначении их царем и царицей Востока. Чтобы устранить любые подозрения насчет этого союза как отвратительного для морали греков, Селевк следовал закону государственной власти, который Геродот приписывает царским судьям Камбиса[68], – тому, что царь выше закона: «Приказ царя делает всякое действие законным» (примерно в 293 до н. э.)[69].

Связь с историей такого рода послужила тому, что эта великая политическая мера была спасена от забвения. В других отношениях история Селевка после Ипса освещается для нас лишь личностью Деметрия, человека-метеора. В 297–296 гг. до н. э. умер Кассандр, не оставив после себя сильного наследника. Его старший сын Филипп умер через год после отца; затем царская власть в Македонии разделилась; два других сына, Антипатр и Александр, правили вместе; их дергала за ниточки мать, Фессалоника, дочь великого Филиппа. В этой ситуации у Деметрия появился шанс. Он снова стал постепенно овладевать греческими городами. Дети Кассандра были не в том положении, чтобы помешать его наступлению. Вскоре в доме Кассандра начались открытые конфликты. Антипатр убил свою мать – последнюю представительницу старой царской династии, – и двое братьев стали бороться друг с другом. Деметрий ворвался в этот хаос и захватил македонский трон (293 до н. э.).

Определенно некоторая ирония истории заключается в том, что цель, которую тщетно и так долго преследовал Антигон Одноглазый со всеми ресурсами правителя Азии, была достигнута его сыном уже после того, как погибла азиатская империя. Однако трон Деметрия стоял отнюдь не прочно. Другие три царя, обеспокоенные этим «воскрешением» дома Антигона, снова объединились против него. Лисимах уже изгнал войска Деметрия из нескольких прибрежных городов Малой Азии, где они держались после Ипса; Птолемей снова завоевал Кипр. Три царя сделали своим орудием Пирра из Эпира. Он и Лисимах одновременно вторглись в Македонию, в то время как суда Птолемея рассеялись вдоль побережья Греции. Может быть, в то же самое время Селевк занял Киликию.

Деметрий, поскольку его войска дезертировали, вынужден был оставить Македонию, и страна была разделена между Лисимахом и Пирром (287 до н. э.). В течение некоторого времени после этого Деметрий вмешивался в мутную политику Центральной Греции, где все еще были действующие войска, которые ему подчинялись, и вскоре он собрал достаточные силы, чтобы беспокоить Афины. Однако это был слишком узкий театр для его амбиций, и Пирр переиграл Деметрия. Тогда тот снова обратил свой взор к Востоку. С армией из 11 000 пеших воинов и отрядом всадников он высадился в Малой Азии. Деметрий добился некоторого успеха. Даже пали Сарды. Поток дезертиров в Карии и Лидии начал обращаться в его пользу. Однако Агафокл, сын Лисимаха, приблизился с войсками, которые должны были восстановить равновесие. Деметрий отправился внутрь страны. У него появился дерзкий план вторгнуться в Иран. Может быть, он рассчитывал на услуги своей дочери, которая была правящей царицей в этой стране. Самой большой трудностью в этом плане было в принципе добраться до Ирана. Это было трудно по двум причинам: наемники в то время всегда ожесточенно возражали против экспедиций в нехоженые места, откуда было трудно возвращаться с добычей и где не было возможности перейти на службу к кому-то еще; кроме того, Агафокл преследовал Деметрия по пятам, так что тот даже не мог запастись провиантом. Вскоре в его лагере начался голод. Затем он потерял часть своих людей во время переправы через реку Лик[70]. Потом начались болезни. Его армия из-за всего этого сократилась на 8000 человек.

Именно в этой ситуации он решился войти в царство Селевка и предаться на милость бывшего союзника. Он перебрался через Тавр в Киликию и вошел в Тарс. Но он старался показать, что пришел не как враг. Поля, через которые он проходил, оставались нетронутыми, и из Тарса он написал письмо с обращением к Селевку в Сирии. Селевк, судя по всему, был человеком добродушным, и даже помимо этого его возраст благоприятствовал актам показного великодушия. Он немедленно написал приказы своим полководцам в Киликию, чтобы они снабдили Деметрия всем, что подобает царственной особе, а его голодающие войска – провизией.

Но тогда послышался другой голос – голос Патрокла, главного советника царя. Он весьма убедительно объяснил Селевку, насколько опасно позволять человеку с амбициями и способностями Деметрия поселиться в его царстве. Его аргументы подействовали на Селевка, и первоначальные намерения царя полностью изменились. Он лично отправился в Киликию во главе большого войска, чтобы довершить уничтожение Деметрия.

Для Деметрия такое внезапное изменение политики Селевка было весьма неприятно. Он нашел себе убежище среди отрогов Тавра и оттуда послал новые призывы. Может быть, ему можно стать мелким князьком какого-нибудь свободного горного народа? Он обещал удовольствоваться таким королевством. В любом случае он умолял Селевка позволить ему оставить себе его войска там, где они были зимой (286/85 до н. э.), и не выдавливать его обратно – в когти беспощадного врага, Лисимаха.

Но Селевк все еще находился под влиянием Патрокла. Он дал Деметрию разрешение занять зимние квартиры на два зимних месяца (если ему будет угодно) в Катаонии, горной стране, прилегавшей к Каппадокии, при том условии, что он пошлет своих главных друзей в качестве заложников. Затем он стал перекрывать перевалы Амана – точно так же, как Агафокл перевалы Тавра, – так что Деметрий оказался в ловушке в Киликии и у него не было выхода ни в Малую Азию, ни в Сирию. Но теперь Деметрий начал действовать ожесточенно, точно загнанный в угол зверь. Он начал опустошать поля, которые доселе щадил. Он побеждал отряды Селевка, в том числе и колесницы с серпами. Он захватывал перевалы, выбивая людей Селевка с баррикад.

С этими ударами настроение его последователей поднялось. Их рассказы вызвали обеспокоенность при дворах других царей. В те дни, когда власть можно было быстро завоевать и так же быстро потерять, было неумно недооценивать важность любых успехов, а престиж Деметрия Полиоркета был огромен. Лисимах послал Селевку предложение помощи. Однако Селевк сомневался, кого ему следует бояться больше – Деметрия или Лисимаха. Он отклонил предложение. В то же время он не очень хотел и вступать в сражение с отчаявшимся Деметрием.

В этот критический момент Деметрий заболел. С этого момента его игра была проиграна. Когда через сорок дней он пришел в себя, его армия рассеялась. Многие воины теперь оказались в армии Селевка. С немногими, которые остались у него, можно было еще некоторое время вести партизанскую войну. Даже в этой крайней ситуации его гений все еще обеспечивал ему вспышки триумфа. Когда полководцы Селевка думали, что он собирается разграбить долины Киликии, он внезапно рванулся через Аман и оказался на богатых долинах Сирии, распространяя хаос до самой Киррестики, где Селевк тщательно насаждал новую цивилизацию. Сам Селевк привел войска, чтобы стереть ее с лица земли. Его лагерь едва избежал внезапной ночной атаки, а на следующий день Деметрию удалось добиться частичного успеха на одном из флангов. Однако если Деметрий был отважен, то столь же отважным мог быть и Селевк. Он понимал, в чем слабость Деметрия. С отвагой, достойной старого товарища Александра Македонского, он снял шлем и, защищая голову только легким щитом, поскакал к вражескому строю и сам громким голосом пригласил их сдаться. Эти слова как громом поразили воинов. С одобрительными возгласами маленький отряд Деметрия приветствовал Селевка как царя. Деметрий бежал с горсткой приверженцев. Единственное, чего он хотел, – добраться до Эгейского моря. Он надеялся, что его друзья все еще владеют гаванью Кавн. До ночи он укрывался в соседних лесах, чтобы снова перейти Аман в темноте. Однако, когда его отряд подобрался близко к перевалам, они увидели, что те озарены огнями пикетов Селевка. Было уже поздно. Деметрий потерпел окончательное поражение. Маленький отряд стал еще меньше. Всю ночь Деметрий бесцельно бродил по лесам. На следующий день его наконец убедили сдаться Селевку.

И снова первым побуждением Селевка было показать свое великодушие. Когда он принял посланника Деметрия, царь воскликнул, что это к нему удача была щедра, сохранив Деметрия живым до этой минуты и дав ему возможность добавить к другим поводам для славы случай выказать человечность и доброту. Его дворецким было приказано воздвигнуть царскую палатку, чтобы принять павшего царя. Он выбрал в качестве своего посланника, чтобы передать ответ Деметрию, человека из своей свиты, Аполлонида, который некогда был близким другом Деметрия. Настроение царя передалось и всему двору. Придворные, сначала по двое и по трое, затем во множестве, поспешили к Деметрию, чуть ли не наталкиваясь друг на друга, чтобы поспеть раньше. Они посчитали, что в будущем для пребывания при дворе Селевка будет очень выгодно заручиться фавором Деметрия.

Селевк не ожидал такой суматохи. Она его встревожила. Селевк стал прислушиваться к врагам Деметрия. Царь фактически стал бояться, что в его собственном доме эта магнетическая личность сможет его заменить. И снова его великодушный порыв погас: царь передумал. Аполлонид едва успел добраться до Деметрия и приятным разговором разогнать его горькое настроение, обрисовав картину того, как собирается поступить с ним Селевк; в этом же уверяли его и прибывавшие толпами придворные, – как они оказались окруженными тысячами воинов, пеших и конных. Деметрий действительно стал пленником.

Он никогда лично не встретился с Селевком. Деметрия отвезли в Херсонес Сирийский: это были влажные, цветущие долины в среднем течении Оронта, где строился новый город Апамея, и здесь были царские парки, переполненные всеми видами дичи. Здесь, под надежной охраной, он был совершенно свободен охотиться и пить. Ни одна из материальных потребностей для его удобства и достойной жизни не была забыта. Он мог держать при себе любых друзей, которые хотели этого. Иногда к нему присоединялись и придворные. Они приносили любезные послания от Селевка. Антиоха и Стратонику ожидали в Антиохии, и, когда они приедут (всегда говорили – когда они приедут), Деметрия должны были освободить. Фактически Селевк мог хотеть держать при себе Деметрия, как молнию, которую, если бы пришла в том нужда, он мог бы бросить в мир.

В 285 г. до н. э. Лисимаху удалось выгнать Пирра из его части Македонии и аннексировать Фессалию. Империя Александра теперь превратилась в три царства под властью трех выживших из того великого поколения – Селевка, Лисимаха и Птолемея. Из них троих наиболее господствующее положение занимал Селевк. Именно о нем в народе ходила история, как он надел на себя диадему Александра. Как писал Арриан: «Что из тех, кто принял власть после Александра, Селевк был самым крупным человеком, что он обладал наиболее царственным образом мыслей и правил обширнейшей после Александра страной – это, по-моему, не подлежит сомнению»[71]. Теперь же его престиж поднялся еще выше после пленения Деметрия, тем, что он удерживал бывшего царя Македонии, представителя великого дома Антигона, в плену.

Однако положение Лисимаха в то время казалось едва ли менее внушительным. Он был царем Македонии, в первоначальном доме правящей нации. Его владения простирались от Киликийских Ворот к западу по долинам Малой Азии по греческим городам побережья, Вифинии, Фракии, Македонии, Фессалии до ущелья Фермопил. Примирятся ли эти цари с существующим трехчастным делением?

Вполне возможно, что Селевк в любом случае питал надежду сделать всю империю своею. Деметрий для него был орудием, посредством которого можно было напасть на правящего царя Македонии с некоторой демонстрацией «законности». Лисимах вполне осознавал эту опасность. Он отправил к Селевку посла, предложив 2000 талантов, если тот казнит Деметрия. Селевк отверг это предложение с показным негодованием: «Не только нарушить доверие, но и совершить такое гнусное дело по отношению к человеку, связанному с его собственным домом!» Затем он написал Антиоху в Мидию, объявляя о своем решении восстановить Деметрия на македонском троне. Антиох должен был молить, чтобы того выпустили, поскольку Селевк хотел, чтобы этот акт великодушия пошел на пользу его сыну.

Каковы бы ни были реальные намерения Селевка по отношению к пленнику, возможность казнить его вскоре пропала. Деметрий хотел утопить горечь и скуку плена в дикой распущенности. За два года он допился до смерти (283 до н. э.).

Селевк, даже со всем, чего он уже добился, наверное, все еще считал, что ему далеко до овладения всей империей. Династиям Лисимаха и Птолемея хватало наследников. Агафокл, сын Лисимаха, стал выдающимся командиром и сам охотился за Деметрием, перевалив через Тавр. У Птолемея, помимо старшего сына Птолемея, прозванного Керавном, было и много других сыновей, достигших взрослого возраста.

А теперь Судьба, казалось, стала творить чудеса ради Селевка и заставлять его врагов уничтожать свою собственную защиту. Произошла цепь событий, которая началась с того, что старый Птолемей отрекся не в пользу старшего сына Керавна, а сына от Береники, того Птолемея, которого позднейшие поколения прозвали Филадельфом (конец 285 до н. э.). Керавн немедленно бежал и нашел прием при дворе Лисимаха. Однако Лисимах пригрел на груди змею. Вскоре при его дворе начались подковерные интриги, и Птолемею Керавну удалось пробудить у Лисимаха подозрения против его собственного сына. Агафокл был уничтожен по приказу отца, и началась резня его приверженцев. У этого преступного деяния было два результата. Во-первых, как только выяснилась правда и имя Агафокла было очищено от клеветы, Птолемею Керавну снова пришлось бежать, и на этот раз он явился к Селевку. Судьба безо всяких усилий со стороны Селевка привела к нему в руки человека, притязавшего по праву рождения на египетский трон. Во-вторых, убийство Агафокла подняло против Лисимаха множество врагов в его собственном царстве. Иго отца никогда не было легким, но сын Агафокл пользовался всеобщей любовью, и теперь все связанные с ним надежды рухнули. Города-государства в пределах владений Лисимаха начали оставлять его. Остаток партии Агафокла, его жена и дети нашли убежище у Селевка. Армия была полностью недовольна, и командиры постоянно перебегали в Сирию. Даже сын Лисимаха Александр последовал за этим течением. Сотни голосов взывали к Селевку, чтобы он взял оружие против тирана. Судьба открыла ему путь в царство Лисимаха.

Селевк действительно почувствовал, что время пришло. Мир, уставший от долгих конфликтов, снова увидел – через сорок лет после смерти великого завоевателя, – как два оставшихся в живых его спутника, теперь уже старики[72], вступают в завершающую борьбу за его наследство. Из-за опасности из Азии Лисимах снова стал искать союзников в Египте. Его дочь Арсиноя была выдана за юного царя Птолемея. Однако Египет, видимо, остался верен своей репутации «трости надломленной»[73]. Мы не слышим, чтобы оттуда Лисимаху пришла хоть какая-то помощь.

Театром войны стала Малая Азия. О передвижениях войск нам ничего не известно. Предшествовали ли решительному сражению или следовали за ним захват Сард Селевком[74], Котиэя в Фригии Александром, сыном Лисимаха[75] – мы не знаем. Само место этого сражения точно не известно; удобнее будет назвать его, следуя Евсевию[76], битвой при Корупедионе, долине Кор, но где эта долина, мы сказать не можем[77]. Однако результат сражения нам известен. Лисимах пал. Беженец из Гераклеи, бывший на службе у Селевка, нанес ему смертельный удар своим копьем. Вдова Агафокла хотела, чтобы победитель оставил тело непогребенным, однако ее смягчил Александр, получивший разрешение унести его (весна 281 до н. э.). Гробница Лисимаха многие века была хорошо видна между городками Пактия и Кардия на Херсонесе.

Селевк видел, как погиб его последний соперник. Несомненно, фактическое овладение царством Лисимаха должно было потребовать много времени. Размещенные по всему царству гарнизоны, правительства в различных городах могли не принять победителя немедленно. Но у Лисимаха не было наследника, способного оказать серьезное сопротивление. И во многих местах одной новости о сражении при Корупедионе было достаточно, чтобы опрокинуть существующий режим. События в Эфесе, возможно, показывают, что могло происходить во многих городах. Здесь проживала Арсиноя, царица, супруга Лисимаха, когда пришли новости о битве. Весь город немедленно взбунтовался, приверженцы Селевка (οἱ σελευκίζοντες) захватили управление, и Арсиное едва удалось спастись, переодевшись. Уже потому, что он сверг западного царя, Селевк считал Запад своим. Итак, мечта, которая была побудительным мотивом во всех войнах последних сорока лет, – мечта, преследуя которую погибли Пердикка, Эвмен и Антигон, – наконец осуществилась! Все царство Александра от Греции до Центральной Азии и Индии оказалось в руках Селевка, за исключением одного лишь Египта, и претендент на египетский трон по естественному праву находился у него на содержании. Что касается Египта, то он мог сделать притязания Птолемея Керавна достаточным предлогом для вмешательства, и действительно нам говорят, что он собирался завершить свою работу, поступив именно так.

И теперь, когда Селевк достиг вершины своих стремлений, сердце его обратилось к земле, где он родился. Может быть, это было потому, что его величие, как последнего из равных ему, было таким одиноким, что его привлекали мысли о прошлом; может быть, в его старом доме были еще лица, которые он мог узнать. Говорят даже, что он собирался отказаться от всего своего азиатского царства на остаток своих дней, оставив себе лишь царство своего народа. Он «с воодушевлением» (ἠπείγετο), как говорит Павсаний, отправился в Македонию. Однако Судьба, которая дала ему так много, отказала в этом последнем желании. Его положение не оставляло места для какой-либо мелкой независимой державы. Эта мысль, естественно, была неприятна человеку, питавшему такие амбиции, как Птолемей Керавн. Керавн был человеком, в котором не имелось и следа ни человечности, ни благодарности. Он видел, что это огромное средоточие власти покоилось пока на одном шатком основании – личности самого Селевка. Если убрать его, то все здание должно было рухнуть, и у мелких людишек снова появится шанс урвать себе кусок. Вывод был очевиден. Керавн снова вернулся к старым интригам; его заговоры разрослись по всей армии царя.

Селевк пересек Геллеспонт и перебрался в Европу (лето 28 до н. э.). Основная часть его войска сопровождала его и была расквартирована в Лисимахии. В каком-то месте неподалеку от города, рядом с дорогой, находилась куча необработанных камней. Традиция именовала ее Аргосом и утверждала, что это алтарь, воздвигнутый давным-давно аргонавтами или же войском Агамемнона. Проезжая мимо, старый царь заинтересовался этой историей. Он повернул своего коня, чтобы посмотреть на Аргос. Лишь несколько придворных последовало за ним. Одним из них был Птолемей. Пока Селевк осматривал памятник и слушал легенду о давних героических днях, Птолемей подошел сзади и убил его. Затем убийца вскочил на коня и поскакал в лагерь под Лисимахией.

Глава 7

Проблемы Малой Азии

ВСТУПЛЕНИЕ НА ПРЕСТОЛ АНТИОХА I

Убийство Селевка осуществило надежды Птолемея Керавна и вернуло хаос. Снова империя, которая уже готова была обрести единство, оказалась без головы. Действительно, в отличие от Александра, Селевк оставил полностью взрослого наследника, но к тому времени, когда курьеры, проскакав по Азии, рассказали об этом в Вавилоне, за наследство уже схватились другие руки. Армия была потеряна. Когда Птолемей внезапно появился в лагере под Лисимахией с диадемой на голове, в сопровождении царской гвардии, основная масса войска была полностью застигнута врасплох. Птолемей хорошо подготовил почву. Он уже привлек на свою сторону многих офицеров. Армия, ошеломленная, лишенная командира, примирилась со свершившимся фактом. Она предоставила себя в распоряжение убийцы.

Антиох, сын Селевка, обнаружил, что вместо того, чтобы мирно вступить в свое великое наследство, он мог только ожесточенной борьбой надеяться собрать царство из осколков. Многие факторы говорили в пользу царевича, на долю которого выпала эта задача. Во-первых, он прочно удерживал восточные провинции. Его мать, как можно вспомнить, принадлежала к иранскому племени, и эти народы, естественно, должны были держаться царя, который по крови наполовину был одним из них. Возможно, через его мать многие знатные особы Ирана были его родичами. Фактически в качестве соправителя отца последние двенадцать лет (293–281 до н. э.) он пребывал на Востоке; и это должно было не только утвердить то влияние, которым он был обязан своему рождению, но и близко познакомить Антиоха с местными условиями. Это также подготовило его к практике государственного управления. Опять-таки, он имел и определенный военный опыт. В битве при Ипсе он, юноша, которому тогда было чуть больше двадцати, померялся силами с самим Деметрием Полиоркетом; и он не мог пробыть правителем Ирана в течение двенадцати лет, не будучи вынужденным сражаться с непослушными племенами, которые делали горы и пустыни опасными для путешественников. Затем он владел Вавилонией, самой богатой провинцией империи. Возможно, в этом конфликте его материальные средства были больше, чем у любого другого правителя (может быть, за исключением Птолемея в Египте).

Таковы были выгодные для него моменты на Востоке, но они были у него и на Западе. Для греческих государств на побережье Селевк явился освободителем от тирании Лисимаха; их сердца были преданы его дому. В любом случае они могли были быть склонны в большей степени благоприятствовать тому правлению, которое все еще было «в перспективе», чем тому, которое они уже хорошо узнали. Вскоре мы рассмотрим (насколько нам это известно), как именно они действовали в этот момент.

Все эти обстоятельства в конечном счете должны были работать на Антиоха, но они не уравновешивали текущих неудобств его положения. Во-первых, его застали врасплох далеко от места действия; с самого начала он был выбит из колеи. Во-вторых, дезертирство значительной части имперской армии на какое-то время заставило его отчаянно нуждаться в людях. Однако он быстро нанес удар, поторопившись на Запад, и так началась первая из всех войн за восстановление империи Селевка.

Для нас на эту борьбу опустилось темное облако. История в основном забыла о ней. Мы видим лишь туманные проблески армий, которые проходили по всей Западной Азии, и осознаем всю смуту, которую принесли с собой начавшиеся войны. Однако мы можем понять, насколько массивной была задача, которую принял на себя дом Селевка, – удержать под одним скипетром, против всех сил, ударявших по нему снаружи, сил, которые были мощнее всех, когда-либо нападавших на империю Ахеменидов до прихода Александра, против всех элементов разрушения, точивших его изнутри, огромное здание, построенное Селевком Никатором. Это был сизифов труд. Империя, великолепное создание человеческого гения, не имела природной жизненной силы. Ее история с того момента, когда она перестала чувствовать над собой руку основателя, – это история упадка. Это был «больной человек» с самого рождения. Создание империи заняло несколько славных лет правления Селевка Никатора, ее распад – последующие два с четвертью века. Частично восстанавливавшаяся снова и снова, она почти немедленно переживала новое разрушение. Реставрации становятся все менее и менее полными. Однако она совершила великий труд, распространяя и защищая эллинизм на Востоке до прихода Рима.

Естественные расколы империи, трещины, которые при любом ослаблении центральной власти так легко могли превратиться в зияющие пропасти, следовали географическим границам. От Северной Сирии западные провинции были отрезаны линией Тавра; на востоке пустыня отделяла ее от мест, где развивалась ассиро-вавилонская цивилизация, и за ними снова горная стена Загроса ограждала Иран. Удерживать эти географически раздельные единицы из одной базы стало постоянной проблемой. Долгая борьба за каждую из них имеет более или менее отдельную историю. В последующих главах мы планируем проследить историю борьбы за Малую Азию – транставрский вопрос, если можно использовать современное выражение, – до вступления на престол Антиоха III, царя, при котором он был наконец решен (281–223 до н. э.).

МАЛАЯ АЗИЯ

Удобнее будет называть регион, о котором здесь пойдет речь, Малой Азией, хотя это его название вошло в употребление только многие годы спустя после того, как Селевкиды ушли со сцены[78]. Для них это всегда была «страна за Тавром» или «по эту сторону Тавра» – в зависимости от точки зрения говорящего[79]. Длинный полуостров, омываемый Черным, Эгейским и Кипрским морями, Малая Азия образовывала один из главных регионов античного мира с собственной физической географией, этнографией и историей. Внешне это нечто вроде миниатюрного Ирана. И тот и другая – нагорья, связанные с запада и востока соответственно с горными цепями Армении. В обоих центральная пустынная зона окружена холмистой местностью, которая питает реки. Но есть и одна существенная разница. На противоположном от Армении конце Иранское нагорье заперто негостеприимным миром Центральной Азии, в то время как Малая Азия с западной стороны спускается к приветливому Эгейскому морю, переходя в ряд теплых, влажных долин и богатых наносных равнин. По своему размеру она не соответствует Ирану, но, хотя по сравнению со своим огромным соседом Малая Азия кажется на карте совсем ничтожной, этот угол империи вызывал интерес эллинистических правителей так, как никогда не удавалось Ирану. Во-первых, он образовывал мост между Азией и их родиной; их сердца всегда были обращены к западу. Во-вторых, для грека он был полон исторических воспоминаний; именно Азию знали их отцы, когда Иран был еще неведомым миром; ее названия были знакомы греку с детства: Илион, Сарды, Гордий; все эти места занимали большое место в греческих преданиях, как престолы древних варварских княжеств и место, где разворачивались войны героев. И наконец, эллинизм уже прочно укоренился там; греческое влияние достигло ее наиболее цивилизованных племен – карийцев и ликийцев; ее западный берег был столь же греческим, как сам Пелопоннес: его занимал целый ряд греческих городов, которые мало чем уступали Афинам богатством, культурой и древней славой.

В течение долгой истории, важной частью которой она была, Малая Азия никогда не была в политическом или национальном отношении единым целым. Не существовало малоазиатского народа. С глубокой древности бродячие племена со всех концов стремились туда, еще больше запутывая ее пеструю племенную смесь. Она задавала этнографам – как древним, так и современным – загадку, в которой было свое очарование: ее никогда нельзя было разрешить. Господствующие ее языки, судя по всему, принадлежали к арийской семье; есть серьезные основания полагать, что племена северо-западного региона Малой Азии – фригийцы, мисийцы и вифинцы – были родственны фракийцам на европейском берегу. Никогда не было азиатского царства или империи, такого как египетское или ассирийское и иранское. Возможно, если бы у династии Мермнадов в Лидии было время, она могла бы создать такую империю. Однако она преждевременно столкнулась с растущей мощью Персии и была разбита. С тех пор над всей Малой Азией с ее беспорядочным смешением народов, языков и религий воцарилось господство одного чужеземного племени – иранского Великого Царя.

ПРАВЛЕНИЕ ПЕРСОВ

Местные племена

Однако персидской власти в Малой Азии приходилось много работать, чтобы удержаться на плаву. Она столкнулась с тремя большими трудностями. Одну из них представляли местные племена. Фактически персидское покорение Малой Азии оказалось весьма неполным, согласно нашим стандартам в этом отношении. Как и с остальной частью империи, власть центрального правительства никогда не отходила далеко от больших дорог. Горные племена продолжали вести свой старый образ жизни и повиновались своим наследственным вождям, иногда лишь будучи вынужденными давать людей или дань Великому Царю. Степень их независимости колебалась согласно обстоятельствам текущего момента, энергии соседнего сатрапа и их собственной возможности к сопротивлению. Иногда правительство пыталось «спасти лицо» и свой карман, признав местного князька сатрапом империи в обмен на надлежащие выплаты дани. Однако такое положение вещей было, как мы уже говорили выше, вполне обычно для азиатских империй.

Восточная и северная части страны за Тавром персам были известны как Катпатука, название, которое греки превратили в Каппадокию. Регион, который так именовали, охватывал восточный отрезок бесплодных центральных нагорий и пояс горных районов, одетых в леса, усеянных реками, который находится между этими горами и Черным морем. Его изначальные обитатели принадлежали ко всевозможным ветвям разных племен. В древние дни Ассирии двумя великими племенами здесь были Мешех и Тубал из нашей Библии, и остатки их все еще удерживали свои позиции в этой стране против тех, кто пришел позже; грекам они были известны как мосхи и тибарены. Под властью персов чужеродная иранская аристократия, как священническая, так и мирская, обосновалась и стала господствовать по крайней мере над наиболее близкой частью Каппадокии: эти великие «бароны» и «прелаты» обитали в своих замках и укрепленных городках среди подчиненных им народов, подобно норманнам в Англии[80]. По отношению к этим пришельцам старые жители занимали место крепостных: они обрабатывали свои участки, рубили дрова и носили воду поколение за поколением[81]. Мы никогда не слышим о каком-либо мятеже среди каппадокийских крестьян. Фактически все сообщения персидского двора с побережьем Эгейского моря через Киликийские Ворота должны были проходить через Каппадокийское плато, а одна или другая из дорог, проходивших через них, всегда была одной из основных артерий империи[82]. Но в более отдаленных частях провинции, среди гор и вдоль северного берега положение вещей было совсем иным. Здесь правительство Великого Царя было лишь призраком, если не меньше. Даже в той части Тавра, которая смотрела на Киликию, в катаонских нагорьях, были кланы, которые не знали никаких законов, кроме своих собственных[83]. Вдоль черноморского побережья греческие писатели опять-таки дают нам перечень независимых племен[84]. Ксенофонт, когда проходил там в 400 г. до н. э., оказался совершенно вне сферы персидского влияния. У устья Галиса прибрежное население становилось по преимуществу пафлагонским, и к западу от Галиса Пафлагония как таковая доходила до Парфения[85].

Пафлагонцы были варварами того же типа, что и их соседи, но они все же сделали шаг в направлении национального единства. К востоку от Галиса в 400 г. до н. э. был лишь хаос мелких племен, каждое из которых следовало своей собственной воле, но среди пафлагонцев уже появились сильные люди, которым удалось сколотить из них нечто вроде единого целого. Даже как военной силой пафлагонским княжеством не следовало пренебрегать; они предоставляли прекрасный тип варварской кавалерии[86]. Их вождь Корил открыто пренебрегал приказами Великого Царя[87]. Официально он был, как это обычно делалось, признан сатрапом царя[88]; при дворе говорили, что над пафлагонцами нет персидского сатрапа по милости царя, ибо они присоединились к Киру по собственной воле[89].

Отис, наследник Корила, был столь же упрям (393 до н. э.)[90]. Примерно пятнадцать лет спустя (около 378 до н. э.)[91] пафлагонский князь Тий (Туис) был захвачен необыкновенно способным сатрапом Каппадокии Датамом, и на какое-то время в Пафлагонии слово царя все же стало законом[92]. Важность этой страны для персидского правительства проистекала в основном из того, что по ее территории проходила торговая дорога, которая выходила на Черное море у греческого города Синоп – великого рынка северного берега. Независимая Пафлагония отсекала персов от этих врат в свое царство. И после пленения Тия страна, по крайней мере до некоторой степени, осталась в руках персидских сатрапов. Датам осадил сам Синоп около 369 г. до н. э.[93] и завоевал Амис[94]. Обнаружены монеты синопского типа, на которых начертано его имя по-гречески[95]. Другие, того же типа, но, очевидно, несколько более поздние, несут на себе официальным арамейским шрифтом имя, которое, как кажется, должно выглядеть как ‘Абд-сусин (עבדססנ). Считается, что эти монеты были отчеканены наследником Датама, возможно, его сыном, которого Непот называет Сисином[96]. Другие, также синопские, имеют на себе имя Ариорат (Ариарат)[97]. Последний, несомненно, тот самый Ариарат, который по приходу Александра был назначен в северную и горную часть каппадокийской провинции далее к востоку. Его замок, судя по всему, находился в Газиуре в долине Ириды[98], и он чеканил монеты с фигурой и именем местного Ваала (Ба‘ал-Газир)[99]. Насколько Ариарат был независим от центрального правительства – вопрос спорный; в любом случае он был иранским князем, и его присутствие в Пафлагонии и Северной Каппадокии показывает, что в эти регионы уже в последние дни ахеменидской империи проникла если не власть Великого Царя, то в любом случае – персидское влияние. С политической точки зрения пафлагонцы, видимо, не находились под властью Ариарата в 336 г. до н. э. Они снова прекратили платить дань[100] и как независимая нация посылали послов Александру[101].

За Пафлагонией, в северо-западном углу полуострова, темные сосновые леса и горные пастбища, находившиеся над входом в Черное море, удерживали два родственных племени, которые были известны грекам как фины и вифинцы. Иногда о них говорят, называя их вторым из этих имен, как о едином народе. Они были фракийскими иммигрантами с противоположного берега, и у них были те же характеристики, что и у их европейских кузенов, – дикая смелость и яростное самозабвение в безумии религии и войны. Страх перед ними мешал грекам устраивать поселения на их берегу от Калхедона до Гераклеи, и горе было моряку, который вынужден был сойти там на берег![102] Греки, со своей стороны, прибегали, когда могли, к страшным репрессиям. В 416 г. до н. э. калхедонцы заручились помощью Византия, наняли фракийских купцов, чтобы переиграть вифинцев в их собственной игре, и совершили набег на их страну, который запомнили надолго из-за жестокостей, которыми он был отмечен[103].

Вифинцы, как и пафлагонцы, нашли себе вождей, которые могли собрать под единым руководством те стихийные силы, которые существуют в грубых и неукрощенных племенах. Во второй половине V в. до н. э. вождь по имени Дидалс, судя по всему, занимал в Вифинии примерно то же положение, что и Корил в Пафлагонии. В 435 г. до н. э. город Астак в Пропонтиде был заново основан как колония Афин[104]. По своему положению он вполне мог бы занять ведущее место в прибрежной торговле, но до того времени эти выгоды нейтрализовались хроническими военными действиями, которые он был вынужден вести со своими соседями-вифинцами. Город падал все ниже и ниже. Однако после своего нового основания он быстро достиг нового процветания. И в основном это было вызвано (как нам дают понять) разумной политикой Дидалса, который примерно в то время прибрал к рукам своих диких соотечественников и увидел, что для него выгодно защищать греческие города на берегу. Вифиния стала осознавать себя как новорожденное государство и понимать, как извлечь из этого пользу[105]. Насколько далеко простирались успехи Дидалса в том, чтобы привести вифинцев под свою единую власть, мы не знаем; есть свидетельства о раздоре между племенами в 409 г. до н. э.[106] Однако Дидалс основал династию, которая во все времена служила ядром национального царства. И его дому повезло больше, чем соседнему, пафлагонскому. Силу последнего персидский повелитель смог сломить, однако Дидалс и его наследники оказались ему не по зубам. Вифинцы были постоянной помехой для сатрапа Геллеспонтской Фригии, к зоне власти которого они номинально принадлежали. Хотя Фарнабаз мог объединиться с ними для противостояния общему врагу, такому как десять тысяч воинов Ксенофонта[107], он, как правило, считал их царство враждебной территорией, которую он был рад увидеть разоренной[108]. Династия Дидалса пережила все превратности судьбы ахеменидской империи; она пережила и саму империю, и в последнем веке до Рождества Христова, когда все лицо мира изменилось и миром стали владеть державы, о которых Дидалс никогда и не слыхал, его династия все еще продолжала править – пережиток древних времен у Боспора.

Мы уже видели, что вся горная страна на севере Малой Азии от Фасиса до Боспора была регионом, над которым не властна была мощь Великого Царя. Только время от времени, благодаря трудам Датама, Персидская держава могла в каком-то месте пробиться через эту стену и выйти к Черному морю. Но и на юге полуострова дела обстояли так же плохо. И здесь персидское государство было отрезано от моря длинной горной цепью, которую оно никогда не могло одолеть, – горами, которые лежали слева от дороги, проходившей через Киликийские Ворота на запад. Здесь жили отважные племена разбойников, чья этническая принадлежность может быть неясной, но их общий характер и образ жизни были такими же, как и у других горцев Малой Азии. Они не только удерживали свою страну против натиска имперских армий, но и делали большие царские дороги небезопасными[109]. Ликаонцы, которые обитали в части гор, находившейся ближе всего к Киликийским Воротам, в 401 г. до н. э. даже спустились на центральную равнину и предприняли нечто вроде постоянной оккупации страны[110]. Имена, которые греческие авторы дают этим горным племенам и многим их территориям, столь же непрочны и неопределенны, как и взаимоотношения самих этих племен и их границ. В IV в. до н. э. вошло в употребление неизвестное Геродоту название, охватывавшее всех горцев между прибрежными племенами и внутренним плато, – писидийцы (Ксенофонт, Эфор, Феопомп). Название, которым именовал жителей этого региона Геродот, – милии – теперь было ограничено только теми, кто жил в самой западной его части, «хинтерланде» Ликии, области Милите, которая иногда считалась идентичной, а иногда – включающей другую знакомую Геродоту область – Кабалиду[111]. Опять-таки народ этой страны вдоль побережья между горной Киликией и Ликией, где горы оставляют лишь полоску плоской земли шириной в несколько миль между собой и морем, люди, которых греки всегда называли памфилийцами, на самом деле были просто писидийцами, несколько цивилизовавшимися посредством контакта с внешним миром и эллинами[112].

К западу от памфилийцев горы собираются в единую массу, которая образует полукруглую формацию шириной 180 миль, выдающуюся в море. Нагорье этого полуострова – то есть регион, которые греки называли Милитой, – закрыто от наших знаний во времена до Александра тьмой варварства. Оно плавно переходило в писидийские холмы, и жившие суровой жизнью горцы, которые бродили по ним, – солимы – жили и умирали, несомненно, почти так же, как их соседи писидийцы и памфилийцы. Но вдоль морского побережья этого полуострова и в трех речных долинах – Ксанфа, Мира и Лимира, которые идут вверх от берега, обитал древний народ ликийцев[113]. В них мы видим тип, значительно отличавшийся от грубых горцев, с которыми мы до сих пор имели дело. Ликийцы, какого бы туманного происхождения они ни были, по своему характеру были близки и эллинам. Было бы отступлением от нашей темы обсуждать, какую роль они сыграли в героической эпохе греческих легенд – те таинственные люди, которые простодушным отцам эллинов казались племенем волшебников, способных заставлять огромные камни танцевать, собираясь в волшебные дворцы, и которых, однако, свет исторической эпохи показывает нам столь примитивными, что они продолжали считать свою родословную по материнской линии. Во времена Персидской империи ликийцы все еще не создали развитую федеральную республику, описание которой мы находим у Страбона. Они были распределены под властью нескольких мелких князьков, имена которых все еще можно прочесть на их монетах. Такое положение вещей должно было вызывать значительные внутренние трения. И действительно, мы видим попытки со стороны одного династа вытеснить других и сделаться вождем всей нации. Такую попытку предпринял сын Гарпага (его имя стерто), который поставил стелу в Ксанфе: «С помощью Афины он взял многие цитадели, захватчик городов, и отдал часть своего царства своим родичам»[114].

Царь Перикл, захвативший Тельмесс (около 370 до н. э.), как кажется, на какое-то время почти преуспел в этой задаче[115]. Однако все эти попытки потерпели наудачу перед лицом внутреннего сопротивления или нападения извне. В то же самое время, несмотря на внутреннюю раздробленность, среди ликийцев, видимо, существовало какое-то рудиментарное осознание национального единства[116]. Символ, который, как полагают, связан с Аполлоном Ксанфским, встречается на всех видах ликийских монет, и, видимо, можно считать, что вокруг центрального храма солнечного бога образовалось нечто вроде священной амфиктионии[117].

На внутреннюю жизнь Ликии в персидский период оказывали влияние два основных внешних фактора – иранское и эллинское влияние. Конечно, невозможно выделить то или другое из немногих остатков, которые мы теперь можем обнаружить. Иранское влияние видно в одеждах ликийских князей, как они фигурируют на памятниках, и в именах (Гарпаг, Артембас, Митрапат), которые носят некоторые из них. Эллинское влияние, с другой стороны, просматривается в имени царя Перикла и в свидетельствах памятников: некоторые из них, такие как монумент Нереид, являются работой аттических мастеров, а другие показывают стиль, сочетающий местные и греческие элементы.

Между завоеванием Малой Азии персами и приходом Александра мы можем выделить четыре фазы ликийской истории. Первая – это подчинение власти Ахеменидов. Сопротивление ликийцев в самом начале было самозабвенно-героическим: одно отчаянное сражение против значительно превосходящих сил, а затем самоуничтожение целого народа Ксанфа, за исключением восьмидесяти семей, которые в то время случайно оказались в отлучке[118]. После этого им пришлось платить дань в сокровищницу Великого Царя и отдавать своих юношей в персидскую армию. Вторая фаза начинается с операций Кимона в Малой Азии (466 до н. э.), посредством которых персидское господство в этих регионах было подорвано. Теперь Ликия сбросила персидское иго и вошла в лигу, в которой председательствовали Афины[119]. Сколько продолжалась эта фаза, точно неизвестно. В 446 г. ликийцы все еще платили дань Афинам[120]; в 430 г. началась третья фаза: на ликийцев, как на недружественный народ, совершил набеги афинский флотоводец Мелисандр[121]. Насколько ликийцы в этой третьей фазе снова подпали под влияние персов, насколько им удалось получить независимость как от Персии, так и от Афин – решить невозможно. В 380 г. оратор Исократ заявил (довольно неточно), что над Ликией никогда не было персидского владыки[122]. Именно в этот период мы видим попытки сына Гарпага и царя Перикла собрать Ликию под своей властью. Эта третья фаза завершается тем, что ликийцы (возможно, под руководством Перикла) вместе с сатрапами приняли участие в большом мятеже против дома Ахеменидов. Мавсол, карийский династ, который предал конфедерацию, получил от персидского царя приказ добавить Ликию к его владениям. Это ему сделать удалось, и четвертой фазой стала аннексия Карией[123].

В IV в. до н. э. карийцы находились в полузависимости от персидского царя. Ими управляла династия местных князей, которые, однако, были признаны сатрапами империи. Верность этих князей ахеменидскому царю колебалась; Мавсол сначала присоединился к мятежу сатрапов, потом, в 362 г. до н. э., дезертировал. Однако карийцы уже не были племенем сражающихся варваров, которых можно было два или три века назад отличить от греческих наемников по большим гребням. Именно на их побережье находились некоторые из блистательных греческих городов – Милет и Галикарнас, – и старые карийские города внутри материка более или менее сами приняли характер греческих. Они, вполне возможно, образовали федерацию, религиозным центром которой был храм Зевса Хрисаора. И все эти карийские города, судя по всему, питали эллинские надежды на автономию; иго своих собственных князей они считали весьма тяжким, и Мавсол жил в паутине заговоров[124]. Однако и князь, и народ были открыты влиянию эллинизма. Декреты города Миласы написаны по-гречески; Мавсол, которому удалось распространить свою власть на греческие города побережья и сделать своей столицей Галикарнас, был погребен в Мавзолее, спланированном и украшенном Скопасом и другими величайшими греческими скульпторами[125].

Отрезанное варварскими народами как от северного, так и от южного побережья Малой Азии, правление персидского царя ограничивалось полоской земли, проходившей по внутренней части полуострова. Каппадокийское плато, две фригийские провинции и Лидия – вот единственные территории, где выполнялись приказы из Вавилона, и даже здесь были области, такие как мисийские холмы, куда власть персов проникнуть не могла[126]. Помимо каппадокийских крепостных, лишь лидийцы и фригийцы, ставшие теперь племенем мирных скотоводов, рассеянных по бедным деревенькам[127], хотя их имя некогда было величайшим среди народов этой страны, – только они были полностью раздавлены завоеванием Ахеменидов. Но хотя власть царя простиралась и на Лидию, его господство над западным берегом было непрочным и ограниченным. Здесь его власть встретила не варварские племена, но препятствие во многих отношениях более страшное.

Азиатские греки

Вторая трудность, с которой постоянно сталкивались персидские правители в Малой Азии, состояла в том, что значительная часть побережий была занята греческими городами. Это был фактор, который сам по себе создавал проблему для любой державы, надеявшейся править Азией. При любых обстоятельствах эти эллины, с их врожденной ненавистью ко всему, что сдерживало суверенную автономию каждого города-государства, с их застарелой убежденностью в превосходстве собственной культуры, должны были встать колом в горле азиатской монархии. Однако, предоставленные самим себе, эти города можно было прижать рукой столь длинной и могущественной, как у царя. Здесь, однако, в игру вступало обстоятельство, которое опасно усложнило проблему. По ту сторону моря и на промежуточных островах свободные греки устроили свои мореходные республики. Так что, с одной стороны, у азиатских греков за спиной были родичи, к которым они могли обратиться, с другой стороны, свободные греки видели, что для них всегда открыта дверь в любой момент, когда они захотят начать атаку. Удерживать берег против союза греков, которые на нем жили, и греков, которые приходили туда извне, – бойцов лучших, чем любые, которых мог призвать любой азиатский монарх, – очевидно, было невозможно. В безумии Ксеркса, когда он собрался раздавить европейскую Грецию, была своя система: это был способ самозащиты. Именно на это указывают события, последовавшие за великой катастрофой. В дни владычества Афин в V в. до н. э. персидскому царю пришлось даже примириться с унижением: ему не позволяли посылать свои войска в пределах определенного расстояния от его собственного берега, а также военные корабли к западу от Боспора или Хелидонского мыса[128].

Затем войны Афин и Спарты подали царю мысль: ведь есть более удобный способ изолировать азиатских греков – разыгрывать карту одного греческого государства против другого. И грубый эгоизм Спарты, наконец, помог этому плану осуществиться. После Анталкидова мира (387–386 до н. э.) персы вернули себе владение западным берегом Малой Азии, и он продолжал оставаться под их властью невозбранно до прихода Александра.

Мы очень мало знаем о положении греческих государств под властью Ахеменидов, о том, насколько нормальному функционированию каждого политического организма мешала верховная власть. В общем и целом, города, скорее всего, не чувствовали себя хуже под властью персов, чем под гегемонией спартанцев или даже афинян. Во всех случаях два основных бремени были теми же самыми: необходимость платить дань и то, что у них был размещен военный гарнизон. Тяжесть, с которой на греков давила рука царя, должна была сильно отличаться от города к городу или даже в одном и том же городе в разные моменты. Некоторые города, такие как Кизик, судя по всему, поддерживали свою независимость, и Анталкидов мир этому не помешал. Другие время от времени сбрасывали иго на более длительные или краткие периоды[129]. Если город удерживался военной силой, гарнизон, видимо, по большей части состоял не из восточных людей, а из греческих наемников[130]. То тут, то там у нас есть указания на то, что власть царя доходила и до внутренней администрации. Так, город Иас, даруя ateleia, вынужден был ограничить ее предоставление теми налогами, которые мог контролировать город[131]. В Миласе, судя по всему, право присуждать к смертной казни было оставлено за царем[132]. Однако и Миласа, и Иас были под властью карийского династа, который действовал как сатрап царя. Несомненно, часто персидскому правительству казалось достаточным оставлять у власти тиранов и олигархов, предоставляя им свободу во внутреннем управлении до тех пор, пока они исправно высылали дань[133]. Когда мы задаемся вопросом, процветали ли вообще города или же нет в эпоху до Александра, данные у нас противоречивы. Исократ рисует их положение в самых черных тонах: «А ведь несчастья этих людей не ограничиваются уплатой подати и необходимостью видеть свои Акрополи в руках врагов. Кроме этих общих бед, они еще и сами подвергаются оскорблениям, более мучительным, чем у нас покупные рабы: ведь никто из нас не истязает так своих рабов, как варвары наказывают свободных людей»[134]. Такое описание у Исократа нельзя воспринимать слишком буквально, но, по крайней мере, из него можно сделать вывод, что правление персов давало повод к определенному недовольству. Вместе с тем у нас есть свидетельства того, что жизнь в греческих городах Азии становилась все более полной и богатой, – это их монеты, их литературная и художественная деятельность и великие творения, начало которых восходит к этому периоду[135].

Провинциальная знать

Горные племена и греческие города ограничивали персидскую власть в Малой Азии. Был и третий элемент, который угрожал не господству иранской расы, а гегемонии дома Ахеменидов. Этим элементом было недовольство иранской аристократии в Малой Азии своим господином. Начиная с первых дней персидского господства вавилонскому двору было трудно полностью контролировать своих собственных сатрапов в Малой Азии. Сатрапы были почти в положении царьков. Если правительство хотело сместить могущественного правителя провинции, оно должно было действовать деликатно – как показывает история Ороэта[136]. Тиссаферна застали врасплох и предательски убили[137]. Сатрапы нанимали войска и сами начинали войны – иногда друг с другом; они чеканили собственную монету.

Помимо провинциальных сатрапов было определенное число иранских семейств, которые разместились в своих поместьях – не только в Каппадокии, но и по западному побережью. Например, Ксенофонт рассказывает нам о персе Азидате, у которого был замок близ Пергама[138], и об Итабелии, который пришел к нему на помощь; возможно, это еще один персидский князь, живший неподалеку. Семейство Фарнабаза было близко связано с Геллеспонтской Фригией; к этому дому принадлежали все сатрапы этой страны[139], и сын Ариобарзана (сатрап с 387 по 362 до н. э.), Митридат, который сам никогда сатрапом не был, правил небольшим княжеством, включавшим греческий город Киус[140]. Достаточно упомянуть о частых мятежах, чтобы показать, насколько опасной для царя могла быть эта провинциальная аристократия.

МАКЕДОНСКОЕ ЗАВОЕВАНИЕ

Итак, они – местные племена, греческие города и иранская знать – были тремя элементами, составлявшими проблему Малой Азии, когда дом Ахеменидов был на взлете. Но к тому времени, когда Малая Азия попала в руки Селевкидов, о которых у нас пойдет речь, в одном отношении условия существенно изменились. За пятьдесят лет до этого иранцы уступили место греческим господам. Это изменение по-разному повлияло на различные элементы в верхах правительства. Одним непосредственным его результатом было то, что проживавшая в Малой Азии иранская знать, как класс, отличный как от императорского дома, так и от местных племен, исчезла. Некоторые из них присоединились к свите одного или другого македонского аристократа – как Митридат, правитель Киуса, к Антигону[141]; другие же, как сын этого Митридата, старались бежать от чужеземного ига, занимая холмистые местности и образовывая княжества среди местных племен – княжества того же рода, что мы уже видели в Вифинии и Пафлагонии, с одной лишь разницей – что при их дворах в отдаленных долинах продолжала жить явно иранская традиция. Итак, когда мы говорим о проблеме существования местных племен под греческим господством, в эти «местные» племена мы включаем и иранские династии, а не только династии чисто местного происхождения.

Тем не менее существовали еще три элемента, составлявшие затаврскую проблему, ибо трудности, с которыми столкнулся двор Ахеменидов при поддержании должной степени контроля над своими иранскими подданными, были не большими, чем трудности греко-македонского двора, который пытался из отдаленного центра управлять своими греческими вассалами. Теперь нужно рассмотреть, как к тому времени, когда Селевк пришел к власти, с этими тремя элементами справлялись новые правители мира.

Местные племена

Как мы уже видели, из местных племен некоторые были полностью подчинены персами, другие – не полностью, а третьи остались свободными. В какой мере на первых из них (лидийцев, фригийцев и жителей Южной Каппадокии) повлияла смена хозяина, нам очень трудно сказать. Фригийцам на северо-западе Александр повелел «платить ту же дань, что они платили Дарию»[142]. При Антигоне их положение, видимо, было исключительно выгодным, а может быть, они считали правление Антигона золотым веком, только оглядываясь назад из последующих смутных времен[143]. Карийцев оставили под властью их древней династии, которую представляла царица Ада, – возможно, лишь временно, ибо к моменту кончины Александра династия перестала существовать. Неподчиненные племена, с другой стороны, вполне могли почувствовать, что вожжи теперь держит другая рука. Греческий правитель не мог переносить старые небрежные методы управления, ленивые компромиссы, которые являются характерной чертой азиатских монархий. Александр, видимо, решил раз и навсегда положить конец бурной независимости горцев, которые делали ненадежными царские дороги. Проезжая по Малой Азии, он нашел время – хотя в уме у него были и другие, более великие дела – совершить зимнее путешествие в холмы за Ликией, в область Милиады[144], дабы уничтожить крепость писидийцев, которая беспокоила Фазелиду[145], пробиться через сердце писидийской страны и штурмовать Сагаласс. Год спустя он перешел через Тавр, чтобы никогда не вернуться. Однако подчинение Малой Азии систематически продолжали его полководцы. Особого успеха в этом они не добились. Калант, сатрап Геллеспонтской Фригии, отправил тщательно экипированное войско в вифинскую землю, однако его одолел Бас, внук Дидалса[146]. Балакр, сатрап Киликии, погиб в попытке покорить писидийские крепости Ларанду и Исауру[147].

При кончине Александра в 323 г. до н. э. значительную часть Малой Азии следовало еще считать непокоренной. Северные области едва ли сталкивались с македонским оружием[148]. В 333 г. Александр, спеша на встречу с Дарием, был вынужден удовольствоваться формальным выражением подчинения, которое выказали ему в Гордии посланцы от вождей Пафлагонии. Насколько неполным было это подчинение, очевидно из того факта, что они откровенно потребовали, чтобы ни одно подразделение имперских войск не пересекало их границы[149]. Далее к востоку, в долине Ириды, иранский князь Ариарат продолжал без всяких препятствий собирать огромную силу из воинов, которых предоставляли ему отважные горные племена. К 323 г. в его распоряжении оказалась армия из 30 000 пехотинцев и 15 000 всадников[150].

К югу племена Тавра оставались все такими же независимыми, пока не удавалось сохранить постоянный контроль над дорогой, которую открыл Александр по пути к Сагалассу. Термесс, великая крепость Западной Писидии, господствовала над дорогой между Пергой и внутренней частью страны и оставалась непокоренной – как ее и оставил Александр[151]. Селга, соперничающий писидийский город, заключила договор с Александром, однако при этом было ясно оговорено, что город готов примириться с его требованиями как друг, а не как подданный[152]. Еще дальше к западу, в холмах за Ликией, области, именуемые Милиадой и Кабалидой, лежали, несколько мы можем судить, за пределами досягаемости македонского оружия. Кибира с ее смешанным – лидийским и писидийским – населением, возможно, уже была мощным горным государством под управлением местных вождей. Полутора столетиями спустя ее деревни простирались от родосской Переи и ликийских долин до пределов Термесса, и она могла выставить на поле брани армию в 30 000 пехотинцев и 2000 всадников[153].

К востоку от Селги холмы до самых Киликийских Ворот были, насколько нам известно, нетронутой областью. Фактически невозможно проследить какой-либо прогресс в подчинении Малой Азии от даты прибытия Александра до даты его кончины. Царь, занятый дальними походами, вряд ли мог найти время, чтобы начать работу по консолидации своих владений. Поскольку планы дальних завоеваний после его смерти были оставлены, это дало регенту Пердикке возможность разобраться с упущениями в быстрой работе Александра. В течение года после смерти Александра Пердикка вместе с царями Малой Азии поддержал Евмена, на которого, как сатрапа Каппадокии и Пафлагонии, была возложена задача покорить Ариарата и все остальные местные династии. Пердикка и Евмен вместе с имперской армией продвинулись в Северную Каппадокию. Тщетно Ариарат бросил против них своих местных рекрутов. Он проиграл два сражения, и он сам, и его дом оказались в руках македонцев. Пердикка обошелся с ними с той же жестокой строгостью, как взяли себе за правило поступать азиатские цари с мятежниками. Старый князь, которому теперь было восемьдесят два, был распят, а вся его семья уничтожена. Евмен немедленно принял меры по организации провинции[154].

Решив вопрос с северной частью Малой Азии, регент немедленно перешел к тому, чтобы разобраться с горцами юга. Ларанда была взята штурмом, а ее население уничтожено. Далее была осаждена Исавра. Тогда свирепые племена, которые занимали ее, повели себя с тем же присутствием духа, которое отличало в других случаях народы Тавра: они сами подожгли город и погибли в одном пожаре со своими стариками, женами и детьми[155].

В этот момент казалось, что новые правители действительно встали на правильный путь, чтобы довести свою империю в Малой Азии до логического завершения, удовлетворительного для греческой мысли. Едва ли следует сомневаться в том, что это было бы сделано, если бы греческая империя осталась единой, как это сделал позднее Рим. Однако с кончиной Пердикки единая греко-македонская держава перестала существовать. Энергия аристократии завоевателей почти целиком ушла на борьбу друг с другом. Действительно, Малая Азия как единое целое попала под власть одного вождя – Антигона; там даже находился и центр его правления. После повторного завоевания Вавилона и Ирана Селевком было похоже на то, что из всего этого хаоса может возникнуть отдельное царство Малой Азии под державой династии Антигона – как Египетское царство под властью династии Птолемеев. Но хотя Малая Азия и была личным владением Антигона, он был слишком занят своими македонскими соперниками, чтобы распространять – или даже поддерживать – власть греков внутри страны.

На севере завоевание Писидии, судя по всему, остановилось с кончиной Пердикки. Антигон вынужден был отправиться туда в 319–318 гг. до н. э., но явился он отнюдь не для покорения писидийцев. Было уже отмечено, что для азиатских монархов неудобство от наличия непокоренных территорий в пределах их границ проистекало не только из-за набегов свободных племен, но и из того факта, что у любого, кто противостоял центральному правительству, под рукой были эти постоянные враги центрального правительства, к которым он мог обратиться за укрытием и поддержкой. Сторонники Пердикки, которые после его смерти оказались слабым меньшинством, объединились с разрушительными элементами в царстве Антигона. Алкет, брат регента, давно уже начал, имея в виду такого рода непредвиденные обстоятельства, завоевывать популярность среди писидийцев. Молодые люди, которые спустились с холмов, чтобы вступить в македонскую армию[156], вернулись домой, чтобы сообщить, какого доброго друга нашли они в этом великом вожде. И теперь, когда пришла беда, писидийцы приняли Алкета и его спутников с распростертыми объятиями. Именно ради преследования своих македонских соперников Антигон вторгся с огромным войском в писидийские холмы. Когда старейшины Термесса передали ему Алкета за спиной у молодежи, которая до последнего стояла за своего друга, Антигон ушел довольным. Он не пытался покорить сам Термесс или организовать что-то вроде постоянной колонизации страны. Вся его энергия была направлена на великую войну[157].

На севере меры по отношению к местным племенам точно так же были нерешительными. Наследие Дидалса все еще было в сильных руках: Зипойт[158], сын и наследник того Баса, который побил полководца Александра[159], сам воспользовался смутным временем, чтобы сойти с вифинских холмов и обрушиться на греческие города. В 315 г. до н. э. он осаждал Астак и Калхедон. Птолемей, полководец Антигона, прошел этим путем и вынудил его отказаться от своей попытки. Однако для покорения Вифинии еще не настало время. Птолемей был вынужден заключить какую-то сделку с вифинским князем, которая подразумевала союз[160]. Политика компромисса по отношению к неэллинским элементам в Азии, которой отмечено правление Антигона, заметна и в другом случае – с Митридатом. Этот персидский аристократ, которого наградило, сделав его правителем Киуса, правительство Ахеменидов за то, что в 362–361 гг. до н. э. он предал своего отца, был лишен своих владений Александром. Митридат после кончины Александра становился приверженцем любого македонского вождя, чья звезда, казалось, тогда восходила. Какое-то время он сражался вместе с Эвменом[161]. Антигон – может быть, награждая его за неверность Эвмену – вернул ему его прежнюю власть над Киусом в 309–308 гг.: он фактически отдал греческий город в руки варварского деспота. Сын старого интригана, Митридат-младший, стал закадычным другом Деметрия. Антигон вырастил династию, которой суждено было сыграть главную роль в отвоевании Малой Азии для иранцев у европейцев и вынести на своих плечах последнюю битву против Рима – последнюю битву той войны, которую варвары вели в Малой Азии в течение семи столетий.

Как только дела Антигона начали идти неважно, Митридат вернулся к своим старым играм в предательство. Антигон поймал его на том, что он пытался договориться с Кассандром. Тогда он решил раздавить змеиное гнездо и разобраться с отцом и сыном одновременно. Старый Митридат был казнен в своем собственном владении, однако младший получил предупреждение от Деметрия и бежал[162]. Он скрылся в горах Пафлагонии и утвердился в Кимиате под склонами Олгассия (современный Ылгаз-Даг)[163]. Затем он начал пробиваться к востоку по долине Амния (ныне Гекырмак) по Галису, через долину Ириды (современное Ешильырмак), увлекая за собой племена холмов.

Примерно в то же время власть македонцев пошатнулась и в другом месте. Ариарат, сын или племянник старого князя[164], которого распял Пердикка в 322 г., нашел убежище у Ардоата, царька из Армении. Теперь (в 302 или 301) он появился на сцене с отрядом армян и напал на Аминту, полководца Антигона в Каппадокии. Ариарат, возможно, действовал в сговоре с Селевком и другими союзными царями, которые собирали свои войска вокруг Антигона. Аминта был убит, и македонские гарнизоны изгнаны[165]. Северную часть Каппадокии, долину Ириды, где старый Ариарат был когда-то силен, младший так и не занял или вскоре оставил, поскольку через несколько лет, как мы уже видели, она перешла под власть Митридата. Княжество, которое Ариарат II выкроил для себя, лежало скорее южнее, фактически внутри той провинции, которую старый Ариарат (если верить Диодору) считал своею, но при этом покрывая какую-то – мы точно не знаем какую – часть позднейшего царства Каппадокия.

Вся эта страна, которая теперь подпала под власть двух персов, была организована за двадцать лет до того Евменом как македонская провинция. Однако после быстрого македонского завоевания Востока чаша весов уже склонилась на другую сторону: отвоевывая себе обратно эту страну, варвары начали длительный процесс, продолжавшийся два с половиной века.

С разделом после Ипса (301 до н. э.) Малая Азия перестала быть частью единого царства. Теперь впервые Селевк столкнулся с проблемами туземцев. Действительно, вифинцы на северо-западе, которые внушали тем более опасений, чем два новоиспеченных каппадокийских княжества, поскольку они уже вынесли удар македонского оружия, попали в долю Лисимаха где-то между битвой при Ипсе (301) и Корупедионе (281). Лисимаху, в свою очередь, пришлось разбираться с ними до того, как они привлекли внимание Селевка или его родичей. Он осознавал важность покорения этого мятежного уголка; Лисимах взялся за это дело, сознавая всю серьезность этой цели. Вифинии все еще было суждено быть гробницей славы полководцев: Зипойт вел своих соплеменников так же талантливо, как и его дед Бас. Только общий очерк событий дан нам в нескольких словах, выписанных из сочинений Мемнона[166]. Лисимах послал свой отряд: он был побежден, а командир его убит. Он посылает еще одну армию: ее Зипойт «далеко отогнал от родного царства». Тогда Лисимах лично повел армию против него: он также потерпел поражение[167]. Это все, что нам известно. Действительно ли Лисимах, будучи отбитым, согласился с независимостью вифинцев, или же он готовился возобновить атаку, когда его правление закончилось, – мы не знаем. Представляется, что в 297 г. Зипойт принял титул царя[168]. Определенно он завоевал право на это. Его династия, которая доказала свою способность удержать свои владения под давлением со стороны персов и македонцев в течение ста лет, заслуживала того, чтобы принять царские регалии.

О том, находилась ли область, лежавшая к северу, которую теперь завоевывал Митридат, в сфере влияния Лисимаха или Селевка, нет никаких данных[169]. Возможно, теперь не имеет особого значения, как выглядела в этом случае официальная карта, поскольку ни у одного из царей, видимо, не было времени, чтобы послать войска в эту дальнюю область или помешать Митридату в его трудах. Именно в Южной Каппадокии Селевк оказался к моменту раздела, и ему пришлось иметь дело с непобежденными племенами. Два скудных свидетельства указывают на его деятельность в этом направлении. Одно – это пассаж у Плиния, где он цитирует Исидора: Исидор говорил, что царь Селевк уничтожил свирепые племена (ferocissimas gentes) ариэнэев и капреатов в области «между Киликией, Каппадокией, Катаонией и Арменией», где в память об их подавлении он основал город Апамея Дамея[170]. Этот регион географы пока не смогли отождествить. В другом пассаже[171] говорится о гибели каких-то войск Селевка под командованием Диодора (очевидно, после Корупедиона) в Каппадокии. Был ли командующим победоносной армией Ариарат и вообще какими были отношения между Селевком и Ариаратом, сведений у нас нет. Остается лишь факт: династии Ариарата позволили прочно владеть этой частью Каппадокии, а ту часть, которую смог захватить Селевк, теперь стали называть особенным образом – Каппадокия Селевкида, чтобы отличить ее от регионов, которыми владели два персидских князя[172].

После уничтожения Лисимаха вся Малая Азия снова оказалась (по крайней мере теоретически, с точки зрения македонских правителей) под властью одного господина. Селевку теперь следовало определить свои отношения с самым западным из этих трех местных княжеств – Вифинским. Ему надо было признать царя Зипойта или объявить его врагом царства и принять соответствующие меры. Он выбрал последнее, как и обязан был сделать любой правитель, надеявшийся завершить македонское завоевание Азии[173]. Из последующих военных действий историк Гераклеи упоминает только о набеге Зипойта на этот город, как на союзный Селевку, – набеге, в котором, как хвалится историк, он наконец получил достойный отпор. И с Митридатом Селевку тоже надо было бы вскоре разобраться – если бы жизнь Селевка продлилась дольше. На момент кончины последнего мир уже начал признавать Митридата в качестве силы, противодействовавшей греческому царю в Азии. Жители Гераклеи начали переговоры с ним, порвав с Селевком[174]. Ни Зипойт, ни Митридат еще не почувствовали на себе власть Селевка, когда все его планы были оборваны рукою убийцы.

Итак, в результате пятидесяти лет македонского правления Малая Азия, вопреки ожиданиям, не оказалась под властью одного сильного и организованного правительства. По сравнению с тем положением вещей, которое было при Персидской империи, никакого заметного прогресса в этом направлении не произошло. Действительно, греческие цари принесли с собой лучшие идеалы; Александр и Пердикка начали сглаживать старые барьеры, но с момента развала империи эти идеалы оставались нереализованными вследствие длительной междоусобной борьбы македонских князей. Поэтому теперь, в 281 г. до н. э., вифинцы и писидийцы все еще не подчинялись контролю извне; старые непокоренные регионы по обеим сторонам великих дорог оставались непокоренными, и северные племена причерноморских областей были не только свободными, но под предводительством своих иранских вождей превратились во внушавшие страх государства. У греческой власти еще не было шансов: сначала она была ограничена в своем движении вперед преждевременной смертью Александра, затем – длительной борьбой между соперниками, затем, когда наконец казалось, что империя стала единой при Селевке, снова ткань ее расползлась, и проблема варварских народов Малой Азии снова встала в своем прежнем виде перед любым, кто теперь хотел бы взять на себя бремя власти над империей.

Греческие города

Теперь мы рассмотрим, как смена режима с персидского на македонский подействовала на греческие города. Они, очевидно, в высочайшей степени были заинтересованы в таком повороте дел, когда варварского царя сменил бы греческий. Самые голубые мечты энтузиастов панэллинского дела, таких как Исократ, казалось, становились реальностью. На самом деле с самого начала в том положении, в котором эти новые правители теперь оказались, было нечто в корне фальшивое и несообразное. Они заявляли, что являются защитниками эллинского дела; им суждено было быть верховными правителями. Эти два понятия были совершенно несовместимы. Великий и ключевой вопрос эллинской политики – независимость многих городов одновременно – нельзя было решить честным образом. «Автономия эллинов» стала уже довольно лицемерной фразой и предметом торговли: ни один грек не мог честно предлагать ее как абсолютный принцип. Даже те, кто нарушал ее на практике, были готовы взывать к этой «автономии», как к чему-то священному, возражая своим противникам: спартанцы против афинян и афиняне против спартанцев; сами персы были вынуждены провозгласить ее при Анталкидовом мире. Автономия азиатских греков, понимавшаяся как их освобождение от ига варваров, была видимой причиной того, что Александр поднял свой меч против Дария. Но, став господином Азии, эллин не меньше, чем сам персидский царь, хотел стать хозяином в собственном доме.

Чтобы понять всю трудность той ситуации, мы должны вспомнить, насколько искренним и серьезным было желание Александра и его наследников сдержать свое слово перед греками. Ими двигало множество соображений. Во-первых, речь шла о материальной выгоде. Города-государства – хотя ни одно из них и не могло, в конечном счете, само по себе справиться с такими силами, какие были в руках великих македонских царей, – ни в коем случае не превратились в ничтожества, с которыми можно было не считаться. У них все еще было гражданское ополчение, как на земле, так и на море, которым они могли воспользоваться. В городских сокровищницах все еще были деньги, на которые можно было нанимать наемников. Действительно было важно, на какую чашу весов бросят свои силы Кизик или Родос. Такие города даже и в одиночку могли оказать серьезное сопротивление. И их важность, конечно, значительно возросла при разделе македонской империи. Даже небольшая прибавка сил у одного или другого претендента играла важную роль. Доброго имени среди эллинов, благодаря которому города стали бы доброжелательными союзниками, стоило добиваться.

И было необходимо завоевать не только города, как политические единицы. Князья, у которых не было больше власти у себя на родине, в Македонии и которые не могли больше призывать свежее ополчение соотечественников-македонцев, чтобы возместить военные потери, такие правители, как Антигон, Птолемей и Селевк, значительно больше стали зависеть от того, чтобы привлекать под свои знамена неверный класс искателей приключений, которые кишели в греческом мире и ставили свой меч на службу тому, кого хотели. Добрая слава среди греков имела огромное значение[175].

Однако помимо таких соображений материальной выгоды добрая репутация среди греков для македонских правителей казалась чем-то таким, что имело независимую ценность. Для них действительно важно было общественное мнение в Греции. Какими бы они ни были практичными, амбициозными и жестокими, эллинские цари все-таки не были чужды приступам сентиментальности. Им нужна была слава. А слава – это когда о тебе говорят в Афинах![176] Единственная литература, в которой они были начитанны, – греческая. Великие мужи прошлого, классические примеры человеческой славы – именно об этих людях они читали еще мальчиками в своих греческих учебниках. Достижения македонского оружия, казалось, теряли половину своего ореола славы, если их не канонизировало греческое перо. И так перед нами разворачивается странное зрелище: греки, после того как власть их республик увяла и древний дух рассеялся, зачаровали новых властителей мира, как позднее они очаровали римлян своей литературой, культурой и именами, которые они унаследовали от своего несравненного прошлого. Почтительная лесть, которую греки в те дни дарили с такой легкой расточительностью, все еще была значима для их завоевателей. Те, кто владел материальной властью, косвенно почитали более тонкую деятельность ума.

Интерес и гордость македонского династа были не менее в том, чтобы считаться защитником эллинизма, чем в том, чтобы быть великим царем. Но как быть и тем и другим одновременно – вот в чем проблема! Царь мог многое сделать для эллинов: он мог защитить их от варварского ига; он мог дарить великолепные подарки греческим городам и греческим храмам; он мог держать выдающихся людей – философов, кондотьеров, литераторов – у себя при дворе; он мог покровительствовать наукам, поэзии и искусству, но действительно позволить греческим городам в пределах своих владений быть отдельными силами с волей, независимой от центральной власти, было, конечно, нельзя. Искренне признать эту невозможность было бы против практики политиков в любой период истории. Обманывать мир – может быть, обманывать и самих себя – полумерами и впечатляющими заявлениями – вот легкий путь. Они могли продолжать говорить об автономии эллинов и объяснять эту фразу так, как предписывали примеры Афин и Спарты. Для человека, получившего греческое образование, было бы не совсем удобно чувствовать себя «поработителем» греческих городов. Македонским правителям на самом деле очень хотелось бы, чтобы греческие города добровольно приняли бы их диктатуру как постоянные союзники. Вот каков был идеал. И поскольку осуществиться в жизни он не мог, естественным для политика ходом было не провозглашать его во всеуслышание, но притвориться, что то, чего они желают, – истина, сохранять внешние формы и быть великодушными на словах. Филипп и Александр всегда старались завуалировать тот грубый факт, что они завоевали европейскую Грецию, изображая себя главнокомандующими, которых-де избрала федерация эллинских городов. Отношения эллинских государств (европейских и азиатских) с македонским царем были всегда с официальной точки зрения союзом[177], а не подчинением.

Первая кампания 334 г. до н. э. поставила Александра на место Великого Царя в областях, которые держали азиатские греки. Теперь надо было посмотреть, как же будет выглядеть их «автономия» на деле. В любом случае есть некая мера вмешательства во внутренние дела городов, которой, как кажется, требуют интересы самой автономии. Контроль иностранных держав – эллинских и варварских – в прошлом, как мы уже видели, не принимал форму одного лишь давления извне. Он работал так: партию внутри города, которая благоприятствовала этой державе, приводили к власти. Падение иностранной державы, таким образом, не освобождало немедленно и ipso facto угнетенную партию. Тирании и олигархии, которые в эти города посадило персидское правительство, остались на своих местах и когда власть Великого Царя исчезла. Поэтому первым для освободителя делом стало свержение существующих правительств во многих городах и установление на их месте демократий. Поступая так, он мог справедливо утверждать, что действует в пользу великому принципу автономии, а не во вред ему. В то же самое время, ввиду действительных примеров такого изменения конституции, осуществленного внешней силой, которые дает нам история времен и до, и после Александра, можно видеть, как эта практика превращается в лицемерие: как легко правитель может использовать ту самую меру, которой он якобы утверждает автономию в городе, чтобы привязать этот самый город более прочно к себе. Каждый греческий город оказался разделен: «Подобного рода государство неизбежно не будет единым, а в нем как бы будут два государства: одно – государство бедняков, другое – богачей. Хотя они и будут населять одну и ту же местность, однако станут вечно злоумышлять друг против друга»[178]. Действительно, можно было считать, что автономия заключается в господстве демоса, а не олигархов, но на самом деле это была лишь борьба одной фракции против другой, клики людей, чье влияние проистекало из их способности привлечь на свою сторону голоса народа, и другой – партии тех, чье влияние основывалось на знатном происхождении или богатстве. Неизбежно, если одна из этих партий обращалась за помощью к внешней силе, противоположная партия становилась на сторону врагов этой силы. Любая иностранная держава могла представить партию, дружественную ей, как истинную душу города. Неудивительно, что автономия эллинов, поскольку ей можно было найти такое полезное применение, была буквально у всех на устах – не только у городских политиков, но и у иностранных властителей[179].

Греческие города Малой Азии в том виде, в котором нашел их Александр, находились под властью тиранов и олигархов, действовавших в интересах Персии. Таким образом, его первым шагом стало установить везде демократию[180]. Он осторожно контролировал эти новые правительства. В письме на Хиос он приказал, чтобы город выбрал номографов, которые составили бы улучшенный кодекс законов, но их работа должна была быть представлена царю, чтобы он одобрил ее[181]. Итак, в каком же отношении этот обновленный город должен был стоять к правителю Азии? Было три основных пути, согласно идеям греков, которыми было можно нарушить автономию города: потребовав от него дань, введя туда гарнизон и когда повеления высшей власти вмешивались в дела конституции или администрации[182]. Насколько в этих отношениях сохранялась автономия греческих городов Азии при Александре и его первых наследниках?

Во-первых, об уплате дани. Об Александре особо сказано, что он во многих случаях отменил дань, которую город выплачивал персидскому царю[183]. Это он, очевидно, считал существенной частью своего труда по освобождению. В Эфесе он повелел, чтобы дань, которую платили варварам, отныне выплачивалась в сокровищницу местного храма Артемиды[184]. С другой стороны, Аспенду он приказал платить дань македонцам[185]. Однако случай с Аспендом был исключительным: его нужно было особо наказать. И даже здесь сказано, что наложение дани было не постоянным, но лишь на определенное число лет[186]. Очевидно, это было лишь исключение, подтверждавшее правило.

Однако было бы слишком просто, если бы мы из факта отмены дани сделали бы вывод, что с городов никаких денег не требовали. Демонстративный акт великодушия в истории нередко прикрывал старую беду новым обличьем. Город, который уже не был обязан платить налог в качестве подданного, мог быть вынужден выплатить изрядную сумму как союзник. Насколько это было действительно так при самом Александре и его наследниках – мы точно сказать не можем. В случае с Аспендом, очевидно, такая реквизиция имела место – потребовали пятьдесят талантов и лошадей, которые содержал в городе персидский двор, что и спровоцировало ссору с Александром. Освобожденному Хиосу приказали за счет города предоставить имперскому флоту контингент из двадцати трирем, снабженных командой, и снабжать временный гарнизон[187]. Рескрипт Александра, относящийся к Приене, особым образом прощает городу «контрибуцию» (σύνταξις)[188]. Деньги, которые внесла Митилена, Александр вернул: это был признак особого благодеяния[189]. И после смерти Александра мы видим, как Антипатр потребовал, чтобы города внесли свой вклад в войну[190], и города посчитали этот приказ неприятным бременем. Антигон говорит о больших расходах своих союзников в войне против Кассандра и Птолемея[191].

Второй из трех упомянутых выше способов, которым могла быть нарушена автономия города, – это размещение в нем гарнизона. Действительно, это немедленно сводило все атрибуты свободного города к комедии. Это было одно из самых ненавистных воплощений грубой силы. Мы, конечно, можем верить в то, что Александр не хотел бы выставлять в нелепом свете свои собственные действия как освободителя так открыто. Лишь временно, или там, где владение города в важном месте находилось под угрозой со стороны внешних врагов, или если были какие-то признаки враждебности со стороны населения, Александр позволял себе оставить македонский гарнизон в эллинском городе. Например, в Митилене в то время, когда персидский флот в 333 г. до н. э. еще господствовал в Эгейском море, мы находим контингент наемников, которые были посланы Александром «во исполнение союзного договора»[192]. На Хиосе новый демократический режим, подразумевавший возвращение изгнанников, выполнялся под наблюдением гарнизона. Пока все не утряслось, гарнизон должен был оставаться в городе[193]. И мы можем предположить, что пример Хиоса был типичным и что революции, проведенные Александром в греческих городах, в других местах также предполагали такую временную оккупацию имперскими войсками. Например, в Приене случайное упоминание показывает наличие гарнизона[194]. Родос был обременен гарнизоном на момент смерти Александра[195].

Но даже если город пользовался свободой от налогов и в нем не было гарнизона, невозможно, чтобы его дела не привлекли внимание правителей данного региона или чтобы, когда они его привлекли, город продолжал бы действовать бесконтрольно. Действительно, при Александре представители царской власти в провинциях самого царства, сатрапы, не получили никакой регулярной власти в греческих городах, за исключением таких особых случаев, как в Аспенде[196]. Однако самого царя постоянно побуждали вмешаться: «царские рескрипты»[197], как грубые реалии, должны были вторгаться в мечту о независимости. Даже при самом учреждении свободы и демократии в Эфесе (334 до н. э.) Александр повелел, как потратить те деньги, которые раньше взимались как дань двору, и он был вынужден личным вмешательством сдержать яростные излишества восстановленных во власти демократов[198], показав с самого начала всем, у кого были глаза, насколько пустой при таких обстоятельствах является претензия на независимость. До конца своего правления он опубликовал знаменитый олимпийский эдикт, повелевая городам в греческом мире везде вернуть своих изгнанников[199]. Это значило вмешаться в жизненную суть всех городов – опрокинуть власть городского правительства в его самой интимной сфере, в глазах всего мира свести к нулю сам принцип автономии. Таким образом, грубо обнажился реальный факт македонской власти, который был прикрыт столькими пристойными политическими выдумками.

Однако, несмотря на все эти расхождения с совершенным идеалом автономии, у греческих городов Азии с устранением персидского ярма началась более богатая и энергичная жизнь. Сам царь стал их усердным покровителем во всех сферах, которые не нарушали его авторитета, и начались общественные работы в более широких масштабах, чем позволяли бы ресурсы отдельных городов. В Клазоменах тот остров, на который жители перенесли свой город из страха перед персами, Александр связал с большой землей перешейком[200] длиной в четверть мили[201]. Однако соседний мыс Мимас с городом Эрифры он решил сделать островом – операция, которая поставила бы Эрифры в более выгодное положение для прибрежной торговли; к несчастью, эта работа после ее начала оказалась неосуществимой[202]. Характер Александра был таков, что он был особенно чувствителен к историческим или легендарным ассоциациям, и царь обращал свой особый интерес к местам, освященным великим прошлым. В Малой Азии он не стал размещать в варварских регионах новые греческие города, как он сделал на более дальнем Востоке[203], но уделил большое внимание старым городам на греческом побережье. Превыше всего его воображение было воспламенено идеей сделать гомеровский Илион снова великим и блистательным. Он уже нашел на кургане близ побережья (современный Гиссарлык) старый храм Афины, вокруг которого сгрудился небольшой городок или деревня, заселенная людьми, говорившими по-гречески. Деревня претендовала на то, что является той самой Троей из эпоса[204]. Здесь простодушный путешественник мог лицезреть алтарь Зевса Геркея, у подножия которого был убит Приам, и щиты, побитые в Троянской войне, которые висели на стенах храма. С такой легендой храм долго пользовался престижем среди греков. Ксеркс, проходя этим путем, принес тут жертву с большой торжественностью[205]. Греческие полководцы также последовали его примеру[206]. Храм, согласно Страбону, внешне был маленьким и жалким[207]; перед ним валялась статуя филэллина Ариобарзана[208]. Александр не мог не посетить это историческое место и не принести жертвы, когда он впервые вступил в Азию[209]. После Граника он снова приехал сюда и обогатил храм несколькими новыми вкладами. Он заявил, что отныне Илион уже не деревня, но эллинский город с полными правами; и, чтобы факты соответствовали его желаниям, он повелел царским чиновникам создать некую основу для города, построив здания соответствующего масштаба. И снова после уничтожения Персидской державы Александр пишет в Илион с новыми обещаниями того, что он хочет сделать для города и храма[210]. Его внезапная смерть оставила ему время лишь на великолепные намерения. Среди официальных документов, которые были обнародованы после его кончины, был проект превратить храм Афины в Илионе в нечто превосходящее чудеса Египта и Вавилона[211].

Распространить привилегии греческих храмов, внести свой вклад в их расширение, украшение и поддержание в рабочем состоянии, наполнить их сокровищницы драгоценными сосудами – все это не только демонстрировало благочестие, но и было для царя, у которого было больше ресурсов, чем у любого частного лица, возможностью продемонстрировать свою полезность греческим городам, не теряя достоинства короны. Почести, оказанные городскому храму, касались не только чести, но и карманов горожан. Престиж и блеск городского храма привлекали молящихся и посетителей: благодаря им праздники были многолюдны, торговля росла и в город текли деньги[212]. Все эти мотивы подвигали Александра к тому, чтобы посвятить себя прославлению эллинских храмов и привлечь внимание греков к своим действиям. Согласно истории, которую рассказывает Страбон (основываясь на Артемидоре), Александр предложил эфесцам взять на себя все расходы по реставрации храма, былые и текущие (он сгорел в день рождения Александра)[213], если он сможет написать свое имя как посвятивший новое строение, – условие, на которое эфесцы пойти не могли[214]. Надпись, найденная в Приене, является свидетельством как щедрости Александра к храму Афины Полиады в этом городе, так и того, что горожане оказались более сговорчивыми, чем эфесцы, – ибо Александр фигурирует тут как единственный посвятитель[215].

Под солнцем благодеяний нового Великого Царя, с ростом торговли после македонского завоевания греческие города Азии ждал новый расцвет. Праздники, которые являлись такой важной частью жизни греческого горожанина и отражали материальное благосостояние, стали отмечаться с новым рвением. Великий религиозный союз двенадцати ионийских городов во времена персидского владычества сократился до союза всего лишь девяти городов, и им пришлось перенести свое собрание и праздник из Панониона на мысе Микале в более безопасное убежище в Эфесе[216]. При Александре старый порядок был восстановлен. Знаменитый алтарь Дидименского Аполлона в Бранхидах в области Милета, молчаливый и заброшенный в период власти персов, был восстановлен в своей прежней славе и снова изрекал пророчества, прославляя эллинского царя[217]. О том, в каком свете видели Александра, свидетельствует поклонение ему, сохранявшееся в Ионийском союзе вплоть до римских времен[218].

Развал империи не был для городов безусловным благом. Если, с одной стороны, он открыл путь к свободе, если Родос теперь мог изгнать свой гарнизон[219], а Кизик бросил вызов сатрапу Гелле-спонтской Фригии[220], с другой стороны, он втянул греческие города в постоянную войну и сделал их уязвимыми перед вторжением того или иного из соперничавших властителей. Они уже не стояли лицом к лицу с неодолимой мощью единой империи; но державы низшего порядка в ходе борьбы друг с другом гораздо меньше были склонны щадить их чувства, нежели всемогущий царь-отец. Знаком того, что в Малой Азии воцарились новые порядки, стала попытка, предпринятая в 319 г. до н. э. Арридеем, сатрапом Геллеспонтской Фригии, навязать Кизику свой гарнизон. Теперь впервые[221] македонский вождь сделал частью своей политики введение гарнизона в греческий город без всякого предшествующего конфликта. Однако угроза со стороны Антигона, видимо, не оставила Арридею другого выбора. Примерно в то же время Клит поступил так же в Лидии, и греческие города, из которых персидские гарнизоны были изгнаны пятнадцатью годами раньше македонским освободителем, теперь увидели, что их место занимают македонские гарнизоны[222].

Этот шаг со стороны двух сатрапов, даже если он и был продиктован стратегическими причинами, принес большую политическую выгоду сатрапу Фригии. Он действительно решил быть верховным властителем Малой Азии и теперь смог преследовать свои амбиции как защитник автономии эллинов. Антигон незамедлительно принял эту роль перед всем миром и с этого времени тщательно старался отличить свою политику этой блестящей особенностью от политики своих врагов. Клит едва ли успел захватить ионийские города, как Антигон явился как их освободитель и вырвал великий город Эфес у тех, кто владел им. Сатрап Лидии уже оставил свою провинцию и ушел в Македонию. Антигон повел себя так же по отношению к Арридею. Он немедленно после осады Кизика послал посольство, чтобы прочесть ему лекцию о правах эллинских городов, и вскоре подкрепил свои слова силой[223]. К следующему году (318 до н. э.) он уже вторгся в сатрапию и загнал Арридея в город Киус[224]. Греческие города Пропонтиды – Византий, Калхедон, Кизик – считали его своим другом и были готовы помочь ему. Его морская победа над Клитом на Босфоре обеспечила ему обладание провинцией Геллеспонт. Мы не знаем, что сталось с Арридеем.

Греческие города, над которыми Антигон теперь распростер свое покровительство как повелитель Азии, были, однако, уязвимы перед атаками со стороны его врагов с моря. Асандр, сатрап Карии, с которым у Антигона не было еще времени разобраться, к 315 г. до н. э., когда Антигон вернулся с Востока, бросил свои войска в Северную Каппадокию и осадил Амис[225]. Тогда, когда началась великая война между Антигоном и другими вождями, греческие города вдоль всего побережья Малой Азии несли бремя набегов враждебных войск. То, что в тот момент симпатии эллинов в Азии лежали на стороне Антигона, ясно из того, что Родос позволил ему строить корабли в своих гаванях[226]. Но они оказались в опасном положении. Силам Антигона приходилось быстро передвигаться вдоль побережья и по островам, чтобы отогнать врагов, нападавших на них. Амис и Эрифры получили помощь в 315 г.[227], Лемнос в 314 г.[228] Даже греческие города на европейском побережье Черного моря оказались в сфере интересов Антигона. В 313 г. он попытался послать войска на помощь Каллатию, который изгнал гарнизон Лисимаха и «завладел автономией»[229]. В тот же год Антигон довел до конца свою атаку на сатрапа Карии. Асандр, как Арридей и Клит, ввел гарнизоны в греческие города своей провинции. Об их освобождении громко говорится в манифестах Антигона. Его полководцы появились перед Милетом, призвали граждан к свободе и выгнали гарнизон из цитадели. Траллы тоже были захвачены (неизвестно, был ли там гарнизон, или просто там правили приверженцы Асандра). Кавн также был взят, хотя гарнизон держался в одной из двух цитаделей. Иас был вынужден заявить о своей приверженности делу Антигона[230]. Книд вскоре после этого фигурирует как дружественное Антигону государство[231].

В то время Родос быстро расцветал, заняв положение первостепенной державы: его характер греческой республики выделял Родос как защитника греческой свободы, и теперь Родос формально признал Антигона защитником священного дела и заключил с ним договор, по которому дал ему десять кораблей «ради освобождения эллинов»[232]. Когда в 311 г. до н. э. в великой войне была временная пауза, особая статья в мирном договоре предполагала автономию эллинов. Теперь все македонские династы заявляют о своей приверженности этому принципу; все еще было возможно интерпретировать его так, что это не помешало бы, а помогло их эгоистическим планам[233].

Недавно было обнаружено письмо (или значительная часть его)[234], где Антигон объявляет городу Скепсис, как одному из своих союзников, о заключении мира. Главная его забота – продемонстрировать, что в ходе всех этих переговоров свобода греков была для него на первом месте. Дабы обеспечить приверженность этому принципу Кассандра и Птолемея, он поступился своими собственными, существенными для него интересами. Он не хотел, чтобы что-либо стояло на пути соглашения, которое поставило бы свободу греков на прочное основание. Греков, как мы видим, он старательно трактует как союзников: ожидается, что каждое государство само по себе примет клятву, которую принесли македонские вожди в качестве глав каждой из федераций принципу эллинской автономии и другим условиям мира. Зачастую История впоследствии с иронией смотрит на государственные документы. Не прошло и десяти лет, как жители Скепсиса были изгнаны из собственных домов декретом того же Антигона с тем, чтобы они стали частью нового города, который он воздвиг во славу себе самому.

Сам Антигон не смог избежать размещения гарнизонов в некоторых городах[235]. Например, в Кавне после того, как ему удалось покорить враждебный гарнизон, он счел необходимым разместить в обеих цитаделях собственные гарнизоны[236]. Следствием этого, конечно, было то, что он дал своим врагам нечто вроде рычага – как раньше дали ему Арридей и Клит. Теперь Птолемей (309) явился на берегу Малой Азии под видом освободителя. Он отобрал у Антигона Фаселиду и Кавн[237]. Галикарнас был осажден, но к этому городу вовремя подоспел Деметрий, чтобы спасти его[238]. В следующем году (308) Минд и Кос оказываются во власти Птолемея, и, пройдя через острова, он изгоняет с Андроса гарнизон Антигона[239].

Растущее охлаждение между Антигоном и Родосом отмечено тем, что в 306 г. до н. э. Родос отказался отречься от своего нейтралитета, поддержав Деметрия в его атаке на Птолемея[240]. В следующем (305) году произошло нападение на сам Родос, где Антигон откровенно выбросил на помойку все заявления, которые он делал годами. Великолепная оборона Родоса обеспечила мир, в условиях которого было открыто сказано, что город должен быть автономным, что в нем не должно быть гарнизона и он должен управлять своими собственными доходами[241].

Переписка Антигона с гражданами Теоса примерно в 304–303 гг. до н. э.[242], сохраненная для нас в камне[243], любопытным образом освещает его действия по отношению к греческим городам. Речь шла о синойкизме Лебедоса и Теоса. Эти времена были неблагоприятны для большого количества маленьких городов, и меньшие старались слиться друг с другом или быть поглощенными большими общинами. Этот процесс, который мог быть спонтанным (как в случае с Родосом), Антигон начал намеренно подталкивать, как мы увидим в Троаде. Лебедос был случаем, когда миграция жителей казалась вполне уместной. Маленький город, расположенный между Эфесом и Теосом, видимо, не мог держаться самостоятельно[244]. Переселение жителей в Теос могло казаться выгодным как им самим, так и большому городу, число жителей которого приросло бы. Однако такой шаг подразумевал ряд практических трудностей. Должны ли новоприбывшие строить дома рядом с существующим городом Теос, или же теперь, когда население выросло, следует перестроить город и протянуть его далее к полуострову?[245] Как между тем следует разместить людей из Лебедоса? Что станет с общественными обязательствами, которые заключил Лебедос? Как следует рассудить существующие между двумя городами споры? До этого у каждого города были свои законы, и по какому закону должны теперь жить эти объединившиеся люди? Антигон вынес свое решение по этому и подобным вопросам. Однако в документе мало что показывает, действительно ли синойкизм происходит по его команде: дает ли он на это свой приказ как монарх, или же он просто действует как арбитр по вопросам, которые добровольно представили ему города. Для греческих городов того времени было вполне в порядке вещей выносить свои споры на суд нейтральной державы. Естественно, они вполне могли избрать для этого греческого царя, с которым теперь они граничили, не предполагая при этом, что он владеет какими-либо суверенными правами над ними самими. Его вмешательство во внутренние дела как добровольно избранного арбитра должно было носить совершенно иной характер, нежели вмешательство высокомерного властителя. Антигон в данном документе говорит мало такого, что предполагало бы в нем властителя. Только однажды проглядывает неприглядная реальность. Александр приказал хиосцам предоставить ему свою новую конституцию для одобрения. Антигон полагает, что необходимо осуществлять такой же контроль. «Далее, вы пошлете нам, – пишет он, – те законы, по поводу которых вы пришли к соглашению, и укажете те, что были введены номофетами, и те, что были составлены другими гражданами, дабы, если окажется, что какие-то люди вносят законы, которые не являются желательными, но совсем напротив, мы могли бы обратить на них наше осуждение и наказание»[246]. Это отнюдь не речь просто третейского судьи!

Таковы были отношения, насколько мы теперь можем судить, между Антигоном и старыми греческими городами Малой Азии. Однако наряду со старыми городами при Антигоне стали появляться новые греческие города, которые создавали эллинские цари. У нас нет никаких свидетельств основания каких-либо новых греческих городов в области к северу от Тавра до того времени, как эта область попала под власть Антигона. Два города, прославленные в позднейшие времена, считали Антигона своим основателем. Один из них возник на плодородной равнине на восточной границе Асканийского озера, на дороге между Фригией, где располагалось правительство, и Босфором. Он мог считать себя по самой своей форме городом нового времени: его план представлял собой правильный квадрат. Каждая сторона городской стены была четыре стадии в длину с вратами в середине, улицы пересекались под точными углами и были вычерчены так правильно, что с камня в центральном гимнасии можно было увидеть городские ворота – все четыре[247]. Другой город должен был стать морским портом Троады. Это был случай синойкизма. Население небольших городов в округе переселили насильственно в новый город – Ларисса, Колоны, Хриса, Гамаксит, Кебрена, Неандрия и Скепсис, таким образом, были поглощены[248]. Таковы были два города, обязанные своим существованием Антигону Одноглазому. Оба он со своим неизобретательным эгоизмом назвал Антигониями; однако каждому суждено было прославиться под другим именем.

Третий город, заложенный Антигоном, должен был быть скорее возрождением старого города, чем основанием нового. Название Смирна еще за четыреста лет до этого перестало обозначать живой город: лишь группа деревень отмечала то место, которое некогда было главным портом этого берега[249]. Важность Смирны рано поставила ее под удар со стороны лидийских царей[250]. Когда пришли персы, от Смирны осталось лишь несколько древних храмов, такие как храм Немесиды[251], и несколько беспорядочно разбросанных деревенек. Однако слава старой Смирны жила в песнях греков, и теперь, при Антигоне, новая Смирна начала подниматься в двух милях от старого места на южной стороне бухты[252], построенная по модной схеме, с правильными улицами, которые пересекались строго под прямыми углами. Так эта Смирна начала свою вторую жизнь, которой суждено было быть долгой. По иронии судьбы этот город, который, казалось бы, погиб раньше других, пережил всех своих соперников и все еще носит свое древнее имя, господствуя над берегом, когда Эфес и Милет уже забыты.

Через два года после снятия осады с Родоса господство Антигона в Малой Азии начало разрушаться (302 до н. э.). Над греческими городами легла тень новой личности. Лисимах, сатрап Фракии с 323 г., теперь, как и другие династы, именовавший себя царем, переправился в Азию. Приняли его в разных городах по-разному. Из тех городов, что были под властью Антигона, невозможно в каждом случае сказать, определялись ли действия города его гарнизоном – или же страхом либо истинной преданностью. Сам Лисимах действительно не тратил много времени на греческие города: целью его было ударить по центру власти его соперника во Фригии; он стремился внутрь страны, оставив своего подчиненного, Препелая, чтобы тот разобрался с городами. Лично он посетил лишь те, что лежали у него на пути, – Лампсак и Парий, которые добровольно присоединились к нему, Сигей, который пришлось покорять силой, и Абидос, осаду которого он начал, но не продолжил. В Сигей он ввел гарнизон. Из греческих городов, к которым подходил Препелай, Адрамиттий он покорил по пути, Эфес запугал так, что город починился, Теос и Колофон также объявили о своей покорности – видимо чувствуя свою слабость; Эритры и Клазомены, в которые полководцы Антигона послали войска по морю, держались[253]. В Эфесе в любом случае Препелай разместил гарнизон. Этот гарнизон был через несколько месяцев изгнан Деметрием, который ввел туда свой. Когда Деметрий отправился на Геллеспонт, Лампсак и Парий опять переметнулись на другую сторону[254]. Между тем Лисимах ушел на север и привязал к себе личными узами Гераклею, женившись на Аместриде, которая правила этим городом, как вдова почившего тирана[255]. Все эти годы Гераклея представляла собой особый случай среди греческих городов Азии. Здесь старая династия тиранов – реликт дней Ахеменидов – все еще продолжала существовать. Причиной тому был тиран Дионисий, у которого оказалось достаточно здравого смысла, чтобы укрепиться в городе, опираясь на доброжелательное отношение подданных; с помощью достойной восхищения дипломатии ему удалось сохранять добрые отношения со следовавшими друг за другом македонскими правителями. Его союз с Антигоном был особенно близким и был скреплен браком между двумя семьями. После его кончины, которая произошла тогда, когда Антигон все еще правил Азией, последний продолжал защищать его вдову, которая теперь правила Гераклеей в качестве регента при своих маленьких сыновьях.

Аместрида была замечательной женщиной, личность которой все еще связывала настоящее с исчезнувшим прошлым. Она была племянницей последнего Великого Царя Персии и провела первые годы своей жизни в царском гареме. После того как Персидская империя была разрушена Александром, она стала супругой македонского вождя Кратера. После смерти Александра Кратер передал ее Дионисию. Теперь, управляя уже некоторое время греческим городом, она получила третьего мужа – Лисимаха[256].

Раздел после Ипса утвердил Лисимаха во владении западом Малой Азии. Некоторые греческие города действительно некоторое время оставались в руках Деметрия, прежде всего Эфес, самый важный из всех. Надпись[257] говорит о прибытии в этот город посланника, посланного Деметрием и Селевком совместно, чтобы объявить об их примирении (около 299 до н. э.). Эфес, естественно, в этом официальном документе фигурирует как независимое государство, принимающее послов иностранных держав. Ни одним словом не упомянуто, что гарнизон, состоявший в основном из пиратов, все это время определял политику города, как это, видимо, было на самом деле. Однако к 294 г. все или большинство этих городов оказались в руках Лисимаха[258]: в Эфесе его полководец Лик перекупил пиратского предводителя Андрона[259]. В 287–286 гг. Деметрий был принят в Милете Эвридикой, отвергнутой супругой Птолемея. Неясно, чьи силы – Деметрия или Птолемея – владели в этот момент Милетом. Возможно, другие города после Ипса перешли в руки Птолемея[260].

Появление Деметрия в Малой Азии в 287–286 гг. до н. э. привело к тому, что он вернул в свои руки некоторые города, «некоторые присоединились к нему добровольно, другие уступили силе»[261]. Какие это были города – нам не говорят, но на следующий год Кавн все еще находился в руках его войск[262], и поэтому он либо никогда не был потерян, либо Деметрий его вернул. Это, конечно, было лишь временным непорядком во владениях Лисимаха: вскоре города были вынуждены вернуться к своему прежнему «союзу»[263].

Есть доказательства того, что рука Лисимаха тяжелее легла на греков, чем рука Антигона. Возможно, не случайно, что теперь надпись[264] в первый раз показывает нам, что над городами Ионии появился управитель, назначенный македонским царем. В письме в Приену Лисимах говорит о том, что он «послал в город приказ, чтобы тот повиновался его стратегу»[265]. В Лемносе, как говорят нам, афинские колонисты обнаружили, что Лисимах решил сыграть роль хозяина особенно неприятным образом[266]. У нас есть примеры его автократических замашек. Город Астак был стерт с лица земли[267]. Эфес он решил заменить новым городом Арсиноей[268], который назвал в честь своей последней жены, дочери Птолемея, и построить его на более удобном месте, поближе к морю. Когда граждане стали возражать против того, что по капризу царя их гонят из старых домов, Лисимах в дождливый день перекрыл сливы, и город затопило. Это вынудило горожан переселяться. Чтобы увеличить новый город, Лебедос[269] и Колофон были лишены своего населения и превращены в деревни. Колофонцы с трогательной отвагой дали битву войскам царя, и их чувства были увековечены в жалобе местного поэта по имени Феникс. Новый город Лисимаха процветал, однако он все еще оставался Эфесом и никогда по-настоящему не стал Арсиноей[270]. С другой стороны, жителям Скепсиса, которых Антигон скопом переселил в новый город в Троаде, Лисимах позволил вернуться на прежнее место[271].

В Гераклее он повел себя особенно причудливо. Аместрида, после того как прожила с ним некоторое время, увидев, что он хочет вступить в новый брак с Арсиноей, решила оставить его в Сардах и вернуться назад в Гераклею, дабы управлять городом. Когда ее сыновья, Клеарх и Оксатр, достигли достаточного возраста, чтобы принять бразды правления, ее полная приключений жизнь пришла к трагическому концу: ее отправили в море в лодке, которая была специально приготовлена так, чтобы она утонула. Юноши были не только порочны, но и глупы: они вызвали недовольство граждан своим тираническим поведением и, таким образом, потеряли все преимущества перед македонскими правителями, которые заработал Дионисий. Теперь Лисимах вмешался среди всеобщего одобрения народа, приговорил к смерти двух жалких преступников и восстановил долгожданную демократию. Горожане смогли поздравить себя с тем, что наконец-то завоевали свободу. Однако рано они радовались. Вскоре Лисимах-«освободитель» последовал примеру древних персидских времен, передав город в качестве брачного дара царице Арсиное. Так что теперь гераклеоты увидели, что бывших тиранов заметил управляющий царицы, Гераклид – вряд ли это было изменение к лучшему[272].

Деятельность Лисимаха как строителя городов оставила продолжительный след в стране азиатских греков. Про Эфес мы уже рассказали. Хотя для городов, которые основывались с чистого листа, Лисимах не находил времени, вместо этого он доводил до конца то, что начали другие. Так произошло с тремя новыми городами Антигона – двумя Антигониями и Смирной. Ко всем ним Лисимах приложил руку. Имя двух первых, которые должны были увековечивать славу Антигона, поменяли. Лисимах, создавший уже Лисимахию на Херсонесе, к счастью, не считал, что нужно с унылым однообразием называть все свои города одинаково. Антигонию на Асканийском озере он назвал в честь своей бывшей жены, Никеи, дочери Антипатра[273]: именно Никея или Ника дала свое название Никейскому Символу веры. Другую Антигонию переименовали в Александрию в честь старого хозяина и ее называли Александрией Троадой или просто Троадой, чтобы отличать от всех других Александрий[274].

Древнее имя Смирны менять не стали[275]. В случае Илиона Лисимах также постарался осуществить некоторые благие намерения Александра. Теперь город получил храм, более достойный его славы, хотя и не совсем такой, как планировал Александр, и стену длиной в сорок стадиев (около 4 2/З мили). Население города возросло с помощью синойкизма окружающих деревень[276]. В III в. до н. э. новый Илион стал достаточно важным местом – конечно, не как политическая сила, а как центр религиозного союза[277].

Убийство Агафокла настроило греческие города против Лисимаха: они начали открыто обращаться за помощью к Селевку[278]. Таким образом, дом Селевка получил огромную выгоду, ибо впервые он появился перед греческими городами[279] в облике освободителя. Селевкиды начали свою деятельность при благоприятных обстоятельствах. Как великая держава Востока, Селевкиды уже показали свою симпатию к интересам эллинского мира, в особенности к культу Аполлона, от которого Селевк якобы происходил[280]. Храм Аполлона в Бранхидах был одним из великих храмов панэллинского значения, таких как Дельфы или Делос. Работа по его реставрации после персидской тирании теперь успешно продвигалась[281]. Добрый эллин, будь он царем или частным человеком, мог чувствовать, что этот храм имеет право на его вклад и приношения. Селевк задолго до того, как он обрел какую-либо политическую связь с Милетом, показал себя усердным благодетелем как города, так и связанного с ним храма. Став хозяином Ирана, он послал в Бранхиды из Экбатаны бронзовое изображение Аполлона работы Канаха, которое увезли некогда персы[282]. Надпись из Милета[283] представляет Антиоха (еще при жизни его отца): он обещает построить стою в городе; от сдачи ее в аренду должен поступать постоянный доход для покрытия храмовых расходов[284]. Милет, как мы уже видели, находился все еще вне сферы влияния Лисимаха в 287–286 гг. до н. э. и мог так никогда не подпасть под его власть.

Аполлон Дельфийский почитался и в доме Селевка. Стратоника, судя по всему, особенно показала себя щедрой последовательницей этого божества. Храмовые записи показывают, что подарки поступали как от нее, так и от Селевка[285].

Самому Селевку оставалось всего семь месяцев – от битвы при Корупедии до его кончины – за которые он мог разобраться со всеми вопросами, встававшими в отношениях греческих городов на азиатском побережье и силы, правившей внутренней частью страны. За семь месяцев ему удалось сделать немного: он лишь успел разобраться в ситуации, и даже об этом немногом почти все свидетельства исчезли. Кажется, что он, во всяком случае, быстро обратился к вопросу о греческих городах и послал «управителей» (διοικηταί) в различные области, чтобы они доложили ему о положении дел. Так, по крайней мере, как говорит нам гераклейский историк, он поступил с северными городами[286]. Только его сообщение проливает лучик света на тьму этих семи месяцев. Представителем царя, назначенным, чтобы посетить города Геллеспонтской Фригии и северного берега, стал некий Афродисий. Он, как и следовало, прибыл в Гераклею. В этом городе – и, как мы можем предполагать, в большинстве других – падение Лисимаха уже вызвало чувства, благоприятствовавшие делу Селевка. Как только новости о битве при Корупедионе достигли Гераклеи, народ восстал, чтобы стряхнуть ненавистное иго царицы. Депутация явилась к ее управителю Гераклиду, сообщив ему, что люди решились вернуть себе свободу, и предложила ему обойтись с ним любезно, если он спокойно уедет. Гераклит неправильно оценил свое положение, разъярился и начал приказывать вывести людей, чтобы казнить их. В городе все еще был гарнизон, который мог подавить волнения. Однако этому гарнизону, к несчастью, не заплатили, и они увидели, что для них будет полезнее договориться с горожанами: таким образом, они приобрели бы свободу для города и средства для себя самих. Гераклид сам оказался под стражей. Стены крепости, которая так долго принуждала город к повиновению, были сровнены с землей. Был выбран народный предводитель, и к Селевку послали посольство. Это посольство уже уехало, когда в городе появился Афродисий. Все, казалось бы, обещало прекрасные отношения между Гераклеей и царем, особенно потому, что они уже вели ту битву, которую центральное правительство вело против вифинца Зипойта. По какой-то непонятной нам причине Афродисий рассорился с жителями Гераклеи. Он вернулся к Селевку с докладом, неблагоприятным в отношении одной лишь Гераклеи – из всех городов, которые он посетил. Послы гераклеотов все еще были у царя, и в результате доклада Афродисия произошел злополучный разрыв между городом и династией Селевка. Царь начал с высокомерных слов. Смелый гражданин в ответ на это бросил резкий ответ: «Селевк, Геракл сильнее»[287]. Его дорийский диалект был таким грубым, что Селевк его даже не понял: он недовольно вытаращился на него, а потом отвернулся.

Когда новости о том, что царь отвернулся от Гераклеи, дошли до города, они вызвали переворот в политике. Теперь сформировалась лига, враждебная правящему дому. В нее вошли Гераклея, родственные ей города Византий и Халкедон и – что имело более зловещие последствия – персидский князь Митридат. Враждебность между греками и варварами была одним из обстоятельств, которые были очень выгодны для греческой династии, которая хотела владеть этими прибрежными областями, где два элемента входили в контакт. Неловкость в отношениях с греческими городами могла, как мы видим, превратить эту враждебность в союз. Города этой лиги представляют, однако, в данном случае исключение. Что касается других городов севера, то Афродисий, как мы уже видели, не мог сказать о них ничего дурного, и греки Малой Азии, судя по всему, в этот момент смотрели на дом Селевка с чувством благодарности и надежды.

Итак, глядя на историю греческих городов Азии в целом – с падения Персидской империи до того момента, как Антиох был призван, дабы получить свое наследство, мы должны признать, что результат того, что власть перешла из рук иранцев в руки эллинов, вряд ли был таким, как предсказал Исократ. Те, кто еще помнил мечты и уверения предшествующего периода, те, чья юность прошла под знаком «Панегирика» и «Письма к Филиппу», должны были чувствовать определенное разочарование теперь, когда уже почти полстолетия прошло с зари Граника. Неужели в конце концов эллинская цивилизация должна была завершиться монархией?! Автономия городов, казалось, была так же мало застрахована от таких князей, как Лисимах, как и от Артаксеркса или Дария. «Повиноваться наместнику царя» – жестокие слова, которые города все еще вынуждены были слышать. То, что городам пришлось иметь дело с царями, чья грубая сила превосходила их собственную, то, что дела этого мира управлялись не законодателями или теоретиками, а превосходящей силой, то, что городам пришлось признать, что их права только терпят, то, что хотя власть царей над городами и не признавалась в политической теории, но при этом действия царей не сдерживалась никакими формами конституции, а единственно их собственными решениями, – все это были факты, которые должен был осознавать любой, кто попытался бы копнуть вглубь.

Вместе с тем было бы неверно отрицать, что греки получили огромную пользу от македонского завоевания. Если власть, под которой они оказались, была не менее автократической, чем персидская, она была гораздо более снисходительна. Если цепи с греков и не сняли, они в любом случае оказались мило позолочены, а для таких чувствительных людей, как эллины, сам тот факт, что их самолюбие щадят, уже наполовину уменьшал оскорбление. Если думать о некоторых фактах и было неприятно, то царское правительство помогало всем их спрятать: оно называло города своими «союзниками», а деньги, которые они должны были платить, – вкладом в общее дело. Таким образом, уменьшалось то оскорбление морали и чувствам, которое наносило старое правление варваров; в материальной сфере выигрыш городов был гораздо более бесспорным. Мы, видимо, можем предположить три главных аспекта, в которых правление македонских вождей оказалось благотворным. Во-первых, они показали себя, как мы уже видели, достаточно готовыми к тому, чтобы использовать свои богатства ради блага городов, чтобы украшать святилища и финансировать общественные работы. Во-вторых, они были естественными защитниками городов против варваров, а варвары, как мы уже видели, все еще оставались опасностью во многих областях Малой Азии. И наконец, если ссоры разных македонских династий привлекали разные города в качестве союзников того или другого дома, то установление власти одной династии мешало в пределах сферы ее господства разрушительным стычкам городов друг с другом. Была одна господствующая над всеми власть, решениями которой регулировались отношения между городами. В качестве компенсации за ущерб, нанесенный самоуважению и амбициям городов их подчинением, им предоставляли в определенной степени мир и расширенные ресурсы[288].

Если сопоставить эти выгоды и нанесенный ущерб, то правление македонских династий должно было, видимо, вызывать у греков весьма смешанные чувства: настроение определенного гражданина, обстоятельства текущего момента, видимо, заставляли его выглядеть по-разному, согласно тому, падал ли свет на его полезную или неприятную сторону. Были многие зажиточные люди, чьи материальные интересы процветали и которых мало волновало то, что разрушаются чьи-то идеалы: прежде всего они хотели поддержания установленного порядка. Были и другие, чьи души были воспламенены фразами ораторов и кого ничто не могло утешить в сознании того, что суверенные права родного города нарушены. Нужно понимать, что такие чувства никуда не исчезали: они всегда присутствовали и готовы были вспыхнуть, как только их усиливало какое-то ощутимое оскорбление или какое-то общее недовольство, и они прорывались в виде старой, слепой борьбы за свободу. Однако, как правило, стоявший перед городами выбор был не между македонским правлением и абстрактной и полной независимостью, но между одним македонским правителем и другим. Царь, способный к дипломатии, мог получить всю пользу, которую ему приносила ненависть горожан к другому, а чтобы спастись от давящего ярма, греческие города могли добровольно принять другое, более удобное. В любом случае они были достаточно многоречивы в своем изъявлении лояльности к множеству своих хозяев. Сколько в этих излияниях было искренности – мы можем только догадываться, взвешивая обстоятельства в каждом отдельном случае.

Именно в этот период началась общая в греческом мире практика, которая ярко выделяется в последней стадии классического язычества, – воздавание явно божественных почестей выдающимся людям даже при их жизни. Александр уже до своей кончины получил от множества греческих городов почести, которые отличали его как бога[289], и города были готовы вести себя точно так же по отношению к его преемникам. Обычные внешние признаки культа – теменос и алтарь, изображение, жертвоприношения и игры – были даны городом Скепсис Антигону в 310 г. до н. э.[290], и не менее возвышенные почести были предоставлены Антигону и Деметрию Афинами в 307 г. до н. э.[291] Лисимаха при жизни почитали те города, которые находились в сфере его влияния[292]. Птолемея и Селевка почитали как до, так и после кончины[293].

Администрация провинций

Мы увидели, как две из тех трудностей, с которыми старое правление персов встречалось в Малой Азии, – проблема местных племен и проблема греческих городов – предстали перед Антиохом в 281 г. до н. э., когда он был вынужден утверждать авторитет своей династии в стране к северу от Тавра. Третья проблема, с которой столкнулся дом Ахеменидов, – контроль над своими собственными служителями – у дома Селевка тоже должна была возникнуть, если он захотел бы править Малой Азией из центра, находившегося вне ее. Александр, если бы прожил дольше – или его династия, если бы он оставил потомство, при котором империя могла бы оставаться единой, – несомненно, в свое время тоже столкнулся бы с такой трудностью; действительно, мы можем сказать, что развал империи после смерти Александра был не чем иным, как столкновением с этой проблемой, которая полностью разрушила центральное правительство. В 281 г. Антиох, внук македонского командира и иранский князь, приложил свою руку к задаче, которая оказалась слишком сложной для Царя Царей.

Глава 8

Антиох I (Сотер)

РАННИЕ ГОДЫ

Ход событий в Малой Азии, последовавший за гибелью Селевка, в основном скрыт от нас. Мы не должны представлять себе, что из-за преступления Птолемея Керавна и дезертирства армии в Лисимахии власть дома Селевка на Западе была немедленно уничтожена. Когда новости о катастрофе шли от города к городу, во многих местах население все еще считало, что для него лучше всего будет быть частью владений восточного царя, а гарнизоны решали, что останутся верными сыну своего старого владыки. Даже в Европе, в течение небольшого времени после Корупедиона, дом Селевка начал фактически осуществлять свое господство. Найдены серебряные монеты с именем царя Селевка и со штампом города Каллатиды (современная Мангалия в Румынии)[294]. И после кончины Селевка в некоторых областях Европы чеканились монеты с именем царя Антиоха: на некоторых из них в центре македонского щита был изображен якорь – декларация того, что трон Филиппа и Александра теперь принадлежит дому Селевкидов[295]. Новость о случившемся должна была во многих местах вызвать неуверенность по поводу того, кто же теперь правит миром. Видимо, от того, как именно власти в каждом городе, как каждый кондотьер, управлявший крепостью, каждый горный вождь читали знаки времени, и зависело, кто из различных претендентов будет в эти дни смуты признан хозяином[296].

Птолемей Керавн, собрав армию и флот в Лисимахии, действительно находился в выгодной точке для удара по Македонии. Но Керавн уселся на «погибельное место»[297]. Его преступление вызвало во всем греческом мире нравственное негодование против него. Антиох был обязан не только личными интересами, но и сыновним благочестием объявить ему войну. Его претензии на Македонию делали его врагом как Антигона Гоната, так и Пирра, царя Эпира. Его брат в Египте теперь мог тревожиться за собственную безопасность и присоединиться к его врагам. Последнюю опасность Керавну удалось предотвратить: он дал александрийскому двору знать, что безусловно отказывается от всех притязаний на Египет, и тем самым обеспечил нейтральность своего брата[298]. Однако нападение Антигона и Антиоха он все-таки должен был отразить. Вскоре два царя, судя по всему, пришли к взаимопониманию. Были и другие обстоятельства, помимо общей вражды к Керавну, которые способствовали сближению Антигонида и Селевкида. Дом Антигона был спасен от унижения после Ипса именно Селевком: Деметрий, будучи в плену, получил, во всяком случае, княжеское содержание и безопасность на всю жизнь; Стратоника, супруга Антиоха, была сестрой Антигона Гоната.

Антигон находился ближе к месту действия, чем его зять, и мог нанести первый удар. Новость о том, что случилось в Лисимахии, заставила его поторопиться на север с морскими и сухопутными войсками, чтобы занять Македонию до Керавна. Флот, созданный Лисимахом, включавший и контингент из Гераклеи[299], перешел к Керавну вместе с армией, и его он теперь противопоставил кораблям Антигона. Бой для Керавна закончился победой – этот результат историк Гераклеи приписывает в основном храбрости гераклеотов[300]. После этого поражения Антигон ушел опять в Центральную Грецию, и Македония была оставлена без защиты.

Все опоры власти Селевкидов в Европе были отрезаны от помощи дезертирством войск при Лисимахии. Птолемею Керавну удалось занять Македонию; хотя если правы те нумизматы, которые считают, что монеты с именем царя Антиоха – европейского происхождения, то этот процесс должен был быть постепенным, и приверженцы дома Селевка, видимо, какое-то время еще держались в разных местах. Мы не знаем, какие меры принял селевкидский двор в первые дни правления Антиоха, чтобы обеспечить свои интересы к северу от Тавра, и как велись военные действия против нового македонского царя. Говорят, что, услышав об убийстве отца, Антиох поторопился на запад, и произошла какая-то война между Птолемеем Керавном и Антиохом[301]. Сам Антиох еще не пересек Тавр; его задержала необходимость подавить мятеж в Сирии[302].

Что произошло в Малой Азии в тех городах, которые за несколько месяцев до того приветствовали Селевка как освободителя, источники не говорят. Из того немногого, что мы знаем, можно предположить, что многие в этот кризисный период объявили себя приверженцами дома Селевка и его популярность все еще была велика. Афинские колонисты на Лемносе воздвигали храмы Антиоху, как и его отцу[303]. Если рассказ илионцев о том, что случилось много лет спустя, достоверен, то они при новости о вступлении Антиоха на престол немедленно начали совершать за него жертвоприношения и возносить молитвы[304]. Однако лучшее свидетельство того, что перспективы дома Селевка в тот период в Малой Азии казались хорошими, – то, что Филетер из Пергама теперь счел, что для него выгодно обеспечить лояльность Селевкидов.

Этот Филетер был уроженцем маленького греческого города Тиоса или Тиэя[305]. По одному рассказу (может быть, это позднейшая придворная сплетня), его мать была пафлагонской флейтисткой[306]. На каких-то многолюдных похоронах, куда его взяли еще младенцем, его придавили прямо на руках у няньки, и он стал импотентом[307]. Несмотря на его состояние, его способности обеспечили Филетеру карьеру. Он впервые вмешался в большую политику в качестве друга Докима, который занимал выдающееся место среди македонских вождей второго ряда, будучи сначала подчиненным Пердикки, потом – Антигона и, наконец, Лисимаха[308]. Филетер сопровождал своего друга в его переездах от одного лагеря к другому. Лисимах счел его полезным орудием своих планов. Его сделали хранителем сокровищницы, которую Лисимах разместил на укрепленном холме Пергама. Во время раздоров в семействе Лисимаха Филетер принял сторону Агафокла, а после убийства Агафокла он уже не чувствовал себя в безопасности от мстительной ненависти со стороны царицы Арсинои. Он был среди тех, кто призвал Селевка: Антиоха уверили в том, что хранитель сокровищницы и сама сокровищница Пергама в распоряжении царя[309]. А теперь, когда дому Селевка был нанесен страшный удар в самый момент его триумфа, Филетер, который всегда умел разглядеть, на чьей стороне победа, все еще считал себя другом Селевкидов. Он выпросил тело Селевка у его убийцы. Птолемей заломил высокую цену, но Филетер знал: иногда нужно и запустить руку в сокровищницу Пергама. Он приобрел тело, сам проследил за кремацией и послал пепел царя Антиоху[310]. Можно быть уверенным, что любая партия, к которой присоединится Филетер, могла найти себе множество других приверженцев в Малой Азии.

Действительно, мы можем предполагать, что на тот момент дело Селевка в Малой Азии могло полагаться скорее на добровольную лояльность или дальновидные опасения князей и народов, нежели на грубую силу. Антиох, возможно, был обязан собрать все свои силы, чтобы сражаться за свое существование в Сирии. Только «после многих войн», как пишет Мемнон, он «с трудом и в уменьшенном виде вернул царство своего отца»[311]. Но как только он смог себе это позволить, царь послал войско, чтобы утвердить свою власть в стране за Тавром. Насколько он был заинтересован в этом регионе, показывает то, кого именно он назначил туда своим представителем – Патрокла. Лишь на мгновение этот выдающийся деятель появляется в Малой Азии, чтобы снова исчезнуть во тьме, которая окутывает этот период. Блуждающий свет снова падает на вифинский берег. Подчиненный Патрокла, некто Гермоген из Аспенда, здесь командует отрядом, с помощью которого он пытается снова привести бунтующие греческие города к верности дому Селевка. Гераклея после своего разрыва с Селевком усилилась, позволив своим изгнанникам примириться с правящей фракцией и вернуться домой. Но теперь, в присутствии такого орудия принуждения, как армия, Гераклея решила постараться выиграть время. Быстро договорившись с Гермогеном, Гераклея спасла свои поля. Более страшный враг греческого царя был уже близко – это был вифинский вождь, и против него Гермоген теперь и обратил свое оружие. Сражение между войсками царя и его старым вифинским врагом – событие, которого жаждали гераклейцы, обещая Гермогену свою дружбу[312].

Вид того, как македонские армии бегут по долинам от варваров, стал в Вифинии почти привычным. И это случилось снова, прежде чем Зипойт – теперь уже старик, которому было за семьдесят, – покинул поле своих побед. Вифинцы напали на Гермогена, когда он меньше всего этого ожидал. Репутация его была уничтожена так же, как и репутация его предшественников. Гермоген считал для себя позором жить дальше и решил, по крайней мере, умереть храбрецом[313]. Зипойт мог претендовать на величие, которое простиралось далее просто военных побед. Он осознавал ценность жизни, требовавшей более содержательного окружения, чем горная деревушка: он хотел сравниться с греческими царями, как строитель городов. До своей кончины он основал Зипойтий под горой Липред[314].

Военные действия между силами Антиоха и Птолемея продолжались недолго. Каждому из царей слишком сильно угрожали до́ма, чтобы они не желали установить определенный modus vivendi. Они пришли к какому-то соглашению, которое должно было установить определенную границу между сферой, где должна была господствовать Македония, и сферой влияния Селевкидов[315].

Возможно, в тот момент можно было надеяться на то, что для селевкидской Азии настало время мира. Опасности, окружавшие Антиоха при его восшествии на престол, казалось, начали рассеиваться. Если дом Селевкидов мог ограничить свои претензии Азией, то он вполне мог не бояться помех со стороны соперников. Птолемей Керавн, которому они оставили Македонию, был очень занят в этой стране, добивая то, что осталось от дома Лисимаха, и защищаясь от соседей-варваров; его брат в Египте нападать не собирался; Антигон, хотя его и остановили в Центральной Греции, уравновешивал баланс сил против дома Птолемея, и, наконец, Пирр, царь Эпира, к счастью, обратил свои мысли к Западу и ушел со сцены, чтобы броситься с головой в приключения по ту сторону Адриатики. Его собратья цари, дабы избавиться от него, были рады помочь Пирру, предоставляя ему корабли, людей и слонов; Антиох же[316], которому нужны были все войска, которые он только мог собрать после дезертирства великой армии, чтобы удержать свои широко раскинувшиеся владения, послал ему деньги.

И наконец, когда у границ воцарился мир, дом Селевка мог обратиться к той задаче, для которой у греческих царей никогда еще не было времени, – задаче подчинения непокорных элементов внутри своих владений. Теперь всю мощь великой империи они могли обратить на таких самозваных царей, как Зипойт и Митридат, и показать беспокойным городам, что на самом деле значит автономия.

Мы не знаем, до или после заключения мира Патрокл захватил Малую Азию, а Гермоген потерпел сокрушительное поражение. Возможно, именно после этого сам Антиох в сопровождении своей супруги пересек Тавр[317].

Присутствие царя, возможно, значительно способствовало тому, чтобы покончить с анархией, преобладавшей в Малой Азии с тех пор, как погиб Селевк, и дать его сторонникам в большинстве мест уверенное преимущество. Принести мир в эллинские города и восстановить власть в своем доме было двойной целью, которую, как Антиох дал понять своим подданным, он ставил перед собой. Чтобы ее достичь, он должен был увериться в преданности войск, которые в рассеянных гарнизонах удерживали основные стратегические точки, но которых неловкое обращение легко могло заставить продать свою службу другому хозяину. Антиох – если в выражениях, использовавшихся жителями Илиона в почетной надписи, есть какая-то доля правды – умело и успешно разобрался с ситуацией[318]. Однако его успех не распространялся на самый проблемный регион его царства – Вифинию.

Антиох прибыл в Малую Азию, полный решимости отомстить за Гермогена и предпринять все усилия, чтобы утвердить господство македонского оружия. Зипойт, опасный вождь, скончался в преклонном возрасте, а его дом разрывали противоречия. Старший сын Никомед запомнился как «палач» своих братьев[319]. Но один из этих братьев, которого, как и отца, звали Зипойт, смог спастись от резни и стать хозяином Тинийской части владения своего отца. Казалось, для македонского правительства это была прекрасная возможность вмешаться. Однако Никомед, каким бы он ни был варваром, унаследовал силу воли и ум своего отца. Оказавшись в затруднительном положении, он смело перевернул политику своей династии и предложил Гераклее заключить союз против селевкидского царя. Гераклея, которая уже пыталась договориться с одним варварским царем, с охотой прислушалась к предложениям вифинца. Никомед теперь стал членом антиселевкидского союза, и даже его главою.

Чтобы обеспечить достижение своих целей, Никомед поступил хитро: он уступил Гераклее тот регион, которым владел его брат. Это, конечно, немедленно вызвало конфликт между жителями Гераклеи и Зипойтом; произошла кровавая битва. Город получил все, что хотел (как говорит Мемнон), но Зипойт, судя по всему, продолжал владеть частью Вифинии.

Гераклея использовала этот момент[320], когда македонское правительство находилось в сложном положении, а его вифинские соседи были расколоты, дабы расширить свою власть. Гераклейцы начали приобретать места, которые раньше находились под властью их города, но теперь вышли из-под нее, – Тиос, Киер, Амастриду. Не сказано, в чьи руки они попали, за исключением последней: городом правил какой-то Эвмен. Обычно считается, что этот человек был братом или племянником Филетера из Пергама, чей родной Тиос был одним из городов, вовлеченных в синойкизм Амастриды. Вскоре Тиос снова откололся и стал существовать отдельно[321]. В чьей власти теперь были Тиос и Киер, имели ли они своих собственных тиранов или повиновались Никомеду – мы не знаем; обычно считают, что имело место второе. В любом случае сейчас Гераклее удалось вернуть эти города, однако Эвмен, который, видимо, почему-то имел зуб против гераклейцев (может быть, он, как и Филетер, был сторонником Селевкидов?), отказался продавать Амастриду на каких бы то ни было условиях. Когда гераклейцы попробовали действовать силой, он предпочел передать город Ариобарзану, сыну царя Митридата[322].

Антиох не тратил времени зря, объявив войну северной лиге. Селевкидский флот появился вблизи Босфора, однако отряд жителей Гераклеи совершил против него маневр, и решительный результат достигнут не был. Однако теперь возникли и новые осложнения. Отчуждение между Антиохом и Антигоном, который лишь недавно был его союзником против Птолемея, дошло до открытой войны. Антигон немедленно соединил силы с северной лигой. В Северо-Западной Азии велось много военных действий, рассказа о которых до нас не дошло[323].

Однако эта фаза оказалась непродолжительной. Антигон быстро помирился со своим зятем и оставил лигу бороться с ним своими силами[324].

ГАЛЛЫ

Но в Европе игра политиков и царей уже смешалась в результате катаклизма, который прокатился по древним городам и потопил старые раздоры и амбиции в общем ужасе. Древняя средиземноморская цивилизация всю жизнь существовала на краю великой опасности: возможно, между моментами, когда беда появлялась опять, она забывала о ней, но, в конце концов, от нее она и погибла. Время от времени леса и болота Центральной Европы выбрасывали туда свои хаотичные, бурлящие народы. Они проходили – чужаки с дикими глазами, бормотавшие какую-то тарабарщину, – по чужой для них земле, бывшей для них всего лишь местом, которое можно поглотить и разрушить. Такая беда случилась с греками несколькими веками раньше, когда киммерийцы и треры напали на Малую Азию и оставили по себе память в элегиях Каллина. Веком раньше беда пришла в Италию, когда галлы чуть не раздавили растущий город на берегах Тибра и не уничтожили его полностью. Это были орды галлов, или, как греки их называли, галатов: теперь они обрушились на юг, на Балканы. Птолемей Керавн получил «награду» за то, что захватил македонский трон: ему пришлось первым принять на себя тяжкий удар этого вторжения. Меньше чем через год после его кровавого дела голова Керавна оказалась на кончике галльского копья[325] (весна 280 до н. э.). Тем летом галлы захватили практически всю Македонию. С зимой волна отступила, оставив после себя полосу разорения. Греческий мир, затаив дыхание, ждал следующего года. Хотя ему и не угрожали непосредственно, селевкидский царь разделял общее беспокойство. Если даже отбросить эгоистические мотивы, освобождение Эллады было делом, в котором любому греческому царю лестно было блеснуть. Антиох послал свой контингент, чтобы он принял участие в обороне[326]. Вторжение пришло с ужасной силой (279). Греки собрали свои силы в Фермопилах. На дороге через гору Эта были размещены пятьсот воинов Антиоха. В какой-то момент галлы направили свою атаку именно сюда, и этот контингент отличился, отбив нападение, потеряв при этом, однако, своего командующего Телесарха. Потом варварам удалось захватить позиции греков на перевале, по которому некогда прошел Ксеркс, и Центральная Греция была сокрушена. Однако на сей раз защитники победили. В Дельфах греческие войска нанесли этой орде сокрушительное поражение; разбитые остатки галлов удалились. Греция была освобождена[327].

Несомненно, двор Селевкидов следил за этой войной с беспокойством. Пока галлы не пересекали море, однако они уже подошли на опасное расстояние. Отряд под командованием Леоннория и Лутария отбился от остального войска до вторжения в Грецию и повернул на восток. Они прошли через Фракию, требуя дани на своем пути. Галлы пробились на Босфор и вторглись на территорию Византия. Тщетно Гераклея и другие союзники Византия посылали ему помощь. Но узкая полоска моря, видимо, оказалась непроходимым препятствием. У галлов не было лодок и навыков для их изготовления, и жители Византия оказались предоставлять им какое-либо содействие. Дальше галлы попробовали перебраться через пролив на другом конце Пропонтиды – Геллеспонт. Они хитростью заняли Лисимахию и захватили Херсонес. Однако здесь селевкидский управитель Антипатр следил за ними с азиатского берега и не соглашался предоставить им возможность пройти без условий. Тогда значительная часть галльской орды вернулась на Босфор под командованием Леоннория; часть осталась с Лутарием противостоять Антипатру[328].

Именно в этот момент Антигон оставил северную лигу, которая все еще конфликтовала с Антиохом. Возможно, обеим сторонам пришло в голову, что этих жутких дикарей можно нанять и использовать против врага. Антипатр начал с ними какие-то переговоры, однако не смог добиться прочной сделки. Никомеду, когда Леоннорий вернулся на Босфор, повезло больше. Галльский вождь согласился заключить договор: в нем он соглашался безусловно повиноваться приказам Никомеда и сделаться орудием лиги[329]. Его отряды немедленно перевезли через Босфор. Между тем Лутарий также захватил несколько судов, в которых прибыли агенты Антипатра. С ними за несколько дней он перевез своих спутников через Геллеспонт – хотел этого Антипатр или нет – и, повернув на север, снова присоединился к Леоннорию. Обитатели Малой Азии вскоре с ужасом узнали, что галаты уже на их земле (278–277 до н. э.)[330].

С такими опасными союзниками лига прежде всего обратилась против Зипойта, у которого, возможно, было какое-то соглашение с селевкидским двором. Область вифинов была предана мечу и грабежу. Галаты унесли все, что можно было сдвинуть с места[331]. Но вскоре они вышли из-под контроля Никомеда и оставили далеко позади разрушенные долины Вифинии. Они не знали ни хозяина, ни закона вне своей орды и поворачивали направо и налево всюду, где вид цветущих земель или деревень провоцировал их аппетиты. Никто не мог чувствовать себя в безопасности; никто не знал, не предстанет ли перед ними однажды жуткое зрелище – могучие воины с севера на знакомых полях.

Образ галата, таким, как его увидели азиатские греки, предстает перед нами в описаниях и во фрагментах их искусства. Мы видим огромные, мощные тела, иногда нагие, иногда одетые в странные одежды – многоцветные рубашки и штаны; на одном плече брошью заколот плед, ожерелья и браслеты из золота, соломенные волосы намазаны жиром, так что стоят торчком на голове, как щетина сатира; огромные щиты, которыми воин мог прикрыть все тело, мечи длиной с греческое копье, пики с широкими железными наконечниками, шире, чем греческий меч. Нам говорят, что у них были мощные голоса, что они громко хвалились и делали странные жесты; о том, что они кидались в битву с нерассуждающим безумием и поэтому, казалось, потеряли чувствительность к ранам; о том, что они безудержно любили вино, и о каких-то безымянных ужасах в их лагерях[332].

Именно в таком облике дети Севера явились двадцать два века назад цивилизованному – то есть эллинскому – миру. Для людей Средиземноморья они казались воплощением грубой, безмозглой силы, которая своей мощью могла на какое-то время одолеть более высокие человеческие качества, но которую «твердая и уверенная доблесть», а также дисциплинированный разум, свойственный характеру эллина[333], должны были в конце концов раздавить или использовать как орудие для своих собственных целей. С одной стороны, как казалось, была просто грубая сила, с другой – ум, и только им одним можно было эффективно направлять силу. Но что, если эти северные расы, в которых кипела телесная жизненная сила, однажды научатся у южан мыслить? Возможно, двадцать два века назад этот вопрос никому не приходил в голову.

Отряд галатов, который попал в Азию, насчитывал, как рассказывают, всего 20 000 человек, и среди них только половина были воинами[334]. Однако сам ужас, который внушало их имя, заставлял подкашиваться ноги у живших в этой стране людей. Их подвижность, умение ускользать от врага и разрушения, которые они причиняли, делали их похожими на рой шершней, который вдруг обрушился на эти земли[335]. О том, как пострадали от них местные крестьяне, мы ничего не знаем. Лишь следы то тут, то там – несколько слов на истертом камне или история, записанная долгое время спустя из уст людей писателями, которых интересовали такие вещи, – хранят какую-то память о муках, которые пережили греческие города. Надпись[336] говорит нам о том, что Эритры платили дань Леоннорию. В Милете была легенда о том, как галаты захватили женщин, которые собрались за стенами города на праздник Фесмофорий, увели всех, кто не мог уплатить запрошенный выкуп[337], и как семь милетских дев покончили с собой, чтобы избежать позора[338]. Сохранились несколько строк поэтессы Аниты из Тегеи[339], вроде бы являющиеся эпитафией трем милетским девам, которые прославились этим. В Эфесе об эфесской девушке рассказывают такую же историю, как о Тарпее в Риме[340]. В Келенах был рассказ о том, что, когда галаты осаждали город, его речной бог Марсий поднял против них потоп, а воздух наполнился таинственными звуками флейт: варвары вынуждены были отступить[341]. В Фемисонии местная история была связана с соседней пещерой. Геракл, Аполлон и Гермес во сне явились магистратам и открыли им, что пещера должна стать местом, где от галатского ужаса спрячется все население[342]. Хотя, скорее всего, в этих легендах много выдумки, они, по крайней мере, показывают нам, что в воображении народа отпечаталось жуткое воспоминание об этих днях ужаса.

На весь вопрос о стране за Тавром, так, как он вставал перед домом Селевка, ощутимо повлияло появление этого нового элемента. Прибытие галатов стало началом новой фазы. До этого мы видели, что власть греков, такая, какой ее воплощали последовательно Александр, Антигон, Лисимах и дом Селевка, всегда обещала эффективно править страной, но ее снова и снова побеждали какие-то с виду случайные обстоятельства: ранняя кончина Александра, война за войной между диадохами, перемена династии. Казалось вполне возможным, что греческая династия преуспеет в этом деле, если только дать ей период спокойствия от внешних затруднений. Но теперь задача стала несравненно более трудной. Необходимым условием ее достижения стало то, чтобы галаты не только были побеждены, но и либо истреблены, либо покорены. Проблема была не в том, что они мешали высшей власти как независимая держава: они не образовывали государства со своей последовательной политикой. Они мешали – так же как правительствам на Востоке в основном мешают такие неассимилированные элементы – тем, что они всегда могли предоставить силы любому противнику этой высшей власти. Все противники, с которыми до этого имел дело дом Селевкидов, все будущие мятежники теперь имели в своем распоряжении неистощимый источник силы, из которого они могли черпать. Это было не новое государство, но огромная масса воинов-наемников, которые встали лагерем в этой стране: теперь галаты, продавая свое оружие то одному нанимателю, то другому – одна часть их селевкидскому царю, другая врагам царя, – поддерживали нестабильное равновесие между конфликтующими державами Малой Азии и мешали утвердиться одному верховному государю.

Для греческих городов результат оказался двусмысленным. С одной стороны, им приходилось страдать от вторжений варваров или платить им дань; с другой, возможности царей урезать их автономию ограничились. В зависимости от того, как они смотрели на эту тему – с той или другой стороны, – они видели в варварах опасность, а в царях – спасителей эллинизма, или же опасность в царях, а варваров считали своими защитниками[343]. Кажется, что вначале преобладал первый аспект: первые дни галльского вторжения были, видимо, самыми худшими – пока новые и новые удары не заставили галатов удалиться вглубь страны; города в это время могли искренне считать, что цари сражаются за их дело против варваров. Затем, когда пробил час и цари приобрели некоторое преимущество, города начали забывать о своих страданиях и стали не без удовлетворения смотреть на врагов-галатов, благодаря которым победы царя оказались неполными.

Ведь Малая Азия, в отличие от Греции, не пыталась снова отбросить чужой элемент, который вошел в ее систему. Галаты пришли в Азию, чтобы остаться. Возможно, еще с первого их появления Антиох направил против них все силы, которыми он мог располагать (ибо людей у него было мало)[344]. У греческих городов также были определенные ресурсы для сопротивления. Встретившись с таким отпором, галаты постепенно были вынуждены положить предел своим бесцельным странствиям и более или менее осесть на определенной территории, ставшей для них своей. Отсюда они все еще могли наносить удары своим соседям, но в то же время они сделали шаг от кочевой жизни к оседлой. Внутренние регионы Фригии, где в разбросанных деревеньках обитали крестьяне, давно привыкли склоняться перед иноземными хозяевами, персами и македонцами: завоевать их было легко. Тут галаты стали устраивать себе дом. Их отряды состояли из людей трех племен или наций: каждое из них заняло свою территорию. Они расположились друг рядом с другом вдоль севера центрального нагорья, вокруг древних фригийских городов и памятников старых азиатских религий. Трокмы завладели самой восточной частью страны с центром вокруг Галиса в Тавии; центр следующего племени, тектосагов, был в Анкире; третьего, толистоагиев[345], – в Пессинунте, где с незапамятных времен с фанатичными обрядами почитали Великую Мать фригийцев. Именно с последним племенем, как самым западным, и приходилось в основном иметь дело грекам[346].

Мы не можем дальше проследить процесс, посредством которого галаты были вынуждены осесть на земле, и не можем сказать, когда или посредством каких шагов приняла свою форму система, описанная Страбоном[347]. Когда галаты впервые прибыли в Азию, ими, как говорит Мемнон[348], руководили семнадцать вождей, из которых первый ранг принадлежал Лутарию и Леоннорию. У Страбона мы видим гораздо более регулярную организацию. Каждое из трех племен было разделено на четыре тетрархии: в каждой тетрархии был свой вождь (τετράρχης); под его властью находились судья (δικαστής), полководец (στρατοφύλαξ) и еще два подчиненных ему полководца (ὑποστρατοφύλακες). Двенадцать тетрархов как коллегия обладали высшей властью над всей нацией; им содействовал Совет из 300 человек, который встречался в определенном святом месте (Δρυνά μετον). Один Совет обладал юрисдикцией в случае убийств; во всех других случаях судебная власть принадлежала тетрархам и судьям. Организация этой орды должна была быть гораздо более слабой, когда она впервые распространилась по Малой Азии.

Дом Селевкидов в те дни играл почетную роль, как защитник цивилизации против галлов. Это была роль, в которой все греческие цари очень хотели блеснуть. Даже Птолемей II, когда ему удалось разобраться с мятежным отрядом галльских наемников, разделил, по словам его придворного поэта, с самим дельфийским богом славу победы над этими «титанами нового времени с дальнего запада»[349]. На такую славу Антиох мог притязать с гораздо большим правом. Его действительно помнили как Сотера – Спасителя или даже (если судить по его культу в Селевкии Пиэрийской)[350] как Аполлона Сотера[351]. Его называли так, пишет Аппиан, поскольку он «изгнал галатов, захвативших Азию»[352]. Этого Антиох не делал, но он одержал одну или больше побед, что, несомненно, повлияло на сдерживание галатских набегов на побережье и принесло облегчение некоторым областям. Его галльская война, судя по всему, была воспета в эпосе Симонидом из Магнезии[353], но бессмертной славы этим он не заработал. Только история о битве, где галатов напугал вид слонов царя, сохранилась в популярном виде у Лукиана.

Ночью перед битвой (так говорит Лукиан) царь увидел сон. Он узрел Александра Великого, который стоял рядом с ним, и затем Александр сам дал ему пароль на следующий день: «Будь здоров!» – обычная реплика при прощании[354]. По мере того как битва продолжалась, сердце у Антиоха упало. В войске галатов было сорок тысяч всадников и огромное множество колесниц (восемьдесят из них с серпами), и против всего этого у него был лишь небольшой отряд, собранный в спешке и в основном легко вооруженный. Однако тактик Теодот Родосский попросил царя не впадать в уныние. У Антиоха было шестнадцать слонов, и Теодот сказал ему поставить их в авангард битвы. Уловка сработала. Ибо когда слоны двинулись вперед, галатские кони обезумели от страха и рванули назад. Колесницы с серпами прорвали свои собственные ряды. Македонцы и греки ринулись в брешь и истребили великое множество галатов. Лишь немногим удалось спастись в холмах. Македонская армия собралась вокруг своего царя и провозгласила его победителем, криками назвав его Каллиником. Однако глаза Антиоха были полны горьких слез. «Какой стыд, люди, – начал он, – все то, что мы пережили в этот день. Нашим спасением мы обязаны шестнадцати неразумным тварям. Где бы мы были без них?» И царь повелел, чтобы на трофее не изображали ничего, кроме фигуры слона[355].

Действительно ли битва была столь великой, как она выглядит в этом эпическом рассказе, – еще вопрос. Но мы вполне можем поверить, что Антиох одержал существенную победу. Однако против такого врага, как галаты, одной победы вряд ли было достаточно, и, каков был успех Антиоха на других театрах войны, мы можем только гадать по репутации, которую он по себе оставил. Как бы то ни было, победы эти отнюдь не были полными. Галаты продолжали быть угрозой для обитателей побережья, и, согласно Ливию[356], не только малые общины, но и правительство Селевкидов в конце концов было вынуждено платить им дань.

ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА: АНТИГОН И ПТОЛЕМЕЙ

Едва ли можно составить связный рассказ о правлении Антиоха I после галльского вторжения из имеющихся у нас фрагментарных материалов, однако общие линии его политики все-таки можно различить. Как в Малой Азии, так и в соседних царствах вторжение галлов стало концом эпохи. Хаотическая борьба между пятью македонскими династиями завершилась. Два македонских царства с прочными границами теперь стали основными иностранными державами, с которыми приходилось иметь дело дому Селевка. После беспорядков, последовавших за гибелью македонского царя Птолемея Керавна, династии Антипатра и Лисимаха исчезают со сцены, в то время как Птолемей, сын Лисимаха, и Антипатр, внук старого Антипатра, на мгновение появляются среди недолговечных монархов[357]. Затем Антигон Гонат нанес удар из Центральной Греции и постепенно подчинил все враждебные элементы в Македонии – враждующие партии и орды галлов.

К 276 г. до н. э. он предстал перед миром как признанный царь македонской родины. Цель, которой тщетно добивался первый Антигон, достигнута его внуком. Дом Антипатра исчез, хотя, может быть, благодаря своей матери Филе Антигон мог претендовать, что представляет и его – как и те цари из династии Селевкидов, которые происходят от дочери Филы, Стратоники[358]. Дом Лисимаха также погиб. Предполагали, что Птолемей, сын Лисимаха, чья дочь была назначена верховной жрицей селевкидской царицы в Малой Азии примерно тридцать лет спустя, – тот самый человек, который в течение нескольких дней некогда был царем Македонии.

Отныне дом Антигона укоренился в Македонии, как и дом Птолемея – в Египте, а дом Селевка – в Азии. Этим трем державам было суждено теперь играть ведущую роль в странах Восточного Средиземноморья в течение всего III в. до н. э., пока все отношения не изменились в силу того, что эти державы были вовлечены во все расширяющуюся сферу влияния Рима.

Если эти государства группировались в два противостоящих друг другу лагеря, то оказывалось, что два из них должны были сойтись вместе против третьего. Соответственно, в течение всего этого периода мы находим близкое взаимопонимание между домами Селевка и Антигона против Птолемеев, с которыми один из них (если не оба сразу) постоянно воевали.

Они, как мы уже видели, были связаны личностью царицы Стратоники. Начало этого периода дружбы отмечено еще одним браком. Дочь, которую Стратоника, перед тем как ее передали Антиоху, родила Селевку, теперь вступила в брачный возраст. Ее назвали Филой в честь бабушки по материнской линии – дочери Антипатра. Вскоре после того, как ее дядя Антигон утвердился на македонском троне, ее отослали в Македонию, чтобы она стала его женой. На этой свадьбе, очевидно, блистала толпа прославленных философов и поэтов, которых созвал царь-стоик: в этом обществе особенно ярко блистал Арат из Сол[359].

Птолемей II Филадельф занимал сильную позицию, которую оба его брата-царя считали угрозой для себя. В Египте у него была территория, которую, как показал опыт, можно было оборонять от любой атаки и которая, благодаря своему природному богатству и положению на перекрестке мира, приносила ему огромный доход; при этом ее ограниченная площадь позволяла гораздо большую централизацию, обходившуюся куда дешевле, чем на широко раскинувшихся пределах Селевкидов. Однако если бы его власть была ограничена Египтом, то другие царские дворы могли бы счесть его безобидным. Враждебность у них вызывал его огромный флот. Как морская база на Восточном Средиземноморье Египет в условиях того времени не имел себе равных. Ему хватало одной гавани в Александрии, а остальной берег был защищен лагунами.

Лес, необходимый для строительства флота, египтянам приходилось добывать извне, однако и зависимый остров Кипр, и Южный Ливан, и побережья Малой Азии предоставляли Птолемею обширные запасы. Ни Селевкиды, ни Антигониды не могли спокойно смотреть на державу, которая создала морскую империю, распространила свое влияние по всем берегам и островам Леванта и вмешивалась в политику Греции и Ионии.

Сейчас уже невозможно проследить этапы приобретения домом Птолемеев его заморских владений. Начало этому положил уже первый Птолемей. Птолемей Сотер в конце концов снова присоединил Кипр около 294 г. до н. э. и привел кикладскую конфедерацию под свой протекторат[360]. Несомненно, что именно во время войны с Антиохом Птолемей II завоевал основное количество опорных пунктов по побережью Азии. Непосредственная причина войны между двумя царствами покрыта мраком. Отношения между ними во время восшествия на престол Антиоха были дружескими: их регулировал известный договор, составленный при Селевке. Судя по всему, нарушение status quo имело место именно со стороны Антиоха.

Одну из своих дочерей, получившую в честь своей бактрийской бабушки имя Апама, Антиох выдал за Мага, сводного брата Птолемея, который управлял в качестве царского наместника провинцией Киренаика[361]. Через некоторое время после вторжения галлов[362] Маг объявил себя независимым правителем и стал относиться к Египту враждебно. Вскоре Антиох отказался от нейтралитета и обратил свой меч против Птолемея, заключив союз со своим зятем[363].

Такова последовательность событий в очерке Павсания, но по поводу их действительной связи, всяких сопровождавших их закулисных махинаций, мы можем только догадываться. Мы не знаем, кому принадлежала инициатива разрыва с Египтом – Антиоху или Магу. В любом случае, для того чтобы пойти на разрыв с Птолемеем, у Антиоха должны были быть более эгоистические причины, чем сочувствие к мужу дочери, и вполне может быть так, что Апама приехала в Кирену, чтобы подстрекать к мятежу.

Начало вражды между Антиохом и Птолемеем засвидетельствовано вавилонскими надписями 38 г. эры Селевкидов (октябрь 274 – октябрь 273 до н. э.)[364]. Последствия этого сильно ощущались в стране за Тавром: на ее берега Птолемей мог в силу своего господства на море бросить свои армии или, во всяком случае, банды пиратов[365]. В этой войне ни один из противников не смог затронуть жизненно важные точки другого, и она тянулась и тянулась – с перерывами и местными стычками, покуда уже не стала казаться привычным состоянием дел.

Для дома Селевка это значило новое затруднение в проблеме областей за Тавром. Теперь вдобавок к мятежам в самой стране появился внешний враг, который давил извне. Именно с таким затруднением столкнулся дом Ахеменидов, когда его стали атаковать европейские греки. Это вынудило их надолго оставить берега, где жили азиатские греки, и дом Селевка теперь обнаружил, что его власть над побережьем становится все более непрочной и непостоянной. Конечно же, Птолемей мог использовать старый призыв к автономии эллинов против того, кто в данный момент господствовал в регионе.

Попытаться составить хронологию такой войны – множество местных конфликтов, укрепления, переходившие из рук в руки, партии в городах, переходившие то на одну, то на другую сторону, – было бы, наверное, трудно, даже если бы все факты были у нас на руках. При имеющихся обстоятельствах все, что мы можем сделать, – указать на следы правления Птолемеев вдоль побережья. Нашим главным повествовательным источником, к несчастью, здесь является придворный поэт, речи которого нельзя воспринимать слишком серьезно. Когда Феокрит говорит, что Птолемей

И повеленья свои памфилийцам, бойцам киликийским,

Он посылает, ликийцам, карийцам, отважным в сраженьях…[366] —

это вряд ли значит что-то большее, чем то, что гарнизоны Птолемеев были размещены в укрепленных местах вдоль южного берега – в таких местах, как Селинунт и Коракесий, – и что многие города Ликии и Карии вошли в союз Птолемеев.

Если начать с Востока, с Суровой Киликии – это был, как считали древние, конец горной цепи Тавра, – борьба между Селевкидами и Птолемеем оставила свои следы в названиях прибрежных городов. Близ реки Лам, после которой, как считалось, к западу и начиналась Суровая Киликия[367], мы слышим об Антиохии[368]. Затем есть Селевкия на Каликадне (современный Силифке), где между горами и морем еще было место для большого города – основанного, согласно местной легенде, самим Селевком Никатором[369]. Дальше идут города Птолемеев – Береника[370], названная в честь жены первого или третьего Птолемея, и Арсиноя[371], названная в честь Арсинои Филадельфы, сестры и жены Птолемея II, которая также была супругой Лисимаха, а может быть, и в честь сестры-жены Птолемея IV. Затем опять перед нами селевкидский город – Антиохия близ Крага[372].

Перейдя к Памфилии, мы опять с самого начала видим Птолемаиду[373], а затем снова на долине у устья Евримедонта встречается Селевкия[374].

В Ликии влияние Птолемеев, как кажется, особенно укоренилось. Патара, город-гавань Ксанфа, был расширен Птолемеем и превратился в еще одну Арсиною, хотя в этом случае, когда ее первый муж назвал в ее честь не что-нибудь, а сам Эфес, имени царицы пришлось соперничать со слишком знаменитым именем, и оно не закрепилось за этим городом[375]. Владение Патарой, возможно, предполагает власть над всей ликийской конфедерацией[376]. Иероним называет Карию среди владений Птолемея II[377]. Города более карийские в строгом смысле этого слова, лежавшие внутри страны, были, как мы увидим, под властью Антиоха, но мы можем доказать, что основными греческими городами на берегу и некоторыми на прилегающих к нему островах владели Птолемеи. Мы видим, что в Кавне была стоянка флота Птолемеев вскоре после брака Птолемея и его сестры Арсинои (до 274 до н. э.)[378]. Кос, вместе с алтарем на Триопийском мысе, религиозный центр Дорийского союза, пользовался особым вниманием Птолемея, как и подобало месту, где он родился[379]. В Галикарнасе о господстве Птолемеев говорят надписи[380].

Ионийские города Антиоху I, судя по всему, удалось в целом удержать. Самос был действительно приобретен Птолемеем за некоторое время до 274 г. до н. э.[381]: это дало египетским флотам важную гавань в Эгейском море; даже находившемуся на материке Милету, несмотря на все те милости, которыми осыпал его дом Селевка, пришлось уступить превосходящей силе египетского царя. Пришел тот день, когда подобострастный демос стал почитать в Бранхидах дом Птолемея[382]. В соседней Гераклее о восхождении дома Птолемеев также говорит надпись, которую относят к правлению Птолемея II[383]. Однако к северу от Латмийского залива мы уже не находим свидетельств власти Птолемеев до того времени, когда на трон Селевкидов взошел Антиох II. В одной надписи[384], которая должна быть создана позднее 269 г.[385], Ионийский союз обращается к селевкидскому двору[386].

То, что завоевания Птолемеев остановились на Латмийском заливе, несомненно, было обусловлено действиями царя из династии Антигонидов. В 272 г. до н. э. или вскоре после этого[387] Антигон вступил в войну, и его флоты оказались более чем равными армаде Птолемея. Его великая победа при Косе[388] создала баланс власти в Эгейском море, единственным властителем которого до этого был Птолемей. Такое разделение, естественно, ослабило давление сил Птолемеев в Малой Азии.

ПРАВЛЕНИЕ ПЕРВЫХ СЕЛЕВКИДОВ В МАЛОЙ АЗИИ

Теперь мы обратимся от анализа того, как на Малую Азию повлияли международные отношения селевкидского двора, к тому, что можно узнать о действиях селевкидского правительства внутри страны.

Возможно, тот факт, что скорее Малая Азия, а не Сирия или Восток представляются нам (до периода после Магнесии) основной сферой деятельности Селевкидов, связан не только с тем, что та часть истории Селевкидов, которая касалась греков, имела больше шансов быть записанной. Вполне можно считать, что именно эту часть своих владений селевкидские цари считали наиболее ценной. Никогда не было бы так неуместно называть эту династию «сирийской», как при ее первых царях. Мы даже не можем считать, что Антиохия на Оронте в то время в какой-то степени превосходила столицы Запада и Востока – Сарды и Селевкию в Вавилонии[389].

Сарды еще со времен Лидийского царства занимали позицию столицы страны к северу от Тавра. Они всегда были главной резиденцией власти, правившей внутренними районами страны – будь то персидской или македонской, – если только не считать, что при Антигоне их затмила фригийская столица, Келены. Во время правления Селевкидов к Сардам вернулось их прежнее достоинство. Именно здесь держали правительственные архивы[390]. Из варварского город превратился в эллинский[391].

В отсутствие царя правитель Лидии осуществлял общее управление всей областью за Тавром[392].

Что касается сатрапий, на которые это владение было разделено при Селевкидах, то полных данных об этом у нас нет. Согласно системе, которую Александр перенял от персов, их должно было быть шесть: Великая Фригия, Геллеспонтская Фригия, Лидия, Кария, Ликия и Каппадокия. Из них существование только двух при Селевкидах подтверждено документально – Геллеспонтской Фригии[393] и Лидии[394]. Есть также упоминание о еще одной сатрапии – судя по всему, о Великой Фригии[395].

Нет никаких причин предполагать, что Селевкиды, продолжая удерживать территорию Карии, Ликии и Каппадокии, изменили уже существовавшую систему[396].

В то время как официальным названием провинции оставалось «сатрапия», управитель в официальных документах носит греческий титул стратега[397]. В народном языке его продолжали называть сатрапом[398]. Он был посредником во всех отношениях между центральной властью и провинцией. Именно ему царь адресовал свои рескрипты, которые стратег, в свою очередь, передавал подчиненным ему чиновникам, занимавшимся их исполнением[399].

Мы очень мало знаем о чиновниках низшего ранга, которые, собственно, и составляли правительственную машину в Малой Азии при Селевкидах. В каждой сатрапии, судя по всему, был особый контролер финансов (ὁ ἐπὶ τῶν προσόδων)[400]. В недавно опубликованной надписи упоминается oikonomos: здесь его обязанность – передавать местному чиновнику приказ, полученный стратегом от царя; приказ касался отчуждения части царского домена[401]. В той же надписи этот местный чиновник именуется «ипархом». Это слово, конечно, в устной речи имело достаточно туманный смысл: оно обозначало любого, кто управлял, будучи подчиненным кому-то другому; его даже использовали как перевод персидского «сатрап»[402]. В официальном языке «ипарх» означал управителя одного из небольших районов – «ипархий», на которые была разделена сатрапия[403].

Вот практически все, что мы знаем о схеме управления. В каком же отношении состояли различные элементы, составлявшие население, к власти Селевкидов?

МЕСТНЫЕ ПРАВИТЕЛИ И АНТИОХ I

В первую очередь мы видим, что теперь север полуострова был окончательно оставлен. Местные династии, дома Митридата, Ариарата и Зипойта – они и галатские племена теперь безраздельно властвовали тем, что лежало к северу от центрального нагорья.

Из двух княжеств персидского происхождения вскоре более значимым показало себя княжество Митридата. В 281 или 280 г. до н. э.[404] Митридат уже именовал себя царем и чеканил золотые монеты – это был признак абсолютной независимости. Ариарат не осмелился ни на то ни на другое. Судя по всему, царство Митридата первым стало блистать своим эллинизмом: действительно, его отец и дед в IV в. до н. э. были пламенными филэллинами и получили почетное гражданство Афин[405]. Территория, которой он теперь управлял, граничила с греческими городами – такими как Трапезунд и Синопа, и Митридат был в дипломатических связях с Гераклеей.

С другой стороны, княжество Ариарата лежало на отшибе и казалось каким-то старомодным. Ариарат II продолжал чеканить монеты с арамейской легендой[406]. Его двор был местом, куда не заходили странствующие греческие интеллигенты, которых можно было найти при любом другом дворе[407]. По контрасту он, видимо, казался каким-то до странного тихим местом. По его семейным хроникам у нас создается впечатление первобытного уюта, покуда селевкидские царевны не явились, чтобы внести раздор в этот дом, принеся с собой дух более сложной и менее добродушной жизни. Единственное, что мы знаем о том, какую роль каппадокийский двор играл в истории на протяжении ста лет, – то, что он был местом, где беглые царевичи из династии Селевкидов могли лучше всего укрыться от мира.

Мы не знаем, действительно ли Антиох I принял политику близкой дружбы с этими двумя персидскими дворами, которая стала потом традицией дома Селевкидов, осознав невозможность сместить Митридата и Ариамна (который, видимо, наследовал своему отцу Ариарату II примерно в то же время, когда Антиох взошел на селевкидский трон)[408]. По скупым намекам мы можем предположить, что традиция восходит именно к его царствованию. Единственное, что мы определенно знаем по поводу истории Митридата I после восшествия на престол Антиоха, – это то, что какие-то галатские отряды, которых Митридат и его сын Ариобарзан приняли к себе на службу, изгнали войско Птолемеев, пытавшееся проникнуть внутрь страны, обратно к морю и захватили якоря египетских кораблей. Вне зависимости от того, есть ли у этого рассказа какая-то историческая основа, она показывает, что дом Митридата был союзником Селевкидов[409].

Что касается южного каппадокийского двора, то о тесных отношениях с домом Селевкидов может говорить то, что Ариамн начал чеканить греческую легенду на своих монетах вместо арамейской[410].

ИЗОБРАЖЕНИЯ ИМПЕРАТОРОВ СЕЛЕВКИДОВ НА МОНЕТАХ

1 – Селевк I Никатор (с пергамской монеты); 2 – Деметрий (Полиоркет); 3 – Антиох I Сотер; 4 – Филетер Пергамский; 5 – Митридат II из Понтийской Каппадокии; 6 – Аполлон на омфалосе – характерный тип реверса на тетрадрахмах Антиоха I, Антиоха II, Селевка III, Антиоха III и Селевка IV; встречается также на многих тетрадрахмах Антиоха IV; 7 – Антиох II Теос; 8 – Птолемей III Эвергет Египетский; 9 – Диодот Бактрийский; 10 – Селевк II Каллиник (в молодости); 11 – он же (с бородой); 12 – Селевк III Сотер (Керавн)

В холмах между Вифинией и долиной Амния вожди местных племен, возможно, уже начали утверждать свою независимость от всех своих великих соседей. Именно в этой стране Митридат впервые основал свою державу, но в течение века, который следовал за его утверждением в качестве монарха далее к востоку, Пафлагония, судя по всему, вернулась к тому же состоянию, что и при Персидской империи. В первой половине II в. до н. э. местный вождь Морзий правил в Гангре (сейчас Чангра / Чанкыры)[411].

Война между Антиохом и Никомедом Вифинским, судя по всему, так и не возобновилась после галльского вторжения. Это была последняя попытка македонского правителя покорить дом Дидалса. При Никомеде вифинское царство превращается из простого варварского княжества в государство, которое стало жить по эллинским обычаям. Зипойт уже основал город; при Никомеде трансформация Вифинии была завершена. Никомед, «палач своих братьев», обладал сердцем столь же жестоким, как и у любого варварского султана, но такое заскорузлое сердце никогда не мешало варвару – ни тогда, ни сейчас – принять внешние признаки и даже некоторые вкусы более высокой цивилизации. Монеты Никомеда – ибо теперь у вифинского княжества появляются свои монеты – показывают его как обычного греческого царя с гладко выбритым лицом (такова была мода после Александра) и с простой лентой-диадемой вокруг головы, демонстрирующей его царское достоинство. В великом эллинском центре – Олимпии – было его изображение из слоновой кости[412].

В 264 г. до н. э. Никомед основал город, увековечивший его имя. В конце северного из двух заливов на восточной стороне Пропонтиды стоял греческий город Астак. Его положение было важным: он находился на дороге между Босфором и внутренней Вифинией, точно так же, как Никея, город Антигона и Лисимаха, лежала на дороге между Босфором и Фригией. Астак был разрушен Лисимахом, возможно, в интересах Никеи. С тех пор его граждане остались бездомными. Теперь, близ пустующего места, но на противоположном берегу залива[413], пользуясь теми же выгодами местоположения, что и старый город, возникла новая Никомедия. Население старого города переселили в новый. С течением времени Никомедия стала одним из великих городов мира[414].

Но хотя военные действия между Никомедом и Антиохом, судя по всему, прекратились, война оставила после себя чувство отчуждения. Возможно, при вифинском дворе полагали, что дому Селевка нужно было лишь немного удачи, чтобы снова превратиться в злобного врага. Антиох, со своей стороны, мог страдать, чувствуя, что его бесчестие пока еще не смыто. В любом случае на момент своей кончины Никомед доверил своих маленьких детей покровительству не селевкидского монарха, а Антигона, Птолемея и соседних городов[415].

В Пергаме все это время, пока Антиох, сын Селевка, сражался с врагами в Малой Азии – и Птолемеями, и варварами, хитрый евнух Филетер оставался хозяином цитадели и сокровищницы. Судя по всему, он видел свой интерес в том, чтобы до конца соблюдать политику дружбы с домом Селевка. На первых монетах пергамской династии, которые были, возможно, отчеканены еще во время правления Филетера, фигурирует голова обожествленного Селевка[416]. И Антиох, со своей стороны, возможно, счел разумным приобрести приверженность Филетера, умерив свои требования[417]. Так что в течение всех двадцати лет своего правления Филетер мог спокойно консолидировать власть своего дома. В самом начале царствования Антиоха, когда Питана обязалась выплатить царю 380 талантов, Филетер предложил ссудить городу часть этой суммы и тем самым приобрел некоторое влияние в городе[418]. Опубликованная в 1902 г. надпись говорит о том, что он преподнес дары городу Кизик, чтобы возместить утраты, которые тот понес в какой-то войне (с антиселевкидской северной лигой?) и от опустошений галатов[419]. И его семейство, несомненно полагаясь на его авторитет, тем временем приобретало власть в стране. Эвмен, который был хозяином Амастриды около 280 г. до н. э., возможно, был его братом, и к тому времени, как Филетер стал восьмидесятилетним стариком, сын этого Эвмена, которого тоже звали Эвмен, стал династом в регионе, прилегавшем к Пергаму. Другой брат Филетера, Аттал, заключил брак, который должен был показать миру, какого положения достиг дом Филетера. Супругой его стала Антиохида, дочь Ахея, кузена селевкидского царя[420].

В 263–262 гг. до н. э. Филетер скончался в возрасте восьмидесяти лет[421] и Пергам перешел к его племяннику Эвмену, который теперь объединил его с княжеством, которым сам уже владел. За такой концентрацией власти в руках уже молодого правителя, а не старого евнуха последовал разрыв с домом Селевкидов. Видимо, было неизбежно, что селевкидский царь не мог позволить этой новой власти расти, не попробовав сначала помешать ей. Эвмен, как только начались враждебные действия, ударил сразу по столице Селевкидов. В окрестностях Сард произошло сражение, которым, видимо, Антиох командовал лично. Результатом стала решительная победа войск Пергама[422]. Это случилось лишь незадолго до кончины Антиоха I.

О том, как Антиох обращался со свободными племенами Тавра, о том, предпринимал ли дом Селевкидов какие-то действия в Ликии или Памфилии, мы ничего не знаем, кроме того, что можно предположить по названиям городов, указывающим, что некоторые из них были основаны Селевкидами[423].

ГРЕЧЕСКИЕ ГОРОДА И АНТИОХ I

Отношения между царем и греческими городами формально все еще оставались такими, какими они были со времен Александра. Теоретически они не составляли части его владений, но были рядом независимых государств, с которыми царь, правитель варварских внутренних областей страны, входил в альянс. Империя с такой точки зрения не являлась монархией: это была федерация, членами которой были царь и несколько свободных республик[424]. Для официального языка не было необходимости принимать во внимание тот факт, что один из членов «федерации» был несравненно более могущественным, чем остальные, и что одно его слово было законом. Однако, как и при Александре, территория царя отличалась от территории городов[425]. С жителей своих собственных земель, фригийских и лидийских крестьян (βασιλικοὶ λαοί), царь, как верховный собственник, взимал постоянную дань[426]. На территории греческих городов у него такого права не было. Границы между этими двумя сферами претерпевали постоянные изменения. Нет свидетельств того, чтобы царь приобретал или захватывал территорию, принадлежавшую городам[427]; вряд ли кому-то нужно было записывать такие дела. С другой стороны, в интересах новых владетелей было иметь недвусмысленные документы, указывающие на случаи, когда царь отчуждал какую-то часть своего домена. Следы таких документов сохранились. Отчуждение, как мы видим, происходило двумя путями. Иногда царь действовал как деловой человек, получая от продажи деньги. В самом начале своего правления Антиох I продал участок земли городу Питана за 380 талантов; эта сделка записана на камне, и записи о ней хранились в храмах Илиона, Эфеса и Делоса[428].

Еще один пример продажи засвидетельствован недавно опубликованной надписью[429]. Возможно, это был несколько отклоняющийся от нормы случай, поскольку покупателем в данном случае выступил не греческий город и не гражданин такого города, а сама сестра и супруга царя Антиоха II – Лаодика. Было ли обычным для селевкидских цариц покупать себе имущество деньгами, уплаченными в царскую сокровищницу, или же данная сделка состоялась в силу особых обстоятельств, когда царица Лаодика была разведена со своим супругом, мы не знаем. В этом случае продажа также была зафиксирована не только в правительственных архивах Сард, но и на стелах в храмах Илиона, Самофракии, Эфеса, Бранхид и в Сардах.

В других случаях цари отчуждали части своей территории, даруя их отдельным грекам. Такие дарения земли в вознаграждение за добрую службу были древним обычаем македонской монархии[430]. Орды авантюристов со всех концов греческого мира, которые стекались к селевкидскому двору, мечтали как раз о таких наградах среди богатых полей Азии. Но любой, кто обладал землей внутри царства селевкидского монарха, конечно, должен был платить дань, которую изначально платили земледельцы-варвары. Это било не только по карману, но и по гордости эллина. Итак, в случаях, когда мы можем изучить такие случаи отчуждения, территория полностью изымалась из владений царя. Новый владетель мог присоединить ее к области одного или другого города-союзника и владеть ею как гражданин или метек этого города, а не как подданный царя, и платить дань в царскую казну лишь опосредованно, в той степени, в которой он вносил вклад в то, что должен был предоставлять в качестве союзника данный город. Как Лаодика, так и Аристодикид из Асса – в двух известных нам случаях – получили большую свободу в выборе города, к которому нужно было отнести их собственность. Это не обязательно должен был быть город в непосредственном соседстве. Фактически известны случаи, когда города владели анклавами, которые находились совершенно отдельно от их основной территории и были окружены землями других государств[431].

До какой степени реальность отвечала той форме, в которой греческие города принимали ранг свободных государств, мы определить не можем. В любом случае мы видим, что многие города все еще располагали своими собственными военными и морскими силами. Две надписи из Эритр содержат упоминания о почестях, которые были предоставлены гражданам-стратегам за организацию войск города; из одной из них мы узнаем, что эти силы в какой-то степени, как и все армии того времени, состояли из наемников[432]. Надпись из Приен, судя по всему, говорит о наемниках, которых народ содержал в цитадели[433]. У Смирны в середине III в. до н. э. были войска, которые она могла разместить в соседних городах[434]. Александрия Троада в 216 г. до н. э. могла бросить армию из 4000 человек против галатской орды[435]. Примерно в то же самое время у Калимны был флот[436].

Имея возможность начинать войну самим, города в некоторой степени продолжали независимую политику. В тревожные времена, непосредственно предшествующие завоеванию Малой Азии Селевком, мы слышим о небольшой войне между Магнесией на Меандре и Приеной[437]. Возможно, существовали различные степени свободы, в зависимости отчасти от географического положения, отчасти – от обстоятельств момента: между полной свободой великих государств, таких как Гераклея или Родос, и подчиненностью царской резиденции, такой как Эфес при Антиохе II.

В тех случаях, когда царь был достаточно силен, чтобы (если он этого хотел) потребовать дани, поставить гарнизон, вмешаться в городские законы, город жил с досадным чувством, что ему просто позволяют владеть тем, что ему дороже всего. Надписи, в которых говорится о благодеяниях царей, ничего не говорят о случаях, когда они использовали свою власть, чтобы урезать свободу. Однако то, как пространно они говорят об умеренности монарха, само по себе много значит. Приена, как гласит предание, была некоторое время «порабощена» Антиохом I и снова освобождена благодаря влиянию своего гражданина – танцора Сострата[438]. Возможно, уже само требование дани (φόρος), которая при Александре была, как мы уже заметили, исключительным наказанием, стало обычным, как это, видимо, было во время Антиоха III[439], или же, может быть, название «дани» стали откровенно прилагать ко всем вынужденным «благодеянием». Для того чтобы требовать таких контрибуций, у селевкидских царей был благовидный предлог – опасность со стороны галатов. Действительно, казалось вполне справедливым, чтобы города вносили свой вклад в дело, которое было и их делом, как и делом царя; однако этим предлогом могли пользоваться и неумеренно. Было это так или нет, города воспринимали такие требования как тяжкий груз.

Однако, судя по надписям, Антиох I и Антиох II были вполне готовы соответствовать пожеланиям греков. В несколько двусмысленных выражениях посланцев Ионийского союза к Антиоху I наставляли, чтобы они побуждали царя «проявить самую пристальную заботу об ионийских городах, дабы отныне, имея свободное и народное управление, они могли наконец с уверенностью пользоваться теми учреждениями, что завещали им их отцы; и далее, послы должны изложить царю, что, поступив так, он дарует городам великие благодеяния и тем самым поступит по примеру своих предков»[440]. Не кажется, чтобы от самого царя ожидали какой-то опасности для законов и свобод городов; скорее, видимо, Селевкидов просили защитить их от внешних врагов. Можно подумать, что причиной появления декрета был какой-то уход сил Птолемеев или поражение галатов, а то и подавление какого-то местного тирана. В случае с одним ионийским городом, Эритрами, надпись сообщает нам, что его свободу уважал Антиох I, как и Александр, Антигон и Селевк; Антиох даже отменил налог на галатскую войну[441].

Были два способа, с помощью которых города могли оказывать влияние на царей. Во-первых, существовал прямой метод – дипломатические переговоры. Между многими городами и царским двором постоянно курсировали посланцы. Царским посольствам во всех городах предоставлялось преимущество перед другими (за исключением священных посольств)[442]. Цари со своей стороны, видимо, постоянно принимали посольства от городов. Стоимость этого обмена была довольно серьезной статьей в городском бюджете. Послы не могли отправиться ко двору с пустыми руками. Например, посольство, посланное Эритрами Антиоху I, должно было презентовать ему корону, скорее всего, золотую, и золотые подарки (εἰς τὰξένια)[443]. Траты на такие посольства были соизмеримы с расходами на театры, храмы и значительные общественные работы[444]. Другим, возможно более эффективным, средством обеспечить достижение своих целей для городов было приобрести покровительство какой-нибудь влиятельной персоны при дворе. Несомненно, такое покровительство в каких-то обстоятельствах можно было купить, и подарки друзьям царя, наверное, ложились таким же тяжким бременем на ресурсы города, как и подарки самому царю[445]. Однако иногда услуги такого адвоката не стоили ни гроша. Гражданский патриотизм был искренней добродетелью среди греков, и те, кто имел влияние на царя, несомненно, считали, что в первую очередь должны пользоваться им на благо своего родного города. Мы уже упоминали танцора Сострата. Демодам, исследователь далекого Востока, служивший Селевку и Антиоху I, не преставал вести себя как гражданин Милета[446].

К царю обращались прежде всего как к арбитру в спорах между городами или партиями. Мы видим, что селевкидский царь вмешивался во внутренние раздоры в Баргилии[447] и, может быть, в местный спор между Самосом и Приеной[448]. Конечно, не было абсолютно необходимо, чтобы царь, в чьей империи находились враждующие города, был выбран в качестве арбитра: это мог быть и какой-то нейтральный город[449]. Обычно, видимо, царь, когда к нему обращались, не сам решал споры, но называл какую-то нейтральную сторону – дружественный город – в качестве арбитра[450].

Однако отношения династии с азиатским эллинизмом не исчерпываются отношениями между первыми Селевкидами и старыми греческими городами. Ибо эллинизм распространялся далеко за пределы своей первоначальной сферы. Именно при этих греческих царях – возможно, именно в этом была их величайшая слава, хотя историков больше интересовали их сражения, пороки и любовные дела – именно при них продолжался процесс, посредством которого эллинизм продвинулся далеко вглубь страны. Города с греческими именами, где говорили и жили по-гречески, вставали один за другим там, где раньше лишь презренные фригийские или каппадокийские городишки жались к храмам и базарам.

Антиоха I один хорошо известный историк охарактеризовал как «великого строителя городов, который почти забыт в наших преданиях»[451]. Полную перспективу этой работы мы никогда не сможем представить – лишь в общих чертах. Время от времени археология будет заполнять новыми деталями пробелы в мощном плане, следуя которому наследники Александра, греки и римляне, умножали центры эллинизма в стране. Часть этой трудности в том, что, даже если мы убедились в существовании в определенном месте греческой или македонской колонии, во многих случаях остается неясным, кто именно разместил здесь эту колонию и когда[452].

Надежной приметой основания (или возобновления) города Селевкидами служат названия некоторых городов: Селевкия, Антиохия, Лаодикея и т. д. Названные так города находятся в основном вдоль двух основных линий коммуникации между Сирией и Эгейским морем: по водному пути вдоль берега – где, как мы видели, селевкидские поселения конкурируют с птолемеевскими – и на большой дороге, которая шла от Киликийских Ворот на запад между внутренней степью и писидийскими холмами в Лидию и Ионию.

Селевкидские города на этой дороге размещены – как, несомненно, были и местные поселения до них – на перекрестках, там, где с обеих сторон в дорогу вливались торговые пути.

Во-первых, если идти с востока, мы видим Лаодикею, которую называли Сожженной (Κατακεκαυμένη), там, где дорога идет из Каппадокии, царства Ариарата и с Верхнего Евфрата. Потом, обогнув северный конец горного хребта, Парорейю (теперь – Султан-Даг), дорога шла к фригийской столице, Апамее. Ее предшественником был фригийский город Келены – мощный горный город старого типа: именно на его рынке река Марсий вытекала из священной пещеры, чтобы влиться в Меандр, реку, исток которой находился в соседнем горном озере. Сюда сходились пути со всех сторон, из Северной Фригии и из Писидии; это был центр внутренней части страны. Здесь находился центр правительства Антигона, когда он надеялся править Азией. Возможно, он уже начал строить новый греко-македонский город ниже, у подножия холмов: этот город с того времени, как Селевк завоевал Малую Азию, именовался Апамеей в часть иранской царицы. Из Апамеи большая горная дорога вела в долину Лика. Там, где эта долина открывается перед слиянием Лика и Меандра, на тех тучных равнинах, что питали бесчисленные стада и давали самую лучшую шерсть для греческого рынка[453], две главные дороги расходились. Одна шла на северо-запад, в долину Герма и к царскому городу Сарды, правительственному центру Малой Азии; другая вела караваны купцов вниз, по долине Меандра к коммерческому центру – Эфесу.

Над долинами Лика, там, где эти дороги расходились, мы находим третий великий город Селевкидов, Лаодикею, богатый и прираставший товарами от проходившей через него торговли и обмена шерстью[454]; с одной стороны, по Меандру из него вел путь к Эгейскому морю, с другой – через «сирийские» ворота долгая дорога шла дальше на Восток. На дороге между Лаодикеей и Сардами не было найдено надежных следов селевкидских поселений, хотя таковые и могли там быть. Торговля на другом пути в Эфес, несомненно, была гораздо более активной, и здесь селевкидские города следовали один за другим через краткие промежутки. Первой шла Антиохия, Антиохия на Меандре – место, которое дало свое название сорту сушеных фиг[455]. Затем на расстоянии дня пути находилась Ниса, которая на какое-то время также была переименована в Антиохию, и еще через день пути можно было добраться до Тралл, которым было дано то же самое, не слишком оригинальное, имя, а также еще одно – Селевкия. Из Тралл до Эфеса оставалось лишь 35 миль по этой дороге[456].

Таковы были города с селевкидскими именами вдоль основного торгового пути между ионийским берегом и более далеким Востоком. Остается перечислить те, что господствовали над боковыми путями.

Основная дорога, как мы уже видели, поворачивала на север от Парорейи (через Филомелий, Холми, Хелидонию и Метрополис)[457]: на южной стороне гор располагалась еще одна Антиохия, от которой боковая дорога шла до основной дороги у Апамеи[458].

Мы не знаем, была ли в то время, когда здесь была основана Антиохия, какая-то альтернативная дорога до главного пути к югу от Султан-Дага, оставлявшая основную дорогу у Икония и соединявшаяся с ней в Апамее, или же Антиохия была скорее конечным пунктом дороги, шедшей из Апамеи, форпоста селевкидской власти, выдвинутого к писидийским холмам. Антиохия в Писидии была одним из тех городов, которые наследовали древнему религиозному центру фригийцев – в этом случае святилищу бога Луны, обладавшему крупной собственностью: землями и рабами. Новые колонисты, размещенные здесь, возможно, каким-нибудь селевкидским царем, чтобы образовать ядро греческого города, были переселены из Магнесии на Меандре[459]. Еще одна дорога входила в Апамею из Селевкии, прозванной Железной (Σελεύκεια σιδηρᾶ), которая была построена на западной стороне озера Эгирдир (ее название все еще сохраняется в форме «Селеф»). Возможно, она должна была господствовать над Сагалассом и писидийскими городами дальше на юг[460]. Еще западнее мы находим город, о времени основания которого говорит его название – Темисоний (современный Караюк-Базар): это было в царствование Антиоха II. Сюда можно было попасть по скалистому перевалу из Лаодикеи на Лике; город смотрел через долину Инда на горное государство Кибира. О существовании гарнизона охраны или «полицейского участка» (φυλακῖται) и поселений военных колонистов (возможно, селевкидских) ниже в долине по дороге в Кибиру, в Эризе (близ Дере-Кеви), говорит надпись[461].

Идя дальше на запад, мы видим дорогу, связывавшую Траллы-Антиохию на главной дороге с гаванями Южной Карии: Фиском и Кавном. Важность дороги через Карию была в том, что она связывала эти гавани с таким великим торговым государством, как Родос, который действительно владел ими, как подчиненными территориями. Дорога проходила через древние центры карийского племени – через Алабанду и мимо храма Зевса Хрисаорея, религиозного центра карийского народа, где собирался федеральный парламент, состоявший из делегатов из различных групп деревень[462].

В обоих местах селевкидское правительство основало новые поселения. Алабанда на некоторое время стала Антиохией[463]. Около храма Зевса Хрисаорея возник новый македонский город, Стратоникея, несомненно основанный Антиохом I в честь его жены. Македонские поселенцы принимали участие в национальных собраниях и культах в соседних храмах[464].

Чтобы найти другие колонии, которые определенно являются селевкидскими, мы должны пойти на север, к дорогам, связывающим столицу, Сарды, с Троадой, – большой дороге между Сардами и Европой – и с Пропонтидой[465]. Те, кто путешествовал в обоих направлениях, должны были ехать вместе до места примерно в десяти милях от горного хребта, отделяющего воды Герма от вод Каика. Затем дорога разветвлялась: один путь вел в долину Каика и шел по ней к Пергаму, другой – пересекал долину выше и входил в холмы, к Кизику. Именно в этом месте колония македонцев захватила местный город Тиатира[466]. Эти македонцы утверждали, что основателем колонии является великий Селевк, однако историю, которую они рассказывали о происхождении города, опровергает современная этимология, и настоящим основателем мог быть Антиох I[467].

Дорога из Тиатиры вниз, по долине Каика, была основным путем между Сардами и Пергамом; она продолжалась за Пергамом на прибрежной дороге Троады. Здесь мы не находим ни Антиохий, не Селевкий. В этом регионе более ранние селевкидские цари могли терпеть авторитет правителей Пергама. Уже в правление Антиоха I возникли Филетерия под Идой и Атталия[468].

Разрыв между дворами Сард и Пергама должен был разорвать сообщение между селевкидским правительством и Геллеспонтом по естественной дороге, шедшей вдоль Каика. При таких обстоятельствах дорога, которая шла на север из Тиатиры в область современного Балыкесира[469], откуда, идя на запад, можно было попасть в Троаду, видимо, стала очень важной. Именно на этой дороге, там, где она пересекает долину Каика, мы видим Стратоникею[470]. Остается лишь заметить, что в самой Троаде город Кеберны, как доказывают его монеты, также называл себя Антиохией. Видимо, он приобрел независимое существование после того, как Антигон перевел его население в Илион, возможно благодаря благорасположению селевкидского царя[471].

Новые города греческих царей в основном отличались от старых местных городов тем, что находились на низменных участках. Старые города были скорее цитаделями, а не жилыми поселениями, крепостями, приютившимися на краю скалы, куда крестьяне с соседних полей могли бежать от ужасов войны. Соображения торгового удобства и более легкой жизни вынудили людей делать новые города скорее доступными, чем недоступными. Новые города, казалось, спустились с высот, чтобы соприкоснуться с равнинами. Все еще было необычным строить города на совсем открытом месте, хотя в такой окончательно замиренной стране, как Лидия, это можно было сделать. Тиатира лежала на плоском месте, у болот Лика[472].

Однако излюбленным местоположением было у подножия какого-нибудь холма – наполовину на долине, наполовину на склоне: своего рода компромисс между удобством и безопасностью. Прежде всего так было с колониями по большой восточной дороге, Лаодикеей Сожженной, расположенной на голом «уголке в форме театра на внешней окраине гор»[473], Апамеей под старыми Келенами, расположенной у подножия холма, где на долину вытекает Марсий, Лаодикеей на Лике на склонах, которые поднимаются от реки к горе Салбак.

КОНЕЦ АНТИОХА I

Между июлем 262 и июлем 261 г. до н. э. Антиох Сотер скончался после того, как в течение девятнадцати лет боролся с задачей, оставленной ему Селевком. Ему было шестьдесят четыре года[474].

Мы знаем, что у него было шестеро детей: два сына Стратоники, Селевк и Антиох; две дочери Стратоники, Апама (которая вышла за Мага из Кирены) и Стратоника, которая на момент кончины отца еще была не замужем, и, наконец, известно, что были еще сын и дочь Антиоха от какой-то другой (возможно, более ранней) жены – Александр и Лаодика. Этой дочери было суждено сыграть важную роль в Малой Азии: она стала супругой своего единокровного брата Антиоха[475].

Уже в правление Антиоха I в селевкидском доме зародилось зло, и именно им, не меньше, чем другими привходящими обстоятельствами, было вызвано его падение: дом разделился сам в себе. Старший сын Антиоха I, носивший имя своего деда, Селевк, был назначен наследником. С ранних лет правления Антиоха до какого-то момента между 269 и 265 гг. до н. э. он был соправителем своего отца[476], и, возможно, ему дали в управление Вавилонию и Иран[477]. Потом между отцом и сыном возникли какие-то черные подозрения. Антиох приказал казнить царевича – и это было исполнено[478]. Его младший брат Антиох занял его место и стал соправителем[479].

Едва ли возможно на основании имеющихся у нас скудных материалов прийти к какому-то представлению о личности первого Антиоха, нащупать реального человека, труды которого мы попытались проследить. Он, видимо, был типичным представителем своей династии, неутомимым тружеником, старавшимся удержать единой непокорную империю, метавшимся с одного ее конца на другой и непрерывно сражавшимся. Не был он и просто наблюдателем в сражениях, которые велись под его командованием. При Ипсе, когда ему было всего двадцать пять, он командовал тем крылом, на которое напал Деметрий Полиоркет; и даже уже будучи царем, принимал на себя опасность, как и те македонские и иранские вожди, потомком которых он был. Обнаруженный в Илионе камень содержит декрет этого города, дарующий почести лекарю Метродору из Амфиполиса, поскольку он успешно вылечил царя Антиоха от раны в шею, полученной в сражении[480]. Ему также нужно отдать должное в том, что он сознавал пределы своей власти: он честно признавал факты, например прекратив бесполезную вражду с персидскими династиями, которые выкроили для себя провинции в его царстве, и вместо этого протянув им руку дружбы. На монетах мы видим дружелюбное лицо практичного человека, совсем не идеального; в нем есть какая-то сухая проницательность, глаза чуть прищурены, губы поджаты. Сплетники, которые охотно подхватывали любой намек на незаконные шашни, не обошли стороной слабую, чувственную сторону Антиоха: подробно рассказывали о его безумной страсти к мачехе и о влиянии, которое оказывал на него его флейтист Сострат[481]. Однако мало было царей, о которых не ходило подобных слухов.

Глава 9

Антиох II (Теос)

Итак, в 262 г. до н. э. наследство Селевкидов получил Антиох II – в то время молодой человек лет двадцати четырех[482].

В нем, внуке Деметрия Полиоркета, чувственное начало проявлялось больше, чем в его отце. По крайней мере, сплетники нашли в нем более богатую тему для разговоров. Антиох II был безнадежным пьяницей; он долго спал в похмелье – только чтобы снова начать все вечером. Те, кого допускали к нему по официальным делам, редко находили его в трезвом виде. Отвратительные люди оказывали на него самое низкое влияние, как, например, киприот Арист и его брат Фемисон[483]. Фемисон принял имя и атрибуты Геракла и стал предметом постоянного культа. Когда его заносили в списки на общественных играх, его объявляли как Фемисона македонца, Геракла, царя Антиоха. Когда какой-либо высокопоставленный человек приносил жертву на его алтаре, он удостаивал его личным появлением, возлежа на ложе, покрытый львиной шкурой, со скифским луком и палицей[484]. Еще два человека занимали высокое место при дворе Антиоха – шут Геродот и танцор Архелай[485]. Лицо Антиоха на его монетах с полным, выдающимся подбородком и грубой челюстью говорит о чувственных элементах в его характере[486]; однако мы правильно сделаем, если будем с осторожностью относиться к сплетням или в любом случае будем помнить, что об Антиохе II, может быть, говорили и что-то другое. Какое представление было бы у нас о Филиппе Македонском или Юлии Цезаре, если бы всем, что мы знали о них, были бы подобные досужие сплетни?

В Малой Азии правление второго Антиоха, судя по всему, до момента мира с Египтом было просто продолжением правления Антиоха I. Селевкидскому двору нужно было разобраться с рядом проблем: внутренние проблемы представляли малые княжества – Каппадокия, Вифиния, Пергам, горные племена Тавра и галаты, греческие города, а внешние – отношения селевкидского двора с Птолемеем и Антигоном. Невозможно заметить какого-либо изменения в политике, связанного с новым царствованием, за исключением того, что конфликт с Эвменом Пергамским, видимо, прекратился и было достигнуто соглашение, позволявшее правителю Пергама владеть своим расширившимся царством в качестве подчиненного или союзника Антиоха. С двумя династиями в Каппадокии отношения селевкидского двора продолжали оставаться дружественными. Дом Ариарата фактически был признан самым впечатляющим образом – отныне он был связан с домом Селевка брачными узами. Греческий царь признал в князе варваров брата. Именно в течение первых четырех или пяти лет правления Антиоха II[487] Ариамна начали называть царем[488]. И примерно в то же самое время его сын Ариарат, которого он сделал своим соправителем, женился на дочери Антиоха II Стратонике[489]. Один пассаж у Страбона, судя по всему, говорит о том, что область Катаония была уступлена Антиохом новому каппадокийскому царству в качестве приданого своей дочери[490]. В случае с династией Понтийской Каппадокии следует отметить, что после ее основателя Митридата, которому наследовал его сын Ариобарзан в 266 г. до н. э.[491], цари перестают чеканить золотую монету – это указание на то, что они хотели приобрести дружбу дома Селевкидов, признав формально его сюзеренитет.

Об отношениях Антиоха с Вифинией мы ничего не знаем. Примерно в 250 г. до н. э. Никомед умер, и новые семейные раздоры раскололи царский дом. Он оставил супругу Этазету и несколько маленьких детей, но, кроме них, от прежней жены, фригийки Дитизелы, у него был взрослый сын по имени Зиаэл[492]. При правлении Этазеты Зиаэл был отстранен; он даже посчитал, что двор отца для него отныне небезопасен, и покинул страну. Никомед оставил свое царство детям Этазеты, в своем завещании поместив их под защиту Птолемея и Антигона, Византия, Гераклеи и Киуса. Однако теперь Зиаэл, который все это время жил у армянского царя, внезапно снова явился в Вифинию во главе отряда галатов-толистоагиев. Немедленно в стране начала бушевать гражданская война. Приверженцев Этазеты поддерживали войска из государств, под защитой которых находились ее дети. Однако Зиаэлу удалось завоевать сначала часть, а потом и все царство отца. Гераклея, которая принимала активное участие в противостоянии ему, была разорена галатами. Мы слышим о сыне Никомеда по имени Зипойт[493], который обитал в качестве изгнанника в Македонии; несомненно, это был один из сыновей Этазеты, который бежал к своему опекуну, царю Антигону[494].

Отношения Селевкидов с двумя другими македонскими царствами продолжали оставаться при Антиохе II теми же, как и при Антиохе I, – дружба с домом Антигона и состояние войны с Птолемеем. Из-за еще одного брака отношения между династиями Антигона и Селевка стали еще сложнее. Деметрий, сын Антигона Гоната и Филы, в свою очередь, тоже нашел себе невесту при селевкидском дворе: это была Стратоника, дочь старшей Стратоники и Антиоха I, царевна, которая – такими сложными теперь стали родственные связи – была одновременно сводной сестрой и племянницей его матери и племянницей его отца[495].

Война с Птолемеем застряла на мертвой точке (по крайней мере в Малой Азии), война, в которой прибрежные греческие государства и соседние острова были и театром, и наградой за победу. Военное счастье продолжало колебаться, и какого-либо прогресса в войне заметно не было. В последние годы правления Антиоха I или в первые годы царствования его сына[496] Эфес, торговый центр Малой Азии, перешел из рук Селевкидов в руки Птолемеев. Сам сын царя Птолемея, которого тоже звали Птолемей, командовал удерживавшим его гарнизоном – как мы понимаем, гарнизон этот состоял преимущественно из полудиких жителей Фракии[497]. Однако за этим существенным приобретением для Птолемеев быстро последовали такие же существенные потери. Милет, где, как мы уже видели, было почтительно посвящено изображение сестры Птолемея, примерно в это время попал под власть тирана по имени Тимарх. Предполагали, что этот человек был этолийским кондотьером, который когда-то высадился на берегу Малой Азии и победил какого-то командующего царя Птолемея[498]. Такое весьма возможно, и если это было так, то Тимарх должен был захватить Милет силой. В любом случае тиран Тимарх не считал, что подчиняется Птолемеям или Селевкидам. Вполне возможно, что в тот момент соперничество между двумя домами позволяло князькам поддерживать между тем свою независимость. В Эфесе юный Птолемей отказался подчиняться отцу и стал действовать в собственных интересах. Он и тиран Милета объединились[499]. Однако они не рассчитали сил, с которыми им приходилось иметь дело. Милет был снова захвачен Антиохом II, и теперь поток лести демоса обратился на дом Селевкидов. Прозвище Бог, которым потом был награжден Антиох, как говорили, впервые прозвучало в Милете[500].

Правление молодого Птолемея[501] в Эфесе также внезапно закончилось. Его фракийские воины, понимая слабость его позиции, устроили мятеж. Птолемей бежал со своей любовницей Ириной в великий храм Артемиды. Фракийцы, которых святость храма не смутила, последовали за ним туда и там убили его. Ирина держалась одной рукой за дверной молоток, чтобы вымолить защиту богини и для себя, а другой, забрызганной кровью ее любовника, сжимала священные реликвии, – и ее тоже убили[502]. Эфес снова перешел в руки Селевкидов[503]. Есть две отдельные заметки, которые наше незнание о делах того времени не позволяет нам связать друг с другом или с событиями той эпохи, но они, видимо, показывают, что в какой-то момент при Антиохе II деятельность дома Селевкидов распространялась и на Европу. Одна из них – утверждение, выписанное из Мемнона[504], что в какой-то момент чуть не разразилась война между Антиохом и Византием. Северная лига, которая, как мы видели, сражалась с Антиохом I, видимо, все еще существовала, так как тогда Гераклия послала контингент из сорока трирем в Византий, и война «не дошла ни до чего большего, кроме угроз»[505].

Другая заметка[506] показывает, что селевкидский царь лично ступил на землю Европы. Он осаждал или захватил[507] фракийский город Кипселы. Многие старые фракийские аристократы встали на его сторону. Возможно, Антиох поддерживал местных жителей против пришедших в страну галатов, которые основали в тех местах отдельное царство. В любом случае он по-царски принял фракийских князей, которые присоединились к нему[508]. Когда фракийцы из Кипсел увидели, что их соплеменники сопровождают греческого царя, сверкая украшениями из золота и серебряными доспехами, они объявили, что готовы не только подчиниться, но и сражаться под его знаменами. (Против кого? Византия? Галлов из Тилиса? Войск Птолемея?)

У нас нет никаких подробностей по поводу того, как Антиох II обходился с греческими городами, если не считать освобождения Милета. В этом городе еще и сто лет спустя продолжал жить в воображении граждан день, когда Гиппомах, сын Афинея, эритреец, пользовавшийся благосклонным отношением царя при селевкидском дворе, явился, облеченный авторитетом царя, дабы восстановить свободу и демократию[509]. Когда Рим пришел, чтобы править Азией, ионийские греки все еще величали Антиоха II Богом и обращались к декретам, которыми он даровал им конституцию, как будто бы своей свободой они действительно были обязаны ему[510]. Тем не менее именно при Антиохе II мы видим, что самый процветающий и блистательный из ионийских городов – Эфес, после того как он был отобран у Птолемея, попал под непосредственный контроль царя. Высказывалось предположение[511], что после развода Лаодика держала в Эфесе свой, отдельный двор. В любом случае на момент кончины Антиоха, видимо, существовал царский чиновник, о котором говорят, что он был «поставлен над Эфесом»[512].

Именно к царствованию Антиоха II принадлежит важная надпись, найденная восемнадцать лет назад (1884) в Дурдуркаре (близ древней Эризы)[513]. Это единственный имеющийся у нас документ, который говорит нам что-либо о почитании монарха, установленном в царстве Селевкидов. Города, как мы уже видели, предложили божественные почести Александру и его наследникам в первом поколении. И примеры таких гражданских культов встречаются в наш период. До 277 г. до н. э. существовал жрец Антиоха I в Илионе[514]; Ионийский союз присоединил почитание Антиоха I, его сына и соправителя Антиоха и Стратоники к почитанию «бога Александра»[515], а в Эритрах были устроены игры в честь Антиоха I после его кончины: здесь он почитался под своим божественным именем Сотер, Спаситель[516]. В Смирне Стратонику почитали как Афродиту Стратоникиду, а ее сын Антиох II со временем присоединился к ней[517]; Милет, как мы уже видели, приветствовал Антиоха II как Бога. Но все эти культы были установлены городами: их не организовывало имперское правительство. Нет упоминаний об имперском культе царя и царицы, если не считать надписи в Дурдуркаре, и поэтому часто предполагалось, что это была инновация, введенная Антиохом II. Однако того случайного факта, что единственный наш документ относится к его царствованию, недостаточно, чтобы высказать такое предположение. Может быть, так оно и было; с другой стороны, подобный культ вполне мог существовать уже в правление первого Селевка. Документ, о котором мы говорим, является рескриптом Антиоха II Анаксимброту, предположительно – сатрапу Фригии, переадресованным Анаксимбротом вместе с сопроводительным письмом начальнику округа Диониту. В рескрипте царя сказано, что почитание его уже установлено в нескольких сатрапиях его царства, что в каждой сатрапии имеется верховный жрец, по имени которого датируются юридические документы и чье пребывание в должности, таким образом, предположительно является годовым. Царь теперь решил установить подобное же почитание царицы Лаодики; для этого в каждой сатрапии должна была быть верховная жрица. Для сатрапии Анаксимброта была назначена верховная жрица Береника, дочь Птолемея, сына Лисимаха; может быть, ее дедом был великий Лисимах.

В последние годы правления Антиоха II мы видим, что в отношении держав внезапно произошел полный переворот. Унылая война между Селевкидами и Птолемеями, которую, кажется, все уже принимали как должное, закончилась. Она не только закончилась: за ней последовал близкий союз. В доме Птолемеев не все было ладно. Во многих случаях его успехи пошли на спад. Мы уже видели, что случилось в Эфесе и Милете. Другое разочарование затронуло Птолемеев сильнее. Мятежный наместник Кирены, Маг, единоутробный брат Птолемея, который был союзником Антиоха I, заключил соглашение с египетским царем около 258 г. до н. э. Его дочь от Апамы, Береника, была помолвлена с молодым Птолемеем, наследником египетского трона, – при таком соглашении царства Египта и Кирены должны были снова объединиться в одно. К несчастью для Птолемея, Маг, заключив это соглашение, практически сразу умер, и царица-мать Апама, которая, таким образом, пришла к власти, немедленно отказалась от договора и нашла своей дочери мужа при настроенном против Птолемеев македонском дворе. Деметрий Прекрасный, брат царя Антигона, пришел к власти в Кирене. Селевкидской царице-матери по-прежнему принадлежала верховная власть, ибо Деметрий, хотя формально и был мужем Береники, вступил в связь с самой Апамой. Кирена продолжала оставаться занозой в боку Египта[518].

Предполагается, что Птолемей выступил с инициативой, предложив мир Антиоху. Судя по всему, он сделал это предложение привлекательным для Селевкидов. Птолемей предложил руку своей дочери, другой Береники, Антиоху, который со своей стороны должен был из-за этого разойтись с прежней своей царицей, Лаодикой. Рука Береники должна была принести с собой и более существенные выгоды: в народе царевну стали называть Фернофорой, приносящей приданое[519]. Каковы были эти выгоды – мы можем лишь предполагать. Вполне возможно, что речь шла о каких-то территориальных уступках. Сравнив приведенный у Феокрита список стран, находившихся под властью Птолемеев, с теми, которые перечислил Птолемей III (в своей надписи в Адулах), которые он унаследовал от своего отца, можно заметить, что Киликия и Памфилия, присутствующие в первом списке, отсутствуют во втором. Поэтому вполне возможно, что согласно этому договору Птолемеи отказались от притязаний на данный регион; возможно, им уже пришлось вывести оттуда войска.

При селевкидском дворе произошли незамедлительные изменения. Лаодика исчезла. У ее сыновей, Селевка и Антиоха, появился соперник – ребенок, которого родила Антиоху Береника. Возможно, теперь резиденция двора стала более постоянной и располагалась в Сирийской Антиохии, ближе к царству Птолемеев, вместо Малой Азии, где сильны были позиции Лаодики. Дружеские услуги между династиями в любом случае стали теперь обычным делом. Врач Клеомброт с Кеоса, которого, возможно, послали из медицинской школы в Александрии, был награжден Птолемеем сотней талантов, поскольку он успешно вылечил Антиоха[520]. Бочки с нильской водой систематически доставлялись Беренике в ее новую резиденцию[521]: было отмечено[522], что нильская вода славилась тем, что способствовала плодовитости[523].

Все, казалось, шло гладко. Но брошенная царица не была женщиной, которая могла бы спокойно сидеть и терпеть унижение. Она яростно старалась вернуть себе прежнее положение, и наконец ей это удалось, ибо, если политика привязывала Антиоха к Беренике, сердце его, как говорили, принадлежало Лаодике. В 246 г. до н. э. Береника сидела одна в Антиохии, а царь был за Тавром – он снова жил с прежней царицей. Затем он внезапно скончался в Эфесе[524]. Лаодика (так, по крайней мере, считали) прервала жизнь царя с помощью яда, чтобы восшествие ее детей на престол больше не зависело от капризов мужа[525].

Мир в Азии, столь недавно достигнутый, внезапно испарился.

Глава 10

Селевк II (Каллиник) и Селевк III (Сотер)

ВОЙНА ЛАОДИКИ

Селевкидское царство перестало быть единым. В нем было две царицы-соперницы, обе мужественные, решительные женщины, как было принято у македонских царевен: Лаодика за Тавром, Береника – в Сирии. Сын Береники, который, возможно, был провозглашен царем в Антиохии, конечно, был еще ребенком в колыбели; старший сын Лаодики, Селевк, был юношей, приближавшимся к порогу совершеннолетия[526].

Селевк был провозглашен царем в Эфесе и Малой Азии, чтобы поддержать свое право против ребенка Береники. Лаодика, как рассказывали[527], прибегла к хитрости: она переодела некоего Артемона, который был очень похож на царя Антиоха, и положила его на царское ложе до того, как стало известно о смерти царя, чтобы в присутствии вельмож двора он мог торжественно заявить, что сын Селевк – его истинный наследник. Лаодика провозгласила своего сына царем, но вскоре бразды правления оказались в ее руках.

Конечно, дальше должна была начаться гражданская война между двумя царицами-матерями. В самом царстве Лаодика, старая царица, была сильнее; за спиной Береники стояла вся мощь Египта. Все зависело от того, сможет ли Лаодика нанести удар достаточно быстро. Даже в Антиохии у нее были свои сторонники, среди них – некий Генней или Кеней[528], один из главных магистратов города. Ей пришла в голову смелая мысль – похитить ребенка соперницы. Посланники Лаодики, возможно поспешно прибывшие в Антиохию с теми же вестниками, что сообщили новости о смерти царя, организовали заговор. Он удался: юный царевич исчез.

В таком крайнем положении Береника проявила отвагу львицы. Думали, что ребенка унесли в определенный дом. Береника немедленно вскочила на колесницу, взяла в свои руки копье и поскакала туда. По дороге ей встретился Кеней. Царица метнула в него копье и промахнулась. Не растерявшись, Береника бросила в него камень, сбивший врага с ног. Отчасти враждебная толпа собралась у закрытых дверей, где, как думали, был царевич. Но она разбежалась при приближении разъяренной царицы. И здесь история обрывается[529]. Другой автор[530] рассказывает ее с более позднего момента. Судьба царевича остается загадкой: неизвестно, жив ли он или мертв. Очевидно, народ в Антиохии был настолько на стороне Береники, что убийцы не осмелились бы признаться в том, что они сделали. К этим чувствам и обратилась Береника. Она обратилась к народу с мольбой, и буря общественного негодования была так сильна, что виновным магистратам пришлось сделать хорошую мину при плохой игре. Ребенка показали народу как маленького царя и окружили всеми полагающимися почестями; у них все еще было достаточно власти, чтобы оставить ребенка себе. Однако им пришлось прийти к какому-то соглашению с царицей и позволить ей устроиться в той части царского дворца в Дафне[531], которую можно было оборонять, с отрядом галатских телохранителей.

Для планов Лаодики все оборачивалось не очень удачно. Все зависело от того, чтобы раздавить Беренику до того, как на ее защиту прибудут войска египтян. И, закрывшись во дворец в Дафне, Береника могла выиграть время. Государство Птолемеев на тот момент было в таком положении, что могло нанести серьезный удар. Проблема Кирены наконец решилась, к удовлетворению Птолемеев. Молодая царица, Береника, дочь Мага, узнала об отношениях своего мужа Деметрия с ее матерью и, выказав характерный дух своей семьи, приказала убить его в постели Апамы прямо у нее на глазах. Затем она возобновила свою прерванную помолвку с наследником трона Птолемеев. Примерно в то же время, когда другая Береника, ее кузина, выдерживала осаду в Дафне, старый царь Египта умер; правительство перешло в молодые и энергичные руки. На трон вступил Птолемей III: он женился на Беренике из Кирены и приготовился к тому, чтобы со всеми силами своего царства встать на защиту своей сестры. В то же самое время за борьбой двух цариц с замиранием сердца следило все царство Селевкидов. Многие греческие города Азии[532] были за Беренику и призвали свои гражданские силы[533]. Войска стали отправляться из их гаваней или двигаться по дороге в Антиохию. Беренике нужно было только сидеть в своей крепости и ждать.

Надежды Лаодики на успех, казалось бы, почти рухнули. Но даже в этом положении она преуспела. Казалось невероятной глупостью со стороны Береники подставить себя под удар – чтобы ее немедленно устранили. Однако ее уговорили поверить клятве ее врагов, а ее врач Аристарх, который руководил ею, на самом деле был орудием в руках Лаодики. И здесь нам рассказывают еще об одном странном происшествии, которое придает всей истории этих событий какой-то мифический оттенок. Как говорят, служанки Береники, после того как сделали все возможное, чтобы закрыть царицу собственными телами, – и многие из них пали, – скрыли ее тело и поставили одну из них, которая была ранена, но не смертельно, на ее место, чтобы до прибытия египетского царя сохранить иллюзию того, что царица и ее сын все еще живы[534].

Между тем Лаодика укреплялась в Малой Азии. Милет поспешно объявил о своей преданности Селевку II: его посольство одарило юного царя лавровым венком, собранным в священных пределах храма в Дидимах[535]. Многие другие греческие города поступили так же. Однако атака Птолемея III имела ужасное воздействие на разделенное царство. Он явился во главе своей армии в Сирии до того, как о гибели Береники и ее сына стало точно известно, и во многих местах его считали скорее союзником, нежели завоевателем[536]. Когда государства, которые взялись за оружие для защиты Береники, узнали, что уже слишком поздно, у них не осталось выбора: они скомпрометировали себя и должны были присоединиться к нему[537].

Великие события последующих лет затемнены характером наших источников. В их туманном описании мы видим завоевание Азии, которое пошло гораздо дальше древнего вторжения Тутмоса и даже напоминает триумфальный марш Александра. Однако если мы посмотрим ближе, то у нас, думаю, возникнет более скромное впечатление о подвигах Птолемея Эвергета. Война, которую современники называли «Войной Лаодики» (Λαοδίκειος πόλεμος)[538], делится на два театра – война на суше и война на море. Из них война на море действительно была более важна, и здесь успехи Птолемея были более прочными. Именно на море власть Птолемеев была сильна: им действительно уже удалось обеспечить себе несколько опорных пунктов на берегах и островах Леванта, а Птолемею Эвергету удалось довести до предела традиционную политику его дома. На побережьях Финикии, Ликии и Карии Птолемей уже господствовал; он обладал Кипром и федерацией Киклад[539]. Морская война Птолемея III завершила труды его отца и деда. То, что было потеряно в последнее время, – берег Киликии, например, и Эфес – он возвратил. Граница власти Птолемеев шла еще дальше вдоль берегов. Даже приобретения дома Селевка во Фракии, от которой он был немедленно отрезан силой, господствующей на море, перешли к Египту.

Любопытным образом для нас осветился еще один момент этой войны. Командир селевкидского эскадрона на берегах Азии послал домой листок папируса, где рассказывается о его операциях. Этот листок – или куски его, изношенные, но еще частично читаемые, – однажды попали в руки современных археологов.

Там, где письмо начинает быть понятным, рассказывается о захвате какого-то города отрядом сил Птолемея: очевидно, это один из городов Киликии. Какая-то партия среди жителей, видимо, пришла к соглашению с войском завоевателей, и город был взят ночью, неожиданно. В него поставили гарнизон, чтобы удерживать город под командованием офицера по имени Эпиген. Затем, после пробела, документ, видимо, говорит об отряде из пяти кораблей на службе Селевкидов: они, действуя по указке «сестры» (то есть Лаодики), собрали все деньги, какие только могли, вдоль берега и разместили их в (Киликийской) Селевкии – всего 1500 талантов. В Селевкии командовал селевкидский управитель Киликии (ὁ ἐν Κιλικίᾳ στρατηγός) Арибаз, и его целью было передать эти собранные средства Лаодике в Эфес. Однако до того, как он успел это сделать, город Солы и подчиненные стратеги Киликии, начальники округов, перешли на сторону Птолемея и вместе с войсками Птолемея под командованием Пифагора и Аристокла атаковали Селевкию. Город – и даже его цитадель – были взяты штурмом. Арибаз попытался скрыться за Тавром, однако попал в руки местных племен, которые жили вокруг перевалов; они отрубили ему голову и доставили ее в Антиохию.

Остальная часть документа рассказывает об операциях на сирийском, а не киликийском берегу, в которых автор письма, судя по всему, лично принимал участие. Отряд Птолемея из стольких кораблей, сколько, как считалось, могла вместить гавань (Сирийской) Селевкии, отправился в море в первую ночную стражу. Как предполагает Келер, местом его отплытия был Саламин на Кипре. Примерно в три часа на следующий день он нанес удар на сирийском берегу в Посидии – это крепость примерно в двадцати милях к югу от Селевкии. Тут флот остался на ночь, а на следующей заре отправился к Селевкии. Здесь его приняли с распростертыми объятиями. Жрецы, магистраты, народ, войска гарнизона в праздничных одеждах стекались на дорогу к гавани, чтобы встретить его. Из Селевкии отряд Птолемея пошел на саму Антиохию, до которой в то время можно было добраться по воде. В Антиохии стояли значительные военные силы, и начальники округа, «сатрапы» соседней страны, судя по всему, собрались в стенах города. Судя по всему, сначала Антиохия пыталась сопротивляться. Но вид войск Птолемея убедил жителей, что это безнадежное занятие. Антиохия, как и Селевкия, приняла завоевателей. Процессия из первых людей города, сатрапов, командующих, жрецов и магистратов в сопровождении «юношей из гимнасия» и народа, все в венках, пришли навстречу войскам Птолемея. «Они привели всех животных для жертвоприношения на дорогу за воротами; некоторые пожимали нам руки, а некоторые приветствовали нас аплодисментами и криками». Тут документ обрывается, показывая, что главный город селевкидской Сирии оказался в руках Птолемея[540].

Что касается войны на суше, главным нашим источником является Monumentum Adulitanum – камень с надписью, который видел в Адулах в Абиссинии в VII в. н. э. Косьма Индикоплов: он оставил нам копию надписи[541]. Это был памятник, поставленный каким-то чиновником Птолемеев в отдаленном гарнизоне на Красном море: здесь было рассказано о завоеваниях царя. Там описано, как он отправился в Азию с пешими воинами, и конями, и кораблями, «и со слонами», как не преминул заметить чиновник (его главным делом в Адулах, судя по всему, было обеспечить их поставку), «из страны троглодитов (то есть с берега Красного моря) и Эфиопии, которых его отец и сам он первыми приказали поймать в этих местах и привести в Египет, и тренировать для службы на войне», как он «стал повелителем всей страны по эту сторону Евфрата (то есть Северной Сирии), Киликии, Памфилии, Ионии, Геллеспонта и Фракии, и всех войск в этих странах, и индийских слонов, и сделал всех мелких князей в этих странах своими подданными», и как затем он пересек Евфрат и вторгся в далекий Иран.

Следует заметить, что до перехода через Евфрат не упоминается ни одна страна, которая не была бы открыта для атак с моря. Сухопутные войска Птолемея никогда не переходили Тавр. Обеспечив путь через Северную Сирию (сама Антиохия, как мы уже видели, была взята в результате атаки с моря), они направились на восток. В Малой Азии – до сих пор скорее она, а не Сирия была базой Селевкидов – двор Лаодики и Селевка был в безопасности от завоевателей, если не считать берега. И даже берег был лишь отчасти захвачен флотом Птолемеев. Действительно, Эфес, где еще располагалась Лаодика в тот момент, когда полководец Птолемеев писал свое письмо, уже давно попал в руки Птолемея, и селевкидский двор отступил, несомненно, на безопасное расстояние – в Сарды. Однако Милет и Смирна остались в союзе с Селевкидами.

О потере Эфеса, видимо, можно узнать из истории, которую рассказывает Филарх[542]. Двор располагался в каком-то другом месте (не в Эфесе), о котором не говорится: безусловно, это должны были быть Сарды. Однако Эфес все еще находился в руках Лаодики, поскольку Софрон, правитель города (ὁ ἐπι τῆς ̓Εφέσου), был призван на аудиенцию к царю. Каким-то образом он вызвал неудовольствие Лаодики, и она решила с ним расправиться. Однако среди служанок Лаодики была Даная, дочь того знаменитого придворного Леонтиона, который блистал среди соратников Эпикура. Даная всегда была рядом с царицей и знала о всех ее планах. В былые дни Софрон был ее любовником. Когда Софрон предстал перед царицей, Даная сидела рядом с нею. Во время разговора Лаодики с Софроном Даная поняла правду: Лаодика хочет его убить. Она сделала ему быстрый, незаметный знак. Он все понял. Софрон притворился, что в целом согласен со всем, что предлагает Лаодика, но просит еще два дня на размышление. Лаодика согласилась. В следующую ночь Софрон бежал в Эфес, спасая свою жизнь. Тогда Лаодика поняла: это дело рук Данаи. Немедленно старая дружба растаяла в огне мстительной ярости. Даная предстала перед Лаодикой, как преступница, но на все вопросы царицы она отвечала презрительным молчанием. Ее увели, чтобы сбросить со скалы. Выходя, она сказала фразу, которую окружавшие ее люди сочли достойной увековечения: «В обычной своей жизни люди мало обращают внимания на религию – и в этом они правы. Я спасла человека, которого любила, и вот какую награду я получаю от Сил, что стоят над нами. Лаодика убила своего любимого, и считается, что она заслужила все свои почести».

Итак, Софрон бежал в Эфес. Город был небезопасным местом, пока им владела Лаодика. Возможно, именно Софрон теперь призвал войска Птолемея. В любом случае через несколько лет мы видим город занятым гарнизоном Птолемея, а командующим одного из флотов Птолемея числится некий Софрон[543].

Юный царь Селевк, судя по всему, рано встал во главе армии за Тавром, чтобы защитить или отвоевать Сирию и восточные провинции[544]. В его отсутствие и в отсутствие войск, последовавших за ним, дела у сторонников Селевкидов на побережье пошли совсем плохо. Например, Смирна была атакована не только флотом Птолемея, но и своей соседкой, Магнесией на Сипиле, где было большое военное поселение, объявившее, что является противником Лаодики и Селевка: его обитатели разорили поля Смирны[545]. Но все-таки Смирна держалась и в этом регионе власть Селевкидов осталась неприкосновенной. Колония в Магнесии была вынуждена вернуться к старому союзу, и спустя какое-то время она была включена жителями Смирны в их собственное государство[546].

В обмен на верность царь осыпал Смирну своими милостями. Он дал обычное обещание, что город останется автономным и не будет платить дань[547]. Он также гарантировал ему владение всей территорией, которой он уже владел, и обещал вернуть то, чем он владел раньше. Более того, он сам был горячо заинтересован в том, что было главным интересом города, – в великом храме Афродиты Стратоникиды. Для Смирны было бы очень выгодно, если бы она сама могла укрыться за святостью своего храма, если ее можно было считать «священной и неприкосновенной» (ἱερὰ καὶ ἄσυλος). Она могла достичь этой выгоды только в той степени, в какой независимые державы тогдашнего мира и все, у кого были физические возможности нарушить эту святость, могли согласиться уважать ее. Теперь целью Смирны было достичь такого признания. Она начала с того, что получила предсказание дельфийского оракула в пользу своих притязаний. Вооруженный пророчеством, город обратился к селевкидскому царю. Сам Селевк горячо встал на сторону своего верного города. Он написал письма ко всем городам греческого мира, «к царям и правителям, городам и народам»[548], прося их признать храм Афродиты Стратоникиды убежищем, а Смирну – городом священным и неприкосновенным. Один из ответов ему сохранился: от города Дельфы, который, поскольку именно оттуда происходил первоначальный оракул, естественно, был благоприятен. Он поручает феорам, которые были посланы по греческим городам, дабы пригласить их жителей на Пифийские игры[549], выразить особую благодарность царю Селевку как за его благочестие в повиновении оракулу, так и за почетное обращение с греческим городом[550].

Птолемей не стал продолжать лично командовать азиатскими кампаниями. После своего набега на восточные провинции он возвратился в Египет, где произошли беспорядки, требовавшие его присутствия[551]. Однако война с этим не закончилась. Птолемей оставил своих чиновников, чтобы те управляли от его имени как Востоком, так и Западом: в Киликии своего «друга» Антиоха, в провинциях за Евфратом – «еще одного полководца», Ксантиппа[552]. Хотелось бы знать, на каком принципе в этот момент Птолемей основывал свою политику. Его хвалили за мудрую осторожность: он отступил после своего победного марша. И действительно, традиционной политикой его дома было полагать разумные пределы своим амбициям. Однако тексты едва ли выставляют деятельность Птолемея III в подобном свете. Его личное возвращение в Египет не стало эвакуацией завоеванных стран. В этот момент опьяняющей славы, повергнув династию соперника, Птолемей III, судя по всему, на самом деле надеялся стать царем и Азии, и Египта. Он фактически собирался управлять Ираном из Александрии, как зависимой державой. Отнюдь не его осторожность, а сила обстоятельств заставила царя отказаться от этой идеи.

Но хотя возвращение Птолемея в Египет не означало прекращения враждебных действий, отсутствие царя означало ослабление давления на его врагов. Селевк теперь упорно принялся за повторное завоевание Северной Сирии и взбунтовавшихся городов побережья. В одной из гаваней Малой Азии собралась огромная армада и немедленно вышла в море. Однако она столкнулась с бурей, которая полностью ее рассеяла, – так же как флот сына Селевка потом был рассеян в этих же опасных водах, – и немногие, согласно Юстину, кроме самого царя, смогли добраться до берега[553]. После этого, как рассказывает Юстин, города прониклись к Селевку таким сочувствием, что присоединились к нему по доброму согласию, – пассаж, над которым могут посмеяться современные авторы, возможно недооценивая роль, которую и сегодня чувства играют в человеческой политике. На самом деле кажется вероятным, что города Северной Сирии действительно были привязаны к дому, который заселил и поддерживал их, и что они считали себя не столько бунтовщиками против самой династии, сколько сторонниками ее оскорбленных представителей – Береники и ее сына, во имя которых их поднял египетский царь. Таким образом, было вполне естественно, что, как только стало очевидно, что дом Селевка может быть уничтожен полностью и что они будут аннексированы Египтом, их захватила настоящая волна раскаяния.

Об этом этапе войны, отмеченном отвоеванием Селевкидами Северной Сирии, не сохранилось никаких подробностей, если не считать краткого утверждения Евсевия, что в 142–141 гг. до н. э. (3-й год 134-й Олимпиады) Ортосия на берегу Финикии, осажденная войсками Птолемеев, получила помощь от Селевка, который привел подкрепления[554].

На следующем этапе войны Селевк переходит от возвращения территорий своего отца в Сирии к атаке на территорию Птолемеев. Оборонительная война стала наступательной. Между двумя войсками произошло столкновение, видимо, где-то в Палестине. Селевк потерпел сокрушительное поражение. Он увел разбитые остатки своей армии в Антиохию. Его положение снова стало критическим, поскольку у него не осталось войск, с помощью которых он мог бы нанести ответный удар по врагу[555].

Операции в Сирии в основном заставляли селевкидского царя действовать в регионах к югу от Тавра: центром его царства стала скорее Антиохия на Оронте, чем Сарды или Эфес. Но между тем царица-мать, Лаодика, все еще правила в Малой Азии, и вместе с ней правил ее младший сын Антиох, мальчик, которому в то время было лет четырнадцать. В таком крайнем положении Селевк теперь обратился к младшему брату с просьбой пересечь Тавр и помочь ему[556]. Эта просьба, как кажется, показывает, что в Малой Азии Антиох обладал определенной независимой властью, или же ею обладали те, кто управлял от имени мальчика – его мать Лаодика и ее друзья[557]. И это вмешательство находит отдельное подтверждение в надписи из храма в Бранхидах[558]: здесь содержится список приношений, сделанных храму «царями Селевком и Антиохом». Антиох здесь представлен как человек, обладающий авторитетом монарха наряду с Селевком: то, что он выступает в этой роли как подчиненный, показывает тот факт, что письмо, сопровождающее дары, написано от имени одного царя – Селевка[559].

Чтобы обеспечить содействие двора своего брата, Селевк предложил разделить империю, уступив землю за Тавром Антиоху. Должна ли была эта уступка быть абсолютной, или же он оставил за собой какое-либо право сюзеренитета – мы не знаем[560]. Если его мать и ее друзья уже были истинными правителями этого региона, предложение Селевка было просто признанием уже существующего факта. События, последовавшие за этим предложением, Юстин пересказывает так кратко, что едва ли возможно проследить связь между ними. Сначала двор в Сардах с ними согласился – или притворился, что соглашается. Войска в Малой Азии были приведены в движение, чтобы соединиться с войсками в Сирии. Сотрудничество между двумя селевкидскими дворами, как кажется, не входило в расчеты Птолемея, хотя почему он не ожидал того, что представляется самым естественным ходом событий – мы не можем сказать. Возможно, уже были какие-то признаки соперничества и раздора между двумя дворами. В любом случае, узнав о приближении войск из-за Тавра, Птолемей, вместо того чтобы развивать свою недавнюю победу, заключил с Селевком мир на десять лет[561].

ВОЙНА БРАТЬЕВ

Однако Антиох не объединил свои войска с войсками Селевка. Уступка, которую сделал старший царь, как кажется, послужила только для того, чтобы еще более безраздельно сосредоточить всю власть в Малой Азии в руках сардского двора. Как только это произошло, маска была сброшена и было выдвинуто притязание на всю империю Селевкидов[562]. Теми, кто стоял за спиной у юного Антиоха, конечно, были царица-мать Лаодика[563] и ее друзья. Среди них главное место занимал брат царицы, Александр, который, возможно, исполнял функции наместника в стране за Тавром[564].

С этим расколом между братьями для Малой Азии начался период гражданских войн, который, должно быть, нанес стране более глубокие раны, чем война между Селевкидами и Птолемеем, затронувшая лишь побережье. Селевк, как бы его ни подкосило недавнее поражение в Палестине, все еще обладал достаточной властью в империи, чтобы собрать войска, с которыми он перешел Тавр, чтобы раздавить этот новый мятеж. Нигде по большой дороге сторонники Антиоха не остановили продвижение Селевка. Он уже был в Лидии, когда его армия встретилась с армией брата. Первая битва окончилась его победой. Он сразился снова – и снова успешно. Но победы прекратились при подходе к мощным укреплениям Сард, где партия Антиоха нашла надежное убежище[565].

Теперь уже было видно, какая опасность для центрального правительства заключалась во всех этих независимых элементах в Малой Азии. Такие беспорядки, как мятеж Антиоха Гиеракса[566], способствовали дестабилизации обстановки на всем полуострове. Задача Селевка бесконечно усложнялась. Антиоху нужно было только поднять руку, чтобы вызвать орды галатов. В некоторых областях на дело Антиоха и царицы-матери смотрели более благосклонно, чем на дело старшего царя, который фактически с начала своего восшествия на престол большую часть времени отсутствовал в стране.

Мы уже видели, как династ Понтийской Каппадокии использовал отряды галатов против сил Птолемея, очевидно, в союзе с селевкидским царем. С тех пор первый Митридат скончался в почтенном возрасте восьмидесяти четырех лет[567], и ему наследовал его сын Ариобарзан (в 266 до н. э.). О царствовании Ариобарзана мы не знаем ничего, кроме того, что у него возникли проблемы с галатскими наемниками[568] и он не оставил своих монет. Ариобарзан скончался около 250 г.[569], и ему наследовал еще один Митридат, который на момент кончины отца был еще мальчиком. При таких обстоятельствах проблемы с галатами еще усложнились, и понтийская территория подверглась таким набегам, что в народе начался голод. Гераклея, которая продолжала сохранять дружеские связи с домом Митридата, постаралась помочь, чем возможно, и ей, в свою очередь, пришлось вынести атаку галатов[570]. И теперь, примерно десять лет спустя, разрыв в доме Селевкидов снова вывел на сцену понтийского царя. С этой иранской династией, как и с династией Северной Каппадокии, великий македонский дом также связывали родственные узы. Одна из сестер Селевка II была женой Ариарата; другую он выдал за Митридата II и дал за ней в приданое Великую Фригию (или, по крайней мере, так позднее утверждал понтийский дом)[571].

В этот момент Митридат высказался в пользу младшего из своих шуринов, Антиоха, и выступил на сцену во главе огромной армии галатов.

Вмешательство понтийского царя и его свирепых наемников придало этой борьбе новый поворот. Великая битва, одна из ключевых в это смутное время, состоялась около Анкиры[572]. Войско Селевка было сметено нападением галатов. Говорят, что погибло 20 тысяч человек. В конце этого кровавого дня исчез и сам Селевк. В войске победителей говорили, что он погиб. Юноша, который в результате такого события стал единственным, не имевшим соперников владетелем селевкидского трона, выказал (или изобразил) великую скорбь. Антиох надел траурный наряд и заперся, чтобы оплакивать брата. Затем пришла новость, что он начал горевать (или ликовать) слишком рано. Селевк был еще жив. Он переоделся в телохранителя Гамактиона, командира царского отряда (βασιλικὴ ἴλη), и так спасся из роковой битвы. Теперь он был в безопасности, за Тавром, в Киликии, и снова собирал вокруг себя все, что осталось от его державы. Антиох вышел из своего уединения, принес благодарственную жертву за здоровье своего брата, объявил общественный праздник в подчиненных ему городах – и послал за Тавр армию, чтобы сокрушить Селевка, прежде чем у того было время опомниться[573].

Одной из историй, которую запомнили греки в связи с этой битвой, был рассказ о Мисте, наложнице Селевка. Как древние персидские цари, Селевкиды брали с собой в лагерь женщин. Поняв, что все пропало, Миста тоже переоделась. Она была одета царицей; теперь она надела на себя платье обычной служанки и села среди покрытых плащами женщин, которые после битвы попали в руки победителей. Ее выставили на продажу вместе с остальными. Она была куплена каким-то работорговцем и отвезена на большой рынок на Родосе. Родос был государством, дружественным Селевку, и здесь она объявила, кто она такая. Родосские власти немедленно выплатили купцу требуемую за нее сумму и отослали ее со всем должным почтением обратно к царю[574].

АНТИОХ ГИЕРАКС И АТТАЛ ПЕРГАМСКИЙ

Битва при Анкире подорвала позиции Селевка II в Малой Азии. На некоторое время для него стало невозможно напасть на своего брата. Однако исчезновение Селевка значило не столько начало правления Антиоха, сколько анархию. Галаты сознавали свою силу: с их помощью было легко свергнуть любую существующую власть, однако было невозможно основать на их поддержке прочный трон. Жизнь самого Антиоха уже достаточно была полна превратностей: то он марширует по фригийским нагорьям во главе галатских отрядов, взимая дань, которую только из вежливости можно назвать налогом, уплаченным в царскую казну[575]; то он спасает свою жизнь, ведя переговоры с теми же галатскими отрядами[576], а то едва спасается от них и скрывается в дружески настроенных к нему городах, таких как Магнесия[577]; потом он встречается с галатами и разбивает их в открытом сражении – а потом снова совершает набеги вместе с ними[578].

Несчастные азиатские греки искали освободителя от этого потопа анархии и варварства. Вот к чему пришла власть македонцев, которая, свергнув персов, обещала так много хорошего. Были две силы, которые, как казалось, сопротивлялись напору варваров в стране азиатских греков, – Птолемеи и Пергам. Птолемей спас по крайней мере те города, которыми владел, такие как Эфес и его карийские соседи, от варварского ига. Мы даже слышим – в рассказе о том, как Антиох порвал со своими наемниками – о том, как ему послали помощь из соседнего птолемеевского гарнизона[579]. Однако именно Аттал из Пергама теперь вышел на первый план, как основной защитник эллинизма и порядка.

Фигура этого человека, который наследовал своему кузену Эвмену в 241–240 гг. до н. э., воплощающая столько черт своего века, затемнена для нас пробелами в наших источниках. Но несмотря на это, Аттал значим для нас: в его лице уходящая эпоха соединяется с новым положением вещей. Когда он впервые явился перед глазами мира, великие македонские дома, наследники Александра, стали основными державами Восточного Средиземноморья; на смертном ложе он умолял народы Греции принять гегемонию Рима. Именно войны в защиту цивилизации в Малой Азии против варварских племен впервые прославили этого царя. Эти войны – славный, но почти забытый эпизод греческой истории. Действительно, мы можем полагать, что они были в какой-то степени искусственно преувеличены пергамским двором, который любил ставить их на одну доску с классическими войнами между светом и тьмой, порядком и хаосом, эллинизмом и варварством; ставить их рядом с войнами богов и гигантов, афинян и амазонок, греков и персов. Именно эти сцены вместе со сценами галатских войн представили взорам жителей греческих городов скульпторы, получившие заказ от правителей Пергама[580]. Однако славу, на которую претендовал Аттал, он в основном заслужил – и это отрицать не приходится. Истинное чувство, казалось, взволновало греческий мир, когда он довел эту борьбу до победного конца. Широко известный оракул, которого цитирует Павсаний, изображает Аттала как освободителя, которого боги подняли на защиту азиатских греков и который сам – почти что полубог:

Узкий пролив Геллеспонта пройдя, станет дерзко-надменным

Войско галатов, несущее гибель; оно беззаконно

Азию будет громить; еще большие беды назначит

Бог для живущих по берегу моря в ближайшее время.

Скоро, однако, воздвигнет Кронион защитника в бедах

Милого сына быка, возросшего волею Зевса:

Смерти и гибели день принесет для всех он галатов[581].

В те дни, когда искусство впало в упадок, поскольку старый энтузиазм уже умирал, война с варварством в Малой Азии вызвала к жизни новую и оригинальную школу, которая, не поднимаясь до вершин ясности и спокойствия, которых достигли дети победителей при Марафоне и Саламине, демонстрировала энергичный реализм, техническое мастерство и живое чувство драматического эффекта.

Никакого связного повествования об этих войнах не осталось. Историки упоминают их лишь в самых общих чертах. Когда даже дом Селевкидов был вынужден платить дань галлам, «Аттал, – как пишет Ливий, – первый среди всех обитателей Азии отказался. Против ожиданий всех он приял смелое решение, и удача сопутствовала ему. Он встретил их на поле битвы и одержал победу»[582]. «Его величайшее достижение, – пишет Павсаний, – было то, что он заставил галлов отступить от берега на ту территорию, которую они и сейчас еще занимают»[583]. Иногда говорят о какой-то определенной битве[584], о «великой битве», как ее называет Страбон[585]; в «Прологе» к сочинению Трога она именуется «битвой при Пергаме»[586]. Согласно тексту Юстина[587], битва произошла немедленно после битвы при Анкире – прежде чем победители успели опомниться от последствий этого великого сражения; Антиох все еще был с галатами – если действительно Юстин в своем рассказе имеет в виду ту же самую битву, о которой говорится в «Прологе», а фраза «saucios adhuc ex superiore congressione integer ipse» не является антитезисом, написанным просто для риторического эффекта. Трудно понять, как победоносная армия из Анкиры могла завязать битву с Атталом в Пергаме более чем в 250 милях оттуда – до того как они оправились от ран, полученных в предыдущем сражении.

Однако, когда мы обращаемся от историков к тому, что осталось от камней Пергама, война Аттала не представляется делом, состоявшим из одной битвы и немедленной победы. Мы видим, что Аттал посвятил богам трофеи после целого ряда сражений. Иногда состояние камня позволяет нам прочесть обозначение врага и место, где происходила битва; иногда и то и другое – лишь догадка. В любом случае невозможно расставить эти битвы в какой-либо связный рассказ или даже определить их последовательность во времени. В одной объединены Антиох и два галатских племени – толистоагии и тектосаги; это битва, которая состоялась «близ Афродисия»[588]: к несчастью, невозможно определить, что это за Афродисий. В другой упоминаются только толистоагии, а битва произошла «у истоков Каика»[589]. В другом месте упомянут лишь один Антиох, а битва произошла в Геллеспонтской Фригии[590]. В одной надписи сказано о битве, где Аттал победил толистоагиев и Антиоха во второй раз[591]; идентична ли она какой-либо из упомянутых выше, мы не знаем. Из всего этого мы мало что можем понять, за исключением того, что война Аттала с силами анархии была продолжительной и охватила всю страну между долиной Каика и Вифинией[592].

Эта военная кампания подняла пергамского царя на совершенно новую позицию в Малой Азии. Поскольку он перенял от дома Селевка тот труд, который, как они сами заявляли, они совершают в этой стране, а именно защиту эллинизма и цивилизации, – он принял и их достоинство. Действительно, после сражения при Анкире, когда старший Селевкид был вынужден бежать за Тавр, а младший превратился в предводителя разбойничьей шайки, власть Селевкидов в Малой Азии прекратилась. В той части страны, которая некогда повиновалась приказам из Сард или Антиохии, теперь по дорогам маршировали армии Аттала, а его чиновники начали требовать дань с лидийских и фригийских деревень. С этого времени пергамский династ принял титул царя[593].

Греческие города, видимо, приветствовали смену селевкидского дома на пергамский. В любом случае эолийские города, а также Александрия, Илион и Лампсак стали его горячими сторонниками. Даже Смирна, которая так выделялась своей преданностью дому Селевкидов, теперь переметнулась, поклялась в преданности Атталу и отныне совершенно отстранилась душой от дела Селевкидов[594]. Аттал предстал перед греками в самом привлекательном свете. Он не только был их защитником от варварства, как Селевкиды в свои лучшие дни, – он делал все, чтобы показать себя пылким эллинистом и чтобы выставить напоказ здоровую семейную жизнь при своем дворе: в глазах греческой буржуазии она контрастировала с варварскими пороками и жестокостью, которые процветали при дворах Селевкидов и Птолемеев. Его мать Антиохида была родственницей дома Селевкидов[595], однако сам Аттал взял в жены Аполлониаду – дочь обычного гражданина Кизика, женщину, которая, как говорит Полибий, «заслуживает упоминания и похвалы»: «женщина простого звания, Аполлониада сделалась царицей и сохранила за собой это достоинство до самой кончины не ухищрениями любовницы, но скромностью и обходительностью, серьезным и благородным характером»[596]. Вместо братских раздоров и убийств в семье, которые казались правилом в других царских домах, дети Аттала и Аполлониады явили миру очаровательную картину простоты и естественной любви. Дом Аттала импонировал греческим республикам нравственным чувством, но не меньше – и своей любовью к литературе и искусству. «Пергам, – пишет историк александрийской литературы, – скорее всего, был источником того возобновления аттицизма, которому мы в значительной степени обязаны сохранением шедевров аттической прозы»[597]. Аттал поддерживал тесные связи со многими великими литераторами того времени, особенно с афинскими философами. Афинский поэт Ктесифон получил у него высокую должность на гражданской службе[598]. Царь поощрял и исследования достопримечательностей своего царства. Полемон из Илиона облек свой очерк о местных культах и божествах в форму «Письма к Атталу». Сам Аттал тоже брался за перо: сохранился фрагмент из одной его работы: там описывается определенная сосна в Троаде[599]. Уже упоминалась школа художников, развившаяся под его покровительством. И не только сам Пергам стал городом, который в глазах греков был великолепно украшен памятниками и алтарями в память о галатских войнах: предметы искусств в других городах также говорили о щедрости царя Пергама. Особенно он любил чтить Афины[600]. Если идеал царя-филэллина, на который более или менее стремились походить все наследники Александра, был вообще достижим в жизни, то, казалось, он осуществился в Аттале.

О некоторых моментах наши знания неполны. Каковы были отношения между новой державой в Азии и домом Птолемея, у которого было столько опорных пунктов на берегу? Мы даже не знаем, каковы были отношения между Атталом и Селевком. Был ли царь, правивший на Оронте, рад видеть, как в Малой Азии поднимается новый правитель, который может уравновесить Антиоха Гиеракса, и как территория, которую он в любом случае не мог вырвать у своего брата, уходит из рук последнего?[601]

Все это время Сарды продолжали поддерживать видимость столицы Селевкидов. Сколько там правила Лаодика, мы не знаем. Согласно Аппиану[602], в конце концов она была убита Птолемеем Эвергетом[603]. Двор, где она царила, как сказано, продолжал существовать как двор царя Антиоха[604]. Если Аттала поддерживал эллинский элемент в Малой Азии, то Антиох был тесно связан с варварскими державами. Он женился на дочери вифинского царя Зиаэла[605]. Он также, как мы видим, был союзником Митридата и, видимо, незадолго до его смерти даже хотел жениться на дочери понтийского царя, то ли после своей вифинской царицы, то ли одновременно с ней – мы не знаем. В любом случае дочь Митридата (по ее имени – Лаодика – можно предполагать, что ее матерью была сестра Антиоха) в какой-то момент оказывается в его руках[606]. Среди писидийцев у Антиоха тоже были друзья; Логбасис, выдающийся гражданин Селг, был среди близких ему людей, и именно в Селгах среди писидийских холмов выросла и расцвела понтийская царевна Лаодика, на которой он, видимо, хотел жениться[607]. Даже с армянским царьком Арсамом у него была близкая дружба[608].

Антиох, которого на западе оттесняло победоносное оружие Аттала, начал уже думать, чтобы восстановить свое положение за счет брата на востоке. Он попытался расшатать позиции Селевка в Сирии, перейдя через Евфрат высоко по течению и затем напав на Месопотамию через дружеское царство Арсама. Однако на равнине его уже ждали армии брата. Ими командовали Ахей и его сын Андромах, два самых высокопоставленных человека в царстве, ибо Ахей был тестем царя Селевка[609]. С ними Антиоху не повезло. После своего поражения, постыдным образом злоупотребив обычаями, которые в древних войнах были связаны с погребением погибших, он позволил себе убить четыре сотни невооруженных воинов своего брата; но он все равно остался проигравшим[610]. Он нашел себе убежище при дворе каппадокийца Ариамна, где царицей была его сестра Стратоника[611]. Но он не успел пробыть там долго, как узнал, что, хотя с виду кругом него цвели улыбки, его хозяин договорился с Селевком и готовился выдать его брату[612]. Он снова бежал. Судя по всему, он совершил еще одно, последнее отчаянное нападение на Аттала (229–228 до н. э.). Нам говорят о четырех битвах – две «в Лидии», одной у озера Колоэ и одной – в Карии[613]. Они лишь довершили его падение. Нигде теперь в Азии он не был в безопасности: всюду его могли схватить либо Аттал, либо его собственный брат. Он перебрался в Европу, во Фракию, которая еще с войны Лаодики была захвачена войсками Птолемея, и положился на великодушие египетского царя (228–227 до н. э.). По приказу александрийского двора его строго охраняли. Однако с помощью какой-то девицы, сердце которой завоевал этот пленный царевич, он спасся от своих тюремщиков. Но дикие горы Фракии были отнюдь не безопасны для беглецов. Его маленький отряд встретился с мародерами-галлами, и именно от руки галлов, с которыми он столько имел дела за свою жизнь, Антиох Гиеракс и погиб. Его современник, историк Филарх, рассказывал, что конь Антиоха, когда галльский вождь Кентарет вскочил на него, прыгнул со скалы и отомстил за своего хозяина[614].

Исчезновение со сцены Антиоха Гиеракса покончило с отдельным селевкидским двором в Малой Азии. Аттал теперь завладел тем, что некогда было землями Селевкидов к северу от Тавра. Селевку Каллинику теперь надо было решить, смириться ли с тем, что эти земли будут отобраны у его династии, или же потребовать у пергамского царя силой оружия их возвращения. Что он на самом деле сделал – мы точно не знаем. У него было мало времени, чтобы сделать что бы то ни было. Через год после кончины брата Селевк II погиб, упав с коня (227–226 до н. э.)[615]. Он так и не вернул себе страну, в которой началось его правление[616].

СЕЛЕВК III СОТЕР

Задача восстановления царства, которая пала на его наследника, была трудной. Географический центр империи – Сирия, Вавилония и ближайшие иранские провинции – все еще держался, но и на западе, и на востоке от царства были оторваны огромные куски. Держава Птолемеев правила побережьями южной Малой Азии и даже в какой-то степени Сирии, владея Селевкией и устьем Оронта. Пергамская держава правила ионийским и эолийским побережьями, а также теми участками внутренней части страны, которыми не владели князья-варвары. Для этой задачи юноша, наследовавший Селевку Каллинику, подходил мало. Он был старшим из двух сыновей Селевка II от Лаодики, дочери Ахея. До этого его называли Александром, но, вступив на трон, он принял династическое имя Селевк. Официальным именем его было Селевк Сотер. Был он слабого сложения и, как можно судить по прозвищу Керавн, которое дали ему воины, подвержен приступам неконтролируемого гнева. Однако, судя по всему, он незамедлительно обратился к делу восстановления власти Селевкидов на западе. Его младшего брата Антиоха, видимо, поставили представлять царскую власть в восточных провинциях.

Из двух врагов на западе пергамский царь стал единственным, кого, насколько мы знаем, Селевк III прямо атаковал. Судя по всему, он готовился нанести удар с самого момента своего восшествия на престол[617]. Надпись Аттала говорит о победах над «полководцами Селевка».

Сейчас юный царь сам пересек Тавр с большой армией. С этого времени до дня своей кончины он вел войну в Малой Азии. Было ли что-нибудь предпринято между тем против египетской державы? В Книге Даниила (11: 10) сказано, что «потом вооружатся» оба сына Селевка II «и соберут многочисленное войско». Если бы у нас были какие-либо основания предполагать наличие альянса между Пергамом и Египтом, то атака на Аттала могла бы считаться косвенной атакой на Птолемея. Однако оснований для такого предположения нет. Низе предполагает, что враждебные действия между селевкидским двором и Египтом снова разразились до кончины Селевка Каллиника и что они завершились решительным миром при Селевке Сотере[618]. В любом случае вполне возможно, что Селевк III сделал определенные приготовления для войны с Египтом, особенно имея в виду, что его главный министр, кариец Гермий, был основным сторонником агрессивной политики против Египта несколькими годами ранее, при Антиохе III. Если Селевк III решил, что война с Пергамом важнее войны с Египтом, то могло быть и так, что нападение на державу Птолемеев было по соглашению предоставлено союзному македонскому двору. Примерно в то же самое время, что Селевк воевал с Атталом во внутренних областях Малой Азии, Антигон Досон, правивший в качестве регента Македонии за малыша Филиппа, которого кончина Деметрия около 230–229 гг. до н. э. сделала царем, напал на берега Карии и изгнал гарнизоны Птолемеев[619].

Как развивалась война между Селевком III и Атталом, мы не знаем. В любом случае Селевк не мог поддерживать порядок даже среди своих сторонников. Результатом стал заговор против жизни царя, одним из руководителей которого был Никанор – несомненно, македонский офицер из антуража царя – и Апатурий, вождь наемников-галлов. Селевк был во Фригии летом 223 г. до н. э., когда план против него был претворен в жизнь. Его жизнь внезапно оборвалась – согласно одному сообщению, от яда[620]. На дом Селевка обрушивалась одна беда за другой, и в тот момент казалось, что в скором времени он может совсем погибнуть.

Глава 11

Сирия

Выше мы проследили царствования первых Селевкидов в том, что касается Малой Азии: это была длительная борьба за владение этой страной. Но хотя существующие свидетельства показывают их именно в этом свете – возможно, так оно и было, – наследники Селевка хотели также править жизнью того более дальнего мира, который греки открыли для себя за Тавром, быть господствующей державой над древними народами, арамеями и вавилонянами, над земледельцами и всадниками Ирана. Но что осталось от тех трудов, которые они совершали здесь, от городов, которые они строили, от эллинских общин, которые они расселяли то тут, то там, что мы знаем о том, как местные народы смотрели на этот новый элемент, появившийся среди них, и на своих чужеземных господ?

Селевкидские владения на севере состояли, как мы уже видели, из трех основных подразделений, земель непосредственно к югу от Тавра – то есть Киликии, Северной Сирии и Месопотамии; земель нижнего Евфрата и Тигра – то есть Ассиро-Вавилонии и, наконец, Ирана. Мы возьмем каждый из этих регионов отдельно и посмотрим, что мы можем узнать о селевкидском правлении там до восшествия на престол Антиоха III. Данные о всех них двоякие – как литературные, так и археологические; и те и другие достаточно скудны. Во фрагментах сочинений историков лишь иногда то тут, то там встречаются заметки, относящиеся к какой-либо области этих стран в той степени, в которой их затрагивали бесконечные войны; из трудов географов можно узнать названия городов, которые свидетельствуют об эллинизирующей деятельности селевкидских царей; иногда они показывают, вокруг каких основных осей вращалась жизнь с географической точки зрения. Со временем путешественники и археологи могут увеличить наши познания в археологии; но на данный момент практические сложности не дают нам рассмотреть большую часть этой области и у нас нет ряда селевкидских надписей, как в Малой Азии. Наконец, кое-что могут сказать нам монеты, хотя, поскольку место их чеканки остается исключительно неопределенным, эти данные служат нам очень интересным, но ненадежным руководством.

Земля, которую мы называем теперь Сирией, образуется горной цепью, идущей с Тавра на севере до залива Акаба в Красном море. Горы отделяют ее от Аравийской пустыни, которую пересекают Евфрат и Тигр, и не дают ей подойти к восточному берегу Средиземного моря. Они образовывают пояс обитаемой земли между простором моря и морем песка. Благодаря своему положению Сирия всегда была мостом между Европой и Азией. Но ее пересекал не только всемирный путь с севера на юг и обратно: ее переходили на восток и на запад дорогами из Вавилона и с Дальнего Востока, и эти дороги на ее берегах находили ближайший выход к Средиземноморью, а в Киликийских Воротах – к Малой Азии. Она относилась к землям Средиземноморья и в то же время из этих земель была ближе всего связана с великими очагами азиатской цивилизации.

Горная цепь, образующая Сирию, двойная. С одного до другого конца впадина разделяет ее на два параллельных хребта. Иногда «дно» этой впадины поднимается вместе с горами на значительную высоту над уровнем моря, как в Бекаа (Келесирия в узком смысле слова) между Ливаном и Антиливаном; иногда она опускается ниже уровня моря, как в долине Иордана. Сами горы именуются по-разному в разных частях горной цепи. Иногда они слишком высоки и обрывисты, чтобы на них можно было жить близ вершин; в этом случае они образуют преграду между людьми, обитающими в долине, и жителями наружных склонов; иногда они достаточно низки, чтобы быть обитаемыми по всей ширине. Иудея занимает возвышенности между Средиземноморьем и Мертвым морем. Во впадине находятся ложа нескольких рек – Оронта, Эль-Литани, Иордана; две первых прорываются через западную цепь к Средиземноморью; Иордан уходит в песок, не найдя выхода.

Само название Сирия, однако, распространяется несколько дальше, чем на два параллельных горных хребта и земли, орошаемые стекающей с них водой. Оно подразумевает и прилегающие к ним земли на севере, куда вода течет с Тавра и его подножий и которые простираются на восток до самого Евфрата, там, где он ближе всего подходит к Средиземноморью. Они поднимаются над уровнем моря и долин, которыми уже упомянутая впадина кончается на севере. Они возвышаются между этими долинами и Евфратом как нечто вроде плато, выступающего из Тавра. Упомянутые долины являются естественным центром Северной Сирии, куда впадает с юга Оронт, а также потоки с Тавра на севере; через устье нижнего Оронта они сообщаются с берегом; легкий подъем ведет на плато внутренней Сирии. Климат плато отличается от климата равнин и берега. Это гораздо более сухая и голая земля. Если тяжко трудиться, то земля дает плоды, но она обычно камениста. Зима здесь длиннее, а лето – суше. Но ее пересекают дороги на Евфрат, и в Алеппо жизнь современной Сирии находит свое средоточие.

Административную систему, согласно которой была разделена Северная Сирия при Селевке и его первых наследниках, нельзя проследить с полной ясностью. Мы знаем, что Селевкида состояла из четырех сатрапий – Антиохии, Селевкии, Апамеи и Лаодикеи[621], а вне всего этого на север лежали Киррестика и Коммагена. К югу границей между селевкидской и птолемеевской Сирией, возможно, на побережье была река Элевфер[622], а во внутренних районах – какая-то точка в долине под названием Марсий или Массий[623].

В этой стране греки-завоеватели скоро почувствовали себя совершенно как дома. Сирия стала «новой Македонией». Ее области и реки были переименованы в честь их родины. Горная область к северу от устья Оронта, возможно из-за ее некоторой схожести с горами к северу от Темпе, стала Пиэрией, сам Оронт – Аксием и так далее. Нашлись и местные привязки к старым греческим легендам. В Дафне, в четырех милях от Антиохии, показывали место, где нимфа Дафна, преследуемая Аполлоном, превратилась в лавр. Именно в этой области Тифон был поражен Зевсом; фактически ложе реки образовал извивающийся змий. Бродячие герои греческой мифологии были особенно полезны для создания таких связей. В горах Аман Орест освободился от своего безумия, как и доказывает их имя: Аман – «отсутствие мании». Естественно, свои следы тут оставили и Ио, и Триптолем, как мы вскоре увидим.

Установление эллинских общин в варварской Азии, конечно же, не было результатом лишь спонтанной иммиграции: скорее в этом мы можем увидеть установленную царями политику. Греческое население могло существовать, лишь собравшись в греческих городах, и цари усердно строили такие города. Несомненно, их гражданами в значительной степени были греки, которых прогнали со старой родины политические или экономические причины или же привлекла надежда на выгоду, но это были и воины, как греки, так и македонцы, поселенные тут по приказу царя, а также, как можно считать, и местные жители, и полукровки, которые переняли внешние атрибуты эллинизма. Низшие классы, наверное, были откровенно варварскими; но каково бы ни было истинное происхождение этого коллектива граждан, как в теории, так и по виду он был македонским или греческим. Именно в долине Оронта жизнь селевкидской Сирии пульсировала наиболее энергично. Из четырех великих городов, основанных Селевком Никатором, здесь располагались три – Селевкия, Антиохия и Апамея.

Селевкия в Пиерии охраняла устье реки. Побережье Северной Сирии, укрепленное холмами, которые выходят в море скалистыми мысами, не слишком дружественно для кораблей. Однако там, где Оронт пробивает эту стену, бухта шириной около десяти миль проходит от горы Корифей (современная Джабал-Муса) на севере к величественному ориентиру побережья – возвышающейся над ним горе Касий (современная Джебели-Акра) на юге. Вдоль внутренних подступов к бухте находится долина в форме полумесяца, обращенная к морю краем песчаных дюн и соляных озер, но дальше от моря она покрыта полями пшеницы со смоковницами и гранатовыми деревьями и окружена богатой «оправой» из лесистых холмов. На южном краю долины, прямо под горой Касий, Оронт впадает в море; на северном краю, примерно в пяти милях оттуда, был построен город Селевкия, над местом, где в те дни находилась главная гавань этих берегов. Гора здесь выступает из моря целым рядом уступов или террас. С набережной[624] можно было подняться на уровень, находившийся в 20 или 30 футах над водой, за которым гораздо более высокий уступ поднимался среди зубцов скал на 400 или 500 футов. Именно на этой террасе лежала верхняя часть города Селевкия. За ней были дикие очертания Пиерийских гор. У ее подножия лежал нижний город, где были гавань, склады и «внешний город» (προάστειον). Селевкия, лежавшая на утесах, славилась своей неприступностью[625]. Скалы дополняли могучие стены – труд селевкидских царей. Карабкавшиеся в гору улицы и каменные ступеньки связывали верхний и нижний город. Встававшая уступами земля выставляла напоказ храмы и постройки в их полном великолепии. Селевкия была достойна быть вратами в великое царство[626].

Один поздний автор рассказывает легенду о том, как Селевк Никатор основал Селевкию после жертвоприношения на горе Касий[627]. Не приходится сомневаться в том, что основателем города был именно первый Селевк. Город носил его имя и почитал его как бога. Антиох I даровал городу останки царя, и над его могилой был построен храм со священным участком – Никатореем[628].

Для тех, кто плыл в Антиохию, высаживаться в Селевкии было необязательно. Вплоть до самых крестовых походов по Оронту можно было доплыть до самой Антиохии. Путешественник, поднимавшийся от устья реки, видел по левую руку от себя равнину Селевкии, а по правую – подножие горы Касий. Этот регион некогда был полон жизни. Касий был облечен бессмертной святостью как священная гора некоего семитского Ваала, которого греки, конечно, звали Зевсом. Вершина его была слишком священна, чтобы на нее подниматься[629]. Праздники этого бога время от времени привлекали толпы веселых паломников из столицы. Сегодня это пустошь, где пируют шакалы, хотя среди зарослей олеандров все еще можно увидеть следы древних построек и хоженых дорог. Далее, если путешественник продолжит подниматься по реке, то горы замкнутся и слева от него; он окажется в ущелье длиной примерно в шесть миль, через которое Оронт пробивает горную цепь, стремясь к морю, – в месте необычной, романтической красоты, похожем на фессалийскую Темпею. Из устья он выходит на долины внутренней Сирии. Однако вершина Касия справа продолжает быть видной вблизи берега: она великолепно покрыта лесом и цветущими кустарниками; тысячи горных потоков стекают с нее в Оронт. Горная цепь кончается горой Сильпий, вокруг которой Оронт поворачивает на запад, идя с юга. За горой Сильпий на восток находится открытая земля, долина Амика (קמצ), а далее, примерно в десяти милях, начинаются великие просторы озера Антиохии[630].

Под северными склонами Сильпия поднялся новый селевкидский город. Красота, которой славилась Антиохия, отчасти происходит от ее местоположения; задний фон – дикая гора – приятно контрастирует с богато обработанной и хорошо орошенной долиной. Благодаря своему положению город становился все более великим и богатым. Климат, если не считать кое-каких вредных ветров с севера, был прекрасным; почва – весьма плодородной; и в дополнение ко всем этим преимуществам город был прекрасно расположен в отношении мировой торговли. Долина Оронта здесь выходит на долины, которые, как мы уже сказали, являются естественным центром Северной Сирии. По этому пути шли правильно устроенные дороги по суше из Вавилонии и Ирана в Средиземноморье. Но были и кое-какие неудобства. Главным были частые в Северной Сирии землетрясения. Кроме этого, многочисленные потоки, текущие с Сильпия, которые добавляли городу очарования и благодаря которым Антиохии особенно везло с питьевой водой, тоже имели свои недостатки: иногда они разливались, их нельзя было перейти, и они опустошали склоны горы.

До Селевка Антигон выбрал эту область как место для одного из главных своих городов. Однако два плана не были совершенно одинаковыми. Селевк обнаружил только что основанный город Антигония к северу от Оронта на реке (Аркевт, современный Карасу), через которую излишек вод Антиохийского озера попадал в Оронт[631]. Селевк же расположил Антиохию на южном берегу Оронта, на ровной полосе земли шириной в две мили между рекой и горой. Опасаясь горных потоков, он не стал строить на склоне. Город был спланирован архитектором Ксенарием[632] согласно обычаям того времени – по правильному плану, с расчерченными по линейке улицами. Он образовывал вытянутый прямоугольник: главная улица проходила по нему параллельно с рекой, по ней открывался вид от одного конца до другого.

Легенда об основании Антиохии, в том виде, как ее приводит Малала, – это именно то, что антиохийцы хотели бы представить как правду об основании своего города. Названия различных составляющих, из которых образовывалось первоначальное население, возможно, отражают какие-то исторические факты. Согласно этой легенде, Антиохия может претендовать на звание одной из первых греческих колоний – это не какой-то македонский город-выскочка. Она претендовала на родство с Афинами и Аргосом: здесь умерла Ио, дочь Инаха, и аргивский отряд под командованием афинянина Триптолема, который отправился искать ее, поселился на склоне горы Сильпий, а их наследники составили ядро Антиохии. Антиохийцы ссылались на название, которое местные жители-арамеи дали их великому городу – Ионе, как произносили его греки[633]; конечно, это на самом деле значило всего лишь «город греков» (ионийцев). Вполне возможно, что в населении, которое впервые поместил в Антигонии Антигон, а Антиох перевел в Селевкию, был и афинский элемент[634]: как монеты, так и памятники Антиохии говорят о связи с Афинами. Малала считает вполне возможным, что значительная часть первоначальных колонистов была македонцами; упоминается и о критянах и киприотах.

Во время царствования первых преемников Селевка Антиохия продолжала расти. К первоначальному городу Селевка был добавлен второй город со своей отдельной стеной – его основал, согласно Страбону, «коллектив поселенцев», что бы это ни значило[635]. Третий городской квартал появился на острове на Оронте напротив уже существующего двойного города, когда Селевк II, изгнанный из Малой Азии, сделал Антиохию своей резиденцией. Возможно, именно в этом островном квартале был расположен дворец позднейших Селевкидов. Конечно, его связывал с берегом мост, и Антиохия, таким образом, стала «триполисом». Селевк II, возможно, только начал строить здесь, поскольку Либаний[636] говорит об островном городе как о постройке его сына, Антиоха III.

Судя по всему, при основании новых городов в то время учреждался культ Фортуны города, то есть некоего духовного воплощения города, и устанавливалось ее изображение. Согласно историям, которые рассказывали в позднейшие времена, в жертву действительно приносили деву, и, таким образом, она как-то отождествлялась с душой города; но, может быть, эти истории не основаны ни на чем, кроме самого изображения. Образ Антигонии, когда Селевк разрушил город, основанный соперником, был перенесен в Антиохию: его почитали в новом городе, пока его снова не перенесли в Росс на берегу[637]. Однако у Антиохии была своя Фортуна. Скульптор Евтихид из Сикиона, ученик великого Лисиппа, был призван сотворить это изображение[638]. Из всех великих произведений искусства, которыми была украшена Антиохия Прекрасная, это – единственное, которое можно увидеть в наши дни. Мраморная его копия находится в Ватикане и выглядит точно так, как она показана на многих антиохийских монетах[639]. Персонифицированная Антиохия восседает с какой-то благородной свободой: в руке у нее колос, голова увенчана цветами, и небольшая фигура, воплощающая реку Оронт, поднимается из земли у ее ног. Оригинал должен был обладать тем драматическим воздействием, которое характерно для произведений греческой скульптуры III в. до н. э.[640]

Основной достопримечательностью Антиохии был сад Дафны, который находился между рекой и горой примерно в четырех или пяти милях ниже города. Сегодня это место отличается пышной зеленью и бурными ручьями – «Дом вод» (Байт-аль-Маа). В древние времена эти ручьи струились под сенью гигантских кипарисов, окружавших храм Пифийского Аполлона. В их тени или же среди лавров и олеандров население Антиохии проводило часы досуга. Стадион для игр, покровителем которых был этот бог, – подражание греческим Пифейским играм, – был устроен близ храма, и Дафна постоянно наполнялась шумом праздников и блеском веселых процессий. Образ Аполлона, который установил Селевк I, был работой афинянина Бриаксида. Он изображал Аполлона в образе Мусагета – с лирой и в длинных одеждах до пят. Другие, меньшие, храмы вставали среди деревьев. Это место было святилищем и как святилище, видимо, отнюдь не служило к уменьшению преступности в соседнем огромном городе. Окружность его составляла восемьдесят стадий[641].

Должность верховного жреца Аполлона в Дафне была выгодной и достойной. Судя по всему, она была не годовой, но постоянной, поскольку мы видим, что Антиох III дарует ее одному из своих отличившихся слуг, который после длительных кампаний в Малой Азии был слишком измучен для дальнейших трудов[642].

Третий великий город Селевка, Апамея, господствовал над средним Оронтом. Течение реки между областями близ Апамеи и тем местом, где она выходит из гор, чтобы повернуть на запад вокруг Сильпия, известно очень плохо. Около Апамеи долина расходится, превращаясь в болотистую низину. С холмов на востоке туда постоянно вливаются ручьи; там цветет буйная растительность. Вдоль реки простираются заросшие камышом лагуны. Кажется, что этой области не место в пустынной Сирии. Апамея стояла на нижних склонах восточных холмов. К югу от нее находится один из тех провалов в горных цепях, которые открывали легкие пути сообщения между долиной Оронта и Востоком. Селевк, судя по всему, обнаружил тут более раннее поселение македонских воинов, которые назвали свой город Пеллой в честь македонской столицы[643]. Можно сомневаться, действительно ли алтарь Зевса Боттиэйского, который почитался в городе, был поставлен самим Александром, как гласила традиция. Апамея стала военной штаб-квартирой Сирии, если не всей селевкидской империи. Здесь находились центральное управление армии (τὸλογιστήριον τὸ στρατιωτικόν) и военные школы. Здесь находились правительственные конюшни, где одновременно насчитывалось более 30 000 кобыл и 300 племенных жеребцов. Здесь Селевк разместил и 500 слонов, которых он получил из Пенджаба.

Окрестности Апамеи, видимо, были усыпаны поселениями воинов, которые образовывали маленькие городки, зависевшие от большого города. Страбон приводит названия – Касианы, Мегара, Аполлония и Ларисса. Местонахождение ни одного из них не известно, кроме Лариссы. Ларисса – это современный Шайзар, расположенный на скале из красновато-желтого известняка; обрывистый утес высится над западным берегом Оронта. Прямо к югу от него река вытекает из узкого ущелья, которое сравнивали с рекой Уай у Чипстоу, и Ларисса, таким образом, находилась в положении, которое всегда было стратегически важным: она охраняла входы в бассейн Апамеи. Поселенцами в Лариссе были фессалийцы, и именно в честь фессалийской Лариссы был назван город на Оронте. Они давали всадников в первую агему царской кавалерии, и их потомки как минимум больше ста лет после кончины Селевка сохраняли традиции воинской доблести и отваги[644].

Последний из четырех великих городов находился уже не в долине Оронта, а в одной из немногих безопасных гаваней вдоль скалистого берега – Лаодикея, названная в честь Лаодики, матери Селевка. Она находилась на берегу напротив Апамеи в долине Оронта и была отделена от нее горами, дороги через которые соединяли ее как с Апамеей, так и с Антиохией. Однако говорят, что эти дороги были труднопроходимы зимой, и у Лаодикеи не было тех преимуществ, которыми обладали Селевкия и Антиохия, расположенные на большом торговом пути между Средиземноморьем и Востоком. Однако здесь была хорошая гавань, ближе, чем в Селевкии, для кораблей, которые приходили с юга или с Кипра, и она могла экспортировать свою собственную продукцию; в основном это было вино. Холмы за городом были почти доверху покрыты террасами, где располагались виноградники, и лаодикейское вино имело большой рынок сбыта в Египте[645].

Эти четыре города показывают нам главные центры жизни в Селевкиде. Но они стали лишь первыми в растущем числе общин, греческих по речи и структуре, которые распространились по всей стране во время правления македонских царей и римских императоров. Холмы и долины полны остатков этой прежней жизни. Однако сами названия городов в основном потеряны. Несколько можно найти у древних авторов, но в большинстве случаев их нельзя с уверенностью привязать к определенным местам. На берегах бухты Исс находилось место, основанное Александром, – Александрия (современная Александретта). Ее относительная важность, конечно, не была так существенна, как сегодня, когда она стала главным портом Северной Сирии. Мы слышим о Гераклее и об Антиохии в Пиэрии[646], о Мелеагре, «обнесенной частоколом» (Μελεάγρου χάραξ) на равнине Антиохии[647], о Платане на дороге через холмы из великой Антиохии в Лаодикею[648], о Лисии[649] и Селевкобеле[650], которые, видимо, были городками, подчиненными Апамее. Древняя Аретуса, колония Селевка I, согласно Аппиану[651], это – Эррастан. В регионе верхнего Оронта и озера Кадеш, вокруг которого есть остатки некогда многочисленного населения, некоторые из них античного времени, была Лаодикея на Ливане[652]. К югу от нее Ливан и Антиливан смыкаются и образуют узкую долину, которую древние называли Марсием. В ней находилась Халкида[653], а близ истоков Оронта – Гелиополь (современный Баальбек).

Великая пустыня к востоку от Оронта – пробел в анналах цивилизации. Только вблизи холмов, которые отделяют пустыню от долины, находится полоска земли, голая и безлесная, но весною – покрытая травой и цветами: она способна отплатить за труд по ее орошению. Вдоль нее также есть многочисленные следы пребывания людей, которые жили здесь во времена расцвета греческой и римской культуры, – их могилы, погребенные города и высохшие цистерны. Дальше, к северу, пустыня заканчивается: начинаются горы. Мы доходим до плоскогорья внутренней Сирии. Здесь следы великих народов еще гуще, чем раньше. На Аль-Джабал-аль-Аала (самом северном из холмов, окружающих долину Оронта с востока, которые с противоположной от долины стороны постепенно спускаются к плоскогорью) находится «в двадцать раз больше греческих и римских древностей, чем во всей Палестине». Дорога из Антиохии в современную Дану, к северо-востоку от Аль-Аала, – это один сплошной ряд руин по обеим сторонам пути. Именно здесь, как говорил один путешественник, у него перед глазами постоянно были руины архитектурных сооружений, и с одного места можно было увидеть иногда десять – двенадцать развалин[654].

Плато разделяет река Халус (современный Кувайк), которая течет с гор Киррестики[655] и теряется в соляном болоте на границе пустыни. Начиная с холмов, которые отделяют плоскогорье от Антиохийской равнины, до долины Халуса холмистую землю можно обрабатывать: некогда эта страна была многонаселенной. Теперь она заброшена и в основном превратилась в пустыню. Долина Халуса гораздо более плодородна. Там, где она переходит в богатую равнину, несомненно, задолго до Селевка стоял сирийский город Халеб. Он стал новым греческим городом под названием Бероя. Через него проходил путь из Антиохии в Гиерополис, и город, должно быть, черпал свое богатство как от дороги, так и с полей. Алеппо (так мы зовем его) сегодня является самым важным центром Северной Сирии. Близ Берои и, очевидно, к северу от нее Страбон упоминает Гераклею, местонахождение которой неизвестно. Помимо дороги из Антиохии к Евфрату, которая пересекала долину Халуса у Берои, была еще одна, южнее, которая доходила до Евфрата у Барбелисса (современный Балис). Эта дорога пересекала Халус всего лишь в миле выше соляного болота, в которое уходит река, и здесь, на низкой террасе холмов, которые стоят над нею, находился город Халкида. Современный Киннасрин, пограничный город у края пустыни, который по своему положению соответствует Халкиде, занимает весьма подчиненное место по отношению к Алеппо. При Селевкидах сравнительная важность двух городов, возможно, была обратной. Мы почти ничего не знаем о внутренней Сирии в те дни, но кое-что можно вывести из того факта, что регион нижнего Халуса именовался не в честь Берои, но Халкидикой.

Страна между Халусом и Евфратом сегодня почти пуста, это ровная «овечья дорога». Мы слышим о селевкидской колонии Маронее или Марониаде, которая, судя по всему, находилась на дороге из Халкидики в Барбелисс[656]. Но достопримечательностью этого региона был древний сирийский город Мабог примерно в двенадцати милях от Евфрата. Он стоит в центре скалистой равнины примерно в 600 футах над рекой; там нет проточной воды или какой-либо другой выгодной особенности, которая могла бы сделать из него важный центр. Его значимость лежала в религиозной плоскости. Люди собирались сюда к великому храму Богини-матери, которую семиты почитали под разными именами (здесь – как Атаргатис). При греческом правлении его временно назвали Гиерополем; согласно одному утверждению, сам Селевк переименовал его[657]. Город чеканил монеты при Антиохе IV и поэтому, безусловно, был эллинизирован еще раньше. Его древнее название в греческой форме (Бамбике) все еще использовалось и дожило до нашего времени как Манбидж.

Плато Берои находилось к востоку от равнины Антиохии; к северу от этой равнины поднимались нижние отроги Тавра. Возвышенности там были достаточно благоприятны для эллинской колонизации. Хотя почва в основном была легкой и каменистой, яровые давали хороший урожай, а климат был здоровее, чем на равнине. В начале правления Антиоха III войска, набранные в этом регионе в числе 6000 человек, состоявшие, несомненно, из македонских и греческих поселенцев, образовывали существенный элемент в царской армии[658]. Настроение этих колонистов могло повлиять на все политическое положение в Сирии[659]. Все это указывает на то, что в регионе было размещено достаточно много эллинских общин. Однако из наших источников мы не можем извлечь названия новых поселений – за исключением, может быть, одного или двух. Кирр, город, в честь которого вся страна именовалась Киррестикой, взял свое название от Кирра в Македонии[660]. Впоследствии другой город, Гиндар, в долине, которая открывалась на равнину Антиохии, видимо, занял первое место. Страбон именует его «акрополем Киррестики»[661]. В бурные времена поздних Селевкидов он, возможно, стал тем, чем его именует Страбон, – гнездом разбойников. Один из греческих городов в этих холмах, возможно, восходит к самому Александру – Никополь. Он находился на восточных склонах Амана, в долине реки, которая теперь именуется Кара-Су, на том месте, где останавливался Дарий, пересекая Аман, чтобы встретиться с Александром при Иссе[662]. К северу от Киррестики над Евфратом лежала горная страна – Коммагена. Здесь эллинизм, видимо, утвердился позже. Как скоро Самосата, ее столица, стала греческим городом, мы не знаем. Антиохия ἐπὶ τῷ Ταύρῳ, упомянутая в Коммагене, могла быть основана одним из позднейших Селевкидов или даже полуиранской династией, которая правила здесь в последнем столетии до Рождества Христова и использовала имя Антиох как царское, дабы показать свое родство с домом Селевка. Были ли Долиха и Хаония греческими городами – вопрос.

Есть целая цепочка греческих городов вдоль Евфрата на местах бродов, и, переходя на восточный берег, мы попадаем в провинцию Месопотамия. Под этим названием греки понимали страну между Тигром и Евфратом выше Вавилонии. Только та часть Месопотамии, которая лежала достаточно далеко на севере, чтобы ее омывали воды с Тавра, была обитаема, и этот регион отделяла от Вавилонии великая пустыня. С другой стороны, от Сирии ее отделял только Евфрат, и, таким образом, по своему географическому положению, а также по однородности населения Сирия и Месопотамия фактически были одной страной.

Самый северный брод на Евфрате находился у Самосаты в Коммагене, и здесь, на месопотамском берегу напротив Самосаты, находилась еще одна Селевкия[663]. Гораздо более важной переправой была та, где понтонный мост пересекал реку на прямой дороге между Антиохией и Эдессой. У обоих концов моста стояло по греческому городу, основанному первым Селевком. На сирийском берегу находилась Зевгма, названная в честь самого моста, на месопотамском – Апамея (современный Биреджик) с исключительно мощной скалистой крепостью. Там, где дорога из Сирии на Восток через Гиерополис доходила до Евфрата, был Европ, названный в честь родного города Селевка I[664], а рядом с ним – Никаторида[665]. Древняя дорога между Сирией и Вавилоном пересекала Евфрат у Тапсака[666], а примерно в двенадцати милях ниже по течению на противоположном берегу был Никефорий, основанный, согласно Исидору и Плинию, Александром, а согласно Аппиану – Селевком I[667]. Был ли Каллиникон, который, согласно «Пасхальной хронике» (134-я Олимпиада), был основан Селевком II Каллиником, идентичен с Никефорием – вопрос спорный[668]. По соседству, видимо, были и другие греческие города. Исключительная важность переправы в Тапсаке, как одного из ключевых мест в мировой торговле, несомненно, заставила греческих правителей стараться ее мощно укрепить. Амфиполь, который, как говорят, был основан Селевком I[669], Плиний отождествляет с Тапсаком[670]. Возможно, он лежал рядом со старым местным городом. Город под названием Эн также упоминается напротив него или рядом[671]. Близ Никефория, как пишут, находился Зенодотий[672]. На Евфрате ниже Тапсака мы не знаем других греческих городов, пока не достигнем Вавилонии, – кроме одного, Европа, примерно на полпути между Никефорием и Вавилонией. Это был эллинизированный местный город Дура, и население продолжало пользоваться старым названием[673].

Теперь мы переходим к греческим городам внутри Месопотамии. Их появление придало этой стране новый характер. При власти старых восточных империй продолжалась с незапамятных времен деревенская жизнь – хотя были и города, такие как Харан и Нисибис. Теперь же повсюду в греческих городах появлялись новые центры жизни[674]. Эти города строились, как мы уже видели в Сирии, в основном в речных долинах. В Месопотамии самые западные из потоков, стекавших с Тавра и его подножий, сливались, образуя Белихас (современный Эль-Белих), перед тем как впасть в Евфрат у Никефория. Если подниматься по Белихасу от Евфрата, то в месте, где еще одна река впадает в Белихас с запада, мы приходим к Ихнам, названным в честь города в Македонии: его называют «эллинским городом, колонией македонян»[675]. Во время похода Красса это была едва ли больше, чем крепость (τεῖχος)[676]. В долине западного притока мы видим Батны, место сбора купцов (поскольку здесь великий восточный путь из Гиерополя пересекал долину), названные македонской колонией[677], а близ истока этого притока – Анфемусию, первую остановку на дороге от Апамеи в Вавилон[678]. В долине самого Белихаса, которая, видимо, включала и долину Скирта (современный Дайсан), находились два важных города Западной Месопотамии. Оба были преображенными старыми местными городами. Более северный, Урхай, или, как греки писали это название, Орроэ, получил новое македонское название – Эдесса. Местному элементу позволили здесь сохранить свое место в большей степени, чем обычно допускалось в новых городах. Согласно Малале, Селевк сначала назвал его Антиохией, с отличительным эпитетом μιξοβάρβαρος. В позднейшие времена город стал одним из главных центров сирийской литературы, где гордились чистым диалектом. Современная Урфа сохраняет старое название. Еще одним городом на Белихасе был Харран, который для нас связан с историей Авраама. Его превращение в македонскую колонию Карры, судя по всему, справедливо приписывается самому Александру. Селевк, как мы уже видели[679], нашел в 312 г. до н. э. здесь поселение македонских воинов. Однажды оно приобрело трагическую славу благодаря разгрому Красса.

В долине Хабораса (Эль-Хабур) и среди множества потоков, которые впадают в него, мы не можем найти греческие города так, как на западе. Весьма вероятно, что они существовали, но, даже если и так, их имена утрачены. Единственное исключение – Нисибида. Она тоже стала Антиохией[680]. Упоминается, что часть нового населения состояла из спартанцев[681]. Надпись говорит о ней как о «священном городе, который построил Никатор на ручье Мигдон в стране олив»[682]. Она стояла на великом перекрестке. Через нее проходила большая торговая дорога между Сирией и странами за Тигром[683]. И в этом случае в конце концов старое имя победило новое. Область, где находилась Нисибида-Антиохия, получила от македонцев наименование Мигдонии в честь их дома. Официальным названием города было Антиохия в Мигдонии. Возможно, мы можем сделать вывод, что эта область была более полно освоена новой цивилизацией, чем можно увидеть на основании одного города, существование которого точно установлено[684].

Мы рассмотрели то, что еще можно проследить из сети греко-римских городов, построенных новыми правителями Востока по всей стране арамеев (Сирия и Месопотамия). Мы хотели бы знать больше, чем мы знаем теперь, о внутренней жизни этих общин. Конечно же, сохранились политические формы греческих городов-государств. В каждом из них мы могли бы найти периодически избиравшихся магистратов[685], буле и демос, которые выносили свои решения по обычной схеме и заносили их на таблицы из бронзы и камня[686]. Социальная организация граждан также, видимо, следовала греческому образцу. В Антиохии народ был разделен на трибы[687]; то же самое можно предполагать и относительно других городов. Существенной чертой города был гимнасий с присущим ему обществом эфебов[688]. Однако мы не можем знать, насколько старый эллинский дух сохранился в этих формах, насколько новые поселенцы сохранили свой тип в новом окружении. Согласно речи, которую Ливий вложил в уста Манлия (189 до н. э.), произошло быстрое вырождение. «Так же и у растений, и у животных семья хранит природную силу потомства, а небо, почва, под которыми возрастают они, изменяют ее. Македоняне, основавшие в Египте Александрию, основавшие Селевкию и Вавилонию и другие рассеянные по всему свету колонии, выродились в сирийцев, парфян, египтян»[689]. Тит Фламиний говорил об армиях Антиоха III, что они были «все сирийцами»[690]. У нас нет способа узнать, пристрастны ли эти свидетельства и происходило ли в маленьких городах такое же вырождение, как и в таких великих космополитических центрах, как Антиохия. Сирийских греков греки на родине считали людьми низшего сорта[691]. Следует признать, что и их соотечественник, Посидоний из Апамеи (около 135–51 до н. э.), выставляет их не в лучшем свете, и, даже если его описание соответствует только последним дням династии Селевкидов, упадок должен был начаться намного раньше: «И все сирийцы, которых изобилие пастбищ избавило от страданий бедности, устраивали непрерывные празднества, собираясь большими компаниями; гимнасии они использовали как простые бани, умащаясь в них дорогими маслами и благовониями; а в помещениях для общественных трапез (grammateia) они просто жили, как у себя дома, целыми днями набивая свои утробы едой и питьем и унося все, что не смогли съесть; слух свой они непрерывно оглушали громким бряцанием арф, наполняя шумом целые города»[692]. Соответствует этой картинке и рассказ, который дает Посидоний о войне между Апамеей и Лариссой, – мелкая свара между соседними городками, о которой в других источниках ничего не сказано[693]. Он рассказывает о том, как отправилась на бой апамейская армия: «Расхватав кинжалы и копьеца, грязные и ржавые, покрыв головы широкополыми шляпами, затенявшими лицо, но не стеснявшими горла, они тащили за собой ослов, нагруженных вином и разными кушаньями вместе с фотингами и монавлосами, отличными на гулянках, но никак не на войне»[694].

Конечно, возможно, что Посидоний рисует карикатуру на своих соотечественников. Тот факт, что он сам был из Апамеи, свидетельствует о том, что его народ мог еще производить людей, способных занять высочайшее место в литературном и научном мире. Однако следы интеллектуальной активности сирийских греков, следует признать, скудноваты. Единственное, по чему мы можем их оценить, – это замечательные деятели, которым приписывается сирийское происхождение. И это не очень точный метод. Ибо литературный мир был космополитичен, и деятельность человека могла проходить совсем не там, где он был рожден. Следует, однако, сказать, что какая-то степень культуры должна была присутствовать в раннем окружении людей, оставивших свою родину, чтобы искать учености или литературной славы: что-то должно было поощрить их начать такой поиск.

Итак, глядя на список замечательных имен во всех отраслях культуры, мы узнаем, что Антиохия, величайший из городов в эпоху Селевкидов, дала лишь стоического философа Аполлофана и автора книги о снах – Феба. Цицерон называют Антиохию «городом, некогда много посещаемым и изобиловавшим людьми высочайшей учености, занимавшимися свободными искусствами»[695]. Селевкия в Пиэрии дала Аполлофана, который был личным врачом Антиоха III и внес ценный вклад в древнюю медицину. Единственный сирийский город, с названием которого связан некий литературный блеск, – тот, что перешел под власть Селевкидов лишь во время Антиоха III, – Гадара. При этом мы не считаем финикийские города, к которым сейчас и перейдем.

Естественно, встает вопрос об этом сирийском эллинизме: в какой степени повлияло на новоприбывших местное население, приняли ли они их традиции и образ мыслей? Данных об этом очень мало. Проблема языка, которая является очень существенной, может быть решена лишь предположительно. Образованные классы в городах, конечно, говорили по-гречески. Но было ли обычным для них владеть местным языком, без чего обмен идеями был бы очень скуден? То, что они перенимали ходовые словечки и фразы (как англоиндиец – слова и фразы хиндустани)[696], само собой разумеется, но многого это не доказывает. Гораздо значимее то, что прозвища некоторых позднейших Селевкидов – Балас, Сирипид, Забина – арамейские. Антиохийское население, среди которого они зародились, конечно, было двуязычным.

Единственное заметное заимствование местной традиции, на которое мы можем указать, – это культы. Древние считали, что мудро почитать богов той земли, куда они пришли, даже если они явились как завоеватели. Большинство новых городов – если не все они – находились там, где до них стояли местные города или деревни; в каждом был свой местный Ваал или Астарта. Эти культы, несомненно, в большинстве случаев сохранялись, а греки, конечно, давали местным божествам имена своих собственных богов.

В Антиохии имелся храм Артемиды Персидской – одного из образов великой Матери-богини, которую почитали семиты и народы Малой Азии[697].

В Селевкии в Пиэрии, судя по всему, был храм, божество которого было представлено в виде конического камня, а что это был древний местный бог, показывает имя Зевса Касия, которое часто связывалось с этим символом. Зевс Касий был богом соседней горы[698], которого с незапамятных времен почитали жители финикийского побережья. Иногда эпитет на монетах – не Касий, а Керавний, и это говорит о том, что молния, священная эмблема города, может быть связана со старым культом и что греческая история об основании города была изобретена позже, чтобы объяснить его.

В Лаодикее-на-море монеты показывают вооруженную богиню, которую нумизматы считают Артемидой Брауронией: ее изображение было увезено из Аттики персами в 480 г. до н. э., было обнаружено Селевком в Сузах и подарено новой колонии[699]. Это не исключает возможности, что местный городок – Рамита[700] или Мазабда[701], который предшествовал Лаодикее, – почитал богиню такого типа и что именно поэтому Селевк выбрал Лаодикею, дабы подарить ей почитаемого идола; или же вся история с этим изображением могла быть придумана позднее лаодикийцами, чтобы придать восточному культу почтенное аттическое происхождение.

Замечательный пример древнего культа, продолжавшего процветать при власти греков, мы видим в Бамбике-Гиерополе. Божеством его была Атаргатис, то есть Астарта, супруга Хатеха. Храм и ритуал подробно описаны Лукианом в особой работе «О сирийской богине». Согласно истории, которую рассказали ему жрецы, само здание было построено Стратоникой, царицей-супругой Селевка I и Антиоха I. История, которую о ней рассказывают, конечно, сказочна, и вполне возможно, что древнюю легенду случайно связали с ее именем, потому что оно похоже на имя Астарты. Выдающейся чертой культа Атаргатис была святость рыбы. Рядом с храмом был пруд со священной рыбой; у некоторых рыб плавники были украшены золотом. В определенные священные дни изображения богов относили к пруду[702]. Жрецы, конечно, были местными – сирийцами; была и большая группа посвященных храму евнухов.

Богиню того же типа, что и Артемида Эфесская (безусловно, это разновидность богини-матери), можно увидеть на монетах поздних Селевкидов; ее, несомненно, почитали там, где чеканили эту монету[703]. На других монетах той же эпохи мы видим бородатое божество в конической шапке, которое держит в руке колос зерна[704]. Долихенский Ваал в Киррестике не только продолжал почитаться греками, но его культ, как культ Зевса Долихенского, распространился за рубеж, став одним из элементов в «сборной солянке» восточных суеверий и культов – Сераписа, Исиды, Митры, – которые были так модны в Римской империи в поздние времена язычества. То же самое случилось и с другим сирийским богом, Ваалом Маркодом, «господином танца». В деревне Баэтокаэке был чудотворный алтарь местного бога (Зевса Баэтокаэкия), который получил от царя Антиоха в дар землю и привилегию убежища, как подробно говорится в его письме (его изготовленная в римские времена копия была найдена на этом месте)[705].

Трудно проследить за тем, как новое окружение действовало на греков и македонян в Сирии; трудно проследить и то, что стало с древней арамейской цивилизацией и образом жизни среди чуждых сил, которые теперь стали господствовать над ними. В деревне сохранился местный язык – это мы знаем[706]. В городах население было в основном – и возможно, в большинстве своем – арамейским[707]. Даже как официальный язык арамейский не совсем вымер, как показывает его использование позднее в Пальмире и среди набатеев. Все еще существовали кружки (видимо, в таких местах, как Эдесса), где продолжала развиваться арамейская литература. Древнейшие дошедшие до нас труды на сирийском (христианские) показывают язык в устоявшейся и развитой форме. Это не были первые попытки использовать новое средство выражения.

Но хотя арамейский язык и литература выжили, высшие классы смотрели на них свысока. От встречи с музами Греции они уклонялись с чувством собственной неполноценности. По всей селевкидской Сирии подобающим языком официальных документов, литературы и памятников был греческий. Сирийский юноша, который хотел считаться мудрым, уже не находил вкуса в мудрости отцов, когда он мог облачиться в эллинские одежды и говорить о Зеноне и Эпикуре в портиках новых городов. Мелеагр из Гадары, судя по всему, был местным жителем сирийского происхождения[708]. Даже там, где использовали старый местный язык, мысль, несомненно, была в основном греческой – как в диалоге «О судьбе», одной из древнейших дошедших до нас работ на сирийском; он был написан в начале III в. н. э. учеником еретика Вардесана и, возможно, продолжал дохристианскую традицию. На самом деле неудивительно, что эта литература погибла. Загнанная в языческие времена греческой литературой на задний план как варварская, в христианские времена она была уничтожена как языческая[709].

До сих пор мы не говорили о семитском народе, о котором мы знаем больше, нежели об арамеях, – о прибрежных финикийцах. Греки и финикийцы знали друг друга с доисторических времен. Финикийцы, как прибрежные народы Малой Азии, уже пережили некоторое эллинское влияние до Александра. Они также задолго до Александра испытали на себе чужеземное правление.

Но при разных хозяевах-чужаках – ассирийцах, вавилонянах, персах – финикийцы с незапамятных времен сохраняли свою национальность и местную независимость. В городах были свои конституции или же цари. История видит, как в противостоянии Александру, приходу власти, проникавшей дальше и менявшей больше, чем прежние монархии, национальный дух финикийцев в последний раз вспыхнул в своей первоначальной колыбели. Действительно, в Африке ему еще предстояло столкнуться с Римом не на жизнь, а на смерть. Однако осада Тира, которая задержала Александра примерно на восемь месяцев в 332 г. до н. э., оказалась последней из тех осад финикийских городов, которых так много помнит история, последней, где защитниками были сами местные жители, воодушевленные национальным или гражданским духом против чужеземного царя. Силы Сидона были окончательно подорваны за двадцать лет до того страшной местью, которую совершил над ним Артаксеркс Ох за мятеж; Тир был окончательно сломлен Александром. За некоторыми малыми исключениями, все его жители, кому не удалось бежать, были убиты или проданы в рабство. Некоторые из прежних жителей могли просочиться обратно в город; чужеземцы пришли на их место, чтобы заполнить пробелы. Тир снова стал великим торговым городом[710], но древний дух так и не вернулся, и древняя традиция была сломлена навеки.

В новом населении, возможно, эллинский элемент был очень значительным. В любом случае древние финикийские города теперь переживали ту же трансформацию в эллинские города, какую мы видели на примере арамейских городов. Однако финикийская традиция, как кажется, была не так полно подавлена новой культурой. Имеются не только финикийские надписи, сделанные отдельными гражданами при македонском владычестве, но и монеты Тира, Сидона, Арада, Лаодикеи-Берита и Марафа несут на себе финикийские легенды наряду с греческими легендами и портретами македонских правителей. Еще в христианскую эпоху многие жители Тира даже не понимали по-гречески[711]. В то же самое время эллинизм, который укрепился здесь, со временем стал более энергичным и продуктивным, чем на арамейских землях. Многие знаменитые философы последних веков до Рождества Христова были родом из Тира или Сидона[712]. В последний век до н. э. развитие греческой эпиграммы «в то время, как оно остановилось в Александрии, достигло совершенства на берегу Финикии, на земле, которая, собственно говоря, была семитской, но пропиталась греческой культурой и цивилизацией»[713].

Есть еще один регион, который мы должны рассмотреть в связи с Сирией.

Мы уже видели, что Киликия, согласно древним географам, находилась скорее в Сирии, чем в Малой Азии. Селевкидские цари, которые хотели править обеими областями, естественно, считали Киликию своей. На самом деле киликийские равнины были отрезаны как от Сирии, так и от остальной Малой Азии огромными горными хребтами и сообщались с Малой Азией лишь узким проходом – Киликийскими Воротами, а с Сирией – через такой же узкий перевал между горами и морем, Сирийские Ворота, или же по крутым дорогам через Аман. История Киликии, местное население которой, возможно, было родственно сирийским арамеям, как и история Сирии, восходила ко временам ассирийского господства. В Киликии, как и в Сирии, были древние и славные города – Солы, Малл и Тарс: при Ахеменидах это была резиденция полунезависимых местных князей, носивших имя Сиеннес. Однако эллинское влияние раньше начало чувствоваться в этом регионе: древние города уже стали больше чем наполовину эллинизированными к тому времени, как сюда прибыл Александр, и сочли уместным назваться греческими колониями. Действительно, там могли жить и настоящие греческие колонисты. Солы считали своими метрополиями Аргос и Родос[714]. Тарс иногда называл своим основателем греческого героя Триптолема, иногда – ассирийского царя Сарданапала[715]. Малл был основан в туманные дни греческих легенд Мопсом и Амфилохом[716]. Мопс, как странствующий герой, часто фигурировал в мифах греческих колоний на южном берегу Малой Азии, а самый важный город внутренней Киликии после Тарса носил по-гречески имя Мопсуестия – очаг Мопса.

Эллинизм в городах Киликии в III в. оправдал свое существование своими плодами. Как в самом начале греческой философии (в случае Фалеса) финикийская традиция давала обильную пищу греческой мысли, так и теперь именно на этой земле, где эллинские города выросли среди семитского населения, возникла великая философская школа позднего эллинизма – стоицизм. Ее основатель Зенон был уроженцем Кития на Кипре – финикийского Хиттима; однако его последователь Хрисипп, который развил и систематизировал учение, «второй отец» школы, был киликийским греком из Сол[717], родившимся примерно в то время, как Селевк Никатор вырвал Малую Азию из рук Лисимаха. Тарс стал основной резиденцией школы стоиков. Зенон, преемник Хрисиппа, был из Тарса[718], как и Антипатр, бывший главой школы несколько позже[719]; соученик Антипатра Архедем[720]; ученик Антипатра Гераклид[721] и Нестор[722]. Среди стоиков более поздних поколений мы знаем киликийцев Кратеса из Малл[723] и его ученика Зенодота из Малл[724]; многие из тех философов, которые были друзьями и учителями ведущих мужей Рима в последние века Республики, были уроженцами этого региона[725]. Некоторые киликийские философы склонялись к другим школам помимо стоической. Одним из величайших имен вождей афинской Академии был Крантор из Сол[726], и мы слышим о Диогене из Тарса как об эпикурейце[727]. К последнему веку до н. э. Тарс стал одним из величайших «университетов» греко-римского мира. «Жители Тарса с таким рвением занимались не только философией, но и общеобразовательными предметами, – говорит Страбон[728], – что превзошли Афины, Александрию и любое другое место, какое ни назовешь, где существуют школы и обучение философии. Отличие этого города от других в том, что здесь все, кто занимается наукой, местные уроженцы, а чужестранцы неохотно переселяются сюда… Далее, в городе Тарсе много всевозможных школ риторики». Киликия дала великие имена не только в философии. Солы, чей эллинский характер был еще древнее, чем у Тарса, дали в первый век македонского правления литераторов, которые достигли мировой славы. Касториону из Сол в Афинах даже заказали (309–308 до н. э.) сочинить гимн для общественных праздников[729]. Еще больше славилось имя Арата, автора астрономической поэмы, которая дошла до наших дней и стала образцом для многочисленных подражаний позднейших писателей, как греческих, так и римских[730]. Трагического поэта Дионисиада из Малл или Тарса некоторые считают членом «плеяды» из семи авторов, блиставших при дворе Птолемея II[731]. Аполлодор из Тарса был известен как комментатор Еврипида и Аристофана[732].

Что касается местного киликийского влияния на киликийский эллинизм, то, как и в Сирии, у нас есть указания на то, что прежние культы продолжали существовать. На монетах Малла, которые были отчеканены при Селевкидах и римлянах, фигурирует богиня из соседнего Мегарса – обычная семитская богиня-мать, которую греки здесь называли Афиной[733]. На монетах Тарса обычным типом является любопытный монумент или храм в форме пирамиды, на котором изображено варварское мужское божество: как считает Бабелон, это Зевс Долихен[734].

О событиях, которые происходили в Сирии и прилегающих к ней странах при Селевке и его первых наследниках, мы почти ничего не знаем. Конечно, эти регионы составляли часть царства Антигона до самой битвы при Ипсе. После этого Сирия перешла к Селевку, однако Киликия была сначала передана Плистарху, брату Кассандра, и гарнизон, размещенный Антигоном в Тире и Сидоне, прочно удерживал его для Деметрия, когда до них дошли вести о битве при Ипсе. Как мы уже видели[735], Деметрий изгнал Плистарха из Киликии и занял эту страну в 299 г. до н. э., в то время, когда Селевк и Деметрий были друзьями. Однако именно потому, что Селевк хотел стать хозяином как Киликии, так и финикийского берега, между ними произошел разрыв. Деметрий ни при каких условиях не соглашался расстаться ни с Киликией, ни с финикийскими городами. Затем, в последующие годы, пока Деметрий был занят в Греции и Македонии, Селевку удалось овладеть Киликией. В то же самое время Деметрий потерял Тир и Сидон. В чьи же руки они попали? Они находились рядом как с Северной Сирией, принадлежавшей Селевку, так и с Палестиной, занятой Птолемеем. У нас пока нет никаких убедительных данных, чтобы продемонстрировать, какой именно из соперничающих домов в этот момент заполучил над ними власть[736].

Однако те годы, когда Селевк Никатор правил Сирией, если и не дали материала для историков, отнюдь не были незначимы. Он провел огромную работу по организации своих земель и по их эллинизации, о которой историки молчат. Им были основаны и начали существовать четыре великих города селевкидской Сирии – Антиохия, Селевкия в Пиэрии, Апамея и Лаодикея, а также множество греческих общин меньшего размера. Разделение страны на области – такие как Селевкида, Киррестика и Коммагена, а Селевкиды, в свою очередь, на четыре сатрапии, соответствовавшие четырем великим городам[737], возможно, восходит к царствованию Селевка. С тех пор эти греческие общины стали активным и решающим элементом среди местного населения.

Как только стало известно о гибели Селевка, партия, враждебная его дому, подняла голову в сирийских городах. Антиох I обнаружил, что сирийские македонцы и греки по большей части взяли оружие против него. «В начале правления царя Антиоха, – говорит надпись из Сигея[738], – в момент его восшествия на престол, он повел себя честно и славно, и в то время как города в Селевкиде были взволнованы теми, кто поднял восстание, он старался восстановить там мир и первоначальное благополучие, отомстить мятежникам, как и следовало по справедливости, и вернуть царство своего отца. Итак, имея почетную и справедливую цель, он не только нашел, что армия и двор (τοὺς φίλους) усердно желают довести его дело до победы, но, пользуясь благоприятствованием и помощью небес, он вернул в города мир, а царство – к его первоначальному благополучию». Сквозь эти высокопарные официальные фразы мы должны увидеть все, что можно узнать о действительном полложении вещей.

С этого момента и до того времени, как Селевк II был изгнан из Малой Азии после битвы при Анкире, история Сирии для нас темна, кроме тех случаев, когда она была вовлечена в длительные войны между Селевкидами и Птолемеем. Действительно, как кажется, война открылась сражением, где селевкидской армией командовал лично царь Антиох I, где-то в Сирии – однако, если Антиох был агрессором, скорее всего, это случилось в птолемеевской провинции к югу от Ливана. По крайней мере, в одной надписи из Вавилона сказано, что в 274–273 гг. до н. э. царь Антиох, который пришел на восток от Евфрата, вернулся в «страну за Рекой»[739] против египетской армии. Сила Птолемея была сосредоточена на море, и, возможно, внутренняя часть Сирии меньше участвовала в войне – даже на границе, – чем ее берега. Единственный засвидетельствованный инцидент, сценой которого была внутренняя Сирия, – это сцена захвата Дамаска. Дамаск удерживал гарнизон Птолемея под командованием Диона; царь Антиох (несомненно, Антиох I) был со своей армией на расстоянии нескольких дней пути. Антиох знал, что Дион получает сведения о его передвижениях, и, соответственно, велел своей армии отпраздновать один персидский праздник и внешне проявлять все признаки веселья. Это обмануло Диона и заставило его ослабить бдительность. Антиох пробрался вокруг Дамаска по горам и пустыне, напал на него неожиданно и захватил город[740]. В 242 г. до н. э. Дамаск был под властью Селевкидов[741]. Владели ли Селевкиды этим важным местом все время с его взятия Антиохом до этой даты, или же оно переходило из рук в руки, когда военное счастье менялось, – мы не знаем.

В провинциях, выходивших к морю, борьба была, скорее всего, особенно жестокой. Владение Киликией и финикийским берегом, с их богатыми лесами, было особенно важно для такой державы, как Египет.

Киликия, судя по всему, переходила из рук в руки по крайней мере три раза. Если поэма Феокрита хоть о чем-то говорит, Птолемей II до 271 г. до н. э.[742] изгнал Селевкидов. Он «дал сигнал воинам Киликии»[743]. Затем Антиох II, судя по всему, вернул ее, ибо она не числится среди стран, которые унаследовал Птолемей III в надписи из Адул. Затем она опять была завоевана Птолемеем III в ходе кампании, о которой есть свидетельство в письме птолемеевского офицера. И она оставалась в руках Птолемеев при восшествии на престол Антиоха III.

Из папирусов Гуроба перед нами предстает фрагментарная картина организации Киликии как селевкидской провинции в 246 г. до н. э. Она, как мы видим, находилась под командованием стратега Арибаза и была разделена на меньшие области с собственными гипархами, которых офицер Птолемея также называет стратегами; то есть здесь в общем и целом была та же форма правления, что и в остальной империи Селевкидов. Город Селевкия был (по крайней мере на тот момент) штаб-квартирой администрации. Солы, судя по всему, следовали собственным путем, добровольно перейдя на сторону Птолемеев.

С самого начла войны, при двух первых Антиохах, Тир и Сидон были под влиянием Птолемеев. Тир чеканил монеты Птолемеев с эрой, датировавшейся от 275–274 гг. до н. э., то есть примерно с того времени, как в Сирии начались враждебные действия[744]. Сидон также чеканил монеты Птолемея II, даты которых идут с 261 по 247 г.[745] Некий Филокл, сын Аполлодора, который командовал птолемеевскими войсками в Эгейском море, именуется «царем сидонян»[746]. Финикия упоминается на памятнике из Адул как одна из стран, которые Птолемей III унаследовал от своего отца. С другой стороны, более северные финикийские города, возможно, принадлежали Селевкидам еще с битвы при Ипсе. Некоторые монеты Антиоха I несут на себе монограмму Арада[747]. 259–258 гг. являются началом новой эры Арада[748], и чаще всего считается, что они указывают на предоставление Антиохом II полной автономии этому городу. Во время «войны Лаодики» Птолемей сделал попытку захватить эти северные финикийские города, но у него ничего не вышло. Ортосия, которую осаждали его войска, была освобождена Селевком Каллиником в 242–241 гг. Позднее Арад получил новые привилегии, объявив, что стоит за Селевка против Антиоха Гиеракса. В качестве компенсации за это обязанность выдавать беженцев из селевкидского царства была снята с города, и такое право убежища в эпоху, когда было множество богатых и влиятельных политических беженцев, оказалось исключительно выгодно для Арада[749].

В одной из предыдущих глав мы уже говорили о событиях на берегах Киликии и Сирии на первой стадии «войны Лаодики».

Изгнание Селевка Каллиника из страны к северу от Тавра переместило и «центр тяжести» империи. Не пользовавшийся авторитетом двор Антиоха Гиеракса в Сардах не мог претендовать на равенство с двором его старшего брата, который теперь закрепился в сирийской Антиохии. Из-за этой перемены влияние Антиохии еще возросло. И это изменение отразилось на внешнем виде города. Селевк Каллиник добавил к нему новый квартал[750].

Что касается событий, которые имели место в это время в Сирии, мы знаем только о случае со Стратоникой и ее мятежом. Стратоника была тетей Селевка, которая была замужем за Деметрием, сыном царя Македонии. В 239 г. до н. э. Деметрий взошел на трон и был вынужден заключить новый брак с эпирской принцессой. Для Стратоники идея остаться при македонском дворе при новом режиме, естественно, была отвратительна. Она уехала, мечтая о мести, ко двору своего племянника. Она хотела, чтобы он женился на ней и объявил войну ее бывшему мужу. Однако, когда она предложила это Селевку, он выказал весьма огорчительное для нее нежелание жениться на своей тетке. К такому отношению с его стороны Стратоника была совершенно не готова. Но дух ее не был сломлен. Она ждала своего времени. Антиохийцы привыкли к образу несчастной царевны, которая обитала среди них, – оскорбленная и несчастная женщина. Ее случай выдался около 235 г. до н. э., когда царь отсутствовал, отправившись в поход в Иран. Тогда она призвала город к восстанию, и повела свою игру так удачно, что город ответил и взял оружие ради нее против Селевка. Когда царь вернулся с Востока, ему пришлось брать свою столицу штурмом. Стратоника не смогла оказать длительного сопротивления. Когда она увидела, что город скоро падет, она бежала в Селевкию. Оттуда она могла бы и спастись, но неблагоприятный сон заставил ее отложить плавание. В результате этой задержки она была схвачена людьми Селевка и казнена[751]. Эта история, безусловно, доказывает, что беспокойство, которое выказали сирийские греки при восшествии на престол Антиоха I, отнюдь не было изжито при Селевке Каллинике.

Глава 12

Вавилония

В давние времена, которые находятся вне пределов письменной истории, некоторые представители человечества сочли, что страна у низовьев рек Евфрат и Тигр – тогда это была болотистая пустошь – вполне пригодна для житья. Они начали бросать семена в черную землю и сушить куски той же самой земли на солнце, строя из нее свои дома. Потом они решили улучшить распределение воды, созданное Природой, копая новые каналы, отводившие воду из болот, где ее было слишком много, в пустыню, где ее было слишком мало. Область пахотной земли мало-помалу расширялась. То тут, то там дома из глиняных кирпичей сбивались вместе, становясь деревнями. Деревни затем стали городами с великими храмами, дворцами и башнями, из которых можно было наблюдать за звездами. Общество стало сложнее, появились богатые и бедные; богатые, которые хотели множества вещей, чтобы их жизнь стала легкой и прекрасной, – и бесчисленные бедные, чьи руки были заняты изготовлением всех этих вещей. Общение мыслями между человеком и человеком и между людьми одного поколения и другого, которого теперь требовало усложнившееся общество, сделалось возможным благодаря фиксации речи в письменных знаках. Весь этот процесс уже совершился к тому времени, как история начала осознавать дела людей. Города и их цивилизация уже существовали, и не только Вавилон – ибо Вавилон был лишь одним из множества братьев, а не первородным младенцем, хотя со временем он затмил их всех: Ур, Эриду, Урук и многие другие, которые некогда стояли наравне. Кто были те люди, которые впервые обитали в этих городах, каково было их родство с другими ветвями человеческой расы – история сказать не может. Те люди, которые обладали этой землей позднее, были семитами, двоюродными братьями евреев и арабов, но эти семиты, как полагают ученые, не были первоначальными обитателями той страны: они вторглись в нее из пустыни, напали на древних жителей и одолели их, но сами переняли обычаи и традиции завоеванного племени, используя старый язык как священный наряду со своей собственной живой семитской речью.

Эта ветвь семитских народов заняла не только страну речных наносов у низовьев Евфрата – колыбель первичной цивилизации, о которой мы только что говорили. Их поселения пошли дальше вверх по Тигру до того места, где он вытекает с армянских нагорий. На некотором расстоянии друг от друга на берегах реки возникли города, культура и язык которых не сильно отличались от вавилонских. С течением времени образовались два великих монархических государства – северное, чей центр находился сначала в Ашшуре, а потом в Ниневии, известное нам как Ассирийское царство, и более южное в стране наносных почв у нижнего Евфрата с центром в Вавилоне. В дни своего величия северные семиты – ассирийцы – смогли подчинить своих южных братьев, но те несли свое иго с недовольством. Наконец они сокрушили его. Около 607 г. до н. э. Ассирийское царство пало перед совместной атакой вавилонян и мидян. Ниневия пала. При Набупаласаре (625–605 до н. э.) и Навуходоносоре (605–562 до н. э.) Вавилон пережил новый (достаточно краткий) период независимости и славы.

В течение всех этих веков семитские царства на берегах Евфрата и Тигра были средоточием цивилизации Востока. Для людей гор и пустынь вокруг они стали тем же, чем Римская империя позднее была для народов Центральной Европы. В Западной Азии не было другой области земледелия, столь обширной и продуктивной, как Вавилония; не было других городов, столь огромных и многолюдных, как города на берегах этих двух рек; никаких центров производства, которые можно было бы сопоставить с этими великими трудовыми ульями; не было мудрости, подобной мудрости халдеев; не было царя, столь великого, как «царь царей». Влияние Вавилона доходило до самого Средиземноморья на Западе и до Индии на Востоке. Во всех концах света людям были нужны его товары, особенно вышивки и богатые ткани, – «прекрасная сеннаарская одежда»[752]. Река, которая делала эту землю плодородной, в то же время служила проторенным путем через пустыню, через которую она сообщалась со странами к северу и западу, с Сирией, Малой Азией и Египтом; на востоке дороги шли из нее через Ассирию или Элам вверх, на Иранское плато. И через эти пути Вавилон не только экспортировал свои собственные товары: это был центральный рынок, на котором продукты с одного конца света находили свой путь на другой. На его базарах купцы, может быть, торговались за индийские товары, которых ждали покупатели в далеком Эгейском море[753]. Вавилон тогда был коммерческой столицей мира, очагом, где встречались все торговые пути. Его весовая единица – мана – стала стандартом для всех народов; греки измеряли вес минами, ведийские индийцы – маном, – это говорит о всемирном авторитете Вавилона.

Не только торговля заставила Вавилон контактировать с чужеземцами, но и (в меньшей степени) война. Вавилоняне были торговым, а не военным народом, и им в основном приходилось заставлять других сражаться за них – как карфагенянам. Совсем близко, на востоке, у подножий пограничных гор Ирана, жили люди, которые были прекрасными воинами, – предшественники современных бахтиаров, – и их можно было нанять за деньги. Насколько издалека приходили наемники при второй Вавилонской империи, можно видеть по уже упомянутому случаю с братом лесбийского поэта Алкея.

Люди со всех концов света прибывали в Вавилон и в другие великие города на Тигре и Евфрате – финикийские купцы, кочевники из пустынь и суровые бойцы с холмов Малой Азии и Ирана. Перед их глазами представали богатства и слава, ремесла и наука этих оседлых царств. Неудивительно, что многие народы, будучи еще в колыбели, учились у вавилонян и что следы вавилонского влияния можно найти в первобытных традициях Ханаана, Индии и Ирана.

В VI в. до н. э. длительное господство семитов в Западной Азии пришло к концу. Куруш, которого мы называем Киром, вождь персидского клана, вывел своих соотечественников с гор и захватил власть сначала над иранскими народами, а потом – и над мировой империей. Третьего числа месяца марешвана (примерно 20 октября 539 г. до н. э.) Кир вошел в Вавилон как завоеватель. Однако после этого Вавилон не утратил свое имперское достоинство. Величие его слишком сильно основывалось на его древней славе, географическом положении, огромном населении, торговом и ремесленном господстве. Он не мог не остаться столицей мира, резиденцией «царя царей», даже если теперь этот титул принадлежал чужестранцу. Действительно, в жаркие летние месяцы иранский монарх имел привычку удаляться в свои нагорья, в Персеполь или Экбатану, однако в течение семи более холодных месяцев года персидский двор располагался в Вавилоне[754].

Вавилоняне не без сожаления думали о временах Навуходоносора. Их волновали воспоминания о древней империи. Не раз они восставали – и тщетно. Именно такие настроения вынудили персидских царей сломить дух местных жителей целым рядом суровых мер[755]. Вавилоняне смотрели на свои разоренные храмы, свидетельство мстительности их хозяина, или видели, как золотые статуи их богов увозят, дабы удовлетворить его жадность[756]. После одного мятежа Ксеркс совершенно запретил ношение оружия – пусть вавилоняне оставят себе свои арфы и флейты, жизнь в борделях и на базаре[757]. Но хотя им и правили немилостивые хозяева, Вавилон продолжал оставаться величайшим из городов, «по масштабам своим это был не столько город, сколько нация»[758]. Народонаселение Вавилонии было самым густым из известных нам[759], и элементы его происходили со всех концов света[760]. Сельское хозяйство, ремесло и торговля – три неиссякаемых источника богатства – сделали Вавилонию самой богатой провинцией империи[761]. Что касается первого из них, основной задачей сатрапа было управление сложной системой каналов, от которых в Вавилонии зависело сельское хозяйство, и в этих трудах было занято огромное количество людей[762]. Геродот рассказывает нам, на что была похожа Вавилония в середине V в. до н. э., после примерно ста лет персидского господства. Он увидел ее плоские равнины, перерезанные каналами, с простиравшимися без конца полями пшеницы, проса и кунжута, усеянными там и тут купами пальм. Если говорить о пшенице, «плоде Деметры», Геродот не знал другой такой страны. Урожай был сам-двести или сам-триста, а что касается размеров, которых достигали просо и сезам, то о них Геродоту было «хорошо известно», но, писал он, «я не стану рассказывать об этом. Я знаю ведь, сколь большое недоверие встретит мой рассказ о плодородии разных хлебных злаков у тех, кто сам не побывал в Вавилонии»[763]. Вавилонское ремесло все еще продолжало находить для себя множество рынков сбыта. Многоцветные вышивки были в таком же спросе при персах, как и столетиями раньше, при Иисусе Навине, или столетиями позже при римских императорах[764].

Если говорить о торговле, то Вавилон удерживал свое место великого рынка Азии. Геродот[765] описывает ладьи, которые регулярно привозили товары вниз по реке и разгружались в Вавилоне. В жаркие летние ночи купцы из более холодных стран заходили в переполненные народом постоялые дворы, пытаясь хоть немного передохнуть, полежав на бурдюках, заполненных водой[766]. Торговля с Индией, естественно, продолжалась при империи, которая простиралась на все лежавшие между Вавилонией и Индией страны.

Тем не менее есть указания на то, что условия для торговли при персидском владычестве были не столь благоприятны, как могли бы быть. Важный водный торговый путь по Тигру был перекрыт «порогами», которые Александр счел нетрудным сровнять: они, как утверждала местная традиция, были сделаны по приказу Великого Царя, дабы преградить путь кораблям врагов[767]. Морской путь по Персидскому заливу в Индию, судя по всему, был забыт; из рассказа о путешествии Неарха можно подумать, что это было нечто вроде повторного открытия, что тем более замечательно, поскольку эти воды уже исследовал для Дария Гистаспа грек Скилакс, и Геродот ясно говорит, что после этого морским путем пользовались[768]. Можно прийти к выводу, что слабая торговая политика была характерна для персидского правительства только в дни его упадка. У нас есть отдельные свидетельства того, что в конце династии политика в этом отношении оказалась настолько неловкой, что появился закон, налагавший десятипроцентную пошлину на импорт в Вавилон; хотя ее официально не отменили, с приходом Александра она вышла из употребления[769].

Можно составить себе некоторое представление о сравнительной важности регионов Евфрата и Тигра для персидского царя по таблице доходов Дария, как ее приводит Геродот[770]. В налоговом отношении страна была разделена на двадцать округов, из которых один составляла Вавилония и «остальная Ассирия». Если вычесть из общего ежегодного дохода царя дань золотым песком (360 талантов) от индийского округа, то получается всего 7600 талантов серебра (около 19 773 848 рупий) от оставшихся девятнадцати округов. И из этого один округ Вавилонии и Ассирии давал 1000 (около 2 864 980 рупий). С этим мог посоревноваться лишь Египет, дававший 700 талантов[771]. Кроме этой денежной дани, разные округа должны были вносить налог натурой для содержания царя и его армии. То, какое участие принимала в этом Вавилония, еще ярче проявляет ее значимость. «Итак, вавилонская земля из двенадцати месяцев четыре месяца в году поставляет царю продовольствие, – говорит Геродот, – а восемь месяцев – вся остальная Азия. Таким образом, одна эта Ассирия по богатству занимает третье место во всей Азии»[772]. Управление этой провинцией, как говорит Геродот, было самым выгодным местом в империи. Один сатрап, которого он упоминает, получал от нее дневной доход в артаб (полтора бушеля) серебра.

В древней истории близко связана с Вавилонией была страна к востоку от нее – страна бурных рек, которая лежит между горами Ирана и Персидским заливом: орошаемая Хоаспом (Керха), Копратом (Дизфул) и Эвлеем (Карун). Сегодня ее называют «малярийным лабиринтом змеящихся рек и камышовых болот»[773]. Некогда она была колыбелью уникальной цивилизации – народа столь же чуждого семитам Вавилонии, как и племенам арийской речи на более дальнем плоскогорье. Согласно одной теории, они пришли сюда из Африки. Веками их цари были врагами, а иногда завоевателями соседних семитских держав. Их знали под множеством имен: семиты называли эту страну Элам, персы – Хуза, у ранних греков (Геродот, Эсхил) ее жители именуются киссиями. Когда в этой части света появились македонцы, некоторые хуза оставались народом грабителей среди холмов[774], но эламиты в долинах, возможно, забыли старые дни своей независимости и славы. Столетиями они несли иго завоевателей – ассирийцев, вавилонян, персов. Они настолько ассимилировались со своими правителями, что греки не видели никакой разницы между их нравами и обычаями и обычаями персов[775]. Их страна фактически стала центральной провинцией Персидской империи. Ее благоприятное положение – близ колыбели правящей расы, и, однако, достаточно отдаленное, чтобы освободить монарха от неудобной аристократической традиции Ирана и чтобы следить за западной частью империи, заставило персидских царей сделать Сузы («дворец Шушан») главной резиденцией двора в течение чарующей эламитской весны, а также и одной из главных сокровищниц своего царства[776].

Осенью 331 г. до н. э., двести восемь лет спустя после триумфального входа Кира в Вавилон, город стал свидетелем еще одного триумфального шествия. Оно также знаменовало новую эпоху в истории человечества: после персов один из яванов, эллин, прародитель современного мира, пришел править в колыбель древней цивилизации. После победы при Гавгамелах перед Александром открылись два пути: преследовать Дария дальше в его родном Иране или же сначала захватить Вавилон. Дарий справедливо предполагал, что он выберет второе: овладеть столицей империи было самой насущной задачей – богатые города равнин, Вавилон и Сузы, были настоящим «военным трофеем»[777]. Поэтому Александр отправился на юг. Мазей[778], величайший из западных сатрапов, который объединил под своим правлением Киликию, Сирию и Месопотамию и которому катастрофическая битва при Гавгамелах (Арбелах) только принесла новую славу, бросился в Вавилон с остатком своих войск. Однако при приближении Александра он немедленно сдался; знаменитую стену Вавилона не пришлось атаковать. Мазея наградили и сделали сатрапом Вавилонии при новом Великом Царе.

Вавилон, таким образом, перешел под власть греков – лишь за десять лет до того, как им стал управлять Селевк. Это изменение не сильно повлияло на внешнее положение вещей здесь. Должность сатрапа все еще занимал персидский аристократ. Александр предстал перед вавилонянами скорее как восстановитель старого порядка, нежели как новатор. Он приказал перестроить разрушенные храмы так, как они были в дни Навуходоносора, и через тридцать дней отправился дальше – к новым завоеваниям. Только среди пестрых толп на базарах можно было то тут, то там увидеть облаченную в броню фигуру македонского воина[779]; а за разряженным персидским сатрапом стояли реальные обладатели власти – Аполлодор из Амфиполя, командир военных сил провинции, Агафон из Пидны, комендант цитадели, и Асклепиодот, который занимался данью.

Мы не знаем, хотел ли Александр сделать в конце концов столицей своей империи Вавилон, или же Александрию в Египте, или Пеллу в Македонии – и хотел ли он вообще, чтобы у его владений была одна столица. В любом случае Вавилон, видимо, считался азиатской столицей – начиная с момента его завоевания и до момента гибели Александра. Он был штаб-квартирой Гарпала, главного казначея империи[780]; и Александр вернулся туда в 323 г. до н. э., чтобы спланировать новую схему своего предприятия и чтобы устроить новую организацию имперской армии. И затем Вавилон, который видел славу самых древних завоевателей, каких только помнит человечество, увидел, как умирает самый юный из них. В Вавилоне армия и ее командиры устроили империю по-новому.

Теперь мы рассмотрим вопрос, как европейская раса завоевателей и это самое древнее место Древнего мира влияли друг на друга. Александр, как мы уже видели, предстал здесь, как и в Египте, в роли «реставратора»: свидетельств тирании персов, разоренных и обнищавших храмов, больше не должно было быть. Боги Вавилона должны были также принять беспристрастную щедрость царя Вселенной. Однако в отсутствие Александра его великолепные проекты продолжались вяло: вавилонские жрецы пользовались доходами храмов, пока храмы продолжали лежать в руинах, и они скорее интересовались своими кошельками, чем честью своих богов[781]. И здесь у Александра было время только наметить свою политику[782].

Ученик Аристотеля и образованные мужи, сопровождавшие его, с интересом смотрели на физический характер земель, в которые они пришли. В Вавилонии им захотелось поэкспериментировать с акклиматизацией растений своей родной страны. В этом их предшественниками в некоторой степени были древние цари Востока, которые усердно собирали в своих садах фауну и флору дальних стран[783]. Теперь при господстве македонян в Вавилонии и Эламе стали пытаться сажать виноград – по новому методу, приспособленному к особенностям местной почвы[784]. Гарпал тщетно пытался выращивать в садах Вавилона плющ[785].

Однако в другом, еще более жизненно важном отношении надежды древних царей этих народов исполнились в более масштабных и систематических замыслах человека Запада. Навуходоносор, согласно рассказу, который, может быть, заимствован у Бероэса, выказывал интерес в торговле по берегам Персидского залива. Он пытался построить прочные гавани в болоте и построил город Тередон близ страны арабов[786].

Персидское правительство, как мы уже видели, мало заботилось о таких вещах. Однако теперь в уме Александра созрела идея масштабной морской торговли между Вавилоном и Индией. Экспедиция Неарха с Инда к Персидскому заливу служила интересам такой политики. Последние месяцы жизни Александра были почти полностью заняты исследованием водных путей нижней Вавилонии, регулированием системы каналов и планами исследования Аравии. Близ самого Вавилона он начал копать гигантский пруд с соответствующими доками, который мог вместить тысячи морских кораблей[787]. Начали возникать греческие города, даже в этом жарком климате, – один среди озер к западу от Евфрата, где поселили греческих купцов и непригодных к службе ветеранов[788], другой – к востоку, у лагун на нижнем Евлее (Карун): Александрия, населенная отчасти местными жителями из старого «царского города», отчасти, как и другой город, уже неспособными к службе воинами[789].

Вавилония и Элам, который греки именовали Сузианой (от Суз, ее столицы), образовали при Александре две сатрапии.

В 321–320 гг. до н. э. Селевк стал сатрапом Вавилонии, а Антиген, командир «серебряных щитов», – сатрапом Сузианы. До 316 г. до н. э. Селевк правил Вавилонией. О его правлении в эти четыре года мы почти ничего не знаем. Очевидно одно: в раздорах македонских вождей местный элемент отнюдь не был пренебрежимой величиной. В основном именно благодаря поддержке местных жителей Доким одолел Архонта[790]. Это Селевк замечал не меньше, чем Антигон, или Птолемей, или Пифон в их соответствующих провинциях. Один факт, который нам рассказывают об этом первом периоде правления, это то, что «он вел себя честно по отношению ко всем людям, обращался к доброй воле народа и загодя приобрел себе сторонников, которые могли помочь ему, если бы ему представилась возможность бороться за власть»[791].

Можем ли мы представить себе Вавилон таким, каким он был в последние дни его величия, когда Селевк правил как сатрап во дворце Навуходоносора?

У Вавилона было много общего с Лондоном – если мы можем представить себе Лондон под солнцем Востока: его размер, его ремесленный элемент, его огромные кирпичные верфи и настоящий «вавилон» иностранных моряков[792]. Он лежал на обоих берегах реки, плоский кирпичный город (это куда прозаичнее, чем город из камня), с прямыми улицами и домами в три или четыре этажа[793]. В отличие от Лондона он был защищен от завоевателей системой из огромных стен. Начать с того, что вся провинция Вавилония была отрезана от Месопотамии «мидийской стеной», которая проходила через полосу земли между Евфратом и Тигром, шириной в 20 футов и высотой в 100 (согласно Ксенофонту)[794]. Если идти по левому берегу Евфрата, то можно было пройти через нее Вавилонскими воротами[795] и попасть из месопотамской пустыни в богатые поля Вавилонии[796]. Вскоре показывались господствовавшие над этими просторами могучие стены и башни Вавилона. В эпоху Навуходоносора город лежал в квадратных границах, окруженных внешней и внутренней стеной, известными, соответственно, как Нимитти-Бел («Основание Бела») и Имгур-Бел («Да проявит Бел милосердие»). Однако при персах внешняя стена была пробита, и ей позволили прийти в упадок; Имгур-Бел же все еще стоял, когда Мазей передал город Александру[797]. Греки говорят, что окружность стены составляла 360 стадиев[798], или же 38 1/2 мили; высота – 50 локтей, или же около 75 футов[799], а ширина – 32 фута, так что на ней могли разъехаться две колесницы, запряженные четырьмя лошадьми. Все пространство внутри этой огромной кирпичной баррикады – более 90 квадратных миль – не было заполнено зданиями. Сюда включались и царские охотничьи угодья, и сады, и даже поля пшеницы, которые могли сделать город независимым от ввозных припасов, если бы настала такая нужда[800].

При вавилонских царях плоский ландшафт города компенсировался искусственными возвышенностями. Жители вавилонских равнин больше всего любили гигантские башни. Их храмы приняли такую форму; их цитадели не были созданием природы – это были нагромождения кирпичей. В знаменитых висячих садах искусство пыталось воспроизвести природу, создав ряд восходящих террас, покоившихся на арках и покрытых сверху землей. Это было похоже на гору со всеми ее романтическими пещерами и колышущимися деревьями[801] – как утверждало предание, труд одного из древних царей, супруга которого прибыла из страны холмов. Еще одним нагромождением кирпичей был дворец на правом берегу реки – целый город внутри города, закрытый от взгляда толпы отдельной стеной и связанный с башней-храмом, именовавшейся Э-Сагила. Этот внутренний «запретный город», несомненно, был одной из двух «цитаделей», о которых упоминается в эпоху Селевка[802]. Где следует поместить вторую «цитадель» – более спорно. Однако есть убедительное предположение, что поскольку в истории последних дней Александра мы слышим о двух «дворцах», то другая цитадель – это то же самое, что и другой дворец. Это подтверждается описанием Диодора, который (следуя Ктесию) пишет, что два дворца были построены, чтобы из них монарх мог «смотреть на весь город, держа ключи от самых важных мест»[803]. Теперь положение обоих дворцов на местности определено безошибочно. Они лежали друг напротив друга на противоположных берегах Евфрата[804], соединенные, согласно одному рассказу, туннелем, который проходил под рекой[805]. Каждый из этих дворцов был огражден от города, где жил простой народ, один из них – даже тремя стенами. Они поднимались, эти стены, – вторая была выше первой, а внутренняя – выше второй; их кирпичные поверхности были разноцветными, украшенными охотничьими сценами из блестящей эмали, и надо всем этим – медные крыши под вавилонским солнцем венчали царский город огненной короной. Именно в одном из этих дворцов Александра поразила смертельная болезнь; в другом он умер[806].

Под этими дворцами-цитаделями город простого народа распространился по обоим берегам реки. Хотя давно прошли те дни, когда вавилоняне правили Азией, и история, которую волнуют больше всего царские дворы и войны, мало что может о них сказать, вавилонский народ и вавилонская цивилизация продолжали существовать. Города, которые были городами, когда Экбатан и Персеполя, Афин и Пеллы еще не было, все еще жили бурной жизнью. В самом Вавилоне, в Барсипе (греческая Борсиппа), Эрехе, Сиппаре старая жизнь продолжалась и старые ремесла находили рынок сбыта. По всем средиземноморским землям, в храмах и домах новых правителей мира можно было увидеть великолепные ткани, покрытые странными зверями и фантастическими вьющимися ветками, над которыми в городах Евфрата трудились смуглые руки, следуя идущей с незапамятных времен традиции. Борсиппа гудела мириадами ткацких станков, превращавших лен вавилонских равнин в льняные ткани для купцов[807]. Соблюдались старые формы в законах и деловых отношениях: составленные при македонских царях глиняные таблички со штампами, где записываются сделки, того же типа, что и делавшиеся при Навуходоносоре.

Старые боги, хотя они и не могли больше подарить своим людям господство над народами, не переставали получать жертвоприношения и молитвы. Каста ученых и жрецов (греки называли этих людей халдеями) продолжала передавать древние предания: теологию, мифологию, астрологию, магию – и записывать все это клинописью. Судя по всему, школы ученых были связаны с некоторыми великими храмами: мы слышим о таких храмах в Борсиппе, Эрехе и Сиппаре[808]. Насколько вавилонский (семитский) язык остался в употреблении среди народа, нам точно неизвестно. В любом случае в значительной степени он был заменен арамейским, lingua franca Западной Азии. Для юридических и жреческих документов старый язык и письмо использовались вплоть до последнего века перед Рождеством Христовым[809].

Моральная атмосфера в Вавилоне пользовалась плохой репутацией. Здесь были все свойственные огромному городу пороки, которые делало еще более вопиющими отсутствие национального или гражданского энтузиазма, обессиливающий климат и изобилие предметов роскоши. Здесь в теплые ночи, когда глаза и уши влекли озаренные пламенем цвета и искусная музыка, чувственность приобретала самое соблазнительное очарование. Похотливый город угрожал поглотить северных воинов Александра, как гибельное болото[810].

В 312 г. до н. э. Селевк пожал плоды того, что он посеял в ходе своего первого правления. Вавилон принял его обратно с распростертыми объятиями. Как мы уже видели, он вскоре привел под свою власть и соседнюю Сузиану и, покорив Восток, стал уже не сатрапом Вавилонии, но царем. С 312 г. на 175 лет Вавилония и Сузиана оказались под властью дома Селевка. У нас есть лишь отрывочная информация о правлении эллинов в этом регионе.

Вавилония и Сузиана[811] продолжали оставаться двумя сатрапиями. О том, каковы именно были границы Вавилонии, мы знаем очень плохо. В области между реками она, конечно, была отделена от Месопотамии пустыней, а фактической границей, видимо, была «мидийская стена». Однако к востоку от Тигра лежала длинная полоса земли от Сузианы на юге и до Армении на севере – страна ассирийцев, и в наших источниках нигде не сказано, под чьим управлением она находилась. Однако из того факта, что Вавилония как географический термин иногда включает и эту страну, можно сделать вывод, что под властью сатрапа Вавилонии находилась и Ассирия к востоку от Тигра[812]. Эта полоса земли иногда называлась Парапотамия, и, может быть, к 218 г. там правил отдельный от Вавилонии стратег[813].

К югу от Вавилонии регион близ моря, судя по всему, был отделен от нее еще до Антиоха III как отдельная провинция, именовавшаяся в честь «красного моря» (то есть Персидского залива)[814]. Это, кажется, тот самый регион, который позднее именовался Месеной (по-сирийски «Майсан»)[815].

В одном отношении правление Селевкидов оставило яркий и длительный след в истории страны – это разрушение Вавилона. Синаххериб сровнял его с землей, но он восстал в новой славе. Кир и Александр завоевали его, но он продолжал оставаться столицей мира. Однако Селевку Никатору удалось наконец погубить Вавилон. Он пережил, как мы уже видели, все перемены в империи благодаря выгодному положению, которое было основано на естественных преимуществах. Однако эта прерогатива относилась скорее к стране, нежели к отдельному городу. Было естественной необходимостью, чтобы в этой стране речных наносов существовал великий центр человеческой жизни, и если вавилонян просто разогнать (как это случилось при Синаххерибе), то человеческий рой собрался бы снова. Был единственный способ, которым Вавилон действительно можно было разрушить, – создав другой центр. Именно это и сделал Селевк. В 40 милях к северу от Вавилона, на Тигре, примерно в 15 милях ниже Багдада, Селевк начертал основания нового города – Селевкии на Тигре. Он находился в выгодном положении, господствуя над торговлей по обеим рекам, ибо именно здесь пространство между реками сужалось до 25 миль. Это был лучший «фокус континентальной торговли», чем город на Евфрате[816]. С этого момента Вавилон был обречен.

Легенда об основании Селевкии, как ее рассказывает Аппиан[817], изображает мудрецов Вавилона, которые вполне осознавали, что значило для них проведение новых стен. Когда царь Селевк попросил их определить счастливый день и час для начала строительства, они нарочно сказали ему неправильное время. Но только когда счастливый момент настал, на греческие и македонские войска снизошло некое счастливое вдохновение, так что в едином порыве, пренебрегая указаниями царских вестников, они бросились за работу. В этом мудрецы узрели перст Божий. «О царь, ни человек, ни город не может изменить назначенной судьбы. Как и люди, города имеют свой час и назначенный им конец».

Селевкия, избранная столицей восточной половины империи, росла как на дрожжах. Вскоре она превратилась в то, чем был Вавилон, – в один из крупнейших городов мира. Оценка численности его свободного населения, которая есть у Плиния (через какое время после основания города – мы не знаем), составила 600 000 человек[818]. Элементы со всех концов света должны были влиться в массу людей, которая толпилась на его улицах. В основном город, несомненно, был греческим; в позднейшие времена, под властью варваров, он гордился тем, что хранит эллинские традиции[819]. Однако местное население старого Вавилона, несомненно, переселили в новый город, или оно само туда переселялось. Таким образом, Селевк не столько разрушил Вавилон, сколько перевел его на новое место[820]. Было обычным делом, как говорит Страбон, называть жителя Селевкии «вавилонянином»[821]. Возможно, ни один город не оставил по себе так мало памяти, принимая во внимание его размеры и важность, как Селевкия. И Вавилон, и Багдад нам знакомы; с ними связано множество историй, но для скольких людей хоть что-нибудь значит имя Селевкия? Так мало следа осталось от этих толп, родственных нам по своей цивилизации, от тех, кто веками жил и работал на берегах Тигра[822].

Что касается политической конституции Селевкии, то есть упоминания о каких-то людях, именовавшихся «адейганами», которых считают каким-то видом магистратов. Если так, то существенно, что титул этот не греческий[823]. Однако автономия Селевкии как царской столицы была откровенно ограниченной: город был под властью эпистатов[824], и над ним наблюдал царский гарнизон. Стратег провинции Вавилония иногда занимал одновременно должность эпистата города. Демократ, сын Биттака, был стратегом, эпистатом города и командиром гарнизона одновременно. Однако надпись, где он упоминается, в любом случае доказывает, что Селевкия, как город, могла принимать почетные декреты[825].

И пока Селевкия росла, старый Вавилон приходил в упадок. Знаменитые стены, медленно разрушаясь, окружали пустые, разрушенные улицы. Лишь в центре этого опустошения все еще поднимались огромные храмы; вокруг них сгрудились коллегии жрецов, исполнявших древние обряды и лелеявших традиционную мудрость[826]. Селевк и его дом следовали политике Александра – почитать богов своих народов. В марте 268 г. до н. э. Антиох I заложил фундамент для перестройки храма Небо в Борсиппе. Его надпись провозглашает: «Я Антиох, царь Великий, могучий царь, царь армий, царь Вавилона, царь земель, восстановитель Э-Сагилы и Э-Зиды, царственный сын Селевка, царь Македонии, царь Вавилона»[827].

В этом отношении не только Селевкия была проявлением колонизационной деятельности новых правителей. Александр основал близ берега (то есть в Месене) несколько Александрий. Была и своя Апамея, также в Месене[828]. Ассирийская страна к востоку от Тигра также приняла новые поселения. Напротив Селевкии находился Ктесифон, который при селевкидских царях, очевидно, был лишь местом, где жили военные поселенцы[829], но ему было суждено быть перестроенным Аршакидами и стать их главным городом. Ситтак, как говорит Плиний, – поселение греческого происхождения, но Ксенофонт пишет о Ситтаке как о великом городе[830], так что, видимо, это была только эллинизация. В том же регионе, что и Ситтак (Ситтакена), была еще одна Антиохия и Апамея[831], Аполлония, Артемита и, может быть, Лаодикея[832]. Упоминаются также Селевкия на Гедифоне[833], Селевкия на Красном море и Селевкия на Эвлее[834].

Вавилонские греки, видимо, также дали великие имена греческой литературе и науке. Диоген из Селевкии, прозванный «вавилонским» (около 243–155 до н. э.), слушал Хрисиппа и со временем стал главой школы стоиков[835]. Аполлодор из Артемиты в эпоху Страбона был великим авторитетом по парфянской истории[836]. Но прежде всего интересно видеть, как древняя вавилонская мысль была захвачена движением новых идей и выражала себя в области эллинской культуры. Бероз, жрец Бела, хотел стать греческим историком и записал мифы и историю своего племени для западных людей, которые хотели о них прочесть, – ободряемый милостью царя Антиоха I. В конечном счете именно из работы Бероза проистекало все, что мы знали об истории Вавилонии до тех пор, пока не были найдены и расшифрованы надписи[837]. Есть и другая очень интересная в этом отношении фигура. Уроженец нижней Вавилонии, области близ моря, он явился в великий город Селевкию, взял македонское имя Селевк и глубоко погрузился в математическую науку греков. Мир узнал о его трудах примерно в середине II в. до н. э.; они все еще были известны Страбону и Плутарху. Труды Селевка, судя по всему, были высокого научного порядка. Он не только высказывал правильные идеи по поводу приливов, но решил доказать, что Земля и планеты на самом деле вращаются вокруг Солнца. Вавилонянин, оживленный знакомством с эллинизмом, предвосхитил Коперника[838].

В то время как вавилонян влек свет эллинизма, греки со своей стороны были чувствительны к тому очарованию, которое тьма Древнего Востока зачастую имела для детей света. Александр прислушивался к советам вавилонских магов; так же поступали и его наследники. Когда Александр заболел, несколько македонских вождей, в том числе и Селевк, обратились к вавилонскому оракулу[839]. Антигон немедленно изменил свое решение, услышав предостережение халдеев[840]. Селевк, как мы уже видели, в легенде представлен обращающимся к вавилонским мудрецам, дабы определить счастливый момент для основания города. В течение всей последующей эпохи классического язычества странствующие вавилоняне пользовались огромным престижем как предсказатели. Такие деятели имелись, несомненно, во всех больших греческих городах: они бормотали странные слова и магические формулы, пользуясь покровительством богатых дам – точно так же, как сегодня какой-нибудь индийский гуру может привлекать любопытных слушателей в салонах Европы и Америки.

Глава 13

Иран

Долины Евфрата и Тигра с востока граничат с длинными грядами гор, которые, одна за другой, окружают Иранское плоскогорье. Это название, безусловно, обозначает скорее этнографический, чем физический регион земли – область, где обитали люди иранского племени. И в этом смысле Иран занимал гораздо больше, чем это плоскогорье: в него входила и горная страна, образовывавшая мост между плоскогорьем и Памиром; включались сюда и регионы к северу от этого моста до самого Яксарта (Сырдарья); если использовать современные политические деления, он включал в себя, помимо современного персидского царства, которое совпадало с плоскогорьем, и княжества Афганистана и Бухары. В пределах этого региона в смутные века, предшествовавшие историческому времени, образовался особый национальный тип, столь же своеобразный, как и родственные им индийцы дальше к востоку – или как жители семитских царств к западу. В этот старый Иран, где племенная организация общества еще не заменилась имперской системой по ассирийскому образцу, нам трудно заглянуть. Греческие историки и авторы Ветхого Завета, которым мы обязаны практически всем, что знаем о мидийском и персидском царствах, показывают нам только лишь иранского монарха в его отношениях с чужеземными племенами, обитавшими к западу от Ирана, его подданными, его врагами или его союзниками; они показывают нам ахеменидский двор, который располагался в основном вне Ирана на земле тех более старых монархий, которым он подражал, – в Вавилоне или в Сузах; о жизни за пределами этого двора, о стране и о быте, в котором был укоренен ахеменидский дом, они мало что рассказывают.

Иранские народы до того, как мидийский правитель Дейок[841] построил империю, были расколоты на несколько мелких княжеств и клановых вождеств. Они не сгибали шею под ярмом Великого Царя. Они стояли примерно на той же стадии социального развития, как и Македония в дни Филиппа или же как средневековые княжества Европы. Мы видим во всех них аристократию великих домов, вождей, правивших благодаря своей крови и унаследованной власти в племени, в клане или в семье[842]. Типичный персидский аристократ был известен своими высокомерными манерами. Его образ жизни очень напоминал образ жизни его македонских собратьев. Он точно так же обожал собак и коней, любил охотиться и хорошо владел оружием. Он так же любил пить и гулять всю ночь, хотя с этим он сочетал огромную способность к воздержанию, когда оно было нужно во время форсированных маршей по голодным областям Ирана[843]. Ложь считалась смертным грехом, а торговлю на рынке перс считал занятием, до которого опускались только самые низкие представители человечества[844]. Но обрабатывать землю, как это делали его предки, и пасти стада и табуны было почтенной и угодной богу работой[845].

Однако ни одно из этих качеств не является чем-то особенным. Большинство воинственных аристократов имеют гордый вид, любят физические упражнения и хорошую компанию и презирают торговлю. Чтобы найти отличительное выражение древнего иранского духа, мы должны обратиться к зороастрийской религии. Безусловно, сейчас невозможно определить, насколько реальная религия эпохи Ахеменидов соответствовала подлинно зороастрийскому типу. Царские дома Мидии и Персии, насколько мы можем понять по нескольким использовавшимся личным именам и по тому факту, что цари Ахеменидов почитали Ахурамазду как Единого Создателя, были по вероисповеданию зороастрийцами. Но есть и кое-какая существенная разница между их практикой и тем, что – во всяком случае, позднее – считалось ортодоксальным: например, их обычай погребения. В почитании клановых божеств мы можем заметить пережитки старого, дозороастрийского язычества, в культе Анахиты – порчу веры под влиянием чужеземцев. Но даже если мы не можем предполагать, что то или иное предписание зороастризма соблюдалось в Персии Дария Кодомана, Авеста проливает обильный свет на основные религиозные понятия и особый религиозный темперамент старого Ирана. И я думаю, что мы должны оценить его довольно высоко. Древнейшая форма зороастризма, о которой мы что-то знаем, – практически монотеизм. И не только Бог там един – египтяне и индийцы тоже иногда говорили о Едином в пантеистическом смысле слова, Ахурамазда является Лицом, и Лицом весьма нравственным. Он радикально отличается от старых богов, лишенных моральной природы, которых все еще почитали даже обычные греки, и точно так же от лишенных морали абстракций, в которые превратились старые боги природы благодаря спекулятивной философии греческих и индийских философов. И с таким богом отношение иранцев к миру и тому, что происходит в мире, всегда находилось в существенном контрасте с тем, что мы представляем себе как «восточное»: к позиции, например, их индийских родичей. Материальный мир не был бессмысленным процессом, бременем, от которого мудрец, насколько это возможно, должен отстраниться; Ахурамазда создал его добрым, хотя злые духи теперь делали все от них зависящее, дабы испортить его. Мы говорим о «мечтательном Востоке», а религия Заратустры была прежде всего религией честной работы. Ее высшей целью было, чтобы «корова» (то есть сельское хозяйство в целом) не была больше заброшена из-за козней лживых духов. Верно, что благочестие, которого требовал Ахурамазда, было до некоторой степени узким и формальным, что ни один голос в Древнем Иране не произносил: «Не носите больше даров тщетных: курение отвратительно для Меня… новомесячия ваши и праздники ваши ненавидит душа Моя»[846]. Но правда и то, что зороастрийское понятие о Боге и служении Ему мы, чьи мысли о Боге восходят к Иерусалиму, находим до странности себе близким[847].

Два века империи действительно сильно изменили иранскую аристократию. Персидские аристократы, сражавшиеся против Александра, были не очень-то похожи на грубых горных вождей, которые собирались под знамена Кира. Блага этого мира – все богатство и утонченность огромных промышленных городов, драгоценные товары Индии и Ионии – не оказались в руках их отцов попусту. Уже при Кире персы отбросили свои примитивные килты и переоделись в длинные платья, которые мидийцы к тому времени заимствовали из Ассирии[848], в тирский пурпур и радужные вышивки Вавилона. Свою природную страсть к пирам и охоте они удовлетворяли искусственным образом и в огромном масштабе. Персидский пир стал для греков образцом расточительной роскоши. Вся Азия разорялась, дабы поставить еду на стол Великого Царя[849]. Целые армии поваров, кондитеров и дворецких обслуживали персидского аристократа[850]. Его пиршественный зал должен быть богато задрапирован и сверкать золотой и серебряной посудой[851]. Ложа должны быть выложены золотом и закрыты драгоценными тканями. Фактически искусство застилания постелей было доведено до такого изящного совершенства, что, дабы удовлетворить вкус персов, нужна была специальная подготовка, и, когда царь подарил ценные ковры греческим посетителям, с ними обязательно полагался и расстилатель лож[852]. То же и с персидской любовью к охоте. Теперь для его развлечения огораживались огромные парки, забитые всеми видами дичи, – эта тенденция, как представлялось тонким чувствам Ксенофонта, истинного спортсмена, была далека от подлинно охотничьего духа: «Ведь такая охота, мне кажется, подобна охоте на связанных животных»[853]. Персы страстно увлекались разведением лошадей, и лошади, как считали персы, были одними из самых почетных подарков, которые можно было дать или получить[854]. Индийских собак, которых во времена Геродота держал сатрап Вавилона, было так много, что их содержание стало единственным налогом, возложенным на четыре большие деревни[855].

Но какой бы расточительной в стиле жизни ни стала иранская знать, старый дух во многом сохранился. Все еще был социальный код, который заставлял персидского «барона» отважно бросаться в битву и вступать в схватку с настоящими дикими зверями. Более юные души в греческом мире, такие люди, как Ксенофонт и Александр, нашли, что в лучшем типе персов многим можно восхититься. Во вкусах и идеях македонской и иранской аристократии действительно было столько общего, что у них возникало своего рода братское чувство. А борьба, которая заставила Македонию и Персию вступить в близкий контакт, привела, как мы знаем в случае самого Александра и той части его свиты, что симпатизировала ему, к великодушному желанию завести себе друзей. Политикой Александра в последние годы его жизни отнюдь не было смещение иранской расы с ее позиций правящей расы Азии. Он надеялся сделать иранцев, македонцев и эллинов одним народом. Он употреблял один прием за другим, чтобы осуществить это слияние, – взаимные браки, совместная служба в армии, массовые переселения. Когда эти планы были прерваны его смертью, ситуация в Иране находилась в состоянии равновесия. Некоторые сатрапы были местными, некоторые – македонцами. Эллинский элемент был введен заселением новых городов; несомненно, в деревнях и в сельской местности все еще продолжала сохраняться власть старых семей.

Крупных географических регионов, на которые делился Иран согласно понятиям, принятым во времена македонского завоевания, было двенадцать: два к западу и юго-западу от центральной пустыни: 1) Мидия (Мада) и 2) Персида (Парса, современный Фарс), два к северу и северо-востоку от нее – 3) Гиркания (Варкана) и 4) Парфия (Партава); к востоку от пустыни, прилегая к горной стране, связывающей Иран с Центральной Азией, лежали 5) Ария (Харайва) и 6) Дрангиана (Заранка); сама горная страна делилась на две части: 7) Паропанисиды на севере, в том числе долина Кофена (Кабула) и 8) Арахосия на юге; регион к северу от Паропанисид, который склонами спускался к Оксу, образовывал провинцию 9) Бактрия (Бахтриш, современный Балх); страна между Оксом и Яксартом – 10) Согдиана (Сугуда, современный Сухд), и наконец, на юге Иранского плато располагались 11) Гедросия и 12) Кармания (современный Кирман). Количество административных провинций, или сатрапий, включавших эти двенадцать регионов, варьировалось в зависимости от ситуации того времени. При кончине Александра их, возможно, было восемь: Парфия и Гиркания находились под властью одного сатрапа, как и Ария и Дрангиана, Арахосия и Гедросия, Бактрия и Согдиана.

О правлении наследников Александра в этой части света мы знаем даже меньше, чем об их правлении в Сирии. Местные предания, в таком виде, в каком их записали в позднейшие века при правлении мусульман, не помнят даже имена царей, которые правили Ираном между Искандером и Сасанидами. Мы можем видеть работу дома Селевкидов только в греческих городах, о которых и здесь нам рассказывают географы. Однако из дальнейшей истории становится понятным, что греческий элемент был исключительно важным политическим фактором в Иране.

Мидия, как уже было сказано, была самой важной из иранских провинций. Александр поставил в сатрапы Мидии местного аристократа, контролируя его с помощью присутствия македонских военачальников. Сразу после его кончины вожди в Вавилоне изменили договоренность. Теперь Мидию разделили на две сатрапии. Главная ее часть, от Персиды на север до реки Амард (современный Кызыл-Узен), включавшая в себя Экбатаны и Раги, два самых блистательных города Мидии, была передана, как мы уже видели, Питону, сыну Кратея. Самая северная часть, страна в углу Иранского плато, вокруг озера Урмия, была отделена как Малая Мидия и оставлена в руках Атропата, сатрапа, назначенного Александром.

Малая Мидия – это красивая, «альпийская» земля, которая по своему характеру относится столько же к Армении, столько и к Иранскому плато. В результате действий вождей она была более-менее предоставлена местным правителям. Прародителем этой династии был Атропат, и страну стали называть в его честь Атропатеной – именем, которое все еще осталось у нее в форме «Азербайджан», хотя об Атропате и его доме там давно забыли. В зороастрийской традиции это священная земля. Когда, согласно легенде, Кей-Хосров разрушил в этой земле храм идолов, божественный огонь, Адар-Гушасп, играл вокруг него – об этом случае напоминал великий храм Адар-Гушаспа на горе Аснавант (современный Савелан). Были в стране и другие религиозные центры – Весаспа (современный Ардебиль), названный в честь божественной Сущности, почитавшейся здесь, и великий храм огня Адаракш в Газаке (современный Тахт-и-Сулайман), столице Атропатены: согласно одному из преданий, это было место рождения Заратустры. Действительно ли своим престижем Атропатена обязана династии Атропата, или же он возник в более раннее время, пока, насколько я знаю, не известно.

В другой части Мидии, Великой Мидии, энергично продолжалась работа по эллинизации. Действительно, холмы оставили воинственным курдским племенам, которые обитали там. Именно соседство с ними заставило Александра и его наследников защищать цивилизацию в этих областях, множа новые города, хотя следует помнить, что племена холмов были для царей не только угрозой, но и ценным элементом, который можно было сделать частью их собственных армий[856]. Ситуация с греческими городами Мидии особенно ярко показывает, как небезопасно в этом отношении руководиться тем, насколько полно наши, фрагментарно сохранившиеся, источники сообщают нам о чем бы то ни было в определении реального соотношения вещей. Узнать можно только имена одного или двух городов. Однако Полибий ясно говорит там, что «Мидия был покрыта греческими городами по плану, предписанному Александром, чтобы сформировать защиту против соседних варваров»[857]. Была ли греческая колония в Экбатанах – сомнительно. Полибий говорит, что это исключение, но, может быть, он имеет в виду только то, что она не была заново основана македонцами. Плиний говорит: «Ее построил царь Селевк»[858]. Великолепный дворец Ахеменидов из кедрового дерева, покрывавший своими колоннадами более двадцати пяти акров, остался стоять, и иногда там жили селевкидские цари[859]. Раги (современный Рей), более древняя столица Мидии, как определенно говорит Страбон, была заново основана Селевком Никатором как греческий город и получила имя Европ – в честь того места, где он сам родился[860]. Очевидно, близ Раг была основанная Александром Гераклея; она была восстановлена Антиохом (предположительно I) под новым именем или прозвищем Ахаида[861]. Далее мы слышим о Лаодикее[862] и об Апамее Рагиане[863].

События в провинции, прилегавшей к Мидии с юго-востока, Персиде, где находились места обитания той части иранской расы, которая так долго держала власть в своих руках, и царская крепость, где ахеменидские цари чувствовали себя дома, во время правления Селевкидов совершенно темны. То, что национальное или племенное чувство было сильно в этих долинах, мы можем видеть по случаю с Певкестом, который нашел разумным считать себя персом, будучи сатрапом, и по отважному заявлению местного аристократа на совете у Антигона, – что если Певкеста сместят, то никакого другого македонского правителя там не примут. О том, что это чувство сохранялось в период селевкидского господства, мы можем судить по тому факту, что, как только авторитет династии ослаб, страна оказалась под властью местных князей. Труд Селевкидов можно видеть только в пограничном городе Лаодикее, основанном Антиохом[864], в Антиохии в Персиде, о которой мы знаем по декрету, который ее граждане однажды провели в своем народном собрании[865], в Стасисе «на высокой скале», который опять-таки связан с именем Антиоха I[866], и, если можно судить по ее греческому названию, в Метоне[867]. В какой-то момент, судя по всему, среди воинов-колонистов в Персиде (κάτοικοι) начался мятеж, подобно мятежу бактрийских греков после смерти Александра. Описывается хитрость, посредством которой Оборз, очевидно перс на службе селевкидского правительства, уничтожил 3000 мятежников[868].

На севере Иранское плато отгорожено высокой стеной гор Эльбурс от Каспийского моря. Вдоль южной, то есть внутренней, стороны этих гор идет узкая полоска обитаемой земли, которая связывает Западный Иран с Восточным. Здесь провинция Мидия граничила с Парфией, страной, которая включала в себя самую восточную часть только что упомянутого пояса, а также горы, которые изгибаются к югу, образуя своего рода полумесяц от Эльбурса, встречаясь с горами Арии. Она соответствовала современному Хорасану или северной его части. Большая часть этой страны неплодородна – бесплодные горы граничат с огромной пустыней, но то тут, то там в долинах встречаются исключительно плодородные участки. Такова была область Нисы – одно из мест, которое в зороастрийских писаниях считается исключительно благословенным, в котором, как говорил Плиний, Александр основал Александрополь[869]. Гекатомпилы, столица провинции, была обязана своим именем (согласно Полибию)[870] тому, что туда стекались дороги со всех сторон; в стране, где пути сообщения столь ограничены, центр дорожной системы был еще более важен. Само собой разумеется, что македонские цари должны были закрепить за собой такое место[871]. И действительно, мы видим, что Гекатомпилы перечисляются среди городов, основанных Селевком Никтором[872]. Единственным другим греческим городом в Парфии, чье имя дошло до нас, была Каллиопа, также, согласно Аппиану, основанная первым Селевком[873]. Она, видимо, находилась на крайнем западе провинции, поскольку Плиний говорит, что когда-то она была пограничной крепостью для защиты от мидийцев[874].

Близко связанной в административной системе с Парфией была страна на северной стороне гор Эльбурса по южному побережью Каспия – Гиркания (современный Мазандеран). Физически не могло быть большего контраста, чем между регионами к северу и к югу от Эльбурса. Вместо сухих уступов с парфянской стороны, склоны Гиркании, орошаемые влагой с Каспия, были покрыты густым лесом. Морское побережье у их подножия было почти итальянским по своему характеру. О пышном плодородии этой страны говорит Страбон[875]. Обитатели ее, возможно, принадлежали к другому племени, чем иранцы, и холмы здесь, как и в других местах, были в руках непокорных племен – мардов и тапиров. О нескольких «значительных городах» (πόλεις ἀξιόλογοι) здесь, в Гиркании, говорит Страбон, и поскольку названия их местные, то, видимо, мы можем предполагать, что плодородность этой страны благоприятствовала появлению более крупных общин еще до македонского завоевания. Во времена Александра главным городом была Задракарта (возможно, там, где находится современный Астерабад). Полибий в эпоху Антиоха III говорит, что Сиринка являлась резиденцией правительства (βασίλειον)[876], и Страбон использует то же выражение о Тапе[877]. Являются ли они разными названиями одного места – невозможно сказать. Что касается греческих городов в этом регионе – хотя они, конечно, должны были быть, принимая во внимание богатство страны и интерес Селевка и его сына к навигации по Каспийскому морю, – то мы не знаем даже их названий, за исключением Эвмении[878]. Однако стоит отметить, что в Сиринке в 209 г. до н. э. проживала местная греческая община.

Гиркания и Парфия при системе, сложившейся к кончине Александра, находились под властью одного сатрапа, местного жителя, которого в 321 г. до н. э. заменил македонянин Филипп[879]. Это был тот самый человек, которого в 318 г. до н. э. убил Пифон, чтобы поставить на его место своего брата Эвдама. Эвдама почти немедленно изгнали союзные сатрапы, и после триумфа Антигона в 316 г. провинция, судя по всему, была присоединена к Бактрии и стала частью области, управлявшейся Стасанором[880]. Несколько лет спустя вместе с остальным Востоком она перешла к Селевку.

Восточная часть Иранского нагорья состоит, как мы уже сказали, не из центральной пустыни, окруженной горами, но из массы гор, выступающей из Центральной Азии. Основной горный хребет этого массива образует Паропанис (Гиндукуш), а вокруг него расположены провинции, орошаемые реками, стекающими с его вершин. К западу от него, рядом с Парфией, была провинция, обязанная своим названием и жизнью реке Арий, – провинция Ария (древнеперсидское Харайва)[881]. Это название говорит о благодатном контрасте орошенных реками долин с соседней пустошью – горами и пустынями. Это была страна виноградников, одна из шести благословенных областей в «Вендидаде». Здесь Александр начал работу по колонизации, основав Александрию, а старая столица, Артикоана была перестроена более блистательным образом Антиохом I[882]. Из Александрии в Ариане выходило две важные дороги. Одна шла по северной стороне горного массива в Бактрию, другая на юг, в Дрангиану, и оттуда доходила до Индии через Александрию Арахотон (Кандагар)[883]. Александрия Арион была остановкой, через которую практически неизбежно должна была проходить вся торговля между Западным Ираном и землями далее к востоку – узлом, в котором сходилось множество крупных боковых путей мировых коммуникаций[884].

В Арии находилось еще два греческих города, которые говорили об активности селевкидского правительства: Ахея, чей основатель Ахей[885], несомненно, был полководцем и тестем Селевка II (или же более старым Ахеем из той же семьи)[886], и Сотира, названная, видимо, в честь Антиоха I Сотера[887]. Харида, упомянутая у Аппиана[888], должна также была находиться или здесь, или в Парфии.

Два географически отличавшихся от долины Ария региона должны были быть включены в эту сатрапию в том виде, в котором она была размечена при Александре и его наследниках. Несколько к востоку от Ария еще одна река, Марг (современный Мургаб), сходит с гор и втекает в пустыню параллельно с Арием, где ее ждет та же судьба – она уходит в песок. Однако до своего исчезновения Марг образует в пустыне оазис, которые древние называли Маргианой, а сейчас он зовется Мерв. При тщательной ирригации это место превращалось в рай. Оно также причислено к благословенным землям в «Вендидаде». «Рассказывают даже, – пишет Страбон, – что здесь нередко попадаются корни лозы, которые у основания могут охватить только двое людей, а виноградные гроздья в 2 локтя»[889]. Эти выгоды уравновешивало то, что по своему положению оазис был даже больше обычного подвержен опустошениям, которые наносили кочевники пустынь. Александрия, размещенная здесь Александром, фактически была захвачена через несколько лет после своего основания[890]. Город снова поднялся под властью Антиоха I как Антиохия, «Антиохия на водах»[891], которая стояла среди целой сети каналов. Ее новый основатель принял меры предосторожности и окружил весь оазис стеной длиною в 1500 стадиев (примерно в 173 мили)[892]. С тех пор Мерв при разных хозяевах – македонцах, парфянах, магометанах – состязался с жителями пустыни. В конце концов те захватывали все стены. Век за веком на нее бросались орды кочевников, пока с приходом русских не так давно оказалось, что это всего лишь немногим больше, чем груда руин[893].

Другой регион, присоединенный к Арии, находился к югу от нее. Реки на южных склонах афганской страны обычно идут в юго-западном направлении и в конечном счете встречаются в болотистом бассейне Систана, где образуют озеро; размеры его меняются со временем. Это озеро, которое теперь называется Хамун, было известно древним иранцам как Дарайя, «Море», на восточном диалекте – Зарайя, а люди, которые жили вокруг него, именовались даранка или заранка, и эта диалектная вариация породила два греческих названия – дранги и заранги (у Геродота Σαράγγεες). Главный город Дрангианы уже при Александре стал греческой колонией[894] под названием Профтасия, которое одновременно напоминало о раскрытии заговора Филоты и сохраняло что-то из звучания местного имени, передаваемого Стефаном Византийским как Фрада. Это была главная остановка на пути в Индию между Александрией в Ариане (Герат) и Александрией в Арахосии (Кандагар)[895].

Ария наряду с Дрангианой и, возможно, Маргианой на момент кочнины Александра управлялась Стасанором, киприотом из Сол. По разделу в Трипарадисе, когда Стасанора перевели в Бактрию, его место в Арии было занято еще одним киприотом – Стасандром. Этот человек фигурирует среди союзных сатрапов, которые были разбиты Антигоном в 316 г. до н. э., и в случае с Арией Антигон после своей победы смог поменять сатрапа в своих собственных интересах. Эта провинция, прилегавшая в Парфии по главной дороге с востока и запада, возможно, была более доступна, чем Кармания и Бактрия. Протеже Антигона, сначала Эвит, а потом Эвагор[896], заменили Стасандра. Мы не знаем, нашел ли Селевк Эвагора все еще в Александрии Арион, когда он привел эту провинцию под свою власть.

К востоку от Дрангианы лежала Арахосия. Эримант (Хайтумант, современный Хильменд), возможно, отчасти составлял ее границу в какой-то части своего течения[897]. Арахосия, соответствующая южной части современного Афганистана, – страна горных цепей, которые идут с юга на запад от водораздела, который отделяет притоки Кабула и Хильменд. На его восточной стороне долины круто спускаются вниз, к Инду. Обитатели этой страны, как и их наследники, современные афганцы, были связующим звеном между чистокровными иранцами и расами Индии[898]. Они называли себя, как и сегодняшние афганцы, пахтунами (пашто, Πάκτυες у Геродота). Греческое название Арахосия, которое использовалось после Александра, было взято от главного восточного притока Хильменда, реки Харахвати, которую греки называли Арахотом (современный Аргандаб). Здесь также Александр успел много сделать. Кандагар некогда, несомненно, был Александрией. Через Александрию в Арахосию, столицу провинции, проходила большая дорога в Индию[899].

Мы знаем только одного сатрапа Арахосии между кончиной Александра и возвышением Селевка: его имя Сибиртий. Он был среди союзных сатрапов, однако, вступив в заговор с целью свержения Эвмена, он был обвинен перед всей армией, и ему едва удалось спастись. Антигон, естественно, считал его своим союзником и восстановил его в должности в провинции в 316 г. до н. э. Мегасфен, историк Индии, жил при дворе Сибиртия перед тем, как стать посланником царя Селевка к индийскому царю[900].

Не только Арахосия, но и вся страна к югу до самого моря относилась к провинции Сибиртия. Эта страна состояла из Гедросии (Белуджистан) и берега, где обитали племена, отличавшиеся от внутренних. Иранское плато спускается к морю просторами зыбучих песков. Хотя в Гедросии есть обитаемые долины и караванные пути, «где после дня пути всегда можно надеяться найти по крайней мере колодец с солоноватой водой и немного корма для верблюдов»[901], – в области в 100 000 миль едва ли наберется полмиллиона жителей. Тот факт, что по всему морскому побережью от Инда до Персидского залива преобладает пустыня, отводил торговлю на другие пути. Итак, судя по всему, Гедросия была до Александра для греков неведомой страной. Геродот называет жителей этой части света «париканиями», греческая форма персидского слова, которое обозначало «почитатели пайрика», то есть нечистых духов пустыни. После Александра греки стали звать их гедросиями – название неизвестного происхождения и значения. Они скорее относились к другому племени, чем иранцы. Белуджи, которые живут в этой стране сейчас, безусловно, относятся к иранцам, но они представляют переселение иранской расы к востоку в последующие века. Однако есть здесь люди с более темной кожей, брахуи, которые обитают в этой стране наравне с белуджами, и предполагается, что они и есть потомки древних гедросиев. Они – родственники темнокожих дравидийских народов в Индии. О распространении арийской цивилизации Индии в эту страну в древние времена говорит (если вообще можно основывать что-то на одном имени собственном) название главного города гедросиев – Пура: видимо, это обычное санскритское обозначение города.

Но хотя Гедросия была не слишком значима для торговли по суше, ее побережье было частью морского торгового пути между Индией и Западом. Здесь обитали народы, которые отличались и от гедросиев, – арбии и ориты, принадлежавшие, как и гедросии, к индийской группе[902], а к западу от них, в области, которая теперь называется Мекраном, – народ, который греки называли просто ихтиофагами – рыбоедами, раса грязных созданий, обитавших в хижинах у берега. Они ловили рыбу, которой особенно изобиловало это море. Активный интерес Александра к морской дороге в Индию не мог не способствовать его деятельности в этом регионе как строителя городов. Но и здесь отдельные замечания древних авторов не объясняют, сколько именно городов основали Александр и его полководцы, и даже не говорят нам, к каким современным объектам относятся упоминаемые ими имена. Рамбакия, главная деревня оритов, была превращена Гефестионом в город по приказу Александра – этому городу Александр предсказывал великое будущее[903]; Александрия появилась на берегу рядом с хорошей гаванью[904]; Неарх основал город у устья реки Арбис[905] – но относятся ли все эти пассажи, а также утверждение Курция[906] к одному и тому же городу или же нескольким – спорный вопрос[907]. Отдельным поселением, безусловно, являлась Александрия в Макарене (Мекран) близ реки Максат (Машкид)[908].

Горный массив Афганистана к северу от Арахосии расколот от своего центра до Инда долиной реки Кабул. Долина всегда должна была играть большую роль, как основной вход в Индию с запада; ворота в нее знакомы для английского уха как Хайберский проход. Именно через него прошел Александр, и основной торговый путь при македонских царях выходил на север из Кандагара (Александрии) через холмы в Кабул вместо того, чтобы следовать по более прямым, но более трудным дорогам через долины Болана или Гумала[909]. Из Кабула (его древнее название греки писали как Ортоспана) дорога шла вниз по долине к Хайберу. Еще одна большая дорога входила в долину Кабула с севера, из Балха, отмечая своим соединением с дорогой Кандагар – Кабул – Хайбер «Три пути из Бактры» (ἡ ἐκ Βάκτρων τρίοδος). Поскольку было очень важно прочно удерживать в своих руках страну к северу от долины Кабула, Паропанис (древнеперсидское Парупаранисана, современный Гиндукуш) с ее проходами, господствующими над сообщениями между долиной Кабула и Бактрией, то ее сделали отдельной сатрапией под названием Паропанисиды[910]. На момент кончины Александра сатрапом ее был Оксиарт, отец Роксаны; он продолжал удерживать это место после разделов и в Вавилоне, и при Трипарадисе, и его не сместил даже Антигон в 316 г. до н. э., хотя он и посылал войска в армию союзников. Именно после этого на Восток опустилась тьма, которой окутаны завоевания Селевка Никатора.

И здесь, как и в Белуджистане, люди иранского происхождения (афганцы), которые являются тут господствующей расой, появились поздно. Во времена Александра население долины Кабула были индийцы, гандары; холмы, как и сейчас, тогда удерживали свирепые, воинственные племена, которые доставили Александру множество неприятностей по пути в Индию. Именно их соседство, как и соседство с курдами в Мидии, видимо, привело к умножению новых поселений, которое, как нам кажется, мы видим в Паропанисе. Главное из них, Александрия на Кавказе[911], судя по всему, стояло в одной из боковых долин, которые вели из Кабула в перевалы к Бактрии[912]. В старых буддистских книгах Аласанда считается главным городом ионов (ионийцев, греков)[913]. Среди других городов упомянуты[914] Картана, которую потом стали называть Тетрагонидой[915], Кадрусы[916] и Астерусия, поселение критян, названное в честь горы на Крите[917].

К северу от Гиндукуша лежал последний регион, прилегавший к пустыням Центральной Азии, которым до прихода греков правили иранцы. За ним была внешняя тьма туранского варварства. Пока великие реки, Окс (Амударья) и Яксарт (Сырдарья), сопровождаются выступами гор, откуда они берут свое начало, страна вокруг них может кормить оседлое население. Эта холмистая область между песчаными пустынями на западе и горами на востоке образовывала лежавшие вдали провинции Бактрия и Согдиана. Фактически Бактрия лежала на низких склонах Гиндукуша близ Окса, а Согдиана представляла собой страну между этими двумя реками.

В любом случае в обеих этих странах правящая раса была иранской. Они были не только неотъемлемой, но и самой блистательной частью Ирана. Согласно одной точке зрения, они представляли собой древнейшую колыбель иранской цивилизации. Колыбель зороастрийской религии, может быть, находилась в этом регионе; в любом случае здесь была ее цитадель. Нигде более иранцы не оказывали такого отчаянного сопротивления Александру. Снова и снова такие города, как Кирескета на Яксарте, поднимали восстания. Поскольку эту страну также пересекали отроги высоких гор на юге и востоке, она предоставляла великим князьям, таким как Оксиарт, укрепленные крепости, расположенные высоко на опасных скалах, где они долго могли сопротивляться македонцам. Эти две провинции были похожи по своему физическому характеру и по населению. Судя по всему, в Согдиане, как этого и следовало ожидать, имелась некоторая примесь туранских элементов. При ахеменидских царях правителем этой провинции, как правило, был сын Великого Царя или царевич королевской крови. Несмотря на это, огромные ресурсы страны и ее отдаленное местоположение были для правителей Бактрии и Согдианы искушением поднять мятеж и отделиться от центральной власти почти при первой возможности. Ситуация не изменилась, когда Ахеменидов заменили Селевкиды.

Бактрия (северная часть княжества Афганистан), хотя и содержит некоторые неплодородные участки земли, а низины у реки печально известны своими малярийными болотами, в целом удивительно одарена природой. Страбон говорит, что там имеется все, кроме оливок, и цитирует Аполлодора из Артемиты, который называл ее «гордостью всего Ирана» (πρόσχημα τῆς συμπάσης ̓Αριανῆς)[918]. Ее восточный конец, современный Бадахшан, богат минералами, рубинами и лазуритом. Однако особенно во все времена она славилась своей породой коней. В древнеиндийском эпосе мы слышим о туранских (то есть бактрийских) скакунах, и сегодня кони из Андхоя славятся по всей Азии[919]. Древняя столица, Зариаспа, самим своим названием (açpa – «лошадь») напоминает о том, какую выдающуюся роль играли лошади в жизни бактрийцев. Бактрия извлекала свое богатство не только из почвы: она занимала выгодное положение для торговли, будучи одной из стран, связывавших Индию с Западом. Ибо помимо дороги, которую мы уже видели, проходившей вдоль южной стороны афганских гор и доходившей до долины Кабула через Кандагар, была и еще одна дорога, из Александрии Арион (Герат) через Бактрию и проходы Гиндукуша[920].

Страна на другой стороне Окса, именовавшаяся Согдианой, делилась на три полосы двойной цепью гор, которые выступают из массива Центральной Азии и тянутся по всей ее длине. Южная полоса спускается вниз, к Оксу, и совпадает с современной Бухарой, северная – к Яксарту, и между ними лежат параллельные горные цепи: получается нечто вроде «корыта», через которое река Политимет (современный Зеравшан) течет к пустыне, где она и исчезает. Эта срединная область, долита Политимета – самая плодородная в провинции. Здесь лежала ее столица Мараканда, которой под именем Самарканда предстояло принести самые прекрасные плоды мусульманской учености.

В этих двух провинциях, которые играли такую важную роль благодаря своим ресурсам и своему характеру пограничных провинций у рубежа страны скифов и которые было так трудно удержать из-за их отдаленности и гордого духа обитателей, Александр поселил множество греков. Страбон[921] говорит, что там было восемь греческих городов, Юстин[922] – двенадцать. Однако самыми поразительными являются цифры численности армии, образованной этими колонистами, когда после кончины Александра они попытались вернуться, – более двадцати тысяч пехотинцев и 3000 всадников[923]. Имена большинства этих новых городов уже невозможно узнать. Мы знаем про Александрию Эсхату на Яксарте (современный Ходжент), которая смотрит через реку на безграничную глушь[924], – последний дальний форпост эллинизма. На ее рынке в века, наступившие после Александра, греческий торговец с Запада увидел индийские караваны, перешедшие заснеженные уступы гор Тянь-Шань: они везли с собой новый товар – шелк и рассказы о великих городах страны шелка, которая лежала в неведомом краю далеко на Востоке. Нам рассказывают также об Александрии Оксиане[925], об Александрии у Бактры (κατὰ Βάκτρα)[926] и, может быть, о другой Александрии Эсхате у верховьев Окса, близ Памира[927], и об Антиохии в Скифии[928]. Наконец, столица южной провинции, Зариаспа, или, как ее называли греки, Бактра, скорее всего, была занята греческими колонистами еще до того, как в этих областях возникло отдельное греческое царство, когда Бактра действительно была царской столицей[929], укрепленной так мощно, что осада ее Антиохом стала одной из величайших осад того времени[930].

При кончине Александра некий Филипп начальствовал как над Бактрией, так и над Согдианой. Эксперимент – оставить самую дальнюю провинцию под властью местного сатрапа – не удался, и с первого мятежа греческих колонистов в 325 г. до н. э. Филипп правил обеими провинциями. При разделе в Трипарадисе (321 до н. э.) Стасанор, киприот из Сол, был переведен из Арии в Бактрию и Согдиану. Вполне могло быть, что правитель, который был греком, а не македонцем, скорее мог справиться с беспокойными греческими колонистами. Фактически нам ясно говорят, что в 316 г. Антигон не осмелился беспокоить Стасанора: «Было нелегко сместить его письмом, поскольку он умело вел дела с местными жителями, и у него нашлось бы много друзей, готовых воевать за него»[931]. Было отмечено[932], что «имеется одно свидетельство по поводу того, каким образом Селевк Никатор завоевал Верхние Сатрапии, – он покорил бактрийцев силой оружия»[933].

Есть еще одна провинция Ирана, о которой мы должны рассказать: она лежит на южной стороне плато между Персидой и Гедросией. Это провинция Кармания, соответствующая современному Кирману и Ларистану. Описание Кармании очень похоже на описание Бактрии. Это страна холмов и рек. Здесь также имелось все, как говорит Страбон, кроме оливок. Кармания славилась своими благородными деревьями и сортом винограда с гигантскими гроздьями. И здесь имелось обильное минеральное богатство – в реках можно было мыть золото, были серебряные и медные рудники и киноварь[934]. Разделение между Карманией и Персидой, возможно, было искусственным; физический характер двух регионов схож; кармании ничем существенным не отличались от персов в Персиде, кроме того, что они сохраняли в большей степени боевые качества своих предков[935]. Единственный греческий город, о существовании которого в Кармании нам точно известно, – это Александрия[936]. Порт Хармуза, чье название прославилось среди рынков мира[937], возможно, также был основан греками; в любом случае кажется, что Неарх в 325 г. до н. э. не нашел здесь никакого поселения[938]. Кармания, как уже было отмечено, лежала в стороне от основного торгового пути между Востоком и Западом, который шел вдоль севера Иранского плато. Она осталась не тронутой политическими смутами, последовавшими за кончиной Александра. Сатрап, назначенный Александром в 325 г., Тлеполем, продолжал удерживать свою должность, пока после ухода Антигона в 316 г. история Востока не скрылась под завесой мрака. Тлеполем действительно принял сторону Эвмена и союзных сатрапов, но он так же, как и Стасанор, слишком хорошо утвердился в своей провинции, чтобы Антигон мог сместить его письмом из Персеполиса.

Такие отдельные выводы можно сделать по поводу системы греческих городов, которые были рассыпаны по Ирану, как и по Сирии и Вавилонии, Александром и первыми его наследниками. Помимо имени самого Александра, еще два имени встречаются среди основателей – имена Селевка Никатора и его сына, первого Антиоха. Может быть, отнюдь не случайно то, что в то время, как Александр фигурирует как основатель вдоль всего торгового пути, Селевк и Антиох (если не считать Антиохии в Скифии) не оставили после себя никаких следов к востоку от Мерва и Герата. То, что дальние провинции были под их властью, конечно, несомненно, однако их основная деятельность как основателей поселений, возможно, проходила в Мидии, Парфии и Арии. Невозможно провести границу между городами, основанными Селевком и Антиохом. Активность Антиоха в Иране, несомненно, в значительной степени относилась к тому времени, когда он правил на Востоке как заместитель своего отца, и его деяния могли быть приписаны как ему самому, так и отцу, представителем которого он был.

У нас есть лишь немногие указания о том, из каких элементов состояло население новых городов. Замечательно, что в некоторых поселениях, основанных Александром, группа местных жителей, как сообщается, была инкорпорирована с греческими и македонскими воинами, которые должны были придать городу его эллинский характер. В случае с Александрией Эсхатой нам говорят, что население состояло: 1) из отряда греческих наемников (которых, несомненно, поселили там принудительно); 2) местных жителей, которые добровольно объединились в новом городе; 3) македонских ветеранов, у которых закончился срок службы[939]. Население города или городов близ Александрии на Кавказе состояло из 1) 7000 местных жителей; 2) 3000 лиц, сопровождавших армейские обозы, и 3) всех греческих наемников, которые хотели там поселиться[940]. Точно так же нам говорят о городе, основанном среди оритов, что там поселилась группа арахосийцев[941]. Однако о том, что эллинский характер продолжал господствовать в этих городах, можно предполагать по тому, что об Александрии на Кавказе, как мы видели в буддистских книгах, говорится как о городе ионийцев. Европейские колонисты были, конечно, либо македонцами, либо греческими наемниками – последние, несомненно, происходили в основном из тех греческих областей, которые давали больше всего «солдат удачи» – критян, аркадийцев, этолийцев и так далее, или фессалийских всадников[942], или же они принадлежали к некоторым менее цивилизованным народам Балканского полуострова, фракийцам и иллирийцам, которые предоставляли контингенты войск македонскому царю[943]. Не в первый раз в этих городах сливалось греческое и варварское население[944].

Исключительно интересным документом в связи с этим можно назвать декрет, принятый в Антиохии в Персиде, который был сохранен для нас на камне, найденном в Малой Азии. Он датирован по эпонимному магистрату этого года, которым в этом городе являлся жрец умерших селевкидских царей и правящих царей – Антиоха III и его сына Антиоха: здесь видны обычные формы греческого города-государства – буле и экклесия, γραμματεὺς τῆς βουλῆς, который вносит декрет в народное собрание, и пританы (πρυτάνεις), которые ставят его на голосование. Этот декрет был принят по случаю запроса, посланного Магнесией на Меандре городам восточных провинций, чтобы те признали праздником панэллинского значения тот, что Магнесия праздновала в честь Артемиды Левкофриены. На это Антиохия дает сердечный ответ, восхваляя магнесийцев за рвение в эллинизме и за верность селевкидскому царю. Там также были упомянуты старые дружеские связи между греками Антиохии в Персиде и греками Магнесии: таким образом, проливается некоторый свет на процедуру колонизации. Город Антиохия получил свое название в честь Антиоха I.

Сотера; был ли он основан им самим, или же была переименована более старая колония, мы не знаем; однако Антиох в любом случае старался усилить его новой группой колонистов. Для этого он послал запрос в Магнесию на Меандре (и, видимо, в другие греческие города на западе), чтобы те послали несколько своих граждан. Это дело касалось славы эллинов, и магнесийцы ответили, послав людей, «соответствующих по количеству и отличающихся своей добродетелью», которые должны были воспроизвести греческий образ жизни среди холмов Ирана[945]. И среди этих холмов, несомненно, скрыто множество подобных декретов, ожидающих современного европейского археолога, чтобы тот открыл европейскую цивилизацию, некогда процветавшую тут.

Итак, когда-то в своем долгом прошлом Иран – в том числе регионы, которые сегодня закрыты для европейцев, – на краткое время был под «западной» властью. И просто поразительно наблюдать за тем, как Древний мир столь же ясно сознавал существенную разницу между этим правлениями и духом восточного правления, как и мы сегодня. Тогда для западных правителей так же было характерно стремление к прогрессу, любопытство, желание исследовать природу и условия страны, где они правят, постоянное старание развивать и улучшать. «Разумное управление» (ἐπιμέλεια), которое получали от них эти страны, они не могли получить от азиатских царей. Говоря о Гиркании и Каспии, Страбон говорит о неиспользуемых ресурсах этих регионов, которые не знали разумного управления: «И даже, по словам некоторых, содержат золотоносную землю. Причина такого запустения в том, что сначала властителями гирканцев были варвары, именно мидийцы и персы, а под конец еще хуже их – парфяне». В этой длительной истории период македонского правления был недолгой попыткой перейти к лучшему – но слишком уж недолгой и прерываемой постоянными войнами[946].

Возможно, мы можем представить себе царствования Селевка Никатора и Антиоха Сотера как период, когда новый дух исследования и предприимчивости действовал в Иране. Хотя эти дни и темны для нас, мы видели некоторые указания на эту деятельность – постройка городов и такие работы, как великая стена Мерва. У нас есть и дальнейшие свидетельства этого: труды по разведке и исследованиям, связанные с именами Патрокла и Демодама. Уже при Александре лучшая информация по поводу размеров и местных условий империи была собрана квалифицированными агентами и сохранена в царских архивах. Это ценное собрание документов со временем было передано Ксеноклом, казначеем Александра, Патроклу, министру Селевка[947]. Патрокл повел эту работу дальше. Мы уже видели, что этот человек сыграл значительную роль в делах царства. Когда-то он осуществлял командование в восточных провинциях[948], когда ему повелели исследовать берега Каспия и сообщить о возможности найти северный путь по воде в Индию. Развитие торговых путей было главной заботой эллинских царей. Александр приказал исследовать Каспий незадолго до своей кончины именно с этой целью[949]. Исследование – конечно, несовершенное и, очевидно, предварительное – было действительно выполнено Патроклом. Патрокл, судя по всему, совершил два путешествия из какого-то порта на юго-западном краю моря: в одном из них он добрался на север до самого устья Кира (современная Кура), в другом он проплыл по восточной стороне Каспия до какого-то места, которое трудно точно идентифицировать. Он описал результат этих путешествий в книге, «Перипле», которая с тех пор была стандартным справочником по этим регионам. Страбон с огромным уважением говорит о Патрокле, о том, что он достоин доверия и сведущ в научной географии: Страбон сравнивает его трезвый отчет с баснями Мегасфена и Деимаха[950]. Любопытно, что этот автор, такой старательный и мудрый, на целые поколения увековечил ошибку: Каспийское море-де соединяется с океаном, и там возможно проплыть в Индию[951].

Пока Патрокл исследовал Каспий, его современник, Демодам из Милета, по приказу Селевка (или Антиоха) исследовал течение Яксарта. Как и с Каспийским морем, несомненно, основным мотивом этого предприятия были торговые интересы. Яксарт мог стать водным путем, связанным с сухопутной дорогой из Индии через Центральную Азию. То, что одной из целей Демодама была Индия, ясно из того факта, что известная нам цитата из его работы говорит о городе в Индии[952]. На берегу Яксарта, на краю скифской пустыни, Демодам воздвиг алтари Аполлону Дидимейскому – богу его родины[953].

В одном русле с политикой поиска или открытия торговых путей по Северному Ирану находилось приписываемое Селевку Никатору решение в конце его правления прорыть канал между Каспийским и Черным морем[954]. Вполне может быть[955], что первое плавание Патрокла к устью Кира было связано с этими планами и что его открытия показали их неосуществимость. Но фактически речь шла не о единственном плане, а о целой системе политики, которая рухнула после мятежей в Бактрии и Парфии. Патрокл только начал исследование Каспия; если бы правление Селевкидов продлилось в этих регионах, то труд, безусловно, был бы завершен, но великая эллинская империя развалилась до того, как смогла привести к завершению свои великие замыслы.

Опасность от кочевых племен за пределами империи составляла основную заботу цивилизованных правителей Ирана, точно так же, как на Западе подобной опасностью вынужденно были озабочены греческие цари при вторжении галлов. Опасность на Востоке для наследников Селевка приобрела зловещий оборот, когда в Парфии установилась независимая династия, которая бросила вызов их власти. У нас есть очень разные утверждения по поводу восхождения этой парфянской династии: когда она прославилась по всему миру, происхождение парфянских царей было окутано туманом. Она приходила к власти постепенно, продвигаясь мало-помалу, и, несомненно, разные традиции принимали разные моменты в этом процессе за подлинное начало династии. Однако некоторые факты очевидны: речь шла не о мятеже местных жителей – парфян. Эта провинция состояла, как мы уже видели, из бесплодных гор с немногими плодородными долинами и равнинами: она не могла поддерживать большое население. Обитатели Парфии были одного племени с другими народами Ирана; о них говорится в надписях ахеменидских царей как об одном из народов их царства; в мятеже, как показывают нам сохранившиеся данные, они играли лишь пассивную роль. Удар был нанесен племенем, которое вышло с туманных пустошей севера: они захватили страну парфян и низвели местных жителей до положения крепостных[956]. Несомненно, сила завоевателей росла благодаря постоянным подкреплениям с севера. Среди них были парны, часть народа, которых греки называли даями: они обитали в степях к востоку от Каспия. Даев именовали «скифским» племенем, однако это ничего не говорит нам о его родственных связях, поскольку название «скифский» греки применяли по отношению ко всем народам России и Турана без всяких различий. Когда они вошли в парфянскую провинцию и оторвали ее от селевкидской империи, тогда и можно говорить о начале отдельной парфянской династии – в смысле династии, базировавшейся в провинции, но этот момент был вызван как событиями в Парфии, так и более ранней историей семейства, которое теперь стало править тут. Сама Парфия до скифского вторжения показывала тенденцию к отделению от империи: по меньшей мере о чем-то подобном говорят монеты, которые сатрап Андрагор чеканил от своего собственного имени[957]. С другой стороны, скифский вождь Аршак[958], видимо, еще до своего вторжения в Парфию установил небольшое княжество в соседней области Астабена, столицей которого было место под названием Асаак[959]. Завоевание Парфии, очевидно, произошло только после того, как битва при Анкире (вскоре после 240 до н. э.) подкосила власть Селевкидов на Западе[960]. Однако позднейший календарь считал днем рождения власти Аршакидов какой-то более ранний момент в истории династии – может быть, утверждение Аршака в Асааке или же какую-то победу, одержанную над армией сатрапа[961]. И в любом случае очевидно, что трудности Селевкидов на Западе начались не после битвы при Анкире – в течение тридцати предшествовавших ей лет войны с Египтом и галлами подкосили силу династии, и ее власть над Востоком уже начала ослабевать при Антиохе II, а более ранние стадии формирования власти Аршакидов восходят к его правлению.

Именно эти более ранние стадии позднейшая традиция окутала романтической атмосферой, через которую трудно различить истинное положение вещей. За спиной Аршака, который завоевал Парфию, видится туманная фигура другого Аршака, его брата, чей образ, как божественного основателя царства, несли на себе все парфянские драхмы[962]; он сидит со стрелой в руке на омфалосе, с которого согнал Селевкидского Аполлона. Лишь два года правил этот первый Аршак на границах пустыни. Ему наследовал его брат, личное имя которого было Теридат, но он принял при вступлении на престол имя своего брата – Аршак, и с тех пор оно стало царским именем всей династии. Именно этот второй Аршак, Теридат, и завоевал Парфию вскоре после 240 г. до н. э.[963]

Можно, однако, задаться вопросом, действительно ли даже в случае с этим первым царем Аршак было личным именем, а не принятым намеренно, чтобы связать эту новую династию со старым ахеменидским домом. Ибо Аршаком звали Артаксеркса II (Мнемона) до его восшествия на престол[964], и нам ясно говорят, что династия Аршакидов происходила от «персидского царя Артаксеркса»[965]. Именно этот мотив заставил придворную традицию утверждать, что у Аршака и Теридата было пятеро товарищей в их нападении на македонскую державу[966], и таким образом их предприятие сопоставлялось со свержением Лжесмердиса семью персами.

История их мятежа, которая дошла до нас в искаженной форме, говорит, что во время правления Антиоха II они напали на Ферекла, сатрапа, назначенного селевкидским правительством, поскольку он нанес Теридату, младшему из двух братьев, тяжкое оскорбление, и убили его. Однако сатрапом какой именно провинции был Ферекл, изложение Арриана, сделанное Фотием, не уточняет; мы можем предполагать, что фактически он был эпархом или гипархом в области, где располагался Асаак[967]. Несомненно, верно, что утверждение скифского племени в этом регионе подразумевало некоторое столкновение с македонскими властями, особенно если это племя жило мародерством.

Примерно в то же время, когда из дикой пустоши явился дом Аршакидов, провинции Бактрия и Согдиана перестали повиноваться селевкидскому царю. Мы уже знаем, что новые колонии в этом регионе, состоявшие в основном из греков, с трудом выносили правление македонцев, а лидер, который мог сыграть на этом национальном чувстве, мог значительно усилиться. Сатрап Диодот, видимо, грек, как и его предшественник Стасанор и его наследник Эвтидем, отказался от лояльности к своему селевкидскому повелителю и объявил себя независимым монархом[968].

Мы не знаем, когда произошел мятеж Диодота – до или после появления Птолемея III в восточных провинциях[969]: оно, видимо, расшатало в целом здание селевкидского правительства в этой части света[970]. И мы не знаем, какой порядок оставил здесь Птолемей, уйдя из этого региона, если не считать утверждения, что он доверил власть на Востоке своему полководцу Ксантиппу[971]. Если его завоевание было всего лишь получением признания его власти от уже существующей администрации этой страны, то селевкидская власть в ее тогдашнем виде могла бы быть спокойно восстановлена, как только провинциальные магнаты решили бы, что вполне разумно снова считать Селевка своим повелителем. Таким образом, египетское завоевание могло стать просто переходным периодом, который, если не считать ослабления власти и престижа селевкидского двора, возможно, не изменил бы ситуацию насовсем.

Итак, положение в первые годы правления Селевка II подразумевало наличие трех более или менее независимых держав на далеком Востоке: Андрагора в Парфии, Диодота в Бактрии и Аршака в области Астабена. Связи этих трех правителей друг с другом нельзя четко обрисовать. Диодот, видимо, смотрел на Аршака так, как эллинский правитель Бактрии должен был смотреть на разбойного вождя пустыни. Поля и деревни, несомненно, пострадали. Область Астабена, возможно, была присоединена к бактрийской провинции, и Диодот считал ее частью своих законных владений. В одном источнике, как говорит Страбон, Аршака называли «бактрийцем» и утверждали, что его нападение на Парфию было связано с давлением власти Диодота[972]. Связи Аршака с Андрагором еще более проблематичны. С одной стороны, говорят, что Андрагор удерживал Парфию против Аршака и его скифов, покуда его не смело их нашествие[973]; с другой стороны, Юстин пишет в другом месте, что именно от Андрагора, сатрапа, поставленного над Парфией Александром, происходят, как они сами говорят, цари Парфии[974].

Завоевание Парфии Аршаком Теридатом сделало ситуацию на Востоке еще более тяжелой для Селевкидов. Провинция была очень важным звеном в связи между Западным и Восточным Ираном. И если Андрагор был полунезависим, то новый правитель страны оказался не только независимым, но и агрессивным и уже стал называть себя царем. Вскоре он завоевал не только собственно Парфию, но и Гирканию, так что его власть доходила от внутренней пустыни до Каспия. Селевк Каллиник вскоре собрал в Сирии разбитые войска, оставшиеся у него после битвы при Анкире, перед тем как отправиться отвоевывать Восток. Примерно в это время бактрийский правитель Диодот умер, и ему наследовал Диодот II. Греческий правитель земель у Окса теперь должен был выбирать – на чьей он стороне, Селевка или Аршака. И то и другое было связано с опасностью: Селевк вряд ли позволил бы мятежнику сохранить свою власть, и восстановление селевкидского правительства, скорее всего, означало бы гибель Диодота; с другой стороны, в результате скифского завоевания Парфии бактрийский эллинизм оказался отрезанным от связей с эллинскими державами Запада и остался изолированным среди варваров. Аршак боялся, что Диодот помирится с селевкидским царем и что на него нападут с двух сторон. Старший Диодот был его врагом, но восшествие на престол его сына, видимо, принесло с собой поворот в политике. Диодот II заключил с новой скифской державой договор, благодаря которому Аршак мог быть спокоен за свою восточную границу[975].

Селевк наступал. Перед лицом дисциплинированных армий македонской Сирии вождь варваров счел лучшей стратегией исчезнуть в пустыне, из которой он пришел. Он нашел убежище среди шатров племени, название которого передается как «апасиаки»[976]. Это был вечный трюк, с помощью которого спасались от восточных правительств. Пустился ли Селевк в степь, преследуя его, – мы не знаем. Видимо, какие-то сражения между его армией и скифскими ордами были, но едва ли Аршак хотел рукопашной схватки, если бы только ему не удалось загнать преследователя в угол. Впоследствии годовщина этого столкновения отмечалась в Парфянском царстве как победа, которая стала «началом свободы»[977]. Была ли это на самом деле мелкая стычка или же большая битва – мы не знаем. Не было достигнуто никакого решительного результата, когда волнения на Западе заставили Селевка уйти[978]. Это было равносильно полному провалу. До Диодота, насколько мы знаем, он так и не добрался.

Конечно же, сразу после того, как Селевк ушел, Аршак снова занял Парфию, и теперь не было уже никого, кто мог бы помешать ему консолидировать свою власть. Он много работал над тем, чтобы как можно лучше защитить страну, организовал своих грубых скифов в регулярную армию и укрепил крепости. Среди последних отдельно упоминается Дара в области апаортенов[979]. Любая новая попытка установить власть Селевкидов на Востоке вряд ли бы оказалась более легкой, чем у экспедиции Селевка Каллиника. И с уходом его со сцены мы оставляем Иран во тьме, пока у нас не появляется возможность последовать за Антиохом, сыном Селевка, в восточные провинции примерно двадцать пять лет спустя.

Остается задаться вопросом: какие у нас есть свидетельства об отношении местных иранцев к эллинским царям? То, что нам известно, говорит, что они были не совсем дружескими. В случае Александра, как и в случае британских правителей Индии, «западному» духу пришлось иметь дело с практиками, которые противостоят ему, и, если в обоих случаях правители хотели выказать исключительную терпимость, есть определенные пределы, за которыми высшая цивилизация обязана применить репрессии. Британцы отменили практику сати, Александр запретил обычай, который предписывала экстравагантная форма зороастризма, принятая в Бактрии, – бросать умирающих людей еще живыми священным собакам[980]. Может быть, именно благодаря этим и подобным действиям со стороны греческих властителей мы видим, что в зороастрийской традиции Александр фигурирует в свете, который странным образом расходится с его основной политикой. Александр, который прежде всего заботился о том, чтобы покровительствовать национальным культам и примириться с местными жрецами, фигурирует здесь как великий враг религии и уничтожитель священных книг.

Возможно, этот конфликт между эллинским гуманизмом и варварской религией ограничивался Восточным Ираном; но на западе воспоминания об их прежнем положении, должно быть, жили в сердцах мидийцев и парфян. О мятежах как таковых мы знаем мало. Феспиад, местный аристократ, угрожал Антигону мятежом в Персиде, если будет назначен какой-либо другой сатрап, кроме Певкеста[981]. Мятеж, который разразился в Мидии после ухода Пифона, хотя им и руководили македонцы и греческие последователи Пифона и Эвмена, привлек под свои знамена часть местных жителей, и, может быть, его поддерживало национальное чувство. Как бы то ни было, один из вождей сам был мидийцем[982].

Нам определенно говорят об одном мятеже среди персов при правлении Селевка. Силес, офицер, представлявший македонского царя (был ли это первый Селевк или второй, не сказано, и это не так уж важно), заманил 3000 из них в деревню среди болот под названием Ранда, где окружил их македонскими и фракийскими войсками и разделался со всеми[983].

С другой стороны, множество персов служили как администраторами, так и воинами при Селевке и его наследниках. Сатрап Киликии в начале правления Селевка Каллиника, судя по его имени – Арибаз, – был иранцем. Еще один Арибаз правил Сардами при Ахее. Оборз, который подавил мятеж катойков в Персиде, по имени тоже перс[984]. Надпись из Смирны упоминает «Омана и персов под командованием Омана» среди войск, расквартированных по соседству[985]. Отряд под командованием Антиоха I в Сирии празднует персидское торжество[986]. На горе Сильпий в Антиохии был зороастрийский храм – храм Вечного Огня[987]. Принимая во внимание, что все наши знания об организации селевкидского царства проистекают из скудных указаний, собранных в разных источниках, такие свидетельства, как те, что приведены выше, говорят о наличии гораздо более значительного иранского элемента, чем мы фактически можем проследить по нашим несовершенным источникам. Этих упоминаний достаточно, чтобы доказать, что политика Александра, которая ставила иранцев и македонцев бок о бок, не вполне была оставлена теми, кто унаследовал его трон.

Глава 14

Индия

Царство Селевка и его наследников не включало индийские провинции империи Александра; однако им приходилось иметь дело с князьями, которые правили там, как с соседями, и поэтому нам нужно узнать, что происходило в этом регионе в течение ста лет после кончины Александра. Поступая таким образом, мы входим в сферу, которая англичанам особенно интересна.

В 326 г. до н. э. можно было увидеть блеск чужеземных копий и строй людей в кольчугах, которые выходили из Хайберского прохода в страну Пяти рек. Эти люди шаг за шагом прошли весь путь от берегов Средиземного моря, и в первый раз греки и индийцы взглянули друг другу в лицо. Многое из того, что увидели Александр и его воины в Индии, было похоже на то, что мы видим в Индии сегодня, – широкие пустынные равнины и голые аскеты, сидящие у дороги. Однако в некоторых отношениях все было иначе. Нигде не было видно тех замысловатых резных храмов и фигур странных богов, с которыми мы сегодня ассоциируем Индию; тогда покрытые скульптурами скалы еще были гладкими – именно от этих новых людей индийцы получили импульс к строительству и резьбе по камню.

В Индии не было ни одного большого царства. Люди были разделены на сотни маленьких княжеств, часто воевавших друг с другом. Два самых значительных правителя, с которыми приходилось иметь дело Александру, были те, кого греки именовали Таксилом и Пором. Княжество Таксила лежало между Индом и Гидаспом (современный Джелам), княжество Пора – дальше к востоку, между Гидаспом и Акесином (современный Чинаб). Таксил с самого начала подружился со странными и ужасными завоевателями; Пор попытался им сопротивляться и был побежден в тяжелой битве у Гидаспа. После этого он тоже подружился с македонским царем – как один храбрец с другим. И Таксил, и Пор получили свою награду – им удалось расширить свою территорию. Первым результатом македонского вторжения стало разрушение границ, отделявших одно маленькое царство от другого, и создание двух царств бо́льших размеров, чем когда-либо знала Индия. Пор стал царем всей страны между Гидаспом и Гифасом (Беас) – где, согласно одному рассказу[988], находилось 5000 городов не меньше, чем Кос, и был ограничен в своей власти только тем, что его царство считалось провинцией македонской империи, и сам он был на положении сатрапа, что подразумевало, что он будет платить дань[989]. Однако, судя по всему, на его землях македонские войска не размещали. Таксил, чья территория также расширилась, был более непосредственно подчинен власти македонцев. Македонский сатрап Филипп остался рядом с ним, и гарнизон удерживал его столицу Таксилу[990].

На нижнем Инде, ниже того места, где в него впадает Акесин, местным князьям, которые оказались недостойными доверия, не позволили дальше владеть своими княжествами. Здесь правили вместе один иранский аристократ[991] и македонский вождь Пифон, сын Агенора. К этой сатрапии были присоединены некоторые регионы к западу от Инда, которые принадлежали Персидской империи (область Гандава?): их население, возможно, было индийским, а не иранским.

Александр, конечно, укоренил тут греческую цивилизацию, как и в других частях Востока, рядом новых городов вдоль течения Инда.

Можно выделить три индийские провинции: 1) верхнее течение Инда до его слияния с Акесином, где правили Таксил и Филипп; 2) нижний Инд, где правили Оксиарт (?) и Пифон; и 3) страна за Гидаспом, где правил Пор.

Войска, размещенные Александром в Индии, судя по всему, по крайней мере частично были не македонцами, а греческими наемниками, и точно так же, как в Бактрии развернулось национальное греческое движение против македонцев, так и в Индии вскоре после ухода Александра имел место заговор греческих командиров против македонца Филиппа, закончившийся его убийством. Однако самих заговорщиков убили, а восстание было подавлено македонскими стражами[992]. Вскоре после этого место Филиппа занял Пифон, а провинция у нижнего Инда была добавлена к царству Пора, которое стало доходить до моря. Такова была ситуация на момент кончины Александра (323 до н. э.).

Междоусобная борьба, разрывавшая империю, дошла и до Инда. Эвдам, который командовал фракийским контингентом[993] в провинции верхнего Инда, теперь вышел на передний план. Как и сатрапы дальнего Ирана, он присоединился к роялистскому движению в 317 г. до н. э., в то время как Пифон, сын Агенора, стал приспешником Антигона. Эвдам, судя по всему, хотел создать еще большее индийское царство, соединив все провинции под своей властью. Возможно, Пифон бежал, чтобы соединиться с Антигоном, а Пор попал в ловушку Эвдама и был убит[994]. Теперь Эвдам стал повелителем Пенджаба, и в его распоряжении были боевые слоны, считавшиеся основной силой индийских армий. Однако в 317 г. он оставил Индию, чтобы соединиться с союзными сатрапами во главе с Эвменом, и так и не вернулся – Антигон казнил его[995].

Однако та «лихорадка», которой заразилась Индия от своего контакта с находившимися в смятении областями Западной Азии, все еще не прошла. Идея великого царства носилась в воздухе. Отчасти она осуществилась на практике. Старый порядок перестал работать, и старые вехи рухнули. Это был именно такой хаос, в котором у сильного человека появляются возможности. И такой сильный человек появился – уроженец Индии Чандрагупта[996], который сумел прислушаться к требованиям времени.

Происхождение всякого великого человека в Индии очень быстро обрастает легендами. Настоящего Чандрагупты уже не увидеть среди всех мифов, которые записали о нем в более поздних индийских книгах. В наших, античных источниках этот процесс только начался – это те истории, которые рассказывали греческим путешественникам поколение или два спустя после эпохи великого царя. Согласно этим историям, Чандрагупта происходил из низкой касты[997] – что-то вроде маратха Шиваджи[998]. В детстве он видел Александра – непобедимого и блистательного мужа с Запада[999]. Позднее, когда он стал великим царем, Чандрагупта почитал Александра наравне с богами[1000]. Как Шиваджи и многие другие, кто пришли к власти в Индии, Чандрагупта начал свою карьеру как главарь разбойников. Он оскорбил царя области, где он обитал, – Нанду или Нандруса[1001] – и бежал в джунгли. Если верить легенде, которую рассказывает Юстин, когда он, измученный, спал в лесу, к нему пришел лев и облизал его, не принеся никакого вреда. Он бросился в хаос, который господствовал в Пенджабе после смерти Эвдама в 316 г. до н. э.[1002] Если великому царю суждено было явиться в Индии, то это мог быть как местный житель, так и македонец. Чандрагупта предстал в роли национального лидера. Успех окружил его суеверным ореолом. Считалось, что он ездил на диком слоне, который по собственному желанию преклонил перед ним колена, дабы принять его к себе на спину. Македонское господство в стране было сломлено. Но его работа осталась – мелких княжеств больше не было. Пенджаб был одним великим царством. В Индии появилась новая держава – также из руин империи Александра[1003].

Однако господству Чандрагупты над индийскими провинциями был, конечно, брошен вызов, когда Селевк между 312 и 302 гг. до н. э. восстановил свою власть на Востоке. Снова великая македонская армия с победой пришла в Пенджаб. Однако именно в этот момент ситуация на Западе стала кризисной, и Селевку нужно было всеми силами выступить против Антигона. У него не было времени, чтобы закрепить свое господство в Индии. Поэтому он быстро пришел к соглашению с Чандрагуптой. Новому индийскому царю позволили владеть своей державой, а он, со своей стороны, обещал если не подчинение, то союз. Брак скрепил союз двух домов, и Чандрагупта предоставил Селевку 500 слонов, с которыми тот мог воевать в Малой Азии. Регионы к западу от Инда, оторванные Александром от иранской провинции, к которой они принадлежали, Селевк теперь уступил индийскому царю[1004]. С тех пор связи дома Селевка и династии Чандрагупты оставались самыми дружескими[1005].

Однако тенденция к основанию великого царства, которой положило начало македонское завоевание, еще не достигла завершения. Чандрагупта перешел из Пенджаба в более восточную часть Индии, омываемую Гангом и его притоками, и все подчинилось ему. Его завоевание достигло Бенгальской бухты. От Инда до устья Ганга теперь расстелилась единая империя, центром и столицей правительства которой, по милости завоевателя, стала Паталипутра (современная Патна).

И везде, где правил Чандрагупта, можно заметить влияние Александра. Мы уже видели, что новое индийское царство непосредственно появилось из империи Александра и что Чандрагупта признал это происхождение, почитая македонского царя. У алтарей, которые построил Александр рядом с Гифасисом, когда он повернул на запад, цари, правившие на Ганге, долго еще имели обыкновение приносить постоянные жертвы по греческим обрядам[1006]. Поддерживались отношения между царским двором Паталипутры и греческими дворами Запада. Мегасфен некоторое время жил в Паталипутре как посол Селевка к Чандрагупте и оставил классическую работу об Индии последующим поколениям Античности[1007]. Деимах из Платеи был посланником к сыну и наследнику Чандрагупты, Биндусаре Амитрагхате[1008], и также записал информацию, которую ему удалось собрать. Посланник Птолемея II в Индии Дионисий также упоминается, как третий источник[1009]. Мы можем предположить, что и при дворах Селевкидов и Птолемеев были индийские послы – еще до того, как Ашока послал своих миссионеров.

Общение между далеко отделенными друг от друга ветвями человеческого рода должно были перейти на совершенно новый уровень, когда вся Азия от устья Ганга до берегов Средиземноморья была занята двумя находившимися в дружеских отношениях империями! И следует помнить, что греческий купец теперь прибывал в Индию не как в совершенно чужую страну. В Пенджабе, также под властью индийского царя, он мог найти греков, поселенных туда Александром. Греческий язык, видимо, был широко распространен как язык торговли в Западной Индии и в Афганистане[1010]. Наши источники ничего не говорят нам о событиях в мире торговли – теперь нам очень хотелось бы узнать что-нибудь о смешении национальностей в великих центрах, о жизни у дорог и в караван-сараях. Античные авторы не видят ничего помимо царских дворов и военных лагерей. Но даже при дворах мы видим то любопытство, с которым эллины и индийцы относились к культуре друг друга. Мы слышим о том, как Чандрагупта посылал Селевку какие-то странные лекарственные средства[1011], и о письме Биндусары к Антиоху, где он просил, чтобы ему за деньги прислали сладкий и густой напиток, который получался в результате одной из принятых у греков технологий изготовления вина, а также сколько-то сушеных фиг, которыми и тогда, и сейчас славилась Малая Азия, и к тому же преподавателя греческого учения – софиста. «Фиги и вино, – ответил ему Антиох, – будут посланы, но софист, согласно греческим обычаям, не является товаром на продажу»[1012].

Но как далеко суждено было зайти последствиям македонского вмешательства в дела Индии, стало очевидно только тогда, когда третий царь нового индийского царства, Ашока, сын Биндусары, принял буддизм. Учение Гаутамы Шакьямуни после того, как в течение 200 лет оно было доктриной одной из бесчисленных индийских сект, теперь приобрело мировую значимость. Создание единого великого царства в Индии сделало возможным и распространение единой религии. Развитие буддизма в Индии и последующее распространение буддизма по Центральной Азии и Дальнему Востоку стало возможным в первую очередь благодаря македонскому завоеванию. Когда мы так часто слышим расхожее мнение (изрекаемое всегда с очень умным видом), что все «западное» влияние на Восток было по сути своей временным и преходящим, любопытно процитировать высказывание одного из ведущих авторитетов по этому вопросу: «Все последующее развитие Индии зависело от учреждений, принесенных туда Александром»[1013].

Царь Ашока с энтузиазмом проповедовал учение Будды по всей земле. В греческих городах на Западе – до самой Кирены и Эпира – можно было увидеть темнокожих людей с монашеской тонзурой и в длинных желтых одеяниях, которые продолжали катить вперед – даже сюда – «колесо дхармы». Возможно, и сами цари – пропойца Антиох II, дилетант в области литературы и науки Птолемей Филадельф, строгий стоик Антигон – слышали призывы послов Ашоки ходить восемью путями – правильной веры, правильной воли, правильного слова, правильного дела, правильной жизни, правильного усилия, правильной мысли, правильного самоотречения – и принять Четыре Истины о боли, царящей в этом мире, и о том, как ее устранить. «Откройте уши, о цари, ибо искупление от смерти найдено!» Свидетельство об отправке этих миссионеров оставил нам сам Ашока, и оно высечено на скалах Индии[1014]; очень жаль, что у нас нет никакого рассказа западных людей о том, какое впечатление они произвели. Наверное, они ходили теми же путями, по которым через триста лет прошли апостолы другой Веры и другого Искупления.

Глава 15

Первые годы правления Антиоха III

(223–216 до н. э.)

От обзора ситуации на Востоке мы вернемся к тому месту в нашем рассказе, когда мы увидели, как селевкидский царь был убит в Малой Азии, пытаясь отобрать свое наследство у Аттала Пергамского. Когда Селевк III был убит, царская армия внезапно лишилась командующего во вражеской стране; однако благодаря умению полководца Эпигена армии удалось успешно отойти за Тавр. На некоторое время порядок наследования опустевшего трона казался сомнительным. Антиох, младший сын Селевка II Каллиника, которому тогда было лет восемнадцать[1015], был далеко, в Вавилонии[1016], и должно было пройти некоторое время, пока он смог бы прибыть на Запад. Между тем после гибели царя управление делами немедленно принял на себя его кузен Ахей. Он действовал энергично против партии, ответственной за убийство, и казнил Никанора и Апатурия. Он был силен, способен и популярен, и народ был настроен в пользу того, чтобы он принял корону. Однако Ахей остался верным своему отсутствующему кузену, провозгласил его царем и сам предпринял новую кампанию в Малой Азии, чтобы восстановить власть дома Селевкидов[1017].

Глас народа, а именно македонцев Сирии, теперь требовал присутствия юного царя[1018], и Антиох отправился на запад. Первыми приказами нового правления была передача Ахею всех полномочий в регионе за Тавром и подобная же передача царской власти за Тигром в руки Молона, сатрапа Мидии, и его брата Александра, сатрапа Персиды. Антиох III, однако, был пока себе не хозяин. По-настоящему делами царства управлял премьер-министр Гермия. Он показал себя министром типа, знакомого всем деспотическим дворам: он жаждал власти, не терпел соперничества, а его злоба была смертельна. Его влияние угрожало всем видным деятелям в царстве. Всеми любимый полководец Эпиген вызывал его особенную зависть. Такой режим, естественно, навлек на себя роковое недовольство высших приближенных царя. Все ждали, что Ахей откажется от своей лояльности. Молон и Александр поторопились обезопасить себя (как это им казалось), подняв восстание (221 до н. э.). Их соседи с Востока – Аршак в Парфии и Диодот в Бактрии – показали пример успешного сопротивления. Молон также теперь провозгласил себя царем[1019] и попытался отвратить от дома Селевкидов сердца греческих колонистов и местных племен ближнего Ирана.

Слабость структуры империи, которая в конечном счете оказалась роковой, уже проявилась в этом кризисе – он предвещал оставление Малой Азии и Ирана. Однако в тот момент была еще надежда, что сильная рука могла бы обновить порванные связи. С умелым управлением можно было сохранить и Ахея. На Востоке один аспект ситуации работал в пользу дому Селевка – его популярность в греческих городах. Окруженные чужими народами, греки Востока смотрели на Антиоха, видя в нем защитника эллинизма. Это было огромное преимущество в арсенале Селевкидов, и снова и снова с течением времени завоеватели-варвары и вожди мятежников понимали, что это постоянный фактор, с которым надо считаться. Политическая линия, с помощью которой можно было преодолеть кризис в тот момент, ясно вырисовывалась: избегать всех дальнейших столкновений, договориться с Ахеем и обратить на пользу себе расположение восточных греков. Нужна была только сильная воля, чтобы эту политику проводить.

К несчастью, трон был занят юношей, а царством управлял развращенный министр. На совете, который собрался, чтобы рассмотреть мятеж на Востоке, Эпиген посоветовал немедленно напасть на сатрапов и напомнил о верноподданнических чувствах, которые должно было пробудить появление царя в этих областях. Гермий ответил с яростью, которая отчасти была вызвана его ненавистью к Эпигену, отчасти – страхом перед войной. Он прямо обвинил полководца в том, что он-де хочет передать царя в руки врагов. Совет был перепуган этим взрывом ярости и согласился с Гермием; против Молона послали только отряд под командованием Ксенона и Феодота (прозванного Полтора)[1020]. Гермий, однако, все еще чувствовал неуверенность: он боялся, что царя все-таки можно уговорить отправиться в восточные провинции, и, чтобы предотвратить это, он задумал план: возобновить соперничество с Египтом за Келесирию. Тогда царь будет занят, и в то же время (если принять во внимание характер правившего тогда Птолемея) это будет не слишком опасно. Ибо примерно в это время (зима 222/21 до н. э.)[1021] египетский трон, который был занят тремя великими царями, перешел к незначительному Птолемею Филопатору. Теперь в интересах Гермия стало в самых ярких красках описать царю опасность на западе империи. Успех Ахея в Малой Азии дал ему эту возможность. Пергамская мощь уже была разрушена, и Аттала загнали в еще более узкие границы; Ахей уже практически был господином страны за Тавром. Было легко сыграть на страхах царя и заставить его увидеть великий заговор, угрожающий империи со всех сторон, – целый союз, в который входили Египет на Западе и мятежные сатрапы на Востоке. Гермий снял все сомнения монарха, предъявив письмо (он его подделал) от Птолемея к Ахею, где тот советовал ему принять корону.

В браке юного царя, который состоялся как раз теперь, мы видим, что селевкидский двор прежде всего хотел закрепить свою власть над Малой Азией, которая становилась все более и более шаткой. Селевкиды продолжали следовать политике, начатой Антиохом II. Невестой, избранной для Антиоха III, оказалась Лаодика, дочь Митридата II из Понтийской Каппадокии. Несомненно, она была его двоюродной сестрой: ее мать была теткой царя, на которой женился Митридат. Ее привез из Каппадокии адмирал Диогнет, и свадьбу отпраздновали в Селевкии на мосту через Евфрат, где в то время пребывал двор. Как только свадьба закончилась, двор перебрался в Антиохию и начались приготовления к нападению на Египет.

Тем временем положение Молона на Востоке начало становиться все более и более опасным. В своей собственной сатрапии – Мидии – он мог защищаться, поскольку эта область была окружена горами и пустыней, и, как мы уже видели в случае с Пифоном, она была хорошо подготовлена для формирования большой военной силы. Молон постарался сделать своими союзниками соседних сатрапов[1022]. Местные князья вне сфер влияния Македонии, из которых наиболее значимым был Артабазан из Малой Мидии (Азербайджан), были готовы поддержать противника династии Селевкидов[1023]. Прирожденную лояльность греческих и македонских поселенцев к царскому дому Молон пытался побороть подарками, наказаниями, обещаниями и поддельными письмами, где он старался показать царя в плохом свете. Полководцы, которых послал селевкидский двор, – Ксенон и Теодот – не осмелились вступить в сражение и засели за укреплениями. Молон стал хозяином Аполлониатиды. Затем он даже пошел на Селевкию. Город находился на западном берегу Тигра, и он не мог попасть туда, не перейдя через реку, а этому помешал Зевксис, сатрап Вавилонии, захватив все лодки. Молону пришлось удовольствоваться тем, что он захватил зимние квартиры[1024] (в 221 до н. э.) в Ктесифоне, военном лагере напротив города на другом берегу, и ждал там, когда ему представится возможность действовать.

Эти передвижения Молона вновь создали напряжение при дворе. Однако Гермий все еще продолжал гнуть свою линию. Против мятежника нужно было посылать только полководца. Цари должны воевать только с царями[1025]. Соответственно в конце лета 221 г.[1026] до н. э., в тот момент, когда началось вторжение в Келесирию под личным руководством царя, Ксеноэт, ахейский искатель приключений, повел новое войско на Восток. Ему предоставили верховное командование над провинциальными командирами, чтобы он проводил операции по собственному усмотрению.

Ксеноэт отправился в Селевкию, где он нашел Зевксиса. Правители Сузианы и провинции Красного моря, Диоген и Пифиад, которые все еще были лояльны к царю, присоединились к нему в приказном порядке. Он расположился у реки на западном берегу, напротив мятежников. Информация, которую приносили ему дезертиры, переплывавшие через реку, показывала, насколько сильно еще было на Востоке дело царя. Простые воины из войска Молона, которых, несомненно, набрали в греческих или македонских колониях, были (как сообщали перебежчики) в душе больше преданы царю, чем своему предводителю. Ксеноэту надо было только перейти через реку, и тогда основная масса армии Молона должна была присоединиться к нему.

Последующие события показывают не в очень хорошем свете усердие и бдительность обоих противостоявших друг другу командиров. Начать с того, что патрульные Молона оказались такими разинями, что ночью Ксеноэт смог перебросить отряд войск в девяти милях ниже по течению и занять мощную позицию среди болот; никто ему в этом не помешал. Основной лагерь на западном берегу был оставлен под командованием Зевксиса и Пифиада. Попытка Молона выбить Ксеноэта с его позиций провалилась из-за недостатка у него информации о местности, и его отряды беспомощно барахтались в болоте. Когда Ксеноэт пошел вперед, чтобы дать воинам армии мятежников возможность дезертировать, Молон бросил свой лагерь и пошел по дороге в Мидию. То преимущество, которое завоевал Ксеноэт благодаря небрежности врага, он тут же потерял, сам проявив небрежность. Считая, что все опасности позади, он занял лагерь Молона в Ктесифоне, привел сюда свою кавалерию, чтобы его преследовать, и позволил своим воинам пуститься в бурные излишества. Тогда Молон быстро вернулся и застал войска Ксеноэта совершенно врасплох. Большая часть воинов была перебита в пьяном сне, другие, обезумев от страха, попытались добраться до лагеря Зевксиса, переплыв через Тигр; большинство из них погибли. «Эта сцена на реке являла собой впечатляющее и фантастическое зрелище: плыли не только люди, но и кони, вьючные животные, щиты, мертвые тела, всевозможные вещи – все плыло по воде». Паника распространилась и на противоположный берег, Зевксис с другим отрядом в беспорядке бежали, и Молон перешел через реку, не встретив никакого сопротивления, и занял первоначальный лагерь царской армии.

Уход сатрапа Вавилонии оставил Селевкию беззащитной. Даже Диомедонт, правитель города, пустился вслед за ним в бегство. Восточная столица империи тут же попала в руки мятежника. Вавилония принадлежала Молону, и, перейдя через реку, он захватил провинцию Красного моря, правитель которой, Пифиад, возможно, как и Диомедонт, бежал с Зевксисом. Диоген, с другой стороны, поторопился обратно, чтобы защитить свою провинцию, и сумел прорваться в цитадель Суз, хотя Молон уже окружил ее, когда тот прибыл. Молон не мог себе позволить долго оставаться в Сузиане; оставив, таким образом, отряд, чтобы продолжать осаду, он вернулся, дабы довершить завоевание приречных земель к северу от Вавилонии, провинций Месопотамия и Парапотамия.

Новость о катастрофе достигла царя в тот момент, когда он (по другим основаниям) собирался приостановить военные действия против Птолемея. Примерно в то же время, как Ксеноэт отправился на Восток, он вышел из Апамеи, восточной штаб-квартиры империи, чтобы довершить завоевание Келесирии. Воротами в эту провинцию с севера была узкая и болотистая долина, именуемая Марсием, между Ливаном и горами Антиливана. С каждой стороны над ней господствовали крепости Герра и Брохи, и их от имени Птолемея удерживал в своих руках этолиец Теодот. Тщетно царская армия пыталась пробиться; полководец Птолемея поставил селевкидского монарха в глупое положение, заставив его застрять на самом пороге провинции, которую он собирался вытребовать силой оружия. При таких обстоятельствах и прибыли вести об уничтожении армии Ксеноэта.

Конечно, тут же снова разгорелась ссора между Гермием и Эпигеном. Текущие события смешали политику премьер-министра. Несмотря на его бурные обвинения, доводы Эпигена были слишком вескими, чтобы совет к ним не прислушался. Решили, что царь должен пойти против Молона лично. Гермий оказался достаточно разумен, чтобы примириться с неизбежным; однако, если он не мог помешать экспедиции, он твердо решил, что его соперник не получит в ней никаких лавров. Однако убрать его теперь было вдвойне трудно, поскольку, с одной стороны, царь был другом Эпигена благодаря его славе, и, с другой стороны, Эпиген был кумиром армии. Когда в Апамее собрались войска, чтобы отправиться на Восток, представилась возможность удалить оба препятствия одним ударом. В бурные времена при последних царях (наряду с потерей восточных провинций) селевкидский двор познакомился с тем, что в позднейшие времена стало постоянной проблемой: не хватало денег. Плату войскам задерживали, и они начали предъявлять свои требования, пользуясь тем, что в данный момент они были срочно нужны. Гермий выступил и сделал царю предложение, от которого тот не мог отказаться: он заявил, что удовлетворит все требования воинов при условии, что Эпиген не отправится в поход. Это действие в одно и то же время заставило войска считать его их защитником и привязало воинов к его интересам. Эпиген вернулся в частную жизнь. Только войска, набранные в Киррестике (около 6000 человек), остались верны впавшему в немилость герою, и их недовольство продолжалось до тех пор, пока в следующем году (220 до н. э.) не произошла жестокая битва, в которой большая часть их погибла. Даже став частным лицом, Эпиген внушал страх министру, совесть которого была нечиста. Он устроил его казнь по обвинению в переписке с Молоном – обвинение, которое он подкрепил, предъявив поддельное письмо от мятежника, которое подкинули в бумаги Эпигена. Перепуганные царские придворные молчали.

Царская армия пересекла Евфрат в конце 221 г. до н. э. и пересекла Месопотамию по дороге, которая проходила у северных холмов в Антиохию (Нисибиду) в Мигдонии. В этом городе сделали остановку на шесть недель в самое суровое зимнее время, и с первыми днями весны (220) наступление к Тигру было продолжено[1027]. С этого момента имелось две возможности. Гермий хотел маршировать прямо на Молона в Вавилонии, следуя по течению реки на западном берегу[1028]. Сатрап Вавилонии, который теперь был в свите царя, мог, благодаря своему хорошему знанию местности, продемонстрировать неудобство такого плана. Помимо всего прочего, южная часть Месопотамии представляла собою пустынную степь, где лишь кочевники-арабы раскидывали свои шатры, и армия не смогла бы найти там свежие припасы. Пройдя через эту область (на это понадобилось бы шесть дней), они пришли бы к сложной системе каналов, которые некогда орошали и защищали Вавилонию, и если их удерживали враги, то они могли бы преградить им путь. Единственной альтернативой было бы вернуться обратно через степь на глазах у врага, и, возможно, без провизии. Поэтому Зевксис посоветовал перебраться на восточную сторону реки. Там, как только они доберутся до Аполлониатиды, будет обработанная земля и армию будет окружать изобилие. На пользу Селевкидам должно было пойти и то, что жители, запуганные Молоном и вынужденные его поддерживать, хранили в своих сердцах любовь к царю. И главным образом, угрожая отрезать Молона от его базы в Мидии, они должны были вынудить его или вступить в сражение, или подвергнуться огромной опасности из-за промедления – а это было неизбежно ввиду колебаний в настроениях войска. Поскольку все эти причины были разумными и весомыми, Гермий был вынужден уступить. Армия переправилась через Тигр тремя отрядами и пошла на юг. В Дуре они достигли северной границы завоеванной Молоном территории в Парапотамии и застали его войска за осадой города. Царские войска отогнали их и шли вперед еще восемь дней, когда, переправившись через хребет Орик, они увидели у его подножия богатую область Аполлониатиду.

Молон теперь осознал, насколько ненадежной была его оборона: личное присутствие царя действовало на людей магически. Мятежник не мог доверять населению провинций, которые он только что завоевал. Не мог он верить и собственным войскам, во всяком случае – грекам и македонцам, которые, несомненно, составляли основную часть его регулярных войск. Он понял опасность разрыва коммуникаций с Мидией. Поспешно переправившись через Тигр, он собирался остановить продвижение царской армии в скалистых ущельях Аполлониатиды и полагался в основном на курдские нерегулярные войска, которые служили в его армии пращниками. Итак, две армии встретились в этом регионе, и произошло несколько ничего не решавших стычек между разведывательными отрядами с обеих сторон. Однако из-за близости царя мятежнику становилось все труднее не давать своей армии развалиться. Основной задачей для Молона было использовать этот инструмент, не потеряв его; Молон не знал, какие чувства могут охватить воинов, если юный царь из древнего и славного дома будет лично притязать на их преданность. Он решил ударить ночью, но когда он выехал с отборными воинами, то увидел, как группа из десяти юных воинов пробирается к царскому лагерю – и его нервы не выдержали; он вернулся на заре, чувствуя себя обреченным. В тот день произошло решающее сражение. Левое крыло царского войска, где командовали Гермий и Зевксис, было отброшено Молоном, однако справа брат Молона Неолай оказался противником самого царя – и произошло все, чего боялся Молон. Как только воины увидели царя, они перешли к нему. Молон понял, что игра окончена, и вместе с другими вожаками восстания совершил самоубийство. Неолай поспешил в Персиду, где его брат Александр ждал исхода события с остальными членами семьи Молона, его матерью и детьми – и поторопился довершить окончательное уничтожение своего дома. Тело Молона было распято в Каллонитиде на дороге над Загросом – самое видное место в Мидии. Считалось, что, наказывая вождей мятежников, дом Селевков следует обычаям древних ахеменидских царей.

Восстание потерпело поражение в силу того почтения, которое внушало сердцам простых людей имя царя по всему греческому Востоку. Теперь оставалось только уладить дела во вновь завоеванных областях. К воинам, которые были приспешниками Молона, царь сначала обратился с суровым упреком: потом они пожали друг другу руки честным македонским обычаем и закончили ссору[1029]. Военачальники, специально назначенные для реорганизации провинции, отвели войска обратно в Мидию. Сам Антиох перебрался в Селевкию и устроил свой двор в восточной столице. И теперь начала проявляться его собственная личность, воля которой не совпадала с волей его министра. Гермий хотел с чудовищной жестокостью наказать тех, кто принимал участие в восстании. В Селевкии, которая, в конце концов присоединившись к Молону, лишь уступила грубой силе, Гермий удовлетворил свою страсть к насилию. «Адейганов» изгнали. Другие видные граждане были казнены, искалечены или подвергнуты пыткам. На город наложили штраф в 1000 талантов. Юный царь был настроен совсем по-иному. Осторожность и великодушие заставили его склониться в сторону милосердия, и он до некоторой степени смог сдержать излишества своего министра. Штраф был уменьшен до 150 талантов. Диогена, который отличился при обороне Суз, перевели на должность управителя Мидии, а в Сузиане ему наследовал Аполлодор. Пифиаду в провинции Красного моря наследовал Тихон, «архиграмматей» царской армии.

Антиох посчитал, что этот момент взлета его престижа нужно использовать для того, чтобы утвердить авторитет дома Селевка в соседней стране; в противном случае его труд останется незавершенным. В первую очередь он решил атаковать Артабазана в Малой Мидии: тот был уже очень стар. Опять-таки Гермий испугался восточной экспедиции и стал разыгрывать старую карту Келесирии. Но когда пришли вести о том, что в Сирии царица родила сына, перед ним открылись новые перспективы – прийти к власти в случае смерти царя, и теперь он стал выступать в пользу восточной экспедиции, поскольку она делала такое развитие событий более вероятным. Итак, царь оставил Селевкию и повел свою армию через Загрос в бассейн озера Урмия, где еще со времен Александра спокойно правила иранская династия. При появлении царской армии в этих областях – такого здесь еще не видывали – Артабазан подчинился требованию момента и принял условия Антиоха.

Однако время для полного отвоевания восточных провинций еще не пришло. Для селевкидского царя было бы исключительно опасным уходить далеко в дальние земли в то время, как самому центру империи угрожали Ахей и Птолемей. Но еще до того, как царь отправился домой, в его ближнем кругу произошло важное событие. Царский врач Аполлофан, который испытывал к царю искреннюю и взаимную привязанность, проник в темные надежды, которые питал Гермий. Однако рассказать о своих подозрениях царю он считал все еще опасным, поскольку никто не знал, насколько велико влияние министра на ум юного монарха. Тем не менее Аполлофан решил рискнуть и выразительно напомнил царю о судьбе его брата. К его облегчению, Антиох признался, что втайне сам смотрит на Гермия с отвращением и страхом, и стал умолять Аполлофана предоставить ему какой-нибудь выход. В обществе хватало людей, которые готовы были поучаствовать в уничтожении ненавидимого всеми министра. Однако даже с согласия царя Аполлофану приходилось действовать тайно. Под предлогом, что Антиох страдает от каких-то болезней, врач смог определять, каких людей допускают в царские покои, и комната царя стала местом встреч заговорщиков. Затем стало известно, что Антиоху велели гулять на заре, чтобы дышать холодным утренним воздухом, и Гермий воспользовался возможностью, чтобы встретиться с царем лично. Это была ловушка: единственными присутствующими в тот ранний час оказались участники заговора. Царь выбрал для утренней прогулки тропинку, которая привела их в укромное место вне лагеря, где он, извинившись, отошел в сторонку. Заговорщики немедленно пронзили Гермия своими мечами. Новость о падении главного министра приняли во всем царстве в порыве восторга. Куда бы ни приходила царская армия на своем пути домой, подданные выражали царю свое удовлетворение. В Апамее в Сирии, где жила семья Гермия, жительницы города забили камнями до смерти его жену, а дети – его детей.

К тому времени, как Антиох вернулся в Сирию (конец 220 до н. э.), опасность с Запада проявилась в весьма ощутимой форме. Даже сравнительно короткая экспедиция в Азербайджан позволила Ахею сбросить маску. Он решил заново пересечь Тавр и, появившись в Сирии, рассчитывал на поддержку Киррестики. Оставив Сарды, резиденцию своего правительства в Малой Азии, он отправился в Сирию. В Лаодикее (Фригия) он публично принял диадему и титул царя. Но ему немедленно пришлось столкнуться с той же проблемой, что погубила и Молона: настроения греко-македонских войск мешали им поднимать копья против селевкидского царя. Ахею пришлось скрыть истинную цель своего похода. Однако, пока отряды продолжали идти вперед, к Киликийским Воротам, люди заподозрили правду, и в Ликаонии они оказались на грани мятежа. Как и Киру Младшему в приблизительно схожих обстоятельствах, Ахею пришлось прикрыть свою реальную цель, направив войска против писидийцев – непокорных горцев, которые вели хроническую войну со всеми цивилизованными правительствами в Малой Азии. Его набег, благодаря которому войска получили значительное количество добычи, сыграл положительную роль, вернув лояльность воинов. Однако на тот момент Ахею пришлось отбросить идею вторжения в Сирию, и он вернулся в Лидию.

Такова была ситуация, с которой столкнулся Антиох, вернувшись с Востока. Царь увидел, что Ахей совершил ошибку, раскрыв свои враждебные планы, в то время как он не мог их осуществить. Сирии не надо было бояться атаки из Малой Азии еще некоторое время. Итак, в связи с Ахеем Антиох ограничился на данный момент протестами и угрозами; он обратился к другой партии в этом союзе, а именно Птолемею. Снова Апамея кипела от приготовлений к атаке на власть Птолемеев в Палестине.

Полибий говорит, что на совете, собравшемся для обсуждения плана кампании, врач Аполлофан первым указал на то, что, прежде чем отправиться на завоевание Келесирии, задачей первоочередной важности является вернуть город-порт Селевкию, который со времен войн Селевка II находился во владении Египта. Можно удивиться тому, что этот шаг не показался всем совершенно очевидным раньше. Ведь вражеский гарнизон находился лишь в 12 милях от Антиохии, господствовал над ее сообщениями с морем, не говоря уж о том, что потерян был самый прочно укрепленный город во всем царстве, место последнего упокоения основателя династии – все это должно было бы быть невыносимым бременем. Практически необъяснимо то, что, пока сохранялась такая ситуация, власти продолжали планировать действия в других направлениях. Сам Аполлофан был гражданином Селевкии; возможно, при птолемеевском режиме он был изгнан, и это придало дополнительную горячность его доводам. Совет заставили увидеть очевидное. В то время как Феодота по прозвищу Полтора послали занять проходы на пути в Келесирию и готовиться ко вторжению, сам царь перебрался из Апамеи к Селевкии и занял позицию в пригородах. В то же самое время адмирала Диогнета послали действовать против города с моря.

Попытки Антиоха перекупить управителя Леонтия, который контролировал город для Птолемеев, провалились, но ему удалось переманить некоторых его подчиненных. Было достигнуто соглашение: если селевкидская армия возьмет внешний город, прилегающий к гавани, то ей откроют ворота. Взобраться на стены можно было только с этой стороны. Соответственно, пока другие полководцы, Зевксис и Гермоген, нападали на ворота со стороны земли (ворота Антиоха и ворота Диоскуров), Ардис пробился во внешний город при поддержке Диогнета, который одновременно привел свой эскадрон для атаки на доки. Офицеры в городе, которых подкупил Антиох, теперь уговорили Леонтия договориться об условиях. Антиох согласился с условием, что пощадят свободных людей (их было 6000 человек), и город был сдан. Изгнанные граждане – несомненно, это были горячие сторонники Селевкидов – снова получили свои дома и собственность; в остальных отношениях гражданское сообщество осталось неприкосновенным. Конечно, был оставлен мощный гарнизон, который охранял гавань и цитадель. Со стороны Египта, судя по всему, не было сделано никаких попыток предотвратить удар, который так подорвал его позицию.

Теперь Антиох получил сведения, которые представили в совершенно новом свете дела на юге. Следует помнить, что от имени Птолемеев Келесирией правил этолиец Теодот. Его выдающийся успех в отражении нашествия Антиоха в 221 г. до н. э. в изменившихся условиях при египетском дворе – при жалком правлении Птолемея Филопатора – лишь сделал его предметом мелкой зависти. Его призвали в Александрию – и он понимал, что это значит. В таком бедственном положении Теодот обратился к селевкидскому царю. Антиох получил сведения о том, что Теодот готов передать город Птолемаиду (Акко в Ветхом Завете, современная Акра), официальную резиденцию правителя Келесирии, в его руки. Панэтол, подчиненный Теодота, точно так же должен был сдать Тир. Это привело Антиоха к решению еще отложить противостояние с Ахеем и немедленно принять меры против Египта. Он снова прошел по долине Марсия и расположился перед Геррой и Брохами. Но тут до него дошли сведения о том, что Египет быстро принял меры, чтобы раздавить Теодота перед тем, как он сможет добраться до места. Николай, который тоже был этолийцем и воином, видевшим множество сражений, был назначен александрийским двором, чтобы удерживать провинцию, и Теодот был прочно осажден в Птолемаиде. Нельзя было терять время. Антиох оставил тяжелые войска продолжать осаду Брох и, взяв с собой только легковооруженных воинов, отправился к Птолемаиде по более трудной дороге, проходившей вдоль финикийского побережья. Услышав о его приближении, Николай отступил, но приказал своим подчиненным, критянину Лагору и этолийцу Доримену, занять проход у Берита (современный Бейрут). Однако царю удалось выбить их оттуда, и, овладев проходом, он мог, заняв позицию, подождать остальную армию. Затем он пошел вперед, и вскоре к нему присоединились сторонники Теодота. Врата Тира, а потом и врата Птолемаиды открылись для него, как и предполагалось, и вместе с этими городами он получил их морские арсеналы и большие склады. Он смог передать адмиралу Диогнету не меньше сорока судов, половина из которых были боевыми палубными кораблями с тремя и больше рядами весел.

Воодушевленный этими первыми успехами, Антиох задумал немедленно вторгнуться в сам Египет. Однако сведения, которые он получил о сборе египетских войск в Пелусии для укрепления границы, заставили его перенести предприятие, которое не удалось спутникам Александра – Пердикке и Антигону. На данный момент казалось более разумным довершить завоевание Келесирии: этот процесс состоял в подчинении городов по одному.

Однако на самом деле это был ложный ход. Египет был совершенно не готов к войне, и незамедлительная атака, может быть, и имела бы успех. Медленное завоевание Келесирии дало двору Птолемеев как раз ту передышку, которая была ему нужна. Птолемеи воспользовались ею как могли, наняв самых способных военачальников Греции, чтобы реорганизовать свою армию, проводя приготовления с лихорадочной активностью, в то же время постоянно принимая иностранных послов в Мемфисе и демонстрируя показное равнодушие. Тем самым Египту удалось полностью обмануть весь мир, скрыв то, что происходило на самом деле. Египет заручился услугами греческих городов, Родоса, Кизика, Византия и Этолийской лиги, чтобы те стали посредниками в споре, и последовавшая за этим дипломатическая суета тоже помогла выиграть время.

Зимой 219/18 г. до н. э. Антиох продолжал заниматься осадой Доры, главной укрепленной гавани между Кармелом и филистимлянами. Город, который снаружи поддерживал Николай, не поддавался никаким его усилиям. Во время холодного сезона трудности осаждающих должны были удвоиться. Опять стали бояться агрессивных действий со стороны Ахея. При таких обстоятельствах Антиох согласился на перемирие на четыре месяца и поторопился обратно в Селевкию. В разных отвоеванных им крепостях к югу от Ливана оставили гарнизоны, и защита интересов Селевкидов в этом регионе была предоставлена прежнему управителю Теодоту.

Египетский двор воспользовался зимой, чтобы продолжить приготовления, и в Александрии усердно занимались боевой подготовкой. Селевкидский двор, с другой стороны, полагался на то, что на правившего тогда Птолемея все смотрели с пренебрежением. Как только Антиох добрался до Селевкии, войска распустили и позволили им несколько месяцев провести в безделье на зимних квартирах. Время перемирия было потрачено зря в бесплодных переговорах. Снова и снова повторялись все старые споры по поводу договоров, заключенных до и после битвы при Ипсе. Что касается Ахея, то никакой договоренности достигнуть не удалось: египетский двор требовал, чтобы мирный договор распространялся и на него, в то время как Антиох настаивал на том, что со стороны Птолемея просто чудовищно вмешиваться в отношения между селевкидским царем и его мятежным подданным. С обеих сторон весной возобновились военные действия (218 до н. э.). Антиох снова собрал свои силы, чтобы завершить подчинение Келесирии, в то время как армия Птолемея собралась в Газе под командованием Николая. Из Египта послали большие подкрепления и военные припасы; прибыл и флот под командованием адмирала Перигена, который должен был сотрудничать с наземными войсками.

Любопытно, что, отступив после кампании в предыдущем году, Антиох не укрепил проходы между Ливаном и морем, особенно потому, что коммуникации между многочисленными гарнизонами в Палестине можно было поддерживать только по побережью[1030]. Николай смог заранее занять проход в самом узком месте. При Платане обрывистый горный хребет практически перегораживает всю, и так узкую, полоску земли между горой и морем. Эту естественно сильную для обороны позицию Николай укрепил еще больше искусственными укреплениями; ее охраняло большое количество войск. Сам он оставался у города Порфиреон, поддерживая свою армию. Флот Птолемея был размещен по соседству под командованием Перигена, который усердно помогал планам командующего.

Антиох пошел в наступление и по дороге возобновил союз своего дома с финикийской республикой Арад. Затем он прошел через Теупросопон[1031], Ботрис (который взял), Берит, Триер и Калам. Два последних города сожгли. Из Калама он послал вперед авангард под командованием Никарха и Феодота (этолийца или Полтора?), чтобы те заняли проход к Лику, а сам с тяжелыми войсками несколько медленнее двинулся к реке Дамур (современный Нахр-ад-Дамур), где ожидал возвращения Никарха. В то же самое время адмирал Диогнет привел свой флот и поставил его на якорь по соседству с армией. После их возвращения царь лично отправился осмотреть позиции врага при Платане и на следующий день, оставив тяжелые войска у себя за спиной под командованием Никарха, сам повел легковооруженных воинов на штурм горного хребта. Флотилии противников одновременно начали бой вблизи берега, так что битва на земле и на море, как говорит Полибий, шла единым фронтом. В обеих битвах войска Птолемея поначалу побеждали, однако Теодоту удалось захватить вершину горной гряды с внутренней стороны, там, где она соединялась с нижними склонами Ливана, и затем напасть на врага сверху. Удача повернулась к Селевкидам: войска Николая, в беспорядке уходя с перевала, отступили к Сидону. Хотя египетский флот все еще побеждал, ему пришлось отступить, сопровождая отступление наземных отрядов. Антиоху удалось отворить врата в Палестину.

Армия Селевкидов продолжала свой поход по финикийскому побережью. Со стен Сидона побежденная армия видела, как совсем рядом раскинулись шатры захватчиков. Антиох не стал останавливаться и осаждать Сидон – это было бы крайне сложное предприятие, – но пошел дальше на юг. Возможно, именно достигнув Птолемаиды, он приказал Диогнету, который до этого сопровождал наземные силы, отвести флот обратно в Тир, чтобы задержать флот Птолемея, который все еще продолжал удерживать гавань Сидона. Сам царь ударил вглубь страны, к Филотерии на Галилейском море[1032]. Именно таков был его план: перед тем как отправиться дальше, нужно было, чтобы полоса земли в Центральной Палестине находилась под контролем Селевкидов. Берег у Птолемаиды и греко-македонские колонии за Иорданом могли непосредственно сообщаться друг с другом. Некоторые дороги пересекали подножие галилейских холмов; с этой стороны Иордана над ними господствовали Филотерия и крепость Атабирий на изолированном коническом холме Табор; еще одна дорога проходила по плодородной равнине, отделявшей холмы Галилеи от холмов Южной Палестины, – на краю Иорданской впадины ее перекрывал укрепленный город Скифополь (Беф-Сан в Ветхом Завете, современный Бейт-Шеан).

Филотерия и Скифополь сдались селевкидскому царю на определенных условиях и приняли селевкидские гарнизоны. Атабирий пришлось покорить силой. Благодаря удачной хитрости город попал в руки Антиоха. Падение Табора, которое последовало за сдачей Филотерии и Скифополя, произвело глубокое впечатление во всей стране. Офицеры египетской армии начали дезертировать; среди наиболее известных были Керей и Гипполох. Последний был фессалийским кондотьером, который привел с собой 400 лошадей.

Антиох теперь перешел Иордан в регионе, где господствовала сеть греко-македонских городов. Пелла, само название которой говорило о македонском происхождении, Камун и Гефрун приняли завоевателя, и престиж, который таким образом приобрела военная сила Антиоха, привлек на его сторону арабские племена из соседних областей. Их служба определенно оказалась выгодной, особенно в отношении снабжения армии провизией. Сторонники Птолемея под командованием Никия, родственника Меннея, бросились в Абилу, но и этот город был вынужден открыть ворота. Самый знаменитый из всех этих городов, Гадара, сдался под угрозой осады. Чтобы завершить начатое в этой военной кампании, Антиоху было нужно ударить еще примерно на 50 миль на юг. Здесь, в городе Раббат-Аммон (или Филадельфия), собрались защитники дела Птолемеев: они беспокоили дружественных Антиоху арабов, нападая на их земли. Город был настолько хорошо укреплен, что, хотя Антиох подверг его регулярной осаде и в двух местах пробил стены, он все-таки так и не смог его взять, пока один из пленников не показал подземный канал, снабжавший гарнизон водой. Покорение Раббат-Аммона завершило кампанию 218 г. до н. э. Никарха с достаточными силами оставили за Иорданом; Керею и Гипполоха отправили защищать приверженцев династии Селевка от обид в области вокруг Самарии; сам царь вернулся на зиму в Птолемаиду.

Кажется, что во время зимы селевкидское завоевание Палестины продолжалось, поскольку пограничные города – Газа и Рафия – были уже в руках Антиоха в начале кампании 217 г. до н. э. К весне того года египетский двор счел, что его приготовления завершены. Вскоре стало очевидным, что близится решающее столкновение. Сам Птолемей вышел на битву в сопровождении своей сестры и супруги Арсинои. Египетская армия остановилась для окончательного сбора войск в Пелусии и затем пошла через пустыню. Антиох, со своей стороны, также был скор на сборы. Окончательные распоряжения по поводу перехода через пустыню были отданы им в Газе. Птолемей на пятый вечер после выхода из Пелусия разбил лагерь, не доходя примерно 5 миль до Рафии, первого города в Палестине. Когда занялась заря, селевкидскую армию можно было видеть на позициях едва ли не в миле от птолемеевской; за спиной у Антиоха была Рафия. Несколько дней войска оставались неподвижны лицом к лицу друг с другом. Затем Антиох придвинулся еще ближе, так что лишь около пяти стадиев отделяли теперь укрепления двух лагерей. Еще пять дней прошли без единого движения. Именно в эти дни Птолемей едва избежал убийства от руки этолийца Теодота, который в темноте пробрался в египетский лагерь и даже пробился в палатку царя – и обнаружил, что Птолемей спит в другом месте! Армию Птолемея начало раздражать неудобство ее положения: за спиной у них была пустыня, в то время как у сторонников Антиоха в распоряжении была возделанная земля. На шестой день армия развернулась в боевое построение. Один иудейский текст[1033] рисует нам портрет царицы Арсинои, которая шла вместе с египетским строем, «распустив волосы, с плачем и слезами ходила по войскам», чтобы заставить воинов горячо биться за нее; Полибий также говорит, что она обратилась к ним, но такая сцена была вполне в духе отважной македонской принцессы[1034].

Антиох принял вызов, и армии сошлись. Первая фаза битвы стала столкновением кавалерии и легковооруженных воинов на обоих флангах; обе фаланги, в свою очередь, ждали в центре, не двигаясь. Исход этой части сражения был также не в пользу кого-то из противников. На правом крыле Селевкидов и левом крыле Птолемеев, где оба царя лично командовали битвой, строй Птолемея рухнул из-за того, что африканские слоны отступили перед индийскими слонами Антиоха. Воспользовавшись этим, царская кавалерия и легковооруженные греческие наемники Антиоха пробили левый фланг Птолемеев. В ликовании от победы юный царь продолжал преследование, оказавшись на опасно большом расстоянии от своей фаланги. На другом конце удача была не на стороне Селевкидов: здесь селевкидские всадники и легковооруженные контингенты азиатов – лидийцы, арабы и мидийцы – были обращены в бегство эскадронами фессалийца Эхекрата и пехотой, состоявшей из греческих наемников, фракийцев и галлов.

Теперь наступил момент, когда фаланги должны были решить судьбу сражения. Опустив свои сариссы, огромные массы воинов покатились вперед и сошлись. Теперь египетский двор смог пожать плоды своих длительных приготовлений. При первом ударе основная масса селевкидской фаланги сломалась и бежала; только избранные десять тысяч, лучшие и отборные воины со всех провинций, некоторое время держались в этой схватке, но затем были вынуждены пуститься в бегство вместе с остальными. В тот момент, когда Антиох на правом крыле уже наслаждался радостью победы, более опытные глаза заметили, что облака пыли в центре поля сражения двигаются к селевкидскому лагерю. Антиох повернул туда, отчаянно спеша, – но было уже слишком поздно. Вся армия быстро отступала к Рафии. Для юного царя это было горькое унижение. Его убедили, что «победа, насколько это зависело собственно от него, осталась за ним, а если битва проиграна, то лишь по малодушию и трусости прочих вождей»[1035].

Побежденная армия на следующую ночь укрылась в Рафии. Но Антиох хотел оказаться как можно дальше от Птолемея[1036] и на следующий день продолжил отступать к Газе. Именно из этого города он послал просьбу, которая, по греческим обычаям, была формальным признанием поражения: он попросил разрешения похоронить своих убитых. Затем он отправился домой, оставив все, что завоевал в двух кампаниях. Птолемей, со своей стороны, не был расположен усердно преследовать его и остался совершенно доволен восстановлением статус-кво – уходом селевкидских войск за Ливан. Он просто прошел через Палестину, где общины соперничали в излиянии вновь обретенных верноподданнических чувств. «Конечно, – говорит историк, – в такие времена все люди стараются приспособиться как-нибудь к сложившимся обстоятельствам, а тамошние народы больше других обнаруживают природную склонность и охоту уступать требованиям времени»[1037].

Помимо страха преследования, у Антиоха были и другие причины ускорить свой марш. Он не знал, какое тревожное воздействие может оказать это поражение на настроения в народе. А что, если Ахей, которому когда-то уже поднесли диадему, появится теперь в Сирии – со всей славой, которую принес ему его успех в Малой Азии, – и призовет население, как македонское, так и местное, оставить дискредитированного и лишившегося свободы действий царя? Как только Антиох добрался до Антиохии, он постарался быстро договориться со своим южным противником. Он отправил посольство во главе со своим племянником Антипатром. К счастью, Птолемей, правивший теперь Египтом, мало чем интересовался, кроме животных страстей и литературы, и Антиох нашел его неожиданно сговорчивым. Он согласился заключить перемирие на год, и Сосибий, визирь Египта, был отправлен к сирийскому двору, чтобы заключить его. Перемирие, как кажется, почти немедленно привело к постоянному мирному соглашению[1038]. В любом случае Антиох отвоевал у Египта Селевкию. Однако в Келесирии, несмотря на все его усилия, он был вынужден смириться с восстановлением прежнего порядка вещей[1039].

Теперь вся его энергия обратилась на уничтожение Ахея. Он провел зиму 217/16 г. до н. э., обновляя свою военную организацию и готовя широкомасштабное вторжение через Тавр следующей весной.

Приложения

Приложение А

Вопрос о месте рождения Селевка окружен неопределенностью. Стефан Византийский в статье Ὠρωπός, πόλις Μακεδονίας, ἐξ ἧς Σέλευκος ὁ Νικάτωρ далее говорит, что был еще другой Ороп, в Сирии, который был основан Селевком и назван в честь его родины. Поскольку в других местах никакой Ороп в Македонии не упоминается, то критики готовы понимать это название как Европ: этот топоним встречается как в Македонии, так и в Сирии. Это предположение почти бесспорное, хотя и не абсолютно бесспорное, поскольку мы не все знаем о городах как Македонии, так и Сирии. Следует заметить, что и Аппиан (Syr. 57) также называет Ороп среди городов, основанных Селевком в Азии, которые имеют названия, заимствованные из Греции и Македонии. Если в обоих пассажах название следует исправить на Европ, то перед нами встает другой вопрос: в Македонии есть два города под названием Европ: один на Аксии, а другой – в области Алмопия. Даже если мы сможем сказать, какой именно город имеется в виду, никакой новой информации нам это не даст, поскольку неизвестно, где находился и тот и другой. Наконец, согласно Малале (p. 203)[1040], Селевк был уроженцем Пеллы.

На момент кончины в 281 г. до н. э. Селевку, согласно Аппиану (Syr. 63), было семьдесят три года; согласно Юстину (XVII. 1, 10) – семьдесят семь. Таким образом, царь родился между 358 и 354 гг., и, когда умер Александр, Селевку было тридцать один или тридцать пять. Александр родился в 356 г.

Отца Селевка звали Антиохом: Antiocho, claro inter Philippi duces viro (Just., XV. 4, 3) – так о нем писали позднее, когда его потомки поднялись очень высоко; может быть, это и правда.

Само имя Селевк относится к македонским (не греческим) именам, встречавшимся среди македонской аристократии. Насколько мне известно, оно встречается среди греков только после Александра. Может быть, это диалектный вариант греческого Ζάλευκος, что, как я полагаю, означает «очень светлый»?

То, что Селевк ушел из Македонии с Александром в 333 г., можно понять из Diod., XIX. 81, 5; App. Syr. 56.

В Arr. Anab. V. 13, 4 Селевк фигурирует как командир βασιλικοὶ ὑπασπίσται. Мы слишком мало знаем об организации армии Александра из тех скудных сведений, которые дают нам наши тексты, чтобы сказать, что это за подразделение. Это была не агема, поскольку в данном пассаже четко сказано, что оно отличалось от агемы. Не включало оно и всех ὑπασπίσται вне агемы. J. G. Droysen (i. p. 169, note 3) и H. Droysen (Alexander des Grossen Heerwesen, Freiburg, 1885) предполагают, что βασιλικοὶ ὑπασπίσται идентичны с βασιλικοὶ παῖδες. На это Д. Дж. Хогарт (Journal of Philology, xvii. (1888), p. 18) возражает, что παῖδες, «очевидно, были всего лишь мальчиками». Однако, если παῖδες в армии Эвмена (Diod., XIX 28, 3) соответствуют βασιλικοὶ παῖδες в армии царя – они сражались как обычные воины.

В той же самой главе Арриана (Anab. V. 13) Селевк назван τῶν ἑταί ρων. Следует понимать ἑταί ρων в более узком смысле этого слова (Hogarth, Journal of Philology, xvii. p. 18).

Приложение B

Я уже обсуждал в The Classical Review, xiv. (1900), p. 396 характер командования, которое получил Селевк в 323 г. до н. э. Из процитированных здесь пассажей ясно, что Селевк стал преемником Пердикки в хилиархии: этот пост занимал Гефестион на момент своей кончины и Пердикка – в промежуток между смертью Гефестиона и смертью Александра. Это было командование кавалерией «спутников», то есть кавалерией, состоявшей из македонских аристократов, или по крайней мере командование основным корпусом этого подразделения. Это был самый выдающийся пост в армии – summus castrorum tribunatus (Just., XIII. 4, 17). Хилиарх был близко связан с регентом как второй в командной иерархии (Diod., XVIII. 48, 4).

К пассажам, процитированным в упомянутой заметке, следует добавить Dexippus, frag. 1, F.H.G. iii. p. 667, там, где выписка из Фотия содержит то же утверждение, что и его выписка из Арриана, – что Пердикке передали хилиархию Гефестиона диадохи в 323 г. до н. э. Это трудно примирить с утверждениями, которые представляют Пердикку занимающим должность хилиарха до кончины Александра, а Селевка – наследующим ему в ходе раздела в Вавилоне. Мы либо должны считать, что в обе выписки Фотия вкралась путаница, которую я предположил в своей заметке, либо мы должны полагать, что еще некоторое время после кончины Александра Пердикка продолжал (с разрешения диадохов) быть хилиархом, пока эта должность не перешла к Селевку.

Приложение C

Надпись, опубликованная G. Mendel (Bull. corr. hell. xxiv. 1900, p. 380) и прокомментированная Bruno Keil (Revue de Philol. xxvi. 1902, p. 257 f.), имеет в связи с этим огромное значение. Она состоит из двух эпитафий вифинскому командиру, который пал в сражении. Эпитафии звучат следующим образом:

I

Хоть и изрядная кости мои объемлет могила[1041],

Странник, пред мощью врагов в страхе я не отступил:

Пешим я в первых рядах против всадников стойко держался,

В Корупедионе[1042] то, где мы сражались тогда.

Прежде фракийца сразив наповал, ратоборца в доспехах,

Следом мизийца, я сам доблести ради погиб.

Можно за это воздать похвалу Биоэриса сыну,

Коий – вифинец Менас, сей ратоводец лихой.

II

Слезы надгробные пусть над трусливыми льет проходящий,

В хворях приявшими смерть, коей – безвестность удел,

Ну а меня, кто у Фригия вод за отечество наше

И за родителей честь славно сражался в бою,

В славе земля приняла, в рядах сраженного первых,

Прежде сразившего там много довольно врагов.

Можно вифинцу Менасу за то, Биоэриса сыну,

Мне, воздать похвалу, жизнь кто за доблесть отдал[1043].

Признаюсь, что мне хотелось бы видеть дополнительные свидетельства в пользу того, что битва, о которой идет речь, – это сражение между Лисимахом и Селевком, и я подозреваю, что эта надпись более поздняя (и речь идет о войне между Вифинией и Пергамом). В любом случае это доказывает, что долина Кора находилась не в Геллеспонтской Фригии, а в Лидии, близ Фригии. Это была река, близ которой произошла битва при Магнесии, и было бы поразительным совпадением, если бы битва, в ходе которой Селевк завоевал Малую Азию, и битва, после которой его династия наконец потеряла ее девяносто лет спустя, произошла бы на том же поле!

Приложение D

Весь вопрос о разделе после Ипса исключительно темен. Наш источник – Аппиан (Syr. 55), и, видимо, тут Аппиан пишет с большей, чем обычно, небрежностью, сваливая вместе без разбору приобретения Селевка до Ипса и его приобретения после Ипса. Он действительно говорит, что Селевк приобрел «внутреннюю Фригию» (Φρυγίας τῆς ἀνὰ τὸ μεσόγαιον, то есть, возможно, как считает Низе, Великую Фригию, в отличие от Геллеспонтской) после этого раздела, однако если Селевк позднее занял Фригию (после разрыва с Лисимахом), то Аппиан, скорее всего, со свойственной ему небрежностью упомянул бы об этом здесь. Поскольку Аппиан – наш единственный источник, то мы бы и не стали придираться к его словам, если бы не оказалось, что в 287 г. до н. э. армии Лисимаха преследовали Деметрия до самых перевалов Тавра и перекрыли эти перевалы у него за спиной (Plutarch, Dem. 47), что, конечно, не невозможно, но невероятно, если в это время страна к северу от Тавра принадлежала Селевку. С другой стороны, в этой истории Катаония (ibid. 48), видимо, относится к его сфере влияния, хотя это упоминание в данном моменте не является решающим доводом.

Приложение E

Кто эта царица – вопрос сложный, ибо она названа сестрой Антиоха (Michel, No. 525, l. 22). Если речь идет о Стратонике, то это выражение следует понимать как придворную метафору, и это действительно было принято при дворе Птолемеев (например, C.I.G. 4694: Береника, супруга Птолемея III, названа «его сестрой и женой» (ἡ ἀδελφὴ καὶ γυνὴ αὐτοῦ), хотя на самом деле его сестрой она не была). На это можно возразить, что у нас нет примеров, чтобы при селевкидском дворе царица, которая фактически не была сестрой царя, именовалась ἀδελφὴ. Другая гипотеза – что эта царица была другой женой Антиоха, матерью Лаодики, и что она могла быть его сестрой или сестрой по отцу или по матери (так Boekh, C.I.G., No. 4694; Dittenberger, ed. i. No. 156). Однако мы знаем, что Стратоника все еще была жива и была царицей в 265 г. до н. э. или около того (Michel, No. 486) и что у селевкидских царей никогда не было двух законных жен одновременно. Итак, мне представляется, что лучше под этой сестрой и царицей понимать Стратонику. Возможное возражение (что нет других примеров такого словоупотребления при дворе Селевкидов) – не очень серьезное ввиду того, сколь незначительная доля селевкидских документов дошла до нас, а придворный этикет селевкидского двора и двора Птолемеев, насколько мы можем видеть, так похож (Strack, Rhein. Mus. lv. 1900, p. 174), что можно думать, что существовали и параллели, которых мы уже не можем проследить.

Приложение F

Невозможно с определенностью утверждать, как именно эта война между Антиохом и Антигоном синхронизируется с другими событиями. Если мы буквально последуем выпискам Фотия из Мемнона, то мы получим следующие события между смертью Селевка (конец 281 до н. э.) и разрывом с Антигоном: 1) «многочисленные войны», в результате которых Антиох вернул царство своего отца (подавление сирийского мятежа и другие волнения в то же время); 2) правление Патрокла в Малой Азии и катастрофа, произошедшая с Гермогеном; 3) вступление на престол Никомеда, его переговоры с Гераклеей, завершившиеся заключением договора; 4) начало войны между Антиохом и Никомедом с морскими операциями близ Босфора. На все это, видимо, должно было уйти по меньше мере два года. К несчастью, мы не знаем, насколько буквально следует понимать фразеологию Фотия, а судя по тому месту, которое война с Антигоном занимает в изложении Трога (Prol. XXIV), она должна была начаться на первом году правления Антиоха, поскольку о ней рассказано до иллирийской войны Птолемея Керавна (конец 281 или начало 280 до н. э.). Но здесь опять-таки мы не знаем, насколько можно доверять порядку событий в «Прологе». Место этой войны в сочинении Трога, как мне кажется, скорее говорит против теории Низе, что ее причиной были гибель Птолемея Керавна и последующие за этим притязания Антигона на Македонию. Аргумент Низе по поводу того, что война окончилась к 279 г., поскольку войска Антигона и Антиоха сражались вместе при Фермопилах, кажется мне сомнительным.

Приложение G

Об этом нигде прямо не сказано, но, видимо, это подтверждается другими данными. У нас, очевидно, есть четверо этих управителей Малой Азии: 1) Патрокл: πέμπει στρατηγὸν Πατροκλέα σὺν ἐκστρατεύματι εἰς τὴν ἐπὶ τάδε τοῦ Ταύρου, Memnon 15 (F.H.G. iii. p. 534); 2) об Александре, дяде царя, который «держал Сарды» (Eus., I. 251), сказано (Michel, No. 457), что он καταλελειμμένος ὑπὸ τοῦ βασιλέως и представлял власть Селевкидов в отношениях с одним городом в Карии (Michel, ibid.) и со Смирной (Michel, No. 19, l. 101); 3) Ахей, кузен царя (Polyb., V. 57, 4 и 8; 77, 1), который не назван прямо правителем Лидии, но резиденция его правительства находилась в столице Лидии; 4) Зевксис, который именуется сатрапом Лидии, Polyb., XXI. 16, 4 и который, как мы видим, осуществлял власть в Карии (Polyb., XVI. 24, 6; Sitzungberichte der Akad. zu Berlin, 1894, p. 915–917) и во Фригии (Joseph., XII. § 148 f.).

Приложение H

Мы слышим об ипархии Эриза (ἡ περὶ Ἔριζαν ὑπαρχία) во внутренней части Ликии, между современными Кара-Эйюк-Базаром и Хорзумом, Bull. corr. hell. xv. (1891), p. 556. Николай Дамасский (frag. 9, F.H.G. 111, p. 358) пишет, что ипарх был подчиненным сатрапа, но при этом является «ипархом всей сатрапии», Ἀλλ’ ἐάν γε Βαβυλῶνος σατραπεύσω, σὲ ὕπαρχον καταστήσω τῆς ὅλης σατραπείας.

Было высказано правдоподобное предположение (Köhler, Sitzungb. der Akad. zu Berlin, 884, p. 451; cf. Haussoulier, Revue de Philol. xxv. 1901, p. 23), что из-за смешения в обиходной речи терминов «сатрап» и «ипарх» возникла и путаница в сообщении Аппиана (Syr. 62), согласно которому в империи Селевка Никатора было семьдесят четыре сатрапии. (Аппиан не говорит, что это разделение было в каком бы то ни было отношении нововведением Селевка, как, судя по всему, понимают его все ученые: Аппиан говорит о семидесяти четырех сатрапиях лишь для того, чтобы показать, какой обширной была империя.) Мы уже видели, что сатрапа часто именовали «ипархом».

Оссулье предполагает, что четыре сатрапии, на которые, согласно Страбону (XVI. 750), делилась сирийская Селевкида, на самом деле были не сатрапиями, а ипархиями. Однако он признает, что в любом случае имеются примеры, что при позднейших Селевкидах в этих случаях употреблялся термин «сатрапия» (C. I. Lat. iii. part. i. No. 184).

С другой стороны, есть и определенный пример того, как историк неверно употребляет термин «сатрапия» по отношению к более малому подразделению в Diod., XIX. 98, где мы читаем о сатрапии Идумея. В гл. 95, 2 употребляется выражение «епархия Идумея». Поскольку епархия – это название части сатрапии, синоним ипархии, то мы видим у Diod., XIX. 44, 4: τοὺς δὲ στρατιώτας ἐπιδιεῖλεν εἰς ἅπασαν τὴν σατραπείαν καὶ μάλιστα εἰς τὴν ἐπαρχίαν τὴν προσαγορευομένην Ῥάγας.

Приложение I

Бабелон (Babelon, p. xxxvii) утверждает, что Селевк Никатор чеканил монету в Сидах, и Низе (Niese, ii. p. 85, note 4) цитирует его утверждение, соглашаясь с ним; он добавляет, что это свидетельство того, что Сиды находились под властью Селевка. Мне кажется, что научной основы для такого использования нумизматических данных пока что нет. Бабелон (p. clxxvi.) высказал несколько существенных замечаний по поводу того, с какой легкостью можно фантазировать по поводу монограмм на монетах и выдавать результат за что-то, имеющее научную ценность. Возможно, можно задаться вопросом, достаточно ли далеко заходит скептицизм Бабелона. Весьма подозрительно, что в результате его собственных выводов получается, как он сам признает, что местами чеканки царской монеты оказывается целый ряд сравнительно незначительных городов, в то время как важные города в этом списке не фигурируют (p. xxxviii).

[Г-н Макдональд подтверждает мое недоверие к результатам Бабелона на сей счет.]

Приложение J

Возможно, следует указать, что до настоящего времени ученые, введенные в заблуждение термином «предки» (Curtius, Monatsber. der Berlin. Akad., 1875, p. 554; Dittenberger, ed. i. No. 166), относили этот декрет к правлению Антиоха Второго. На этом предположении была основана теория, согласно которой Селевк или Антиох I поработили, а Антиох II освободил Эритры, поскольку формулировка тут, как кажется, предполагает, что слова αὐτόνομος καὶ ἀφορολόγητος относятся только ко времени Александра и Антигона, а не ко времени «предков». Курциус, который выдвинул эту теорию, забыл отметить, что слово συνδιατηρήσομεν предполагает, что автономия не была восстановлена, но сохранялась непрерывно. Однако правда и то, что выражения Антиоха показывают, что при его правлении город был вынужден платить дань: автономия уважалась, а теперь он восстанавливает иммунитет.

Приложение K

πρότερόν τε καθ᾽ ὃν καιρὸν ὁ βασιλεὺς Σέλευκος ὑπερέβαλεν εἰς τὴν Σελευκίδα, надпись из Смирны, l. 1, 2. Оссулье (Revue de Philol. xxv. 1901, p. 129 f.) подверг сомнению традиционное истолкование этой надписи, согласно которому было два похода Селевка за Тавр. Согласно Оссулье, атака Магнесии на Смирну произошла в самом начале царствования. В ходе продвижения вперед Птолемея Эвергета Селевк оставался в Малой Азии. Затем, продемонстрировав свою благодарность Смирне и договорившись с Магнесией, он (в 244 до н. э.) впервые пересек Тавр. Действительно, мы не можем с определенностью вывести из выражений, которые использует автор, наличие двух экспедиций через Тавр; с другой стороны, мне кажется, что в надписи ясно говорится, что неприятности Смирны из-за атаки врагов начались, когда царь ушел. В то время, когда был создан декрет, царь отсутствовал – был в Сирии (l. 14). Таким образом, если речь идет только об одном переходе через Тавр, царь должен был отсутствовать все это время: он должен был даровать Смирне свои милости на расстоянии, и его войска должны были усмирить магнесийцев также в его отсутствие. Мне кажется более вероятным, что верна прежняя интерпретация, предполагавшая две экспедиции. В эти смутные дни армии, должно быть, много передвигались туда-сюда. И две экспедиции, хотя формулировка надписи и не доказывает их, делают, как кажется, эту формулировку более естественной.

Приложение L

Adiutorem et suppetias Alexandria (leg. Alexandrum) enim habebat, qui Sardianorum urbem tenebat, Eus. I. p. 251. Мы уже указывали, что сатрап Лидии, чьей столицей, конечно, были Сарды, в отсутствие царя правил всей страной за Тавром (с. 151). Если Александр был родным братом Лаодики, то он был сыном Антиоха I. Ахей, который потом был правителем в Сардах, был двоюродным братом царя (Антиоха III). Возможно, это тот Александр, который упомянут в надписи из Смирны, l. 101: он пишет в Смирну или в Магнесию о даровании земель военным колонистам. Я считаю, что это также Александр из надписи из Баргилий (Michel, No. 457). Однако если это так, то эта надпись, возможно, позднее, чем время Антиоха I, поскольку кажется неестественным предполагать, что Александр занимал одну и ту же должность два раза с промежутком в двадцать лет. Насколько я знаю, нет ничего, что позволило бы датировать эту надпись эпохой Антиоха I. Упоминания о том, что народ праздновал игры в честь «царя Антиоха Сотера», скорее говорит против такого предположения, поскольку в этом случае надо предполагать, что он и есть тот царь, о котором идет речь в остальном тексте надписи. О царе говорят с самого начала надписи без упоминания имени (в том виде, в котором надпись дошла до нас), и внезапное появление имени с полной титулатурой скорее указывает на другого персонажа. Аргумент, касающийся захвата берега Карии Птолемеем при Антиохе I, кажется слабым, когда мы вспоминаем, что Антиох II возвратил многое из утраченного и что в любом случае отдельные города, скорее всего, переходили из рук в руки снова и снова в ходе превратностей этой длительной борьбы.

Приложение M

Нигде не сказано, был ли заключен этот брак до или после битвы при Анкире. Рейнак и Низе (ii. p. 158) считают, что после и что посредством этого брака Селевк переманил на свою сторону Митридата из партии Антиоха. Мне лично кажется более вероятным, что он относится к более ранней части правления Селевка, поскольку 1) он упоминается Евсевием в его рассказе о правлении Антиоха II, хотя, конечно, само по себе это почти ничего не доказывает; 2) брак Стратоники, другой сестры, с Ариаратом, видимо, относится к правлению Антиоха II (Reinach, Trois Royaumes, p. 17); предполагая, что обе сестры были примерно одного возраста, браки вряд ли далеко отстояли друг от друга во времени; и 3) Лаодика, дочь Митридата от его селевкидской царицы, как об этом говорит ее имя, достигла до 229–228 гг. до н. э., времени окончательного поражения Антиоха, достаточного возраста, чтобы ее отец передал ее Антиоху, возможно, в супруги (см. с. 165). Если брак Митридата и селевкидской царевны произошел после битвы при Анкире, то Лаодика, видимо, была еще совсем девочкой, когда ее передали Антиоху, и в таком случае надо еще и предположить (безо всяких оснований), что Митридат снова перешел на другую сторону.

Приложение N

Я предварительно принимаю гипотезу Низе (ii. p. 154) и считаю, что смерть Лаодики произошла во время войны между Селевком и Антиохом, последовавшей за договором между Селевком и Птолемеем, но с некоторыми оговорками. Текст Аппиана, очевидно, предполагает, что Лаодика была убита Птолемеем в начале его вторжения в селевкидскую Азию, то есть вскоре после 246 г. до н. э. Однако Лаодика, безусловно, была жива и находилась в Эфесе, когда птолемеевский командир написал свое письмо, и, согласно Плутарху, она поддерживала Антиоха в его мятеже против Селевка. Если, таким образом, мы сочтем, что Антиох действительно стал править независимо после мира с Египтом (и это более современная точка зрения по отношению к более старым воззрениям Нибура и Дройзена), то мы должны каким-то образом исправить утверждение Аппиана. Мы можем сделать это, предположив, что либо 1) на самом деле Лаодика была убита воинами Птолемея когда-то позднее, или же 2) что Аппиан просто по небрежности преувеличивает отмщение Птолемея за убийство Береники, действительно нанесшее большой удар по власти Лаодики, так, что оно в его изложении включает фактическое убийство Лаодики. Второе предположение мне кажется таким же вероятным, как и первое. Фактически трудно понять, как именно войска Птолемея могли бы захватить Лаодику после того, как она удалилась вглубь страны из Эфеса. Если мы предпочтем оставить утверждение Аппиана в том виде, в котором оно у нас есть (а также слова Плутарха), то мы должны вернуться к гипотезе, что мятеж Антиоха (то есть установление Лаодикой отдельного правительства от имени мальчика Антиоха) произошел на ранних стадиях войны между Селевком и Птолемеем.

Приложение O

Низе (ii. p. 125) упоминает о монете (Babelon, Catal. No. 17), чтобы доказать, что Селевк чеканил монету в Сидоне. Однако данные об этом не кажутся очень определенными. Все, что утверждает Бабелон, – это что монета «безусловно сирийской чеканки». Основание предполагать, что она чеканилась именно в Сидоне, – то, что на ней имеется монограмма, встречающаяся на нескольких монетах Александра, которые Мюллер относит к Сидону (Babelon, Rois de Syrie, p. xxxvii).

Здесь я могу заметить, что, насколько я понимаю, нет никаких оснований предполагать, что власть дома Селевка доходила до Финикии южнее Элевфера или Сирии к югу от Ливана до эпохи Антиоха III. Селевк после Ипса, несомненно, предъявлял претензии на Келесирию, но, когда он обнаружил, что этой страной владеет Птолемей, он перестал на этом настаивать. Утверждение Сульпиция Севера (Hist. Sac. II. 17, 4), что иудеи платили дань Селевку, ничего не стоит. Бабелон относит некоторое число монет ранних Селевкидов к монетным дворам Келесирии, однако г-н Макдональд сообщил мне, что считает основания для этого крайне неадекватными и что нет никаких полностью достоверных нумизматических данных, чтобы показать, что ранние Селевкиды правили данным регионом.

Приложение P

Элам, как мы уже видели, древнее семитское название страны, которая при Александре и его наследниках именовалась Сузианой. Греческие названия Элимаида и элимеи, как чаще всего считается, воспроизводят семитское Элам. Однако употребление этих названий представляет некоторые трудности. Во-первых, элимеи отличаются от сузианцев, и, когда мы задаемся вопросом, где же обитают элимеи, начинаются странные противоречия. Полибий, который первым упоминает их, располагает их на севере Мидии (V. 44, 9). Страбон говорит, что элимеи – это один из воинственных народов холмов Луристана, которые вместе с коссеями нападают на людей равнины – вавилонян и сузианцев (XI. 522, 524; XV. 732; XVI. 739, 744). Габиена, Массабатика и Корбиана – это ἐπαρχίαι Элимаиды. У Плиния Элимаида находится на берегу к югу от Сузианы, от которой ее отделяет река Эвлей. Массабатика (именуемая также Мессабатеной) – к северу от Сузианы (VI. § 134 f.). Это расположение Элимаиды близко к Ptol., VI. 3, 3, где говорится, что элимеи занимают τῆς Σουσιανῆς τὰ ἐπὶ θαλάσσῃ. Однако в VI. 2, 6 содержится совершенно другое утверждение, которое возвращает нас к словам Полибия: Элимаида здесь находится на севере Мидии. Конечно, легко выдумывать гипотезы, чтобы объяснить эту путаницу. Мог быть горный народ, название которого случайно было похоже на имя эламитов. А может быть, элимеи и сузианцы на самом деле были частью одного и того же народа – иногда древнее семитское название применялось именно к той его ветви, которая сохранила свою независимость среди холмов, иногда – к тем, кто жил у берега. Элимеи Северной Мидии опять-таки могли отличаться от элимеев в холмах над Вавилонией или происходить от того же корня. Мы знаем, что на сегодняшнем Востоке курды и туркоманы встречаются в отдельных общинах в очень разных регионах.

Приложение Q

Судя по всему, в регионе Дрангианы и Арахосии был не один город под названием Александрия или Александрополь. Определение местоположения этих городов и их идентификация с современными городами – очень сложный вопрос. Дройзен подробно его обсуждает (ii. p. 674 f.). Согласно его предварительным выводам, Александрия в Арахосии отождествляется с Газни, Александрополь в Сакастане – с Калатом и Александрия в Сакастане – с Кандагаром. Однако эта точка зрения не получила всеобщего распространения: общее мнение, которое поддерживает Керст в своей недавней книге (Gesch. des Hellenist. Zeitalt. 1901), отождествляет Александрию в Арахосии с Кандагаром. Обсуждение представляется бессмысленным в свете таких неопределенных данных, и любой результат будет лишь временным, пока этот регион не будет исследован более подробно.

Приложение R

Дройзен (ii. p. 686 f.) предполагает наличие трех разных городов; Керст (Gesch. d. Hellenist. Zeitalt. i. p. 371) считает, что, возможно, был и еще один. Томашек (Berich. d. Akad. d. Wissensch. zu Wien. 1890, vol. cxxi. Abh. viii. p. 19) считает, что Александрия ἐν Ὤροις совпадает с современным Сонмиани в устье Пурали. Эта идентификация представляет дальнейшие трудности, поскольку 1) если Арбис – это Пурали, как обычно предполагается, то его местоположение не совпадает с рассказами о походе Александра, и 2) если Арбис – это не Пурали, то город, основанный Неархом, должен не совпадать с Александрией. Карта Киперта располагает Рамбакию в 50 милях вглубь страны и почти в 100 милях от устья Арбиса.

Приложение S

Судя по рассказу Полибия, кажется, что Антиох полностью оставил Келесирию. Практически невозможно представить, чтобы победоносный Птолемей, какую бы гибкость он ни проявил, согласился бы на меньшее. Следует, однако, признать, что есть два свидетельства, которые представляют для нас загадку: 1) Ахей в 215 г. до н. э. надеялся призвать на свою сторону Финикию и Келесирию (Polyb., VIII. 19, 11); 2) есть монета из Птолемаиды с легендой Ἀντιοχέων τῶν ἐν Πτολεμαΐδι и датой – 99 г., то есть 214–213 гг. до н. э., Babelon, Rois de Syrie, lxxxvi., Catal. No. 456. Бабелон пишет: «Чтение даты надежно».

[Г-н Дж. Ф. Хилл теперь указывает мне, что Рувье в Revue Biblique от июля 1899 г. оспаривает датировку этой монеты у Бабелона и относит ее к гораздо более позднему времени – правлению императора Клавдия.]

Книга вторая

Антиох III Великий (профиль). Мраморный бюст, Лувр

Глава 16

Ахей

Из всех властителей, которые именовались царями в Малой Азии, Ахей теперь стал самым могущественным[1044]. Он отвоевал у Аттала территорию, которая принадлежала дому Селевкидов до всех злосчастных разделов. Его супруга Лаодика была дочерью царя Митридата и, таким образом, сестрой той Лаодике, которая была царицей и супругой Антиоха[1045]. Она была царевной, которую отдали в руки Антиоха Гиеракса, а он доверил ее заботам селгийца Логбасиса[1046]. Снова царь мог заставить города обратиться к Сардам, а не к Пергаму в поисках сильного правителя, способного подавить дестабилизирующие элементы.

Однако, хотя Аттал и оказался побежден, он не был сломлен. Его войска были изгнаны из тех регионов, в которых он недавно властвовал. За исключением Пергама, у него не осталось ничего. Но в Пергаме он смог удержаться[1047]. И блеск его победоносных галльских войн все еще окружал его в глазах греков: влияние Аттала слишком укоренилось, чтобы исчезнуть даже сейчас. Когда Византий готов был вступить в войну с Родосом, он попросил помощи у обоих монархов[1048]. Однако на самом деле в то время на первый план выдвинулся Ахей, и сама мысль о том, что он может поддержать византийцев, казалась родосцам настолько тревожной, что они использовали до последней капли свое влияние при дворе Птолемеев, чтобы обеспечить освобождение его отца Андромаха, которого взяли в плен в недавних войнах. Этот ход позволил им заручиться нейтралитетом Ахея[1049].

Аттал, пока он сохранял ядро своей власти, продолжал быть угрозой для Ахея. Не нашел Ахей союзника и в лице царя Вифинии. Зиэл, на дочери которого женился Антиох Гиеракс, был убит во время галльских войн какими-то галатами, что были у него на службе[1050]; нынешний царь, его сын Прусий, был не слишком дружелюбно настроен как к Ахею, так и к Атталу. Он понимал, что полная победа и того и другого оставит его лицом к лицу с мощным эллинистическим монархом, который окажется весьма неудобным союзником. Меж тем он был очень рад видеть, как два эллинистических царя сражаются друг с другом. Жители Византия привели его в ярость, попытавшись примирить их[1051]. То, что чувствовал Прусий, чувствовал и каждый мелкий династ, который правил в том или в другом углу этих холмов; если бы Ахей преуспел в создании мощного царства в Малой Азии, то это был бы черный день для более мелких государственных образований[1052]. Греческие города были преданы Атталу. Лампсак, Александрия Троада и Илион открыто поддерживали его[1053]. Смирна, которая раньше была так верна делу Селевка, теперь выказывала ту же верность пергамскому царю и уступила только подавляющей силе Ахея. Среди других городов, которые были вынуждены подчиниться Ахею, но душой были на стороне Аттала, упоминаются Кимы, Фокея, Теос и Колофон[1054]. Эти обстоятельства могут помочь объяснить, почему Ахей не осмелился оставить Азию, даже когда ситуация в Сирии, как кажется, давала ему такие великолепные шансы.

Летом 218 г. до н. э., в то время как Антиох воевал в Палестине, Ахей распространил свою власть в новом направлении. Возможно, он твердо решил стать царем Малой Азии и решительно разобраться там с вопросами, на которые нестабильное македонское правительство доселе не обращало внимания – точно так же, как древние восточные правители с их обычным небрежением. Наконец, была предпринята серьезная попытка покорить южные холмы. Возможность вмешаться представилась Ахею во время небольшой войны между Селгами и Педнелиссом. Селги были самым могущественным из тех писидийских горных государств, которые вели постоянную войну не только с царями Азии, но и друг с другом. Педнелисс, который оказался полностью окружен, обратился к царю Ахею. К его полководцу Гарсиэрису, которого немедленно послали на помощь, присоединились, когда он прибыл, и другие общины Писидии, которые были против Селг, такие как греческий город Аспенд. Сиды, с другой стороны, держались от этой стычки в стороне: «Сидеты, добиваясь благоволения Антиоха, а еще больше из ненависти к аспендянам, уклонились от подачи помощи»[1055]. После военных действий среди холмов, которые шли с переменным успехом, Гарсиэрису удалось выбить отряды селгийцев из Педнелисса и, наконец, осадить и сами Селги.

В то время в Селгах все еще обитал человек, который был другом Антиоха Гиеракса и под чьей крышей росла царица-супруга Ахея – Логбасис. Сейчас сограждане выбрали его, чтобы начать переговоры с осаждающими. Предположив, что для людей Ахея он является persona grata, они не ошиблись: однако селгийцы неправильно поняли его собственные намерения. Как только ему удалось остаться наедине с Гарсиэрисом, он предложил предать город Ахею.

Гарсиэрис немедленно послал вестников, чтобы на место прибыл сам Ахей. Между тем он морочил головы горожанам фальшивыми переговорами. Прибыл Ахей, и была предпринята попытка захватить город с помощью внезапной атаки, во время которой Логбасис и его сообщники получили приказ помогать нападавшим изнутри. Но в этот критический момент достойная восхищения быстрота селгийцев предотвратила заговор. Тем не менее, сознавая, что они спаслись только чудом, горожане решили все-таки договориться с Ахеем. Они согласились купить мир за огромный штраф и выдать педнелисских пленников.

Именно теперь Ахей внушил страх перед своим оружием всему горному региону между Лидией и Киликией, разрушив державшуюся с незапамятных времен независимость воинственных племен. Он установил свою власть над Милиадой и значительной частью Памфилии. Однако кампания, благодаря которой его власть распространилась в одном направлении, также показала, на каких непрочных основаниях она стояла и до какой степени он не мог себе позволить даже на краткое время отсутствовать в своей резиденции. Едва он успел отправиться в путь, как Аттал вышел из Пергама с заново набранной армией галлов, и большая часть греческих городов принимала его с распростертыми объятиями. Кимы, Смирна и Фокея были первыми, кто присоединился к нему. Эги и Темн не осмелились сопротивляться. Теос и Колофон прислали своих послов. Аттал совершил триумфальный проход через царство Ахея, захватив по пути крепость Дидиму-Тейхе, которую Фемистокл, командир, поставленный тут Ахеем, передал в его руки[1056]. Днем 1 сентября 218 г. до н. э. (как мы можем посчитать) он разбил лагерь близ реки Мегист (возможно, то же, что и Макест), когда луну закрыло затмение, которое, по мере того как сгущались вечерние тени, стало полным[1057]. Галльские отряды, которые уже были недовольны трудным походом (при этом им приходилось вести с собой своих женщин и детей в повозках), были в ужасе. Они подняли крик, требуя, чтобы им позволили вернуться в Европу, и Аттал был вынужден обещать им, что их проводят к Геллеспонту. Если он и планировал продвинуться дальше, ему пришлось отказаться от этого замысла. Аттал вернулся в Пергам. В любом случае эта экспедиция нанесла удар по власти и престижу Ахея на северо-западе.

Когда Ахей вернулся из писидийских холмов, увенчанный свежими лаврами, война между Сардами и Пергамом возобновилась и продолжалась без перерыва до тех пор, пока в эту страну не явился селевкидский царь, чтобы потребовать ее себе.

Летом 216 г. до н. э.[1058] Антиох провел через Тавр армию, которую он подготавливал весь прошлый год. Впервые он появился как царь в стране, за обладание которой его династия боролась так долго, но которая сейчас была разделена между пятью царями, несколькими еще более мелкими династами, домом Птолемея, свободными греческими городами и горными племенами. В лице Антиоха III дом Селевка совершил свою последнюю попытку овладеть Малой Азией. На данный момент эта атака была направлена на одного Ахея. В пользу Антиоха, когда он совершал эту атаку, говорили два фактора. Одним было то, какое влияние оказывало имя Селевкидов на македонских воинов. Другим – взаимная враждебность держав, которые разделили между собой селевкидское наследие. Когда последний селевкидский царь, брат Антиоха, пересек Тавр, врагом был Аттал; сейчас Аттал и Антиох были готовы объединиться против Ахея[1059]. У Ахея, очевидно, не было друзей, кроме Египта, а Египет при Птолемее IV был еще в большей степени «тростью надломленной»[1060], чем когда-либо. «Сила их – сидеть спокойно»[1061].

Сведений о ходе этой войны не сохранилось. Когда туман рассеивается, то оказывается, что Ахей был изгнан с поля боя. У него остались одни лишь Сарды. Этот практически недоступный город стал осаждать Антиох (214 до н. э.). Затем на какой-то момент наша история приобретает особенную живость.

Беспрестанный ряд стычек, нападений и военных планов не привел ни к какому результату. Осаждающим пришлось смириться и положиться на неопределенную перспективу: когда-нибудь город покорится из-за голода. Но критянин Лагор не разделял всеобщего пессимизма. Он был убежден, что можно найти способ попасть в город. Сама его мощь должна была усыпить бдительность осажденных, и самые отвесные уступы должны были охраняться наименее тщательно. С этой мыслью Лагор каждый день внимательно оглядывал укрепления. В одном месте было ущелье, в которое осажденные выливали помои, и критянин заметил, что, когда оттуда взлетали птицы, они обычно садились на камни и каменную кладку над ними; следовательно, здесь не было людей. Ночью он вскарабкался на эти скалы, осмотрев все места, куда можно было упереть ногу или лестницу. Наконец план его был готов, и он сообщил его царю. Антиох одобрил предприятие и позволил ему взять с собой в качестве товарищей-командиров этолийца Феодота и Дионисия, командира гипаспистов[1062]. Выбрали ночь, когда не должно было быть луны в предрассветные часы. Вечером изо всей армии отобрали пятнадцать человек, которые должны были пойти с этими тремя командующими и установить лестницы. Еще тридцать выбрали, чтобы они ждали немного ниже. Как только пятнадцать воинов подготовили стену, они должны были захватить определенную дверь изнутри; тридцать других должны были взбежать наверх и прорубить петли и притолоку снаружи. Третий отряд, в 2000 человек, должен был держаться наготове, чтобы прорваться через дверь, как только ее откроют, и занять театр. Чтобы из-за всех этих приготовлений в лагере не пошли слухи, сказали, что, согласно полученным разведывательным данным, подкрепление, состоявшее из этолийцев, скоро попытается войти в город через ущелья и необходимо выставить против него особые пикеты.

Ночью, как только зашла луна, отобранные отряды заняли позиции под скалами. Когда настало утро, лагерь не увидел никаких изменений в обычном распорядке: караулы сменили как обычно, и армия собралась на парад на ипподроме вне города. Но когда Лагор и Дионисий поднялись на свои лестницы, их увидели люди снизу (но не сверху) и фигуры на окутанных туманом скалах привлекли всеобщее внимание. Возбуждение в лагере, то, как все воины смотрели наверх, заметили и караульные в городе, но Ахей только продолжал гадать, в чем дело, и беспокоиться. Тем не менее он послал отряд воинов, чтобы те укрепили стену в той части, на которую показывали, однако, поскольку проход там был отвесным и узким, у них ушло много времени, чтобы добраться туда.

Между тем Антиох, понимая, что волнение среди войск может выдать его план, решил отвлечь противника, атаковав Персидские ворота на противоположной стороне города. План удался. Градоначальник Арибаз отправил туда свой гарнизон навстречу врагу, поставил людей на стену и вышел из города, чтобы атаковать колонны нападающих. Тогда дверь на скале удалось взять; две тысячи воинов заняли театр. Арибаз оказался между двух огней: он поспешно вернулся в город. При этом он так торопился отступить, что не смог помешать отряду, с которым сражался, войти за ним по пятам. Персидские ворота были захвачены, и вскоре осаждающие хлынули и через соседние ворота. Конечно, теперь уже не было надежды спасти город; Арибаз и его отряд после краткой схватки отступили в цитадель. И опять в истории Сард настал день резни, грабежа и опустошения.

Ахей все еще держался с горсткой воинов в цитадели. Но это была ловушка. Теперь его единственной надеждой была возможность пробиться украдкой через ряды осаждающих или, воспользовавшись неожиданностью, бежать в холмы или на египетскую территорию. Хотя Египет и не хотел предпринимать активных действий, чтобы спасти его, все-таки Птолемеев беспокоила его судьба.

Некоторое время спустя после захвата нижнего города Сард двое людей вели приватный разговор в Александрии. Один был первым министром Египта Сосибием, другой – критском кондотьером на службе царя Птолемея по имени Болид. Сосибий некоторое время уже пристально наблюдал за этим человеком. То, что он о нем узнал, его удовлетворило; теперь он с ним заговорил: «Друг мой, ты приобретешь огромную милость царя, если сможешь спасти Ахея от злого рока. Средства при этом можешь употреблять какие угодно. Берешься за это дело?» Болид ответил, что ему нужно время, чтобы обдумать поручение. Затем они разошлись.

Через два или три дня Сосибий снова встретился с наемником. Болид решил отважиться на эту авантюру. Затем он рассказал Сосибию об одном многообещающем факте. Камбил, командующий критским отрядом в войске Антиоха, был не только земляком Болида, но и его верным другом. Первый министр охотно ухватился за представившуюся возможность. Он поздравил себя с выбором исполнителя. «Если и есть кто-то, кто может спасти Ахея, – воскликнул он, – то он здесь!»

Оставалось только договориться о деталях. Что касается денежной стороны вопроса, то ее взял на себя египетский двор: Болиду сразу выдали десять талантов, и за этим должны были последовать неограниченные суммы. Он должен был взять с собой определенные письма. В руках Сосибия были нити старых переговоров между Сардами и Александрией. Письма должны были связать Болида с неким Никомахом на Родосе и Меланкомой в Эфесе. Эти люди раньше были доверенными лицами Ахея. Считалось, что Никомах любит его, как родного сына. Вскоре все уладилось. Со спокойным сердцем Сосибий наблюдал, как его подчиненный отправился выполнять тайное задание.

Болид высадился на Родосе, обговорил все планы с Никомахом и поехал дальше, в Эфес. Здесь он, как и следовало, связался с Меланкомой. Следующим шагом было связаться с Камбилом, командующим критянами в войске Антиоха. Болид хотел встретиться с ним в обстановке полной секретности. Итак, один из его подчиненных по имени Ариан был отправлен в лагерь перед Сардами. Он должен был сказать Камбилу, что его друг Болид только что высадился в Эфесе, что он набирает воинов для царя Птолемея и что есть один-два вопроса, которые он хотел бы частным образом обсудить с Камбилом. Ариан добрался до Сард и узнал, что Камбил с его критянами (Болиду невероятно повезло!) был назначен охранять один из подходов к цитадели, где местность не позволяла установить настоящие баррикады. Он передал свою весть. Камбил выслушал его с интересом. Конечно, если Болид придет в такое-то место в такой-то час в названную им ночь, то Камбил придет и встретится с ним. Тогда Ариан вернулся.

Пришла назначенная ночь, и двое критских командиров тайно встретились близ цитадели Сард. Один был агентом Птолемея, другой – человеком Антиоха, но, оказавшись наедине, они отбросили эти временные обязательства и помнили только о том, что они критяне, а задача критян в жизни – просто делать так, как лучше им самим. Болид поведал другу о том, что все его «дело» – выдумка, показал ему письма от египетского двора и откровенно попросил его подумать, как им лучше обратить огромные средства, которые были у них в распоряжении, себе на пользу. Они будут действовать вместе: на этот счет они договорились. Оставался только один вопрос: должен ли Болид предать Птолемея и Ахея, или же Камбил должен предать Антиоха? Судьба царей и участь народов решалась в эту ночь, когда двое наемников шептались под звездами.

Решили, что самый богатый «урожай» можно собрать, немедленно разделив десять талантов, которые послал Сосибий, и потом сделать Антиоху предложение – передать Ахея ему лично. Камбил должен был объяснить все Антиоху, а Болид – начать переговоры с Ахеем. Болид собирался действовать так: сначала послать своего подчиненного Ариана в цитадель и передать Ахею шифрованные письма от Никомаха и Меланкомы. Камбил, конечно, должен был проследить, чтобы Ариан безопасно пробрался туда и обратно через ряды селевкидской армии. Если Ахей поверит этим письмам, то он ответит, и потом Болид предложит ему свои услуги и заманит его в ловушку. Так они договорились.

Теперь каждый из критян стал играть свою роль. Камбил добился аудиенции у Антиоха и рассказал ему, что происходит. Антиоху все это показалось слишком хорошим, чтобы быть правдой. Конечно, если они захватят Ахея, никакая награда не будет слишком велика, но он подозревал в этом деле какую-то хитрость и проверил все детали их планов. Все сходилось. Наконец, Антиох перестал сомневаться и просто изнывал от нетерпения, ожидая, когда этот поразительный план осуществится.

Между тем Болид вернулся обратно к Меланкоме в Эфес, сияя от радости. Он и Никомах будут очень рады услышать, что Камбил с удовольствием присоединится к ним. Болид предложил немедленно послать Ариана в цитадель, чтобы сообщить Ахею: спасение близко. Только Ариан должен взять с собой рекомендации от людей, которым верит Ахей. Никомах и Меланкома не увидели в этом никаких трудностей. Они написали шифрованные письма, которые сообщали Ахею, кто является их подателем, и уведомляли его, что он может полностью доверять Болиду и Камбилу.

Ариан пронес к Ахею эти письма – Камбил проводил его. Сочли за лучшее не рассказывать Ариану, в чем на самом деле состоит замысел, но позволить ему предполагать, что он является частью первоначального плана – спасти Ахея. Его провели к Ахею, и он передал свои письма. Ахей прочел их. Человек, который принес их, был для него посторонним; люди, которым ему просили доверить себя и свою жизнь, не были его друзьями, и один из них фактически служил его врагу; но перед ним, безо всякого сомнения, были письма, написанные почерком Никомаха и Меланкомы. Ахей тщательно расспросил Ариана. Поскольку Ариан с самого начала состоял на службе у Болида и ничего не знал о предательстве, он смог с самообладанием встретить допрос у Ахея и дать ему полные и вполне удовлетворительные ответы на все его вопросы. Дело было слишком важным, чтобы торопиться с ним, и Ахей не был желторотым юнцом, однако ему показалось, что стоит попробовать этот неожиданный путь к свободе. Ахей напишет письма своим друзьям вне цитадели. Итак, Ариан вернулся с ответом. Ему также ответили, и Ахей написал снова: Ариан так и служил посредником. Наконец Ахей принял решение. Он передаст себя в руки этих людей. В любом случае это был его единственный шанс. В случае если бы ему удалось спастись из беды, Ахей планировал направиться как можно скорее в Сирию и призвать греческие и македонские колонии к восстанию. Он был убежден, что в Финикии, Келесирии и в самой Антиохии многие люди будут приветствовать его появление.

Ахей наконец написал Меланкоме. Пусть Болид и Ариан явятся в определенную, назначенную им ночь, когда не будет луны, и он передаст себя им. Перед тем как эта ночь пришла, Болид опять встретился с Камбилом под звездами в каком-то заброшенном месте близ лагеря Селевкидов. Теперь они должны были обговорить все детали пленения Ахея. План был следующий. Если Ахей выйдет из цитадели один или с одним спутником, то все будет просто: царь окажется легкой добычей. Однако, если он пойдет со свитой, это будет проблемой. Антиох очень настаивал на том, чтобы Ахей был захвачен живым. Поэтому договорились, что, когда будут спускаться из цитадели, Ариан пойдет первым, поскольку он так часто бывал там, потом Ахей, и сразу вслед за ними – Болид. Затем, кода они дойдут до того места, где в засаде будет ждать Камбил, Болид прыгнет на Ахея и схватит его, чтобы он не удрал в кусты и не сбежал или, в случае если он будет в отчаянии, не сбросился бы со скалы.

Было все еще темно, когда Камбил вернулся в палатки, приведя с собой Болида. Теперь его следовало представить царю. Они отправились вместе, и четвертого человека на эту встречу не допустили. Антиох постарался объяснить Болиду, какая огромная награда его ожидает, и, если тот, выйдя из царской палатки, этого не оценил, вины царя в этом не было. Когда уже приближалась заря, Болид пошел с Арианом и проник в цитадель.

Наконец Ахей увидел своего освободителя и оказал ему подобающий прием. Недолгая беседа убедила его, что критский командир – действительно человек дела, который способен на многое. По мере того как приближалось назначенное время, его безумные надежды все росли. Но были и моменты, когда его охватывало осознание чудовищных масштабов риска, на который он шел. Что, если Болид – предатель? Два мощных ума были равны друг другу, и Ахей еще мог предпринять кое-что, на что Болид не рассчитывал. Болиду внезапно сообщили, что Ахей все-таки считает невозможным уйти в назначенное время; однако он хотел бы послать нескольких своих друзей, человека три-четыре с Болидом, с тем чтобы они смогли связаться с Меланкомой. После этого Ахей будет готов отправиться в путь сам. Так Ахей попытался, как выразился Полибий, «перекритянить критянина».

Пришла ночь. Ахей велел Болиду и Ариану пойти вперед и ждать за дверью, от которой шла вниз опасная тропка; друзья, которых он посылал, должны были явиться в свое время. Все это время Ахей сохранял план в тайне от своей супруги Лаодики. Теперь ему надо было сообщить об этом ей и попрощаться. Последние его минуты в цитадели были потрачены на это ужасное прощание, на попытки успокоить и ободрить царицу, которая, естественно, была вне себя от ужаса. Затем он отправился к воротам с четырьмя товарищами.

После того как Болид и Ариан прождали некоторое время снаружи, из ворот вышли пять человек. Все они были в обычной одежде. Один заговорил за остальных и объяснил, что четверо его спутников – варвары и не понимают по-гречески. Затем все они начали спускаться; Ариан шел впереди, Болид замыкал шествие.

Ко всему этому Болид был не готов. Был ли Ахей в этом отряде или нет? Он рассматривал лица пяти мужчин – но было слишком темно, чтобы различить их черты. Весь успех плана Ахея теперь зависел от того, чтобы Болид так и терялся в догадках, пока они не дойдут до безопасного места. Ошибка его спутников предала его. Когда они подошли к самым крутым и опасным местам на этом спуске, кто-то из его людей невольно подал царю руку или же подхватил его сзади. Эти незаметные движения не ускользнули от рысьего взгляда, следившего за ними сзади. Внезапно Болид свистнул. Камбил и его отряд выскочили из засады. Болид обхватил Ахея вместе с одеждой так, что тот не смог высвободить руки из плаща. Действительно, у него на поясе был нож, приготовленный на случай пленения. Болид предусмотрел даже это.

Антиох провел весь вечер, сгорая от нетерпения. Наконец он отпустил свою свиту и сидел один в палатке; только двое или трое охранников остались с ним. Внезапно отряд Камбила тихо появился из темноты и положил наземь мужчину, связанного по рукам и ногам.

«Антиох оцепенел от изумления и долго хранил молчание; наконец, тронутый видом страдальца, заплакал. Произошло это, так мне по крайней мере кажется, оттого, что Антиох постиг всю неотвратимость и неисповедимость ударов судьбы. Дело в том, что Ахей был сын Андромаха, брата жены Селевка, Лаодики, женат был на дочери царя Митридата, Лаодике, стал владыкою всей Азии по сю сторону Тавра. И вот в то время, когда и его собственные войска, и войска врагов полагали, что он находится в укрепленнейшем в мире месте, Ахей, скованный, во власти врагов, сидел здесь на земле, и еще никто ничего не знал о случившемся, кроме самих предателей»[1063].

Когда «друзья» царя по обычаю собрались на заре у царской палатки, они были не менее поражены, чем сам царь, увидев то, что предстало их глазам, – связанный человек на земле. Антиох собрал совет, чтобы определить судьбу мятежника. Его первый великодушный порыв не выдержал испытания – или же его переубедили его советники. Ахей, в соответствии с решением совета, сначала был искалечен, потом обезглавлен. Голова его была зашита в ослиную шкуру, тело повешено на кресте. В таком наказании мятежников селевкидский царь – как и в случае с Молоном – придерживался восточного обычая.

В цитадели никто, кроме Лаодики, не знал о том, что Ахей ушел. На следующий день шум и звуки ликования, раздававшиеся в лагере врага, сказали ей, что предприятие провалилось. Затем явился герольд и объявил ей о судьбе ее мужа, приказав ей немедленно распорядиться эвакуировать цитадель. Тогда лишь защитники цитадели узнали, что их царя больше нет. Страшный крик раздался в крепости – крик не столько горя, сколько ужаса из-за жуткой неожиданности этого удара. Однако требование о сдаче было отвергнуто. Лаодика продолжала отчаянно держаться. Но, конечно, это был лишь вопрос времени – причем не столь уж долгого. Среди защитников появилось несколько партий. Партия под руководством Арибаза, прежнего градоначальника, отказалась повиноваться царице. Затем каждая партия сдалась, дабы другая не сделала этого раньше (213 до н. э.). Селевкидский царь овладел западной столицей своих предков.

Древний историк не смог избежать того, чтобы не вывести мораль из судьбы Ахея: «Потомство извлечет из этого примера двоякий весьма полезный урок, что, во-первых, никому не следует доверяться легко, во-вторых, что не подобает заноситься в счастии, памятуя, что мы люди и что нас может постигнуть всякое несчастие»[1064].

Глава 17

Возвращение Востока

С гибелью Ахея темное облако ложится на всю историю Селевкидов. Антиох возвратил себе Малую Азию или же в любом случае полосу, которая проходила через середину ее, – именно ее Селевкиды считали нужным контролировать в первую очередь. Однако им осталось еще разобраться с пергамским царем. Изначально именно он был тем врагом, на борьбу с которым отправились Селевк III и Ахей. Действительно, с тех пор обстоятельства сложились так, что он стал союзником Антиоха III, и в этом качестве его услуги заслуживали признания. Конечно, два царя должны были достичь какого-то соглашения после падения Ахея, однако какая граница по этому договору была проведена между Пергамским царством и царством Селевкидов – мы сказать не можем[1065]. Каким бы ни было это решение, оно могло быть лишь временным. Неизбежно с устранением Ахея древнее соперничество между Пергамом и домом Селевкидов возникло снова. Селевкиды не могли забыть, что Аттал некогда изгнал их из всей территории за Тавром, или же, помня об этом, не считать его опасным. В Малой Азии создалась ситуация неустойчивого равновесия.

Уничтожение Ахея знаменует собой период восстановления селевкидской империи Антиохом III. Ее протяженность на тот момент была примерно такой же, что и в последние годы Антиоха II. После страшного удара, нанесенного империи Птолемеем Эвергетом, селевкидская часть Малой Азии, провинции Евфрата и Тигра и ближний Иран до сих пор так и не были прочно объединены с Сирией под единой властью. И именно всей этой территорией династия Селевка решила управлять непосредственно и считать ее необходимой частью своей империи. Страны за этими границами, которые македонцы так никогда по-настоящему и не завоевали или же которые отпали от Селевкидов до кончины Антиоха II, отнесли (по крайней мере на тот момент) в другую категорию. Было признано, что пытаться удерживать их так же, как Лидию или Мидию, потребует слишком много усилия от центрального правительства. В этих странах Селевкиды довольствовались тем, что наблюдали за тем, как правят подчиненные династии, будь то греческие или азиатские. Их политика подразумевала объединение этих домов со своей династией посредством союзов и династических браков, и там, где они в тот момент обладали достаточной силой, Селевкиды заставляли их признавать свое верховное владычество. В каком-то смысле эти страны образовывали внешнюю сферу влияния селевкидской империи, хотя по самой природе ситуации отношения могли колебаться вместе с распределением фактических сил на тот момент. В том, как обращались с побежденными, отчетливо видно, как распределялось это различие между внешней и внутренней сферами. С Молоном и Ахеем обошлись с исключительной жестокостью, которую по восточной традиции проявляют к мятежникам. Во внешней сфере мы видим, что с побежденными договариваются и, если возможно, мир скрепляют династическим браком.

Антиох, добившись реставрации внутренней сферы, решил восстановить внешнюю. К несчастью, весь этот процесс остается в тумане – за исключением лишь нескольких проблесков. И однако, именно его подвиги на этом поле деятельности стали его главным достижением в глазах современников и обеспечили ему титул Великого.

В Малой Азии ситуация с подчиненными династиями не требовала каких-то немедленных решений. С Атталом был найден modus vivendi, два персидских дома – Понта и Южной Каппадокии – стали друзьями и союзниками; царя Вифинии привлекал к дому Селевка страх перед Атталом. Именно в Армении, где Ксеркс из Арсамосаты перестал платить дань, и в дальнем Иране власть Селевкидов более всего нуждалась в утверждении.

Судя по всему, первый проблеск в этом тумане относится к 212 г. до н. э.[1066] Антиох проник в горные области Армении. Ксеркс заперся в своей столице Арсамосате[1067], а Антиох, засев перед нею, стал готовиться к осаде. На ранней стадии операции Ксеркс бежал в какой-то холмистый уголок; затем, когда осада продолжилась, он начал опасаться, что падение Арсамосаты повлечет за собой падение всего царства. Тогда он послал вестников к Антиоху, прося о личной беседе. Кто-то из царского совета подсказал Антиоху воспользоваться случаем и взять Ксеркса в плен и посоветовал ему, как только падет город, поставить на место Ксеркса Митридата, сына сестры Антиоха[1068]. Однако Антиох предпочел следовать политике присоединения Ксеркса к своей династии посредством дружеского союза. Он согласился на беседу и соизволил простить значительную долю долга за дань, которую были должны ему Ксеркс и его отец. Требование, которое Ксеркс обязан был выполнить, – предоставить 300 талантов, 1000 лошадей и 1000 мулов. Дела царства были урегулированы в интересах Селевкидов, и Ксеркс, который был еще достаточно молод, получил в жены Антиохиду, сестру Антиоха. Щедрость этого договора завоевала для Антиоха сердца армян[1069]. Так пишет Полибий: продолжение этой истории выставляет политику Селевкидов в несколько другом свете. Ксеркс снова оказался не доволен своим сюзереном, и его жена Антиохида послужила орудием его устранения[1070].

Экспедиция в Армению, видимо, последовала непосредственно за покорением провинций за Тавром. Невозможно сказать, какой промежуток времени отделял ее от большого похода в дальний Иран. Появление новых клинописных табличек может решить этот вопрос. Судя по всему, Антиох III оставил Сирию, сделав своим соправителем своего сына Антиоха, ребенка, которому тогда было лет десять. Очевидно, это – как и в случае с Антиохом IV и Антиохом Евпатором в похожих обстоятельствах – было средством предотвратить опасный вакуум власти в том случае, если с царствующим монархом произойдет какая-либо роковая неудача вдали от резиденции правительства. Таким образом, мы приходим к выводу, что, пока Антиох III в юридических документах упоминается как единственный правитель, поход еще не состоялся. К несчастью, не было найдено никаких документов, которые бы датировались годами между 100-м селевкидской эры (октябрь 212 – октябрь 211 до н. э.), когда Антиох был еще единственным царем, и 104-м селевкидской эры (208–207 до н. э.), когда его сын уже стал его соправителем[1071].

Двумя главными независимыми силами, которые возникли на Востоке, были, конечно, династия Аршакидов в Парфии и греческое царство в Бактрии. Весьма удачно, что наши просветы во тьме устроены так, что мы можем мельком увидеть каждую из задач, которая пала на долю Антиоха в утверждении селевкидского господства. В 210-м армия Антиоха спустилась вниз по Евфрату в лодках[1072]. К лету 209 г. до н. э. Антиох дошел до самой Мидии[1073]. Эта провинция, которой, очевидно, управлял еще тот самый Диоген, который заменил Молона, была форпостом селевкидской власти, выступавшим на восток. За ней лежало безводное плато Центрального Ирана и Парфии.

Визит Антиоха III в столицу Мидии был отмечен первым известным нам примером той практики, к которой дом Селевка впоследствии регулярно вынужден был прибегать постоянно из-за финансовых трудностей – и с ужасными последствиями: а именно к разорению храмов. То, что Антиох занялся этим теперь, показывает, насколько тяжелым бременем легло на двор Селевкидов сохранение господства над этими дальними владениями, или, скорее (принимая во внимание то, насколько обширными ресурсами он располагал, например, в Вавилонии), насколько плохо уже на тот момент осуществлялось финансовое управление империей, особенно если иметь в виду те требования, с которыми она столкнулась[1074]. Хотя Экбатана все еще являла собой величественное зрелище, она утратила большую часть своего древнего блеска. Огромный дворец с колоннами из кедра и кипариса все еще стоял как памятник утраченной империи. Однако золотые и серебряные пластины, что некогда покрывали его, были содраны и обращены в звонкую монету в бурную эпоху, которая пронеслась над Азией после смерти Александра. Сокровищницы Экбатаны, конечно, давно были пусты. Лишь на храм богини Айнэ (Анахит?) македонские вожди доселе боялись возлагать свои кощунственные руки; они пощадили золотую отделку колонн, его серебряные кирпичи и черепицы. Антиох III теперь присвоил весь этот драгоценный металл и выпустил монету на сумму почти 4000 талантов. Этот поступок, безусловно, должен был настроить общественное мнение местных жителей против дома Селевка как ничто другое, и можно задаться вопросом, не перевесили ли с лихвой эти последствия в провинции, которая граничила с парфянской сферой влияния, временную пользу, которую принесло само кощунство[1075].

К тому времени на трон вступил третий Аршак[1076]. Он, естественно, с тревогой наблюдал за продвижением Антиоха на восток. Правда, он не считал, что этот поход пойдет дальше Мидии. Безводная дорога должна была стать серьезным препятствием для такого большого войска. Однако, к своему разочарованию, он узнал, что Антиох уже собирается пройти этим путем, полагаясь на многочисленные колодцы, которые искусственно поставляли воду с холмов Мидии по подводным водопроводам. Аршак знал, что против объединенной силы дома Селевкидов его собственному царству пока что не выстоять. Он поспешно послал нескольких всадников, чтобы они закрыли колодцы на пути следования противника, лично эвакуировал свою столицу Гекатомпилы и бежал в Гирканию. Антиох отправил отряд всадников под предводительством Никомеда Косского, который отогнал парфян от колодцев и обеспечил проход. Армия Селевкидов шла вперед без помех через пустыню и спокойно овладела Гекатомпилами[1077].

Остановившись в парфянской столице, чтобы армия смогла отдохнуть, Антиох решил преследовать отступающего врага в саму Гирканию. Сначала он двинулся в Таги. Потом он узнал от местных об огромных трудностях похода через горы. Однако его решимость не поколебалась. В армии, которая была в его распоряжении, были критяне и этолийцы, которые с детства привыкли воевать в горах. Он знал, что среди узких ущелий и проходов ценным подразделением будет не тяжелая фаланга, а легкие отряды – лучники, метатели дротиков и пращники, которые могли карабкаться на склоны, недоступные для тяжеловооруженных солдат, и нерегулярными атаками заставить врага уйти с позиций, которые господствовали над проходом. Он сформировал эти войска в авангард под предводительством Диогена, сатрапа Мидии. Их должны были поддержать 2000 критян, чье вооружение было чем-то средним между легкими пехотинцами и фалангой (у них были маленькие щиты), под командованием изгнанника с Родоса по имени Поликсенид, о котором мы еще услышим. Наконец, последними должны были прийти тяжеловооруженные отряды под командованием Никомеда из Коса и этолийца Николая[1078].

Трудностей в дороге оказалось еще больше, чем ожидал царь. «Большую часть его [подъема] нужно было проходить по глубокому оврагу, вырытому весенним потоком; путь затруднялся еще деревьями и множеством камней, обрушившихся сюда со скал, которые возвышаются над оврагом».

А на скалах наверху засели варвары: во всех удобных местах лежали кучи камней и бревна, которые они скатывали вниз на упорно двигавшийся вперед караван. Однако их замыслы нарушала тактика легковооруженных пехотинцев. Войска Диогена могли взбираться на саму «отвесную белую скалу», и варвары в своих засадах внезапно оказывались беззащитными перед дождем камней и стрел, который сыпался с самой неожиданной стороны. Как только легковооруженные воины занимали пост, то инженеры с легкостью устраивали дорогу для тяжелых войск, стоявших внизу. Таким образом подъем был успешно (хотя и медленно) закончен. На перевале Лаба, отмечавшем вершину горной цепи, они решили остановиться. За восемь дней, считая с начала похода, армия дошла до перевала, и здесь фаланге впервые пришлось вступить в бой. Однако в сражении лицом к лицу варвары-горцы мало чем могли повредить войскам, а легкие отряды еще до зари тайно обошли противника и заняли сильные позиции в его тылу. Когда варвары это заметили, их строй развалился и они бежали. Царь старался предотвратить неосторожное преследование, и вскоре прозвучал сигнал остановиться. Сомкнув ряды, в величественном строю армия Селевкидов спустилась в Гирканию[1079].

Сначала был занят Тамбрак, достаточно значимый город, чтобы в нем находилась одна из резиденций парфянского царя. Город не был укреплен, и его жители после победы Антиоха на перевале в основном укрылись в соседней Сиринке, которая была «как бы столицей Гиркании». В отличие от Тамбрака Сиринка были исключительно мощно укрепленным поселением и там было греческое население. Антиох решил окружить его, и против высокоразвитой осадной тактики западной расы защитники не устояли. Как только был сделан пролом, произошла резня живших там греков и паническое бегство. Однако людей загнали обратно наемники под командованием Гипербаса, и те, потеряв всякую надежду, сдались[1080].

И снова все окутывает туман. О последующем ходе войны мы не знаем ничего. Закончилась она, видимо, победой селевкидского оружия, после чего Антиох, следуя той же политике, что и в Атропатене (Малой Мидии) и в Армении, потребовал лишь признания своей гегемонии и уплаты дани и вернул Аршаку свою милость. По крайней мере, такие выводы мы можем сделать из неопределенного утверждения Юстина[1081], что Аршак-де сражался с исключительной отвагой против превосходящих сил Антиоха и наконец был принят им в союзники.

В год, последовавший за вторжением в Гирканию (209–208 до н. э.), Антиох двинулся на Бактрию. Диодот, сын первого мятежника, уже тут не царствовал. Его дом был свергнут другим выскочкой, Эвтидемом, человеком из одного из городов, называвшихся Магнесия. Именно он теперь именовал себя царем. Большая дорога в Бактрию пересекала реку Арий (теперь Герируд)[1082]. Эвтидем разбил лагерь в каком-то месте[1083] на своей стороне реки и отправил большой отряд своей великолепной бактрийской кавалерии из 10 000 всадников, чтобы защитить броды. Информация о расположении его войск была доставлена Антиоху, когда он был еще в трех днях пути от реки. Царь немедленно поспешил вперед и с отборным отрядом кавалерии, легковооруженными войсками и пелтастами добрался до реки до рассвета третьего дня. Основная часть вражеской кавалерии в течение ночи, как это было у них принято, ушла от берега, оставив лишь несколько постов. Поэтому Антиох смог бросить большую часть своих отрядов через реку до того, как его заметили. Конечно, при свете дня вражеская кавалерия атаковала, и произошла схватка. Битва при Арии более чем что-либо другое способствовала созданию славы Антиоха III как человека лично храброго. Сам царь возглавил отряд всадников, который принял на себя удар основного бактрийского эскадрона и бился в самой гуще сражения, пока ему не пришел на помощь Панэтол. После горячей схватки бактрийскую кавалерию отбили с большими потерями, и лишь остаток войск добрался обратно до лагеря Эвтидема. Многие остались пленниками в руках победителя. Под самим царем убили коня, и он получил удар по лицу, потеряв несколько зубов. Его отряд встал лагерем на следующий день на поле боя, ожидая прибытия основной массы армии. Эвтидем, не рискуя вступать в бой вторично, ушел в свою столицу – Зариаспу[1084].

О дальнейшем ходе войны мы знаем только, что Антиох осадил Зариаспу или Бактру (Балх): это был знаменитый эпизод, о котором любили с прикрасами рассказывать популярные историки[1085]. До конца лета 206 г. до н. э. обе воюющие стороны уже мечтали заключить мир. Для бактрийских греков эта война поистине могла казаться чем-то вроде гражданской войны перед лицом чуждых им врагов. Окруженные варварами, будучи авангардом эллинской цивилизации против орд в великой глуши, они остро сознавали свою солидарность с западным эллинизмом. Человек, который был царем в Центральной Азии, все еще чувствовал себя магнесийцем, все еще думал о каком-то городе в 2000 милях от него как о доме. Его соотечественник, магнесиец Телеас, был среди влиятельных людей при дворе Антиоха. Эвтидем заручился его содействием, чтобы добиться примирения. Действительно, вопрошал он, в чем же была его вина? Это не могло быть восстание. Власть Селевкидов уже перестала осуществляться в дальнем Иране, когда он выкроил для себя королевство. Он заменил мятежный дом Диодота, а не министров Великого Царя. Или, может, преступление его было в том, что он объявил себя царем? Для оправдания ему нужно было только указать на Восток, на бесчисленные, постоянно перемещавшиеся народы дикой степи, которые, будто зловещая туча, нависали над иранским эллинизмом. Здесь нельзя было оставлять пустое место, лишенное эллинской власти, не рискуя вторжением с этой стороны, которое, несомненно, погрузило бы всю страну в варварство. Бактрийское царство было своего рода плотиной, и интересы Антиоха должны были бы заставлять его не ослаблять ее, но делать такой прочной, как только было возможно[1086]. Эти соображения, которые Телеас передал Антиоху, были не лишены смысла. Он долгое время желал избавиться от бактрийской проблемы, поскольку она затягивала время его отсутствия на Западе до опасной черты. Телеаса теперь попросили вести переговоры, и было достигнуто удовлетворившее всех соглашение. Несомненно, Эвтидем признавал селевкидское господство; он в любом случае уступил Антиоху своих военных слонов и предоставил запасы для армии. С другой стороны, Антиох разрешил Эвтидему носить титул царя. Другие важные моменты были в подробностях определены письменным договором, и был заключен формальный союз. Счастливый исход существенно облегчило то благоприятное впечатление, которое произвели на Антиоха личность и манеры Деметрия, сына Эвтидема. Антиох обещал ему в жены одну из своих дочерей. Это был тот Деметрий, которому однажды суждено было прославиться как завоевателю Западной Индии.

Из Бактрии имперская армия пошла на юг. Антиох пересек Гиндукуш и спустился в долину Кабула. Снова македонский царь во главе своей армии стоял у врат Индии. Великий Ашока уже ушел из жизни, и за его смертью последовал распад царства. Из индийских источников ничего нельзя узнать об этом туманном периоде, и мы не знаем, с каким царем из тех, что они упоминают (если вообще речь идет об одном из них), следует отождествлять того Софасагена, о котором говорил Полибий, и принадлежал ли он к дому Ашоки. Именно с этим индийским правителем (кем бы он ни был) пришлось иметь дело Антиоху III. Софасаген признал высшую власть Селевкидов. Он дал Антиоху больше слонов и провизию для его армии. Он также обещал множество сокровищ. Антиох теперь отправился домой. Антросфен из Кизика был оставлен, чтобы перевести сокровища, требуемое количество которых собрал Софасаген. Царь отправился через Арахосию через Эриманф (современный Гильменд) и отсюда через Дрангиану (современный Систан) в Карманию, где разбил лагерь на зиму (206/05 до н. э.). Таким образом, он пошел к югу от великой Иранской пустыни – не обычным путем торговцев, который проходил к северу от нее и которым он сюда пришел[1087].

В следующем году он снова был в своей восточной столице на Тигре[1088].

Как Александр, когда он закончил объезд своей империи, Антиох III, как только вернулся в Вавилонию, обратил свои думы ко все еще не затронутой им стране арабов на юге. Основным торговым центром ближней части Аравии был город Герра, место на большой караванной дороге из страны пряностей за ним, от которой отходили пути в Мекку, Медину и Петру и которая была близко связана с гаванями Персидского залива. Жители Герры были великими купцами в этой части света. На караванах через пустыню или на кораблях или лодках вдоль берега они путешествовали туда-сюда между Вавилонией и глубинными областями Аравии; их можно было встретить на рынках городов на Евфрате и Тигре, куда они привозили ладан и мирру[1089]. Антиох отправился со своим флотом по Тигру вдоль арабского берега и вел себя так, будто ему хотелось покорить своей силе эти торговые области. Но вид страны заставил его оставить идею постоянной оккупации. Поэтому, когда ему привезли письмо от вождей Герры, которое (в переводе) читалось как «Не уничтожай, о царь, те две вещи, что были даны нам богами, – вечный мир и свободу», – он удовольствовался тем, что принял большой подарок, отчасти в серебре, отчасти в ароматных смолах, и отплыл прочь, сначала к острову Тил[1090] и потом снова вернулся в Селевкию-на-Тигре[1091].

Восточная экспедиция Антиоха III, хотя ее очертания и размыты для нас туманами времени, занимала большое место в представлениях современников. После всех лет разрухи и унижений дом Селевков «обновил юность свою»[1092]. Антиох возродил славную традицию Александра и Селевка Никатора. Он вернул себе право носить те же титулы, что и они: на Западе он был известен отныне как Великий Царь, а на Востоке – как Антиох Никатор[1093]. Если в Западном Средиземноморье уже росла некая держава, которая беспокоила греческих государственных мужей новыми проблемами и опасностями, то в любом случае все еще существовал противовес в виде македонского Великого Царя. Восхваляли не только царство, правление, ресурсы Антиоха, но и его личный характер – способности полководца, отвагу, решимость и энергию, великодушие к побежденным.

Люди теперь вспоминали о том, как при его восшествии на престол селевкидская империя достигла надира своего упадка, в то время как теперь, после почти двадцати лет беспрерывных боев, Антиох практически завоевал снова то, что потеряли его дед и отец. Фигура юного царя в сиянии его успеха запечатлелась в воображении греческого мира: он стал героем рынков. И таким образом события в одной половине империи влияли (как всегда) на события в другой. Точно так же, как удары, полученные Антиохом II и Селевком III, так позднее поражение самого Антиоха III при Магнесии уничтожило труд его великой восточной экспедиции, и теперь успех этой экспедиции сделал положение Антиоха на Западе прочным, как никогда. Увеличение его ресурсов и еще более рост престижа представили в новом свете владычество Селевкидов в Малой Азии. Вассальные князья стали необыкновенно почтительны и доброжелательны. Несколько неопределенная гегемония дома Селевкидов над греческими городами побережья стала более строгой. И за пределами собственно империи влияние в самой Греции, которым так дорожили македонские цари, было обеспечено в новой степени. В некоторых кругах говорили, что идеал Александра – весь греческий мир, объединенный под властью одного монарха, – все-таки может осуществиться.

Если смотреть со строго исторической точки зрения, то чего же добился Антиох? Конечно, ему не удалось на сколько-нибудь постоянной основе установить селевкидское правление во внешней сфере империи, в княжествах, таких как Пергам, две Каппадокии, Армения, Атропатена, Парфия и Бактрия. Очевидно, что там, где подчиненные династии оставили у власти, при первой же возможности – первом же сокращении влияния сюзерена или возможности обходиться без него – эти династии забывали о своей преданности. Правление Селевкидов существовало, только пока Великий Царь был готов насильственно осуществлять его с помощью новых военных экспедиций, отправленных из столицы. И все-таки Антиох проявил мудрость, остановившись там, где он остановился. Это было отнюдь не неразумное великодушие. На то время ничего лучшего и придумать было невозможно. Конечно, он мог сражаться, пока не сверг бы с престола всех владетельных князей и поставил бы на их место сатрапа, назначенного им самим. Однако, поступив так, он не много бы выиграл. Новый сатрап с той же степенью вероятности, как и старый династ, мог воспользоваться удобным случаем и поднять мятеж. Великодушно пользуясь своей победой, объединив династов узами брака со своим домом, Антиох действительно обеспечил их лояльность – на какое-то время. Он мог бы расположить войска в дальних провинциях. Однако, даже если предположить, что такие гарнизоны остались бы верными царю, они оказались бы отрезанными в отдаленных местах тогда, когда они отчаянно были бы ему нужны где-то еще, и помочь им, если бы они оказались под мощной атакой, было бы чудовищно трудно.

Все основные препятствия для постоянного поселения: зависимость центральной власти от наемников, трудность сообщения между различными частями империи, финансовые проблемы – можно было устранить только с течением времени, развивая более богатые провинции, мудро управляя, полностью реорганизовав правительственный аппарат и разумно осуществляя общественные работы. Все эти факторы были предпосылками единственного эффективного средства объединения подобной империи, искусственной по своей сути, не основанной на национальности, – системы обширной и централизованной военной оккупации. Государственный муж, рассматривая проблему с точки зрения Селевкидов, обязательно поставил бы перед собой в качестве конечной цели подобную систему, но потребовалось и какое-то временное средство, чтобы поддерживать авторитет Великого Царя, пока эта цель не осуществится. И в качестве такого средства распоряжения, сделанные Антиохом, были безупречны.

Если посмотреть на ситуацию в таком свете, то достижения Антиоха, которые завоевали ему такую славу, не представляли собой завоевания Ирана как такового, но были лишь шагом в процессе завоевания, необходимым первым шагом. Станут ли они блестящим, но бесполезным tour de force, или же процесс будет доведен до логического завершения, зависело в основном от характера и политического таланта самого Антиоха. Антиох был чем-то вроде загадки даже для своих современников: казалось, что между его личностью, такой, какой она являлась в его ранних борениях, и его характером, который проявился в более поздние годы его правления, когда он сражался с Римом, была пропасть. Эту трудность, которую ощущали те, кто знал гораздо больше о тех обстоятельствах, чем знаем мы, было бы бесполезно пытаться скрыть.

Однако, в конце концов, мы можем с полным правом поближе присмотреться к источникам по более раннему периоду и позволить более раннему Антиоху пролить свет на Антиоха более позднего – и наоборот. Качества, которые проявлял Антиох в более ранний период, названы Полибием «отвага и неутомимость» (τόλμη καὶ φιλοπονία)[1094]. Что касается физической доблести, отваги воина, то они были врожденным качеством рода, из которого происходил Антиох, и нет никаких причин предполагать, что он когда-либо не хотел проявлять свою храбрость на поле сражения. Как кажется, рухнула как раз его политическая выдержка; заметен контраст между той энергией, с которой осуществлялись его более ранние политические планы и кампании, – и теми сомнениями, безрассудностью и детской мелочностью, которые проявились в его войне с Римом. Таким образом, мы должны внимательнее присмотреться к той энергии, которую проявлял Антиох в свой более ранний период, и посмотреть, не было ли признаков этих недостатков, которые потом рассматривали в таком неприятном для царя свете. Не приходится отрицать, что этот Антиох иногда проявлял упорство и отвагу: например, он неоднократно брал врата Келесирии и прошел через гирканские холмы; определенная «неутомимость» видится и в том факте, что со времени его вступления на престол в 223 г. до н. э. он почти постоянно вел войны лично. Однако иногда в его операциях проявляется заметное отсутствие продуманности: то, как он позволил Птолемеевой армии снова занять проходы в Келесирию, когда он уже однажды форсировал их и установил гарнизоны на другой стороне; его небрежность в подготовке к встрече с Птолемеем, из-за которой он проиграл битву при Рафии и тем самым разрушил труд двух кампаний.

Мы видим, что его энергия проявлялась скорее вспышками и тогда, когда перед ним вставало какое-то препятствие, а не в намеренной и решительной подготовке средств к достижению намеченной им цели, что и является приметой истинного практического гения. Она была заметна (если судить по войне с Птолемеем Филопатором) скорее в начале предприятия, когда трудности и опасности казались самыми ужасными, и ослабевала с успехом. Это энергия импульса, а не разума. Ее вызывала к жизни перспектива яркого триумфа, а не более прозаическая, но более прочная организационная работа. Мы можем хорошо понять, что энергия такого рода может все более и более очевидным образом исчезать, когда человек доживает до среднего возраста среди роскоши и лести, и его тщеславие и самоуверенность питается всеми уловками двора. И если это и есть правильный взгляд на характер Александра, то мы можем задаться вопросом, действительно ли его восточная экспедиция была частью какого-то обширного государственного плана восстановления империи на прочной основе, или же на самом деле та незрелость, которая проявилась в его конфликте с Римом, уже не была очевидна в том удовольствии, которое царь находил в своих романтических, но преходящих победах.

Глава 18

Завоевание Палестины

Антиох добился формального признания своей власти во всех странах, которые отпали от империи, попав под власть отдельных правителей. Сделать это формальное признание чем-то прочным и продолжительным – само по себе должно было стать работой, которая требовала всей его энергии и ресурсов. Однако его подталкивало вперед желание захватить другие территории, которые дом Селевка считал своей законной собственностью, – те, которыми владели не мятежные сатрапы или восставшие вожди племен, а иностранные державы. В их числе был и тот регион, к которому, благодаря его географическому единству с ядром империи, Селевкиды испытывали особый интерес – Келесирия, регион, которым предки Антиоха III никогда не владели по-настоящему, но только постоянно жаждали его получить. Антиох после своего поражения при Рафии не переставал пылать жаждой возобновить борьбу с домом Птолемеев. Это предприятие, в котором он впервые достал из ножен своей меч, в котором он дважды встретил уничтожающий отпор, должно было возобновиться с лучшими перспективами для завоевателя Азии.

Египетская империя в Восточном Средиземноморье мало уменьшилась даже при Птолемее Филопаторе. Селевкиды завоевали обратно Селевкию-в-Пиэрии, однако гавани-города Южной Финикии – Тир и Сидон, а также Кипр дали Птолемею морскую базу в сирийских водах. Поэтому египетские базы распространились по всем берегам Малой Азии до самого Эфеса[1095]. Ими было усыпано Эгейское море, и они господствовали на берегах Геллеспонта и Фракии[1096].

Вряд ли следовало ожидать, что Антиох Великий согласится постоянно мириться с тем, что такая сила – к его собственной досаде – сосредоточена в слабых руках египетского царя. И он не был единственным, чьи амбиции возбуждали владения Египта. Дом Антигона в Македонии теперь был представлен человеком столь же амбициозным и энергичным, как и Антиох, – Филиппом, сыном Деметрия. Чем Келесирия была для дома Селевка, тем Фракия и Геллеспонт были для Антигонидов. Филипп не с большей вероятностью мог остановиться, чем Антиох, пока ценная провинция, географически единая с его собственной территорией, была в руках Птолемея.

Поэтому по самой сути дела скорое нападение на египетскую империю было неизбежным. Во время царствования Птолемея Филопатора действительно отношения между Египтом и двумя державами-соперниками формально оставались дружественными. Антиох и Филипп оба предоставили Птолемею помощь по случаю (вероятно) восстания местных жителей[1097]. Начались переговоры по поводу брака между царскими домами Египта и Македонии. Однако в 205–204 гг. до н. э. Птолемей Филопатор умер. Царство по наследству перешло к четырехлетнему ребенку – Птолемею V Епифану. Фавориты, которые после кончины царя держали в руках бразды правления, теперь пытались предотвратить катастрофу, послав к Антиоху посольство, чтобы напомнить ему о соглашениях, которые были в договоре, и другое, к Филиппу, – чтобы завершить проект брака и заручиться его поддержкой в случае, если Антиох нападет. Скопаса, бывшего главу этолийцев, который после своего падения стал служить у Птолемея, в то же время отправили набирать новую армию наемников в Греции[1098]. Однако фаворитов вскоре заставили отказаться от власти в результате народного мятежа в Александрии. Между дворами в Антиохии и Пелле было достигнуто соглашение с целью разделить империю Птолемеев (202 до н. э.).

Что касается условий договора, которые нам известны, то – что неудивительно в отношении соглашения, по своей природе тайного, – точной информации у нас нет. Аппиан приводит расхожую историю, что, согласно его статьям, Антиох должен был получить Кипр и сам Египет (в том числе, конечно, и Келесирию), а Филипп – Кирену, владения Птолемеев в Эгейском море и побережье Ионии[1099]. Однако весьма маловероятно, что они хотели каким-то образом вмешаться в африканские владения Птолемеев. С другой стороны, верно то, что западное побережье Малой Азии (или часть его) было передано Филиппу. Это доказывается не тем, что Филипп туда вторгся, – поскольку Полибий ясно говорит, что оба царя не придерживались достигнутого соглашения[1100], – но тем, что официально было признано притязание Филиппа на то, что в этом вторжении его должно поддержать государство Селевкидов[1101].

Что же значит эта странная ситуация: почему дому Антигона оставили регионы, в которых были заинтересованы Селевкиды? Чтобы объяснить это, во-первых, надо признать, что обе стороны в соглашении не были честны друг с другом. Оно должно было существовать только до тех пор, пока держава Птолемеев не уберется с политической арены. Завоевание Келесирии было самой важной частью всего этого для Антиоха, и, чтобы это обеспечить, он хотел, чтобы Филипп отвлекал противника в Малой Азии. Фактически он не намеревался его серьезно поддерживать[1102]. Во-вторых, нужно принять во внимание фактическую ситуацию в Малой Азии. Союз двух царей был направлен не только против Египта. Правлению Селевкидов в Малой Азии угрожал гораздо более опасный враг, чем Филипп – царь Пергама. И Египет, и Пергам принадлежали к группе держав, которые были более или менее тесно связаны общими симпатиями и целями; кроме них, к ним можно причислить Родос, этолийскую лигу и на заднем плане – грядущий Рим[1103]. Три из этих держав – Пергам, Египет и Родос – утвердились в Малой Азии, и их взаимная дружба лишь укрепила препятствия для амбиций Селевкидов. Мы видим, почему могло казаться желательным, чтобы сила, враждебная этой группе[1104], заняла место Египта в Малой Азии. Неизбежный конфликт между Филиппом и Атталом должен был истощить обе державы, и дому Селевкидов останется лишь пожинать плоды.

Заключив соглашение, Антиох снова завоевал Келесирию. И здесь мы снова осознаем, насколько капризно обошлось Время с древними авторами. В то время как мы обладаем сравнительно полной информацией относительно кампаний 219–217 гг. до н. э., мы почти совершенно ничего не знаем о кампаниях, которые фактически привели к переходу Келесирии от Птолемея к Селевкидам.

Положение дел в Египте во время несовершеннолетия Эпифана – двор, который раздирали враждующие фракции, мятежи местных жителей – стало значительным элементом успеха Антиоха[1105]. Насколько скоро после 202 г. произошло завоевание, мы не знаем[1106]. Что касается его масштабов, то оно в любом случае доходило до Иудеи. К 199 г. Антиох, видимо, уже считал, что завоевание закончено, и обратил свое внимание на Малую Азию.

В этом отношении между тем договор привел к поразительным результатам.

Филипп немедленно после его заключения набросился на владения Птолемеев во Фракии и на азиатских берегах Геллеспонта. За несколько месяцев его гарнизоны оказались в Лисимахии, Сестосе и Перитфе, и Киус был стерт с лица земли. В следующем (201) году он появился с мощным флотом в Эгейском море и выгнал людей Птолемея с Самоса. Потом Родос и Аттал объединились, чтобы его остановить, ибо силы для сопротивления у Египта не было. Филипп высадился на берегу Пергама, в то время как силы Аттала отступили за стены городов, опустошили округу с варварским безрассудством. Зевксис, селевкидский сатрап Лидии, неохотно оказал ему поддержку[1107].

Когда Филипп снова оказался на море и отправился в Самос, объединившийся флот Родоса и Пергама застал его между Хиосом и материком. Сам Аттал был на борту. Последовала битва с неясным исходом – в целом для Филиппа она была неудачной. Однако второе морское сражение у Милета между Филиппом и родосцами оказалось победным для македонца. В результате Кария открылась для вторжения. Милет поторопился заручиться дружбой Филиппа. Миус, Принасс, Педаса, Баргилия, Эвром и Стратоникея оказались в его руках. Последняя принадлежала к владениям Птолемея. Однако на данный момент Родос и Аттал вернули себе владение морем и перерезали коммуникации Филиппа с Македонией. Теперь ему стало трудно снабжать провизией свою армию в Карии. Припасов, присланных Зевксисом, оказалось недостаточно[1108]. Он был вынужден прибегать к таким средствам, как приобретение еды в обмен на территорию, которую он завоевал. Миус он передал Магнесии-на-Меандре в обмен на груз фиг. Распространять дальше его завоевания в Карии было уже невозможно. Он оставил кое-где гарнизоны и ускользнул между вражеских флотов домой – в Македонию.

В следующем году (200) Филипп завершил завоевание фракийского берега. Эн и Маронея все еще были в руках птолемеевских гарнизонов, однако теперь они пали под напором Филиппа, как и несколько городов поменьше. Затем он пересек море и стал осаждать Абидос.

Однако теперь взоры людей обратились на Запад. В течение жизни одного поколения в то время греческий мир наблюдал подъем на Италийском полуострове одного из «варварских» государств до поистине всемирного значения. За семьдесят пять лет до того Рим вышел из войны с Пирром ведущим государством полуострова, и другие италийские общины к югу от территории галлов вскоре оказались в более или менее прямом подчинении по отношению к городу на Тибре. С тех пор в результате войн с Карфагеном престиж Рима поднялся невероятно, и он повсюду распространил свое влияние. И эта новая держава не менее серьезно выражала свою приверженность эллинизму, чем некогда македонцы. При первом явлении римских армий к востоку от Адриатики (в 229–228 до н. э.) клеймо «варваров» до некоторой степени было снято с римлян, когда им позволили участвовать в панэллинских играх на Истме[1109]. Как и македонские династии, Рим отдавал должное греческой культуре и выражал свою приверженность священным принципам эллинской автономии. И тем грекам, которые считали, что дело свободы покрылось тьмой после подъема македонской державы, появление этого великого государства на Западе казалось обещанием лучшей эпохи: ведь оно, какова бы ни была национальность его жителей, было благочестиво-филэллинским и при этом еще и республикой.

Теперь же, когда македонский царь приступил к новым действиям, именно голоса тех государств, где эллинизм был наиболее чистым, – Афин, Родоса и Аттала – стали призывать Рим вмешаться в греческие дела. Филипп все еще осаждал Абидос, когда до него дошел римский ультиматум. Вскоре после этого напряженные отношения достигли точки невозврата. Рим объявил войну, и два легиона пересекли Адриатику.

Именно так Рим втянулся в те споры, которые были у Филиппа с соседями, а эти споры включали вопрос, который столь близко касался Селевкидов, – а именно птолемеевские владения на Леванте. Антиох не мог с безразличием смотреть на борьбу, из-за которой его столкновение с Римом оказалось уже недалекой перспективой.

Остается вопрос, какие до тех пор были отношения между домом Селевка и республикой на Западе. Один поздний автор пишет, что после Первой Пунической войны, в 240 г. до н. э., Рим предложил Птолемею помощь против «Антиоха (sic) царя Сирии»[1110]. Это был тот момент, когда Селевк отнимал Сирию у Птолемея III. То, что это утверждение в той форме, в которой оно до нас дошло, ошибочно – совершенно очевидно, но мне кажется, что мы не имеем права говорить, что оно не имеет под собой исторической основы. Кроме того, нам говорят, что император Клавдий в своем письме к жителям Илиона цитировал старое греческое письмо римского сената и народа к «царю Селевку», где Рим обещает ему дружбу и союз при условии, что он дарует Илиону свободу от налогов[1111]. Я думаю, что это утверждение вполне вероятно[1112]; с другой стороны, источник этого утверждения, безусловно, плохой.

Именно в этом году (200 до н. э.) мы слышим о первом определенном контакте между Римом и царством Селевкидов. Посольство, которое отправилось из Рима на Восток с ультиматумом Филиппа, имело также поручение посетить дворы Птолемеев и Селевкидов, чтобы помирить Антиоха и Птолемея[1113]. Возможно, именно об этом посольстве упоминает Юстин[1114]. Утверждается, что оно предупреждало Антиоха, чтобы он после завоевания Финикии и Келесирии не тянул руки к царству Птолемеев, которое Птолемей Филопатор в своем предсмертном обращении отдал под защиту римлян. Антиох, естественно, отверг требование, которое Рим не мог на тот момент подкрепить силой из-за македонских проблем. Какую политику он будет вести по отношению к этому конфликту?

Он мог отодвинуть Филиппа в сторону и откровенно договориться с римлянами и Атталом. Или же он мог пойти на помощь своему союзнику. Или же, в-третьих, он мог бы соблюдать осторожный нейтралитет. Самым существенным было то, что он должен был четко определиться, как именно ему нужно действовать, и сконцентрировать свои силы на том, чтобы придерживаться этой линии. Судьба проверяла государственные способности Антиоха III, заставив его столкнуться с ситуацией, которая требовала смелых решений. Однако у Антиоха не было смелости и широты ума, с которыми он мог бы твердо противостоять проблеме, связанной с такими крупными факторами, от которой зависели такие значимые вопросы. Было намного легче – и это оказалось фатальным – колебаться, пробовать разные полумеры, ловить требования момента, не глядя на перспективу. Он надеялся на Филиппа, но не был готов провоцировать недовольство Рима: его отношения с республикой были все еще в дипломатическом смысле этого слова дружескими[1115]. И при этом он не мог заставить себя соблюдать корректный нейтралитет.

Завоевание Келесирии освободило его: теперь он мог вспомнить о селевкидских амбициях в Малой Азии. В то время Аттал, великий соперник его династии в этом регионе, был в Греции с войсками пергамского дома: возможность оказалась слишком соблазнительной, чтобы ей можно было пренебречь. Зимой (199/98 до н. э.) Антиох вторгся на незащищенную территорию Пергама. Даже если это было предпринято без согласования с Филиппом, очевидно, этот поступок был нарушением нейтралитета в тот момент, когда Аттал активно сотрудничал с римскими и этолийскими войсками против Филиппа. Ничего не могло бы быть более эффективным отвлечением сил в пользу Филиппа. Однако решимость Антиоха отважно нанести удар ради Филиппа была такой слабой, что когда Рим по настоянию Аттала выразил протест (а Антиох должен был знать, что так и будет), то селевкидский царь немедленно отступил[1116].

Однако протесты римлян были отнюдь не единственной причиной его отступления. Из Келесирии до царя дошли неприятные новости. В какой-то момент казалось, что для Антиоха снова повторится 217 г. до н. э. и что он завоюет провинцию только для того, чтобы увидеть, как ее снова вырвут у него из рук. Человек, который смог отвоевать ее так вовремя для удачи египетского царства, был этолиец Скопас – одна из выдающихся фигур того времени. Он был стратегом Этолийской лиги, главным магистратом самого могущественного государства Греции, но, когда его лишили власти, он оставил свою страну и пошел на службу к Птолемеям. Такой человек не мог занимать низкой должности: он был назначен главнокомандующим египетских войск, получая плату в размере 10 мин (40 фунтов) в день. Совсем недавно он набрал войска – 6000 пеших и 500 конных в Греции, и в процессе его родное государство практически осталось без мужчин[1117]. Теперь он вторгся в Келесирию, выгнал гарнизоны Селевкидов и вернул провинцию царю Птолемею[1118].

Однако Антиох скоро отправился в поход, чтобы восстановить свою власть в спорном регионе. Он прошел через ущелья между Ливаном и Антиливаном, и при входе в эту страну, где истоки Иордана были отмечены священным участком божества, в котором греки признали Пана, – Панион[1119] – он столкнулся со Скопасом. Из той критики, которую обратил Полибий на фантастический рассказ Зенона об этом сражении, мы можем вынести лишь два факта: там присутствовал сын Антиоха, которого звали так же, и в битве активно участвовали слоны (Антиох доставил свежий контингент слонов из Индии)[1120]. В любом случае результатом сражения оказалась полная и решительная победа Антиоха. Сражение стало вехой, знаменовавшей окончательную и решительную замену правления Птолемеев в Палестине на Селевкидов. Сам Скопас с остатками своего войска – 10 000 человек – заперся в Сидоне, осаждать который отправился Антиох. Египет попытался послать осажденным помощь, но безрезультатно. Из-за голода Сидон вынужден был капитулировать; при этом Скопасу позволили уйти живым и невредимым[1121]. Антиох формально овладел территорией. Регион греческих городов к востоку от Иордана (Батанея, Абила, Гадара), так же как и Самария и Иудея, стал частью империи Селевкидов[1122].

Иерусалим – или основная часть его населения, как мы увидим, когда будем говорить об иудеях, – принял Антиоха с распростертыми объятиями. Филистимляне, как обычно, оказались на противоположной стороне. Великий город Газа даже в этот день катастрофы остался под властью дома Птолемеев. Его верность старому союзу вызвала восхищение греков того времени[1123]. Осада, которой подвергся город, пока наконец его не взял штурмом Антиох, считалась одним из великих эпизодов военной истории того времени. Она стала уместной темой для историка-ритора[1124]. Однако из всего, что было по этому поводу написано, не сохранилось ничего. Антиох ушел в конце лета 198 г. до н. э., полностью покорив Палестину: он зимовал в Антиохии и готовился к гораздо более серьезному делу, которое ожидало его на Западе[1125]. Однако он все еще старался сохранить видимую дружбу с Римом и послал зимой посольство с любезными речами. Сенат, дипломатия которого также была нацелена на то, чтобы сохранять хорошие отношения с Антиохом, пока сохранялась опасность его союза с Филиппом, принял посольство с намеренной любезностью и вынес резолюции в честь Антиоха, которые в плане красивых слов не оставляли желать лучшего[1126].

Трудно определить, какими были отношения Антиоха с Египтом после завоевания Келесирии. Технически обе державы уже не находились в состоянии войны. Фактически Клеопатра, дочь Антиоха, теперь стала невестой юного Птолемея. Несомненно, помолвка была одной из статей мирного договора, навязанного Антиохом[1127]. В то же самое время Антиох следующим летом продолжал свое завоевание птолемеевских владений. Именно двусмысленное положение дел сделало возможным для римского посольства в 196 г. до н. э. требовать прекращения военных действий против Птолемея, а для Антиоха – заявить, что мир уже установлен.

Глава 19

Наступление на Запад

Весной 197 г. до н. э. Антиох отправил свои силы в Малую Азию. Пехота была послана прямой дорогой через Тавр под командованием сыновей царя, Ардиса и Митридата[1128], в Сарды, где им было велено ожидать его прибытия. Сам Антиох отправился с флотом вдоль берега. Непосредственной целью этой экспедиции на самом деле было захватить владения дома Птолемеев, а они располагались по всему берегу. Каковы же были дальнейшие планы? Может быть, Антиох наконец решился открыто вмешаться в борьбу, которая разворачивалась в Греции? Когда разошелся слух о его приближении, в это поверили – мы не можем знать, на каком именно основании[1129]. Когда он проходил вдоль берега Суровой Киликии, он призвал все города и крепости, подвластные местным династам или Птолемею, сдать оружие. И один за другим – Солы, Корик, Зефирий, Афродисий, Анемурий, Селинунт – повиновались этому приказу без сопротивления[1130]. Антиох не встретил сопротивления, пока не достиг Корацезия, самого сильно укрепленного поселения на этом действительно суровом берегу. Крутой изолированный холм Алая, который напоминает современным путешественникам скалы Гибралтара, все еще несет на себе каменную кладку всех тех времен, когда следовавшие друг за другом хозяева этого места вплоть до Средневековья пытались сделать холм неприступным. Решимость покорить этот город заставила царя остановиться, и он все еще осаждал его, когда ситуация изменилась весьма неприятным образом.

Сначала прибыло посольство из Родосской республики. Оно принесло царю удивительное заявление: если он попытается пройти мимо Хелидонского мыса (место, которое в древние дни гегемонии Афин служило границей для флота персидского царя), то родосцы будут противостоять этому наступлению вооруженными силами. Они оправдали эти действия, обвиняя Антиоха в планах присоединиться к Филиппу. Антиоху хватило самообладания дать вежливый ответ: он уверил послов, что их мнение безосновательно, и обещал прислать посольство, которое рассеяло бы подозрения, существовавшие по его поводу на Родосе. Посольство отбыло, и по странной случайности, в тот самый момент, когда его представитель обращался к собранию родосцев, прибыло письмо с тревожной новостью: война закончилась. Филипп потерпел окончательное поражение при Киноскефалах на равнинах Фессалии[1131].

Нерешительная политика Антиоха, таким образом, помешала возможности объединить его силы с македонской державой до того, как она была раздавлена, хотя в то же время он возбудил подозрения римлян. Однако падение Филиппа было отнюдь не так уж неприятно для Антиоха. Все то время, пока Филипп был союзником, постоянно проглядывало и другое его лицо – соперника. Было очевидно, что теперь царь Македонии должен отказаться от своей доли в тех владениях Птолемея, которые принадлежали ему по недавнему соглашению, и Антиоху достанется все целиком.

Однако фантазии и планы, которые возникли при селевкидском дворе после унижения, которое пришлось на долю Антигонида, простирались дальше, чем только Малая Азия и Фракия. Эти злополучные воспоминания о первом Селевке никогда не удавалось полностью затушить; его наследники, может быть, и смирились с тем, что европейская часть наследия Александра оказалась занята домами Птолемея и Антигона, но теперь пришел момент, когда дом Птолемея впал в крайнее бессилие, а дом Антигона был разбит в конфликте с далекой державой. Один из троих, дом Селевка, как казалось, помолодел и все еще владел секретом завоевания. Дикие надежды и возбужденная риторика росли в благоприятной для этого атмосфере двора; вскоре уже ни для кого не было тайной, что Антиох задумал появиться в Греции как наследник Александра и Селевка Никатора[1132].

Было вполне естественно, что при таких обстоятельствах Филипп, со своей стороны, не должен был чувствовать никакого расположения к своему недавнему союзнику, который не только оставил его без помощи в тяжелом положении, но и готов был перехватить добычу в Малой Азии и Фракии, которую он сам был вынужден выпустить, – и даже мечтал сместить его в его собственных владениях, где дом Антигона господствовал в четырех поколениях. Со времени поражения Филиппа союз между двумя царями сменился полным отчуждением.

Родосцы, услышав о поражении Филиппа, не имели поводов далее препятствовать наступлению Антиоха. Но они сделали все, что от них зависело, чтобы он не смог завладеть городами Карии и соседних островов. После более чем столетия македонского господства, во время которого греческий идеал отдельной независимости для каждого греческого государства – будь оно городом или лигой – сильно пострадал, казалось, что этот идеал наконец сможет реализоваться. Великая итальянская республика выступила в качестве защитницы этого идеала. Разбив мощь Македонии, Рим написал на своих знаменах лозунг свободы Греции. Победитель при Киноскефалах, Тит Квинкций Фламинин был филэллином самого восторженного толка, и круг избранных друзей среди римской аристократии, который он представлял, был столь же искренне готов создать свободную Грецию, как и филэллины в начале XIX в. Не двуличие римского государства, но суровая правда жизни сделала эти планы неосуществимыми. Однако после Киноскефал свобода витала в воздухе. Родос принимал участие в этой борьбе и в высшей степени был воодушевлен этим идеалом. Однако с практической точки зрения Родос больше волновало прекращение власти Македонии над городами соседнего берега, чем освобождение самой Греции. Правление Птолемеев здесь уже готово было исчезнуть; Родос не хотел, чтобы его место заняли Селевкиды.

Антиох занялся завоеванием побережья Малой Азии от Киликии до Троады. О его операциях мы знаем очень мало. Нам не говорят, действительно ли ему удалось покорить Коракесий, или о каких-либо других событиях этого года. Некоторым государствам удалось с помощью Родоса сбросить иго и бросить вызов попыткам Антиоха наложить на них другое. Кавн, Галикарнасс, Минд и Самос, как говорят, вернули себе свободу в этот момент[1133]. В случае Кавна родосцы, видимо, поняли «свободу» в смысле самом удобном для их собственных амбиций: очевидно, сделка состояла в том, что они заплатили сумму в 200 талантов командирам Птолемеев, чтобы они ушли, а потом аннексировали город как свое собственное владение[1134]. На Кикладах родосское господство также, видимо, заменило власть Птолемеев или Антигонидов[1135].

За Коракесием, двигаясь на запад, Антиох должен был добраться до берега Памфилии. Внутренняя часть страны в основном была завоевана Ахеем[1136], и, возможно, берег тоже. Если это так, то в 216 г. до н. э. она уже должна была перейти под власть Антиоха. В любом случае она была занята его войсками семь лет спустя, когда мы видим, что он поддерживал гарнизон в Перге[1137].

Ликия, следующая область по берегу Азии, немедленно уступила повелению Антиоха. Иероним говорит о захвате Андриаки (гавань Миры), Лимиры, Патары и Ксанта. У Антиоха, безусловно, был гарнизон в Патаре в 190 г. до н. э.[1138] Дело Селевкидов, видимо, было популярно среди ликийцев – возможно, потому, что Селевкиды противостояли Родосу[1139].

В Карии Антиох уже затронул сферу, которая по договору была приписана Филиппу. Политическая ситуация там, когда Филипп в 201 г. до н. э. ушел с политической арены, была смутной. Некоторые города все еще повиновались Птолемею: в Кавне в любом случае мы видим оставшийся там птолемеевский гарнизон. Другие города были аннексированы Филиппом: штаб-квартира его оккупационной армии находилась в Стратоникее, и у него были гарнизоны в Педасе, Европе, Баргилии и Иасе[1140]. Третья категория – это такие города, как Алабанда и Миласа, которые поддерживали свою независимость и от Македонии, и от Египта, и от Родоса. Незадолго до Киноскефал родосцы нанесли удар, чтобы вернуть свой город Переи, захваченный Филиппом, и, видимо, к ним присоединилась Алабанда. Близ Алабанды произошло сражение между македонскими войсками под командованием Динократа и родосцами. В результате родосцы одержали полную победу, за которой последовало возвращение ими нескольких небольших городов и крепостей, но большие города, оккупированные Филиппом, они покорить не сумели. Динократ, который при первой возможности бежал в Баргилию, смог войти в Стратоникею, и город отбивал все усилия родосцев захватить его[1141].

Однако за исключением, возможно, тех городов, которые утвердили свою свободу или же были аннексированы Родосом, Антиох, видимо, покорил Карию без особого труда. Птолемей, даже если его гарнизоны не все уже исчезли до вторжения Филиппа, а также в результате активной дипломатии Родоса, противостоять ему не мог. Филипп, безусловно, был вынужден, когда Рим продиктовал ему окончательные условия мира, эвакуировать все, что он оккупировал в Азии. Эта территория освободилась для Антиоха. Гарнизон Филиппа оставался лишь на время в Баргилии и, возможно, в некоторых других местах[1142]. В Иасе гарнизон Филиппа скоро заменили войска Антиоха, и антиселевкидская партия была вынуждена уйти в изгнание[1143]. Политика царя применительно к Родосу была более примирительной. Он, очевидно, согласился с оккупацией на материке, и не только: захватив Стратоникею (то ли гарнизон Филиппа был изгнан, то ли ушел сам), он предоставил город в распоряжение родосцев[1144].

Мы находим, что в Ионии в это время греческие города обладали значительной степенью свободы. За двадцать лет до этого, когда Ахей и Аттал сражались за господство над ними, города не были пассивными наблюдателями. И с тех пор война между Ахеем и Антиохом, то, что сила Селевкидов была отвлечена в других местах (в то время как в этом регионе с 216 до н. э. она была представлена относительно безобидным сатрапом Лидии), позволило независимости городов стать более существенной. Хотя Филипп и подчинил ионийский Самос, ионийцев на материке это не затронуло. Исключением стал величайший из этих городов. В Эфесе все еще оставался отряд воинов, который подчинялся командам царя Птолемея. Это был блестящий приз, к которому были устремлены все мысли царя Антиоха. Ведь Эфес «по отношению к Ионии и городам Геллеспонта сухопутным и морским представлял собою подобие кремля, а против Европы издавна служил для царей Азии удобнейшим оборонительным пунктом»[1145]. До завершения 197 г. до н. э. захват Эфеса увенчал все труды этого года[1146]. Именно в Эфесе Антиох остановился на зимние квартиры[1147]. Теперь его внимание было приковано к Западу, а прибрежный Эфес, видимо, заменил Сарды в качестве столицы селевкидского монарха.

Из Эфеса зимой Антиох предпринял реставрацию селевкидской власти над городами Северной Ионии и Геллеспонта. Одно подразделение уже отправилось на север, чтобы оккупировать Абидос после ухода Филиппа[1148] и чтобы обеспечить переход Антиоха во Фракию на следующий год. Как в ионийской, так и в геллеспонтской группе свободных городов один выделялся своей властью и влиянием: Смирна в Ионии и Лампсак на Геллеспонте. Их пример имел бы огромную важность в определении действий остальных. К несчастью для Антиоха, само их выдающееся положение делало менее вероятным то, что они смирятся с чужеземным игом, как бы оно ни было замаскировано красивыми словами. И не только это: оба города всей душой были на стороне Пергама, который, казалось, воплощал чистейшую эллинскую традицию[1149]. Антиох попытался применить одновременно силу и убеждение. Пока еще была зима, царское войско явилось под стены Смирны, и основная часть гарнизона Абидоса двинулась против Лампсака. В то же самое время в городских стенах посланники выступали перед жителями и распространялись насчет почетного обращения, которое их ожидает – даже предоставление полной свободы, – если они вернут царю свою преданность. Однако граждане этих городов упорно продолжали считать, что мощные стены – лучшая гарантия свободы, нежели обещания Антиоха[1150]. Под давлением Антиоха Лампсак сделал шаг, который сыграл решающую роль в ряде событий, вызвавших столкновение, которое мы скоро увидим. Город обратился к Риму.

История этого посольства во главе с Гегесием Лампсакийским, о котором историки ничего не говорят, сохранилось для нас благодаря надписи. Она открывает много интересных нюансов международных отношений того времени. В первую очередь, для Лампсака оказалось не так уж легко найти среди своих граждан того, кто принял бы на себя неудобство совершить столь дальнее путешествие (τὸ μέγεθος τῆς κομιδῆς καὶ τῆς ὀχλήσεως) с его серьезными опасностями, поскольку планировалось, что послы должны доехать до самой Массалии (современный Марсель). Лампсак и Массалия были колониями Фокеи, и чувство, рожденное общим происхождением, было в те дни действенным фактором в политике. Лампсак теперь мог обратиться к этому чувству, чтобы обеспечить себе заступничество массалиотов, которое, как известно, имело вес в Риме. Даже мифическое происхождение римлян от троянского рода могло стать серьезным основанием для лампсакийцев выдвигать претензии на родство. Многие граждане, выбранные для этой задачи, отказались: Гегесий принял на себя посольство. Он сначала поехал со своими собратьями-послами в Греции и побеседовал с командующим римским флотом, Луцием Квинкцием Фламинином.

Наконец, прибыв в Массалию, лампсакские послы явились перед собранием Шести тысяч и изложили им дело, которое им препоручило их братское государство в Азии. Массалиоты немедленно отправили собственное посольство в поддержку лампсакийцев в римский сенат. Что еще более интересно, они передали Гегесию (из-за своей связи с галатами долины Роны) письмо «демосу галатов-толистоагов» в Малой Азии, советуя им поддержать Лампсак. Сенат принял двойное посольство благожелательно, обещал включить статью о свободе Лампсака в мирный договор с Филиппом, а в остальном переадресовал Гегесия к Титу Фламинину и десяти посланникам, которые должны были улаживать греческие дела. Гегесий отправился в Коринф и снова выступил в пользу Лампсака перед десятью легатами. От них он получил письма к царям Азии, где выражалось желание Рима сохранять уважение к свободе Лампсака[1151]. Результат этой миссии пока оставался только на бумаге: ее ценность зависела от того, насколько Рим был готов подтверждать слова делом.

Однако другие города Малой Азии, видимо, были слишком слабы – если не считать Александрии Троады, – чтобы последовать примеру Смирны и Лампсака. Они без особых затруднений уступили Антиоху.

Восстановление положения вещей, существовавшего при первых царях его дома, было формулой политики Антиоха – старого порядка, каким мы его видели: когда города, с одной стороны, служили царям, а цари, со своей стороны, были щедрыми покровителями городов. Как и встарь, царь именно в качестве защитника свободы и автономии в каждом городе приводил к власти партию, которая была за него, и громил партию, которая ему противостояла. Надпись из Иаса[1152] дает нам официальную точку зрения на это. Антиох неоднократно обращался письменно к демосу, говоря о своей преданности великим принципам демократии и автономии. В этом он следовал примеру своих предков, которые доказали, что усердно стремились творить добро эллинам. Город беспокоила борьба партий: Антиох обратился к горожанам с отеческими уговорами по поводу того, как прекрасно согласие. Его поддержал глас бога Бранхидов – «божественного предка семейства». Когда согласие было восстановлено, демос исполнился благодарности – ну и далее все в том же обычном духе. Надпись не говорит о том, что увещания Антиоха поддерживались размещением в городской цитадели гарнизона и изгнанием фракции, которая ему противостояла.

У нас есть данные, которые датируются несколькими годами раньше, по поводу расположения, которое Антиох выказал городу Магнесия на Меандре. Это случилось, когда этот город посылал посольства ко всем греческим царям и городам, прося признать за его праздником Артемиды панэллинский статус. Магнесийские посланники застали Антиоха в Персиде после его возвращения с Востока (в 205 до н. э.), и его ответное письмо обещает сделать все, что он может, по этому поводу: царь утверждает, что он приказал правителям провинций проследить за тем, чтобы города, находившиеся под влиянием Селевкидов, дали требуемое признание магнесийскому празднику[1153].

В случае с карийской Антиохией[1154] и Теосом мы снова видим, как царь пользовался возможностью польстить городам так, чтобы это не влияло на его собственную верховную власть. Эти случаи являются точными параллелями к тому, что произошло со Смирной при Селевке II, – города желали добиться признания своей неприкосновенности от посторонних держав. Антиох велел своему посланнику в Риме представить дело Теоса сенату и поддерживал послов оттуда и в других местах (Раука и Элевтерна на Крите), послав своего представителя, которого он сам отправил с мирной миссией во время одной из бесчисленных войн на Крите[1155]. Присутствие посла Антиоха на Крите показывает, что даже страны, которые находились абсолютно вне селевкидской сферы влияния, могли увидеть в Антиохе доброго друга эллинов.

В тот самый момент, когда власть Селевкидов восстанавливалась в прибрежных регионах Малой Азии, заметная фигура ушла со сцены. Аттала, царя Пергама, внезапно разбил паралич, когда он обращался к собранию беотийской лиги в интересах Рима. Его отвезли домой в Пергам, и здесь он скончался – семидесятидвухлетним стариком на пороге нового времени (197 до н. э.). Ему наследовал Эвмен, старший из четырех сыновей; остальные трое – Аттал, Филетер и Афиней – остались, как пишет Страбон, «частными лицами». Семейное согласие оставалось ненарушенным: братья Эвмена, не притязая на долю царского титула, были готовы служить ему в качестве посланников и командиров. Они обладали некоторой собственной властью и влиянием, которые они использовали, стараясь облагодетельствовать греческие города[1156].

В ходе первой зимы, которую он провел в Эфесе (197–196 до н. э.), Антиох отправил еще одно посольство, чтобы устранить подозрения римлян. Его посланники – Гегесианакт[1157] и Лисий – на сей раз отправились не в сам Рим, но к Титу Фламинину и его десяти легатам, которые прибыли в Грецию, чтобы наконец утвердить условия мира с Филиппом и продиктовать волю Рима на Востоке. Они присутствовали на исторических Истмийских играх, где Фламинин провозгласил свободу эллинов, и были свидетелями сцен дикого энтузиазма, смеха и слез, которые последовали за этой речью. Это был отнюдь не подходящий момент: задача оправдать завоевания Антиоха оказалась нелегкой. Фламинин и децемвиры дали им аудиенцию, как только закончились игры. Римляне, которые прямо-таки лучились добротой и бескорыстием, сурово осудили агрессию Антиоха. Они потребовали от него воздержаться от враждебных действий против какого-либо города в Азии и освободить те, которые до этого были во владении Филиппа или Птолемея. Декларация свободы эллинов Азии, а также и Европы была включена в условия мира. Кроме того, римляне предупредили Антиоха, чтобы он не переправлялся в Европу, чтобы нарушить воцарившееся там спокойствие и свободу, которые они там установили, и заявили о своем намерении отправить кого-то из них к царю, чтобы передать ему все это лично[1158].

Но до того как эта депутация (или же его собственные возвращавшиеся послы) могла добраться до Антиоха, он уже вступил на землю Европы. В начале весны (196 до н. э.) он отплыл с флотом во Фракию. Его силы на суше должны были выйти из Сард в Абидос, а потом переправиться через пролив в Европе и встретиться с флотом в Мадите. Так и случилось, и сам Мадит – один из городов, которые, как считалось, вернули себе свободу после поражения Филиппа, – был вынужден сдаться. За этим последовало подчинение других городов Херсонеса[1159].

Фракия была одним из тех регионов, где эллинской цивилизации постоянно угрожало варварское окружение, и ее местоположение между Востоком и Западом было особенно важно для торговли в греческом мире. Когда страна переходила от одного великого македонского дома к другому, варвары продолжали наступать на эллинские границы. Столица Лисимаха, которая некогда была центром мощного царства, противостоявшего вторжениям фракийцев, сдалась под натиском неудержимого потока варваров. Оставленная Филиппом после его поражения[1160], она была захвачена фракийцами и предана огню. Лисимахия превратилась в заброшенные руины. В этих областях Антиох имел все резоны предстать в качестве спасителя эллинского духа. Он решил восстановить царство Лисимаха как зависимое от селевкидской короны и сделать своего второго сына, Селевка, его царем (или вице-королем). Без промедления он стал заново отстраивать Лисимахию. Ее прежние жители были обращены в рабство или рассеялись по округе. Он постарался найти их и вернуть домой; в то же самое время Антиох искал и новых жителей. Половина его сухопутных войск и весь флот были отозваны для строительных работ; с оставшимися войсками он совершил поход в страну фракийцев[1161].

Эти великолепные планы должны были нанести оскорбление сразу двоим. Царь Македонии обязан был считать, что географическое положение и традиции его царства также дают ему право быть защитником эллинов во фракийских болотах: возрождение царства Лисимаха, видимо, было последним, чего он хотел. Кроме того, Рим с упорной враждебностью смотрел на продвижение Антиоха на запад.

Антиох все еще был на поле боя с фракийцами, когда Гегесианакт и Лисий добрались до Лисимахии. Примерно в то же самое время миссия во главе с Луцием Корнелием, который был отправлен из Рима, чтобы устроить мир между Антиохом и Птолемеем, высадилась в Селимбрии, и с ее прибытием совпало появление во Фракии Публия Лентула, который явился из Баргилии, где был занят тем, что изгонял оттуда гарнизон, оставленный Филиппом, а также тех двоих, которых отрядили для этой миссии из своей среды децемвиры, – Луция Терентия и Публия Виллия. Вернувшись в Лисимахию, Антиох обнаружил, что все они ждут его – а с ними и послы из Лампсака и Смирны.

Знатные римляне полагали, что царь Селевк – очаровательный хозяин, пока не перешли к делу. Тогда стало очевидно, что ситуация практически не допускает мирного исхода. У римлян было две причины поссориться с Антиохом – во-первых, подчинение греческих городов Малой Азии, что уже было поводом для протеста, предъявленного его послам на Истмийских играх; и, во-вторых, предпринятые им с тех пор шаги для переправы в Европу. Основания, на которых римляне противостояли подчинению греческих городов, были разными, поскольку некоторые города из тех, о которых шла речь, до нападения были подчинены Птолемею, или Филиппу или вообще были свободными. В первом случае Луций Корнелий, выступавший как представитель делегации, основывал возражение Рима на благожелательном интересе к царству Птолемеев; во втором – на праве завоевания, по которому то, что было отнято у Филиппа, должно было достаться Риму; в третьем случае римляне принимали на себя роль защитников эллинской свободы. Несоответствие между этими несколькими позициями достаточно очевидно. Что же касается переправы Антиоха в Европу, Корнелий заявил, что у такого поступка не могло быть иного мотива, кроме враждебных замыслов по отношению к Риму.

Смелость этих заявлений трудно осознать в свете того, что позднейшая история в нашем сознании наделила Рим прирожденным правом бесконечной империи. Тогда он был лишь самым могущественным государством Западного Средиземноморья – и эта гегемония возникла буквально вчера. До войны с Филиппом взаимоотношения римской державы с Азией ограничивались посольством, посланным по религиозным делам к царю Пергама, и, возможно, еще несколькими предприятиями подобного рода. Тот факт, что Филипп представлял не только европейскую, но и азиатскую державу, действительно дал римлянам путь в этот регион, и договор, в силу которого это произошло, стал теперь приносить горькие плоды для другой стороны.

Когда римский посол закончил свой обвинительный акт, Антиох всем своим видом изобразил живейшее удивление. Какой locus standi может здесь иметь Рим? Как его касается поведение азиатского царя в чисто азиатских делах? Он сам, воскликнул царь, с таким же успехом может вмешиваться в дела Италии! Отвечая на зловещие подозрения по поводу причин его присутствия во Фракии, Антиох всего лишь указал на свое наследственное право на эту страну, основанное на победе Селевка Никатора над Лисимахом. Какая угроза Риму может быть в том, что он восстанавливает Лисимахию после ее злополучного уничтожения, дабы сделать ее резиденцией своего сына? Что же касается свободных городов Азии, то если римляне являются защитниками эллинской свободы в Греции, то это он, а не они, должен играть эту роль в Азии, и, предоставив городам свободу, таким образом, получить их благодарность. Что же до Птолемея, то беспокойство римлян совершенно излишне: отношения между обоими дворами уже являются дружескими, и Антиох собирается даже закрепить эту дружбу брачным союзом.

По настоянию римлян, призвали послов из Лампсака и Смирны. Приободренные видом римлян, они весьма свободно вели себя с Антиохом. Это для царя было уже слишком. Он резко приказал Пармениону, лампсакийскому послу, замолчать, добавив, что если он решит вынести спор между собой и городами на арбитраж чужеземной державы, то он будет обращаться не к римлянам, а к родосцам. Так бурно завершилась эта встреча[1162].

До того как переговоры можно было привести к формированию какого бы то ни было modus vivendi, они прервались из-за неожиданного изменения ситуации. По Лисимахии прошел слух о смерти юного царя Египта. В этом случае оказывалось, что огромное имущество, в котором обе стороны в этих переговорах были близко заинтересованы, оказалось бесхозным. Ни одна сторона не сочла безопасным признаться в том, что знает новость, однако Луций Корнелий внезапно обнаружил, что обязанности его миссии требуют немедленного отъезда в Египет, а Антиох, оставив свои сухопутные силы с Селевком в Лисимахии, отплыл на юг со всей возможной скоростью. Из Эфеса он отправил еще одно посольство к Фламинину, чтобы уверить римлян в своих мирных намерениях, и продолжал путешествие вдоль берега. В Патаре в Ликии ему донесли, что сообщение о смерти Птолемея ложно. Это остановило гонку по направлению к Египту, однако Антиох, потерпев неудачу на одном фронте, думал теперь только о том, как он сможет использовать свой мощный флот, чтобы сражаться на другом. Из заморских владений Птолемеев оставался только Кипр, который лежал в такой соблазнительной близости к Азиатскому материку, что при ясной погоде его даже было видно с холмов Суровой Киликии. Антиох немедленно решил ударить по Кипру, и с этой целью он продолжал свое поспешное движение вдоль берега. Однако едва он успел завернуть за Хелидонский мыс и добраться до долины вокруг устья реки Эвримедонт, когда гребцы (которые, несомненно, уже были в отчаянии от того, что им приходилось идти с такой скоростью уже много дней) взбунтовались. В результате произошла досадная задержка. Однако худшее было еще впереди. У берега, где река Сар бежит через Киликийскую долину к морю, селевкидский флот был разбит штормом. Потеря живой силы и кораблей была ужасной; среди погибших были некоторые из первых людей в царстве. После этого возможности атаковать Кипр уже не было: царь отвел остатки своего флота домой, в Селевкию[1163].

Сезон для активных боевых действий уже завершился. Зимой (196/95 до н. э.) царь находился в Антиохии. С тех пор как он уехал оттуда полтора года назад, Антиох добился многого: он заменил власть Птолемеев на азиатском морском побережье и во Фракии своей – но, с другой стороны, Смирна и Лампсак все еще упрямились, а Пергамское царство, которое также имело выход к морю в Элее, вонзалось в его империю как клин. И более того, повторное завоевание владений предков на Западе вызвало столкновение с двигавшейся вперед римской державой. Эта зима была отмечена важным семейным событием в доме Селевкидов. Царь отпраздновал брак своего сына Антиоха со своей дочерью Лаодикой. Это первый известный нам случай брака полных брата и сестры в доме Селевка. Конечно, это соответствовало практике как персидских, так и древнеегипетских царей и стало правилом в доме Птолемеев[1164].

Или в этом, или в предыдущем году[1165] мир взволновали новости о том, что к восточному царю присоединился не кто иной, как сам Ганнибал. Великий финикиец, закончив войну с Римом, принимал активное участие во внутренней политике Карфагена. Он попытался исправить некоторые злоупотребления в его конституции, которые поглощали силы державы, и поэтому вошел в конфликт с людьми, которые подпитывали эти злоупотребления. Они обвинили его перед своими римскими друзьями в том, что он переписывается с Антиохом. Когда Рим отправил свою инспекционную миссию, Ганнибал был вынужден бежать и (несколько раз с трудом спасшись) добрался до Тира. Город-мать Карфагена принял его, как подобало одному из величайших его детей. Через несколько дней после прибытия Ганнибал воспользовался случаем в ходе одного из праздников, которые отмечал двор Антиоха в Дафне, представиться молодому царевичу Антиоху. Затем он отправился в Эфес и отдал свой гений и опыт на службу селевкидскому царю[1166]. Союз завоевателя Испании и Италии с завоевателем Востока, казалось, имел роковое значение.

Зимой 195 г. до н. э. царило общее ощущение, что затевается большая война. Однако сам Антиох – несмотря на все свои победы и свою империю – все еще колебался перед возможностями, которые она давала. Если бы он удержал свою руку там, куда она теперь дотянулась, войны можно было избежать или отложить ее на неопределенное время. Рим вряд ли навязал бы ему конфликт ради азиатских греков или даже Фракии как таковой: это были слишком дальние интересы. Однако Рим был полон решимости поддерживать свое растущее влияние в Греции или, во всяком случае, обеспечить дальнейшую нейтральность этой страны. Если бы селевкидский царь отправился туда, он дал бы casus belli: даже если бы он дал римлянам основания считать, что он задумал так поступить, они могли бы на него напасть. Наверное, Антиох мог бы избежать войны, честно приняв существующее положение дел. Но с этим наследник Селевка смириться не мог. Еще за век до этого Греция была наградой, за которую сражались соперничающие македонские дома; какой-то момент Селевк Никатор считал, что наконец стал хозяином Греции. А теперь дом Селевка увидел, как старые соперники становятся бессильны, но при этом явился Рим, вмешавшись в их семейные ссоры, чтобы захватить это желанное место для себя. Вряд ли Рим мог бы сделать это беспрепятственно.

В самом Риме сообщение, которое десять посланников прислали той весной (195 до н. э.), представило перспективы мира в мрачном свете. Они признались, что если бы Антиох не вынужден был свернуть в сторону годом раньше из-за сообщения о смерти Птолемея, то вся Греция бы уже пылала. Они обратили внимание на то, что вся страна была полна «дров» для этого костра: самое могущественное из греческих государств, Этолийская лига (македонские завоеватели так и не смогли покорить горы Этолии), союз с которым в последней войне очень помог Риму, было недовольно условиями мира и находилось в опасном и недовольном настроении[1167].

Примерно в то же время, когда десять дипломатов поведали Риму эти неприятные новости, посланники Антиоха – видимо, те самые, которых он послал предыдущей осенью из Эфеса, – были приняты Фламинием в Коринфе. В этом городе только что состоялось большое совещание, куда послали своих представителей все греческие государства – союзники Рима – под руководством римского проконсула; здесь злость, владевшая этолийцами, стала очевидна. Их подозрения возросли, поскольку римские гарнизоны продолжали занимать Деметриаду, Халкиду и цитадель Коринфа – «цепи Эллады»[1168]; эта мера на самом деле была обусловлена подготовкой к вторжению в Грецию Антиоха[1169]. Посланникам Фламиний заявил, что он не может сказать ничего без децемвиров, и перенаправил их к римскому сенату[1170]. Вместо того чтобы отправиться туда, посланники, видимо, вернулись к царю, чтобы передать ему ответ Фламиния[1171].

Прошел год, и Антиох использовал лето 194 до н. э.[1172], чтобы завершить завоевание Фракии. Он сорвал ярмо варварского господства с выи греческих государств. Византий сильно пострадал, поскольку «непрерывно пребывал в состоянии тяжелой войны» с фракийскими племенами[1173], и уже привык к тому, что самый богатый урожай похищают на глазах у граждан. Теперь город оказался предметом особой заботы царя. С помощью щедрых даров он пытался добиться расположения города, в руках которого находилась власть открыть и закрыть врата в Черное море. Галльские племена, поселившиеся за последние сто лет в этой стране, он также пытался перетянуть на свою сторону щедростью – чтобы собрать под свои знамена больше богатырей-северян. Следующей зимой (194/93) царь снова оказался в Эфесе[1174].

В 194 г. римляне фактически оставили Грецию. После еще одного совещания греческих государств, состоявшегося в Коринфе весной того года под главенством Тита Фламинина, римские гарнизоны удалились из Деметриады, Халкиды и коринфского акрополя. Энтузиасты-филэллины в Риме теперь могли ликовать, видя, что Греция фактически и полностью свободна. Македонское господство ушло в прошлое; должны были вернуться времена Перикла. Но Риму пришлось понять (как пришлось понять и другим государствам, которым было предназначено стать империями), что процесс экспансии нельзя остановить созданием вакуума: что в таком случае государство-завоеватель должно либо взять власть в свои руки, либо смотреть, как ее отнимают другие. Фактически было абсурдом объявить, что можно затеять войну с целью помешать любой иностранной державе закрепиться в Греции и в то же самое время устраниться от защиты ее берегов. Если бы римляне в самом деле, уходя, оставили после себя единую нацию, преданную Риму, и решились при этом действовать вместе, чтобы не пустить на землю Греции любую третью державу, то это могло быть практичной, если даже не благородной, политикой: сохранить Грецию как независимое буферное государство на западной границе. Но на самом деле ревность и ненависть между различными греческими государствами остались такими же яростными, как всегда; два самых могущественных, Этолия и Спарта, были не слишком хорошо расположены к Риму: одна была бывшим союзником, который до сих пор кипел от обиды, другая – врагом, с которым только что был заключен непрочный мир. Так что этолийцы и не собирались защищать границы: они были готовы приветствовать Антиоха или своего старого врага – македонского царя – как освободителей. Когда, благодаря сомнениям Антиоха и осторожности Филиппа, за уходом римских легионов не последовало немедленного нарушения мира, этолийцы стали сеять смуту по своей собственной инициативе. Их послы подбили Филиппа и Набиса, тирана Спарты, к тому, чтобы нарушить мир: Дикеарх, брат этолийского стратега Фоанта, отправился послом к Антиоху (конец 194 г.)[1175].

Общей целью всех этих послов было создать великий антиримский союз домов Антигона и Селевка, Этолии и Набиса. Дикеарх попытался впечатлить Антиоха, рассказав ему, насколько серьезно и яростно намереваются действовать этолийцы, подробно поведав об их обидах; он восхвалял этолийскую мощь – именно они-де владеют западными вратами в Грецию, им Рим обязан своими последними триумфами. Дикеарх развернул перспективы великого союза перед глазами ослепленного царя, несколько затушевав тот факт, что этот союз пока существует только в воспаленном воображении греческих интриганов[1176].

Влияние Ганнибала при дворе Селевкидов, конечно, тоже было брошено на чашу весов. Он увидел возможность снова схватиться с ненавистным угнетателем его расы, возобновить борьбу, которая почти уже кончилась роковым образом для Рима. Рассказывают, что он начал рисовать Антиоху план кампании. Среди основных пунктов было то, что сам Ганнибал возьмет 100 военных кораблей, 10 000 пехотинцев и 1000 конников и с этими силами вторгнется в Италию, в то время как царь одновременно должен напасть на Грецию, а Карфаген при этом поднимет восстание. Полководец настаивал, что Риму нельзя нанести решающего удара, пока его основная база находится в безопасности; только когда враг захватит в свои руки ресурсы, которые дает Италия, можно будет по-настоящему поставить Рим в тяжелое положение. А кто же знает театр военных действий в Италии так же хорошо, как создатель этого плана?[1177]

Именно следуя таким (или, во всяком случае, подобным) схемам, тайный агент Ганнибала, тириец по имени Аристон, был отправлен из Эфеса в Карфаген где-то в 194 г., чтобы согласовать планы с народной фракцией, лидером которой был Ганнибал[1178]. Однако Антиох еще не довел свою решимость готовиться к войне до открытого разрыва – даже тогда, когда советы Ганнибала поддержал посол этолийцев.

Зимой 193/92 г. до н. э.[1179] Антиох был в Сирии, и теперь состоялся брак, о котором он в 196 г. до н. э. объявил римским послам в Лисимахии, – между его дочерью Клеопатрой и юным Птолемеем Эпифаном. Антиох лично проводил Клеопатру на границу. В Рафии их встретил жених, и были совершены брачные церемонии. Антиох вернулся в Антиохию, и Египет познакомился с первой из знаменитых Клеопатр. Это имя с тех пор заменило Арсиною и Беренику, как характерное имя царицы из династии Птолемеев[1180].

Весна 192 г. еще не пришла, когда Антиох собрался в Эфес. На сей раз он отправился по суше через Тавр в сопровождении Антиоха-младшего, которого, однако, практически немедленно отправили в Сирию, чтобы он, как и раньше, правил этой страной как царь. Антиох-старший, желая укрепить свой авторитет в области за Тавром и обеспечить коммуникации между Сирией и Ионией, обратился против старых врагов азиатских империй – писидийцев[1181].

Весной предыдущего (193) года посланников Антиоха выслушали в Риме[1182]. Они были среди посланников из всех областей Греции и Востока, которые стекались в Рим в тот момент, когда Тит Фламинин собирался представить в сенате ратификацию мер, которые он разработал вместе с децемвирами. Сенат сам не считал, что обладает достаточными сведениями, чтобы вступить в спор с послами царя, и поэтому препоручил Фламинину и первоначальным децемвирам выслушать послов отдельно и говорить от имени Рима.

Внешней целью посольства было возобновить дружеские связи между двором Селевкидов и республикой, которые были нарушены с переговоров в Лисимахии, когда Антиох отверг требования римлян оставить Фракию и освободить греческие города Азии. Реальной целью миссии было убедиться, насколько далеко Рим готов зайти, чтобы сохранить эти условия. Из ответа, который дал Фламиний на предложения Мениппа, было очевидно, что, в то время как к азиатским городам у Рима лишь чисто «сентиментальный» интерес, Рим серьезно озабочен тем, чтобы Антиох все-таки ушел из Фракии. Фламиний дал понять, что если Антиох оставит Фракию, то второй вопрос могут «задвинуть под ковер»: «Царь требует, чтобы не вмешивались мы вовсе, когда речь идет о городах Азии; тогда и сам он пусть не вмешивается в дела Европы». Посланник царя легко указал на логический пробел в этом аргументе: речь отнюдь не шла о проблемах одного и того же порядка. У Антиоха были притязания на Фракию, основанные как на наследственном праве, так и на тех жертвах, которые ему пришлось принести, чтобы спасти ее от варваров; у римлян таких притязаний на Азию не было. Проблема была лишь в том, что такие вопросы не решаются с помощью формальной логики. Недавно приобретенной гегемонии Рима в Греции угрожала оккупация Фракии: именно поэтому юридические рассуждения селевкидских послов были абсолютно бесполезны. Пока двор Селевкидов упорствовал в вопросе о Фракии, Рим считал для себя удобным отстаивать свободу азиатских городов. Ораторы сената представили эту позицию собравшимся послам из Греции и с Востока, противопоставляя освободительную политику Рима тиранической агрессии селевкидского царя. Менипп поднял свой голос, протестуя: он попросил римлян остановиться во имя мира во всем мире и снова подчеркнул мирный настрой своего государя – может быть, с помощью дипломатии все-таки можно будет выйти из этого тупика. Сенат, со своей стороны, тоже не хотел ускорять развитие конфликта и решил послать к царю посольство. Для этой цели были выбраны Публий Сульпиций, Публий Виллий (который столкнулся с Антиохом в Лисимахии) и Публий Элий[1183].

Этим послам поручили в первую очередь посетить пергамский двор и узнать, как настроен Эвмен. Антиох, действительно, делал все от него зависящее, добиваясь, чтобы державы Малой Азии единым фронтом противостояли римской агрессии. Он мог рассчитывать на вифинского царя Прусия, который был врагом Пергама и союзником Филиппа до того, как тот потерпел поражение. Ариарата IV, царя Каппадокии, Антиох попытался привязать к себе так же, как и Птолемея, – у него были еще дочери на выданье.

В последний раз мы слышали про каппадокийский двор, когда Антиох Гиеракс нашел убежище при царе Ариамне около 230 г. до н. э. С тех пор это царство продолжало свое спокойное существование вдали от мирской суеты. Ариамн, славившийся своими теплыми отношениями с родственниками, скончался после спокойного, примерно сорокалетнего царствования; это, видимо, было во время визита Гиеракса. Его сын Ариарат III уже считался царем при жизни отца, потом царствовал один. Селевкидская царевна Стратоника, дочь Антиоха Теоса, была женой именно этого Ариарата и, следовательно, тетей Антиоха III. Царствование Ариарата III, как и правление его отца, покрыто туманом. Только его монеты говорят об эллинском влиянии при каппадокийском дворе. Там изображен не восточный царь с бородой и в короне, а обычный эллинский царь, чисто выбритый, с короткими волосами и в простой диадеме. На обороте этой монеты варварскую богиню Каппадокии заменила классическая Афина, скопированная с монет Лисимаха. Вспомним, что уже при Ариамне на монетах вместо арамейских надписей появились греческие. Ариарат III умер около 220 г., и сын, который ему наследовал – Ариарат IV, – в то время был совсем маленьким ребенком[1184]. Он унаследовал семейные черты – это был простой и сердечный человек, насколько мы можем судить по тому малому, что до нас дошло. Он первый из династии, у кого появилось прозвище – Евсевий, то есть Благочестивый[1185]. В один роковой день он сам получил в жены дочь Великого Царя – Антиохиду. Конечно, Ариарат не был подходящим супругом для одной из этих тигриц-царевен, которых продолжала порождать древняя македонская кровь[1186].

У Антиоха была еще и третья дочь, и с ее помощью он надеялся когда-нибудь преодолеть враждебность Эвмена и сделать Пергам своим союзником наряду с другими азиатскими дворами. Вместе с ее рукой он предложил вернуть города, которые когда-то повиновались Пергаму, и обещал какие-то неопределенные услуги в будущем[1187]. Однако Эвмен был достаточно хитер, чтобы отказаться от этого блестящего подкупа. Политикой его дома было вступать в союз с более дальней державой против ближней, и все войны, в которых Аттал сражался бок о бок с римлянами, заставили пергамский двор объективно оценить силу и упорство римской республики. Так что теперь, когда их старые союзники – этолийцы – перешли на другую сторону, Пергам продолжал упорно держаться союза с римлянами, поскольку это была самая здравая идея[1188].

В 192 г. до н. э. Сульпиций и его коллеги добрались до Элеи, пристани Пергама, и оттуда отправились в столицу. Они обнаружили, что Эвмен активно выступает за войну: он понимал, что рано или поздно между Пергамом и селевкидской державой произойдет решающее столкновение, и ухватился за шанс вступить в это сражение бок о бок с римлянами. Он считал, что это возможность не только обезопасить себя, но и увеличить свои владения, вернуть земли в Малой Азии, которые его отец удерживал на какое-то мгновение во время конфликтов по поводу селевкидской царевны. Теперь он использовал все свое влияние – как с другой стороны Ганнибал, – чтобы навязать войну[1189].

В этой ситуации Ганнибал действительно был элементом, который вызвал больше всего тревог в Риме. Не было другого человека, который внушал бы душам римлян такое же чувство неугасимого отвращения и ужаса. Никто никогда не мог забыть ощущения, возникшего в те дни, когда карфагенянин подошел так близко к тому, чтобы захватить их алтари и дома. Только недостаток ресурсов, которые были в его распоряжении, спас республику от Ганнибала, и теперь его гений объединился с ресурсами Востока (которые считали сказочными). Вскоре после того, как римские послы отбыли в Азию, эмиссары олигархической партии в Карфагене принесли в Рим сообщение о предпринятых Ганнибалом активных действиях, о том, что он намеревается вторгнуться в Италию, о заигрываниях Аристона с народной фракцией в Карфагене. Тот факт, что Аристон был жителем Тира, а не гражданином Карфагена, спас ему жизнь, поскольку Тир вполне мог отомстить за насилие по отношению к своему гражданину, подвергнув репрессиям карфагенских купцов; однако в результате подозрений карфагенского правительства Аристона вынудили покинуть город. Перед тем как удалиться, он сделал все возможное, чтобы скомпрометировать олигархов перед Римом: они старались выйти из этой неловкой ситуации, сообщив о всех своих подозрениях римскому сенату[1190].

ИЗОБРАЖЕНИЯ ИМПЕРАТОРОВ СЕЛЕВКИДОВ НА МОНЕТАХ

1 – Антиох III, великий царь; 2 – он же; 3 – Селевк IV Филопатор; 4 – Филипп, сын Деметрия, царь Македонии (229–179 до н. э.); 5 – Антиох, сын Селевка IV (?) – см. с. 371; 6 – Деметрий, сын Эвтидема, царь Бактрии; 7 – Антиох IV Эпифан; 8 – голова Зевса на монете Антиоха Эпифана: предположительно это изображение имело портретное сходство с самим царем; 9 – Антиох IV Эпифан; 10 – Антиох V Евпатор; 11 – Деметрий I Сотер; 12 – он же

Согласно Непоту, в 193 г. до н. э., на четвертом году своего изгнания, Ганнибал лично попытался поднять Карфаген, высадившись с пятью кораблями на побережье Киренаики. Именно в этот момент его великий план кампании был принят Антиохом, и это была роль, которую должен был сыграть Ганнибал. Он призвал своего брата Магона присоединиться к нему. Магон явился. Однако карфагенские власти не изменили своего мнения: они приговорили Магона к изгнанию точно так же, как и Ганнибала. Стало очевидно, что эта попытка провалилась, и Ганнибал вернулся к Антиоху[1191].

Римские послы, со своей стороны, делали все, что могли, чтобы подорвать позиции Ганнибала при селевкидском дворе. Они знали, что его слабое место – ревность и подозрения монарха, который принял его на службу, и не преминули воспользоваться этим. В тот момент Ганнибал находился в Эфесе, вдали от царя, который все еще сражался среди писидийских холмов, и когда послы поняли, что момент благоприятный, то Виллий поспешил в Эфес (глава посольства, Сульпиций, был слишком болен, чтобы уехать из Пергама). Там римлянин затянул Ганнибала, насколько это было возможно, в дружескую беседу и, всячески демонстрируя свою щедрость, старался возбудить в душе Антиоха подозрение в том, что его великий союзник ведет двойную игру[1192].

Как только Антиох узнал о прибытии Виллия в Эфес, то остановил войну с племенами холмов и прибыл в столицу Фригии, Апамею. Посланник отправился с берега в тот же город. Снова обе стороны обменялись старыми аргументами – со столь же незначительными результатами, как и раньше. Затем эти переговоры – как и предыдущие, в Лисимахии – привели к преждевременному концу неожиданные события. Молодой Антиох, наследник селевкидского трона, который делил царский титул с отцом уже почти семнадцать лет, неожиданно скончался в Сирии. Пошли слухи о том, что царевич был убит. Мы не знаем, насколько эти слухи были оправданы: говорили, что царь-де ревновал к популярности сына или что он предпочитал Селевка-младшего. В любом случае двор в Апамее погрузился в траур, и дипломатические приличия заставили Виллия распрощаться с царем и вернуться в Пергам. Антиох перебрался в Эфес: он не возобновил попытку покорить Писидию. В Эфесе царь продолжал устраняться от общественных дел. Он постоянно запирался с Миннионом, главным из своих «друзей» (princeps amicorum); шовинистические, если можно так выразиться, взгляды Минниона были всем хорошо известны, и это было сигналом поворота в политике царя. Затем римских послов пригласили из Пергама для переговоров с Миннионом по текущим вопросам[1193]. Сам царь не явился. Последовали пустые споры, такие же, как в Смирне и Лампсаке, – до настоящей сути конфликта опять так и не дошли. Миннион утверждал, что римляне, которые объявили себя защитниками свободы эллинов в Азии, сами захватили и подчинили греческие города Италии и Сицилии – Неаполь, Тарент и Сиракузы. Римляне уклонились от темы, указав на еще одну тонкость – их власть над греческими городами Запада является единообразной и постоянной, а греческие города Азии, о которых идет речь, уже давно перешли от Селевкидов к Птолемею или же Филиппу, а то и достигли (в некоторых случаях) фактической независимости. Этот нюанс вряд ли отменял то, что римляне были непоследовательны: если вообще законно подчинять греческие города, то вряд ли завоевывать их обратно – так уж ужасно. Тогда, как и раньше в Лисимахии, призвали послов Смирны и Лампсака. К выступлению их подготовил Эвмен, и, с ободрения римлян, они стали выступать весьма бурно. Совещание закончилось шумными спорами, и римские послы, ничего не достигнув, вернулись домой[1194].

Эти бессмысленные дипломатические реверансы в любом случае убедили обе стороны, что теперь война неизбежна. В Риме об этом говорили как об определенно неизбежном, хотя и не очень скором, событии. В Эфесе самые горячие головы начали требовать выступления на царском совете. Греческие авантюристы, такие как Александр Акарнийский[1195], с восторгом рассуждали о том, что будет, когда Антиох явится на другом берегу Эгейского моря, – о том, как одновременно восстанут этолийцы, тиран Спарты Набис и прежде всего – Филипп. Александр когда-то был приближенным царя и рассказал, как в ходе своей войны с Римом он слышал, как Филипп снова и снова молит богов о том, чтобы союзники-Селевкиды пришли ему на помощь. Подумал ли кто-нибудь о том, что если это правда, то, когда Филипп узнал о том, что его союзники все-таки оставили его в беде, это должно было повлиять на его отношение к Селевкидам?[1196]

Действительно, трудно себе представить, какой иной выход мог быть из этой ситуации, кроме войны. И при этом никто из главных участников не желал войны: Рим, несмотря ни на что, надеялся предотвратить ее с помощью дипломатии. Хотя римляне и были на подъеме после побед над Карфагеном и Македонией, борьба с селевкидским царем заставила бы их вмешаться в дела незнакомого им Востока, против соперника, который был окружен ореолом владетеля бесконечных земель и неисчислимых сокровищ. Доморощенная рассудительность римских отцов-сенаторов восставала против того, чтобы ввязываться в такую войну с неясными перспективами[1197]. Однако они были полны решимости поддерживать влияние Рима в Греции даже ценой войны. Антиох, со своей стороны, чувствовал, что уверенность покидает его: об этом говорят его длительные колебания перед лицом перспективы сражения с римскими легионами. Он не был расположен объявлять войну; в то же время царь хорошо понимал, что те меры, которые ему самому казались шагами к возвращению его законного наследия, Рим считает враждебными актами. На самом деле ни одна сторона, как бы сильно она ни желала мира, не собиралась отказываться от своих враждебных друг другу амбиций. Однако могло быть и так, что если бы Рим и дом Селевкидов были единственными участниками этой ситуации, то осторожность с обеих сторон могла бы все-таки привести к решению кризиса, который в конце концов сделал бы возможным какой-то modus vivendi. Может быть, Антиох смог быть отказаться от Греции, а Рим – согласиться с оккупацией Фракии. Но среди подчиненных им сторон были те, кто использовал все силы, чтобы спровоцировать столкновение между двумя великими державами. Ганнибал видел в этой войне шанс отомстить угнетателю за свою страну; Эвмен Пергамский – шанс увеличить свое царство; и прежде всего все этолийцы страстно желали эскалации конфликта. Баланс всей этой дипломатической ситуации был таким сложным, что исход находился в руках подчиненных союзников.

Соперничество между Римом и селевкидским царем стало расколом, который простерся на всю семью греческих государств. Пропасть пролегла не столько между отдельными государствами, сколько между двумя фракциями – олигархов и демократов, богатых и бедных, на которые были разделены все греческие города. Римская партия в большинстве случаев совпадала с олигархической, Антиоху же благоволила демократическая партия[1198]. Даже среди этолийцев многие влиятельные люди противостояли разрыву с Римом[1199]. Причина этой связи была более глубокой, чем просто политика римской аристократии – подпитывать олигархические институции в тех городах, куда простиралось влияние Рима. Эта политика была основана на естественном союзе между зажиточными классами в других государствах и в Риме. Подъем Рима, с одной стороны, нарушал воображаемые идеалы греков – Эллада, полностью свободная от контроля варваров; с другой стороны, когда контроль Рима устанавливался, он давал новые гарантии социальной стабильности. Классы собственников в тот момент гораздо меньше принимали во внимание сентиментальные соображения, чем народ, и от нарушения status quo они не выиграли бы, а проиграли. Селевкидский царь находился в более благоприятных условиях именно для того, чтобы влиять на чувства и воображение. Все, о чем веками напоминало имя Великого Царя жителям греческих земель, – все принадлежавшие ему богатства и блеск, все воспоминания о греческих завоеваниях в Персидской империи освещали его венец; в нем соединилась слава Ксеркса и Александра. Кроме того, греки могли видеть в нем соотечественника (в отличие от Рима). Какое бы пятно варварства ни лежало на македонских властителях до Александра, дворы его наследников были греческими по языку и интеллектуальный атмосфере, греческими в значительной степени и по крови и обычаям. К этому можно добавить и личную харизму, которой блистал Антиох III после его восточной экспедиции: все, кто прибывал от его двора, рассказывали про индийских слонов, горы золота, бесчисленных всадников Востока. Демократия греческих городов была готова – так скоро после того, как она захлебывалась эмоциями, получив дар свободы от филэллинского Рима, – приветствовать Антиоха как спасителя эллинизма. В борьбе двух фракций внутри разных государств война между Антиохом и Римом уже в какой-то степени началась.

Посланники вернулись в Рим в 192 г. до н. э. после того, как консулы того года вступили в должность. Их доклад показал сенату, что casus belli еще пока не возник[1200], однако предчувствие войны становилось сильнее день ото дня. Слухи росли как снежный ком. Сам Аттал, брат царствовавшего в Пергаме Эвмена, уверял, что Антиох уже форсировал Геллеспонт с армией и что этолийцы готовы взять в руки оружие, когда тот прибудет в Грецию[1201]. Сенат принял энергичные оборонительные меры. Один римский эскадрон в начале года уже отплыл в греческие воды под командованием претора Атилия, чтобы запугать таким образом Набиса. Под влиянием новых тревожных сообщений некоторые легионы были размещены под командованием другого претора, Марка Бебия, в Таренте и Брундизии, готовые по первому знаку переправиться в Грецию. Отряд из двадцати кораблей был отправлен, чтобы плавать вокруг Сицилии, где опасались атаки селевкидского флота, и правителю Сицилии поручили набрать свежие войска и бдительно следить за восточными берегами острова. Силы римлян под командованием Бебия вскоре переправились через Адриатику и сосредоточились в Аполлонии. Постройка новых кораблей активно продолжалась[1202].

Однако приготовления с обеих сторон в первой половине 192 г. до н. э. проходили не только на суше и море. Дипломаты продолжали работать. Однако эта работа уже не должна была предотвратить конфликт между Антиохом и Римом; следовало обеспечить преданность одной или другой стороне в той области, где должно было произойти первое столкновение, – приготовить почву в Греции. У Антиоха, естественно, были более близкие связи с этолийцами. Посредником в этих переговорах при селевкидском дворе был назначен не кто иной, как сам Фоант, стратег этолийской конфедерации[1203]. В ходе 192 г. он вернулся в Грецию, привезя с собой Мениппа, который побывал с посольством в Риме. Среди этолийцев все еще была партия, выступавшая за мир, и посчитали, что выступление Мениппа будет полезно, чтобы подкрепить воинственное настроение большинства. Римляне со своей стороны так же активно осуществляли дипломатическое давление на непостоянных греков. Сам Тит Фламинин, великий филэллин, чье влияние на Грецию было влиянием патрона, был послан в 192 г. вместе с Виллием и другими коллегами, чтобы напомнить греческим государствам об их обязательствах[1204]. Набис уже взялся за оружие и начал войну с Ахейской лигой; здесь римляне позволили событиям идти своим чередом, считая, что это послужит гарантией верности им ахейцев. Римляне посетили также Халкиду и Деметриаду – знаменитые «оковы Эллады». И там и там авторитета Фламинина оказалось достаточно, чтобы главы антиримской партии отправились в изгнание[1205]. В Этолии, с другой стороны, Фламинину не удалось хоть как-то повлиять на возбужденный народ, который теперь был еще более воспламенен пышными описаниями Мениппа. Великий Царь вез с собой достаточно золота, чтобы купить весь Рим. Посреди огромных народных волнений федеральная ассамблея провела решение, в котором Антиоха призывали освободить Грецию и решить спор между конфедерацией и Римом. Сам Фламинин при этом не присутствовал, и, когда он просил Демокрита, который теперь был стратегом, предоставить ему копию этого решения, горячий грек попросил подождать его ответа до тех пор, покуда этолийцы не раскинут свои шатры на берегах Тибра[1206].

Разрыв между этолийцами и Римом, таким образом, был полным. Теперь этолийцам было нужно как можно скорее занять главные стратегические пункты к приходу Великого Царя. Тоаса просили занять Халкиду с помощью антиримской партии в городе и богатейшего купца из Киуса, Геродота, у которого там были большие связи. Еще один этолиец, Диокл, был послан с таким же поручением в Деметриаду. В третью очередь надо было захватить Спарту, где Набиса теперь теснили победоносные ахейцы. Из всех этих посланников повезло только Диоклу. Этолийский гарнизон занял Деметриаду, и друзей римлян казнили. В Халкиде попытку Фоанта отбила римская партия с помощью Эретрии и Кариста. В Спарте этолийская делегация после предательского убийства Набиса была порублена в куски разгневанными лакедемонянами. Деметриада тем не менее прочно была в руках этолийцев, и антиримские магистраты отказались принять Виллия, когда Фламинин отправил его, чтобы вернуть город с помощью серьезных уговоров (если это будет возможно). Главные врата Греции, которые римляне освободили два года назад, теперь были открыты для Антиоха. Фоант поспешил в Азию, чтобы рассказать царю о новостях[1207].

Пока его агенты работали против римлян в Греции, Антиох тоже не сидел на месте. Теперь, когда все попытки сгладить разногласия между ним и Римом дипломатическим путем были оставлены, Антиох с началом военного сезона 192 г. возобновил свои усилия подчинить силой оружия (в качестве предварительной меры до вторжения в Грецию) независимые города Азии[1208]. Однако Смирна и Лампсак, к которым, как мы видим, добавлено имя Александрии Троады, все еще оставались непокоренными, когда прибыл Фоант с новостями о том, что Деметриада захвачена. Он застал Антиоха все еще в сомнениях. Царь не только не хотел отправляться в Грецию, пока покорение городов не обеспечит ему прочный тыл; он еще и не знал, что делать с Ганнибалом. Флот из открытых судов, с помощью которого изгнанник собирался осуществить отвлекающий маневр в Африке, наконец, после по-восточному долгих проволочек, был готов. Но на тот момент Антиох уже не очень хотел доверять великому карфагенянину независимую миссию. Ганнибал в какой-то степени сумел его убедить в своей искренности после того, как внимание Виллия в начале того года посеяло сомнения[1209]. Однако его великие дарования все еще внушали властному и завистливому царю сомнения – может ли Ганнибал ему служить. Именно в этот момент вмешался Фоант: он победил нерешительность двора своей решительностью, уверенностью и беспардонной лживостью. Он нарисовал перед Антиохом весьма красочную картину ситуации в Греции, которая была столь же фальшивой, как и те сведения, которые он дал своим колебавшимся согражданам по поводу прибытия Великого Царя. Его советы в то же время определялись особыми целями, достижению которых должен был, по мнению военной партии в Этолии, способствовать конфликт между двумя великими державами Востока и Запада: именно поэтому он хотел, чтобы силы царя сосредоточились на Греции. Таким образом, Фоант оказался в оппозиции к Ганнибалу, чей взгляд на войну был более широким и который считал атаку на Грецию лишь деталью в общей схеме наступления, решающим ударом в которой должно было стать вторжение в Италию. Фоант имел гораздо более широкий доступ к царю, нежели Ганнибал, и под его влиянием хорошо продуманный план действий в Западном Средиземноморье был отменен, а Ганнибалу пришлось довольствоваться беззубой ролью советника, которого никто не слушает[1210].

Вторжение в Грецию – вот что теперь занимало все мысли Антиоха. Нельзя было упустить благоприятной возможности, которую давал захват Деметриады. Великий план, о котором так долго говорили придворные, теперь подошел к осуществлению. В качестве торжественного начала предприятия Антиох совершил краткую поездку в Илион и принес жертву древней Афине – как сделали Ксеркс перед вторжением в Европу и Александр, когда вторгся в Азию. Когда царь вернулся в Эфес, хотя с начала года прошло уже много времени, силы, предназначенные для вторжения в Грецию, отправились в море – 40 палубных кораблей, 60 открытых и 200 транспортных[1211].

Пройдя мимо Имброса и Скиата, армада добралась до греческого материка у Птелеи, на левой стороне от входа в Пагасский залив. Здесь царя приняли Эврилох и другие члены партии, которая господствовала теперь в Магнесии; на следующий день его проводили в Деметриаду[1212].

Наконец-то Антиох оказался на греческой земле! Однако характерной чертой этого предприятия оказалось, что, несмотря на то что рука его столько лет оставалась занесенной для удара, сам удар в конце концов оказался поспешным и слабым. Для похода не было адекватной военной силы: вместо тех мириад, которые ждали греки, правитель Азии привез с собой лишь 10 000 пехотинцев, 500 коней и 6 слонов – «сил этих не хватило бы даже для завоевания одной беззащитной Греции, тем менее достало бы их для войны с римлянами»[1213]. Царь переправился в неудачное время, когда уже начинались зимние ветра; и, хотя ему повезло и его флот лишь немного потрепала буря, небольшая селевкидская армия была отрезана от подкреплений вплоть до следующей весны. В таком положении Антиох полностью зависел от энергии этолийцев, как он и ранее полагался на уверения Фоанта, когда принял решение отправиться в поход.

При известии, что Великий Царь высадился со своей армией, по Греции прокатилась волна энтузиазма, отчасти смешанная с разочарованием по поводу малочисленности его войска. Политическая ситуация, которую создало его присутствие, была в какой-то степени двусмысленной. Царь все еще утверждал, что не питает никаких враждебных намерений по отношению к Риму. Он явился не затем, чтобы завоевывать римские земли, но чтобы достичь именно того, что объявили своей целью сами римляне, – освободить Элладу от господства чужеземцев. Если римляне были искренни, признавая независимость Греции, то почему они должны были возражать против присутствия на этих берегах дружелюбно настроенного царя? Если греки действительно были свободны, то почему им нельзя было дружить одновременно с Римом и Антиохом? Нельзя отрицать, что цветистый язык филэллинской партии в Риме до некоторой степени поддерживал подобную точку зрения[1214].

Однако теперь никакие фразы с обеих сторон не могли скрыть ни от кого реальный факт: то, что каждая держава имела в виду под свободой Греции, было преобладание в каждом государстве партии, служившей ей самой, – то есть ее, державы, собственная гегемония.

Сразу после прибытия Антиоха в Деметриаду состоялась встреча ассамблеи этолийской федерации в Ламии (в последнее столетие она находилась под властью этолийцев)[1215], подтвердившая прежнее приглашение, адресованное Антиоху. Царь явился туда лично. Его приветствовали бурей аплодисментов. При данных обстоятельствах неудивительно, что в какой-то степени Антиоху пришлось извиняться, однако он обещал, что весной Греция действительно увидит те колоссальные армии и флот, о которых она столько слышала. Между тем он хотел бы поблагодарить этолийцев за предоставление провианта войскам, которые его сопровождали.

Римская партия среди этолийцев, сознавая тщетность своих усилий, выступала за невозможный компромисс: вместо объявления войны Риму Антиох должен лишь предоставить свои услуги в качестве арбитра[1216]. Случилось так, что председатель ассамблеи в том году принадлежал именно к этой партии, но даже его влияние было заглушено настроениями народа. Антиох был избран главнокомандующим конфедерацией, и совет тридцати мужей, избранный из внутреннего совета – апоклетов, был назначен, чтобы помогать царю своими советами[1217].

Глава 20

Война в Греции

Великий Царь прибыл в Грецию. Он и его этолийские друзья столкнулись с двойной проблемой: как стать хозяевами этой страны и как отбить последующую атаку Рима. Они должны были немедленно переходить к завершению первой части своей задачи, если хотели оставить себе хоть какой-то шанс преуспеть во второй. Греция лежала перед ними, заброшенная, после изгнания македонцев и ухода римлян оставленная на произвол своих собственных капризов и собственных оборонительных сил. Внезапный маневр Антиоха – его вторжение в Грецию в такое позднее время года – наряду с множеством недостатков имел одно преимущество. Он застал Рим врасплох. У Рима совершенно не было войск к востоку от Адриатики, за исключением подразделений Бебия в Аполлонии – два легиона со вспомогательными войсками, которые до весны не могли бы пересечь горы Эпира; еще 3000 римлян и италийская пехота были на кораблях претора Атилия. Тит Фламинин и его собратья-децемвиры для того, чтобы остановить продвижение Антиоха, вынуждены были почти полностью полагаться на набор войск в самих греческих государствах – тех, что были дружественны Риму. Однако на них они могли рассчитывать только постольку, поскольку сами государства не отклонились от избранного курса, а, как мы уже видели, во всех или в большинстве из них была партия, благорасположенная к Антиоху. Ряд вполне вероятных перемен в правительствах (если можно использовать такое современное выражение) мог бы ipso facto сделать Антиоха хозяином Греции. Единственным отрядом, который не был набран в самой Греции и который был в распоряжении римлян, помимо 3000 воинов Атилия, были войска Пергама, которые в удачный момент прислал царь Эвмен. Его войско появилось в Эврипе как раз после того, как потерпела неудачу попытка этолийцев захватить Халкиду, и по дороге в Афины Эвмен оставил в Халкиде по просьбе Фламинина гарнизон из 500 человек[1218]. Лишь за два года до этого великий освободитель увел римский гарнизон с этой ключевой позиции, проявив подлинное бескорыстие и великодушие.

Антиох и этолийцы немедленно пустили в ход все, что у них было из материального обеспечения и дипломатической ловкости, чтобы перетянуть на свою сторону города и государства Греции. Римские послы, с другой стороны, пустили в ход моральное давление, чтобы заставить государства хранить им верность. Поэтому везде одновременно началось острое противостояние – состязание в силе между двумя партиями[1219]. Беотийская лига вскоре начала колебаться[1220]. Даже в любимых римлянами Афинах появились признаки беспорядков, и Фламинина призвала туда римская партия, чтобы он отправил в изгнание народного предводителя Аполлодора, в то время как ахейский гарнизон в 500 воинов разместился в Пирее[1221].

В Эгии, перед ахейской ассамблеей, послы Антиоха и Фламинина встретились лицом к лицу. На впечатляющее перечисление народов, которые его господин может вывести на поле сражения, – курды, парфяне, мидийцы и эламиты – римлянин ответил доморощенной притчей. Это напоминает, сказал он, об одном знакомом, который поставил перед гостями, казалось бы, все виды мяса и дичи, и в конце концов оказалось, что все это лишь обычная свинина, только приготовленная по-разному. Все эти величественные имена обозначают лишь одну и ту же жалкую породу сирийцев! – утверждение, демонстрирующее некоторую свободу и даже небрежность в обращении с этнологией. От ахейцев Антиох не считал разумным просить больше, нежели просто соблюдение нейтралитета; но здесь влияние римлян было настолько сильно, что даже и это предложение было отвергнуто, и ахейское ополчение было предоставлено в распоряжение Фламинина[1222].

Халкида, конечно, имела самое важное значение для Антиоха. Первую свою попытку захватить ее он осуществил лично, как первый шаг в плане кампании, который он обговорил с этолийцами. Однако правившая римская партия, которой руководил магистрат Миктион[1223], сопротивлялась его предприятию, ободренная, несомненно, наличием в стенах города пергамского гарнизона. За этим не могло не последовать демонстрации силы – с одной стороны, чтобы захватить важный город, с другой – удержать его[1224].

Антиох после этой неудачи вернулся в Деметриаду, чтобы собрать войска, и вскоре отряд авангарда из 3000 человек под командованием Мениппа отправился в путь при поддержке селевкидского флота код командованием Поликсенида. Этот человек, командующий царским флотом, был тем же самым изгнанником с Родоса, о котором семнадцать лет назад сообщалось как о командующем критским отрядом в Парфии. Сам Антиох последовал за ним с основной силой – 6000 его собственных войск и поспешно набранный отряд этолийцев, которых он захватил в Ламии. Враги, со своей стороны, поторопились прислать подкрепления. Эвмен послал дополнительные силы к пергамскому гарнизону под командованием Ксеноклида, одного из вождей римской партии в Халкиде; ахейцы, следуя предложению Фламинина, прислали отряд из 500 человек, и третий отряд из 500 римлян (набранный, несомненно, с кораблей Атилия) последовал за ними после некоторого промежутка. Все эти войска спешили к Эвбейскому проливу. Ахейцы и люди Эвмена прибыли первыми и бросились в город. Затем пришел Менипп и, заняв Гермей, гавань близ Салганея, отрезал римским войскам проход. Последние, узнав об этом, перебрались в Делий в двенадцати милях по берегу, чтобы перейти там. Война, несмотря на все дипломатические споры и передвижение войск, еще не была объявлена, но Менипп теперь мог сохранить видимость мира, только позволив римским войскам пройти дальше. Имея такую альтернативу, он внезапно напал на них прямо в святилище Аполлона, убил большинство и взял пятьдесят пленных; спаслись лишь несколько. В конфликте была пролита первая кровь. На тот момент этот внезапный удар был блестящим успехом. Когда царь пришел в Авлиду, римская партия в Халкиде была запугана и город открыл ворота. Микитион, Ксеноклид и их сторонники бежали. Ахейские и пергамские войска, как и выжившие римляне, окопались в маленьких городах на материке с противоположной стороны пролива, но вынуждены были уйти оттуда, когда царь обещал позволить им уйти с миром. За падением Халкиды немедленно последовало подчинение всей Эвбеи[1225].

Римские посланники теперь не могли предотвратить движение в пользу Антиоха по всей Греции – оно распространялось, как пожар. Элида, по традиции связанная с Этолией и враждебная ахейцам, уведомила царя о своей преданности. Эпироты сочли разумным подстраховаться с обеих сторон, предложив союз, но на условии, чтобы Антиох прибыл в их страну[1226]. Беотия, наконец, также перешла на его сторону, и царя приняли в Фивах при ликовании народа[1227]. Лига воздвигла его статую в храме Паллады Итонии в Коронее[1228].

Более полезным союзником, чем любой из греческих городов, для Антиоха оказался Аминандр, царь афаманцев, одного из полу-варварских народов, родственных эллинам, который обитал в горных районах на границах Этолии и Фессалии. Аминандр теперь в большой степени находился под влиянием некоего авантюриста, который играл довольно большую роль в событиях того времени, – Филиппа из Мегалополя. Этот Филипп происходил из македонской семьи, поселившейся в Аркадии, и притязал на то, что происходит ни много ни мало от самого Александра[1229]. Его сестра, которая носила царское имя Апама, вышла за Аминандра, и Филипп сопровождал ее к афаманскому двору: это было удобное место, откуда он мог предъявлять свои претензии на македонский трон. Даже если в целом его не принимали всерьез, Антиох и этолийцы решили, что будет полезно, чтобы обеспечить сотрудничество Аминандра, поощрить амбиции Филиппа. Если они еще могли хоть как-то надеяться на помощь настоящего македонского царя Филиппа, то это вряд ли был способ добиться его дружбы[1230].

Все эти успехи очень приободрили Антиоха. Его ум был слишком непостоянен, чтобы осознавать, насколько они непрочны. Он захватил свою цель в отсутствие соперника; реальная схватка должна была начаться только тогда, когда Рим обратится против него, чтобы вернуть то, что он потерял. Лояльность элийцев и беотийцев в тот момент, когда гегемония принадлежала Селевкидам, мало что значила. Их помощь была незначительной, даже если в ней можно было быть уверенным, а обеспечена она должна была быть только на то время, пока она окупалась. Добиться осуществления первой задачи – оккупировать Грецию (и даже этого Антиох пока что добился весьма условно) – было совершенно бессмысленно, если только не завершить вторую часть – отразить атаку Рима. Любой хоть сколько-нибудь разумный командующий на месте Антиоха подчинил бы все свои соображения тому, чтобы отразить римскую атаку, которая должна была начаться следующей весной.

Естественными преградами, отделявшими Грецию от Рима, были, во-первых, море, а во-вторых – горы Эпира, вместе с владениями Филиппа. Вместо того чтобы приложить все свои усилия к господству над ними, Антиох собрал совет своих союзников в Деметриаде, чтобы составить планы оккупации Фессалии. Ганнибал – поскольку влияние Фоанта при дворе Антиоха все росло – отступил на задний план. Однако в данном случае (как говорит наш историк) царь все-таки поинтересовался его мнением. Тогда среди пышной болтовни придворных послышался голос разума. Ганнибал попытался открыть царю глаза: ему ведь придется иметь дело с Римом. План, который он предложил, включал установление морской базы на Коркире, чтобы господствовать над морем с запада; занятие силами самого царя долины реки Аой, чтобы не дать римлянам бросить свои войска через горы Эпира из Аполлонии, и прежде всего – союз с Филиппом, без которого римляне смогут перевести свои войска из Аполлонии в Грецию через Западную Македонию. Союз с Филиппом на многое потянул бы на весах политической ситуации, и, если его нельзя было добиться, Филиппа следовало бы, по меньшей мере, обезвредить: пусть царский сын Селевк отправится в отвлекающую операцию на границе Фракии. Помимо этого, поскольку Антиох (вопреки совету Ганнибала) выбрал в качестве поля боя с римлянами такую страну, как Греция, которая мало что могла предоставить как в плане провизии, так и в плане войск, царь должен закрыть эти пробелы, привезя много людей, материалов и провизии из Азии, и при этом использовать весь имевшийся у него флот, чтобы армия в Греции не теряла связи с источниками провианта. Единственной частью этой схемы, которую селевкидский совет все-таки счел нужным осуществить, было отправить Поликсенида, чтобы тот привез подкрепления из Азии[1231].

Можно задаться вопросом, действительно ли союз с Филиппом, который советовал Ганнибал, был осуществимой политикой. Ганнибал смотрел на ситуацию только с точки зрения конфликта с Римом, и со своей точки зрения – стратегической – он был, конечно, абсолютно прав. Однако политические трудности такого курса были, видимо, непреодолимы – если Антиох вообще хотел сохранить свою гегемонию в Греции. Дом Антигона никогда не мог бы сделать ничего, чтобы помочь в этом дому Селевка. Кажется, потом Филипп уверял, что Антиох однажды предлагал ему в качестве платы за этот союз 3000 талантов, 50 палубных кораблей и все греческие государства, над которыми он ранее господствовал[1232]. Если это было правдой, то, конечно, не бескорыстная дружба с Римом заставила Филиппа отказаться от предложения[1233]. Но если Антиох и не мог заключить союз, то сделать так, чтобы Филипп остался просто пассивным наблюдателем, было вполне возможно, если бы царь действовал аккуратно. Трудность в этом деле, несомненно, представлял Филипп из Мегалополя. Поддерживать его, видимо, казалось необходимым, чтобы сохранить союз с афаманцами, но поддержать его было нельзя, не нанеся серьезного оскорбления царю Филиппу. Могло быть так, что Антиох считал, что он должен выбирать между активным содействием афаманцев и нейтралитетом Македонии, и предпочел пожертвовать последним. В любом случае осторожность диктовала, чтобы если уж поддерживать притязания Филиппа из Мегалополя, то его следовало бы, насколько возможно, убедить в том, чтобы он не размахивал ими, заставляя царя Филиппа проявить активную враждебность. Этого у Антиоха не получилось. Претенденту позволили с пышными церемониями перезахоронить кости македонских воинов, которые царь Филипп вынужден был оставить белеть на поле при Киноскефалах. Это была ужасная ошибка. Антиох не провел еще нескольких месяцев на греческой земле, как македонский царь предложил свою преданность – телом и душой – римскому претору Марку Бебию в Аполлонии[1234].

Когда справили похороны павших македонцев, армия Антиоха уже стояла лагерем у фессалийского города Феры. Фессалия, окруженная со всех сторон горами, снова разделена рядом холмов, которые проходят через юг и север на восточную и западную долины. Именно в восточной долине располагаются три великих города Фессалии – Ларисса, Кранон и Феры. Римляне, отбив эту страну из-под власти Македонии, создали из фессалийцев особую конфедерацию, сделав столицей федерального правительства Лариссу.

Антиох, двигаясь из Деметриады и перебравшись за гряду холмов, которая окружала Фессалию, через перевал, который теперь именуется Пилав-тепе, немедленно напал на Феры. В целом расстояние между Деметриадой и этим городом составляло не больше двенадцати миль. Как только к нему присоединились этолийцы и афаманцы, началась работа по покорению фессалийских городов. Дружественное Риму правительство, которое римляне поставили в Лариссе, тщетно посылало подкрепления. Сначала Феры призвали поддержать дело Антиоха, и, когда власти отказались, их заставили это сделать силой. Вслед за этим немедленно последовала сдача Скотусы, расположенной за крутыми холмами, которые здесь разделяют две равнины. Затем пал Кранон – все это произошло в течение десяти дней после появления царя в Фессалии. В Краноне Антиох оказался всего в десяти милях от Лариссы[1235]. Но перед тем как подойти к столице лиги, союзники повернули назад, чтобы покорить западную равнину, и приняли подчинение Киерия и Метрополя (близ нынешней Кардицы). Возможно, мы можем заметить нетерпение этолийцев и афаманцев – им хотелось как можно скорее завладеть областью, соседней с их собственными горами. Северные части долины в любом случае после завоевания были переданы именно афаманцам: Эгиний (современная Калабака, господствующая над перевалом через горы на северо-запад, где Пеней прорывается на фессалийские равнины); Гомфы, которые стоят над другим перевалом, дальше на юг; Трикка (современная Триккала, главный город Западной Фессалии) на выступе северной горной гряды над Пенеем – все эти и другие менее важные города в следующем году оказались в руках афаманцев. Когда Антиох засел перед Лариссой, остальная Фессалия уже была завоевана. Было и несколько исключений – Фарсал на юге, Атрак, крепость, которая господствовала над дорогой вдоль Пенея из Лариссы на западную равнину, и Гиртон. Однако Фарсал еще до конца зимы добровольно перешел на сторону царя, и, пока Антиох выставлял свою фалангу и слонов перед Лариссой, афаманцы и Менипп с войсками этолийцев действовали отдельно в Перребии и в холмах на северо-западном краю Фессалии. Пеллиней, примерно в десяти милях над Атраком у притока Пенея, принял мощный афаманский гарнизон.

Антиох, перед тем как угрожать Лариссе силой, испробовал все средства примирения. Он поговорил с городскими послами и отпустил целым и невредимым контингент лариссийцев, который был захвачен в Скотусе. Но ни убеждения, ни запугивания не помогли: в это время года было уже слишком поздно начинать осаду. Но Антиох уже начинал чувствовать результаты испорченных отношений с Филиппом. Сердечное согласие между Филиппом и римлянами открывало путь из Аполлонии в Грецию через Македонию. В стране дассаретов над Аполлонией Филипп имел личную беседу с Бебием, и, пока Антиох с легкостью завоевывал себе лавры в Фессалии, римский отряд под командованием Аппия Клавдия пробирался через македонские горы, так что однажды ночью армия под стенами Лариссы заметила огни лагерных костров к северу, близ Гонна. Аппий расположил свой небольшой отряд так, что он выглядел, как крупная армия. Антиох все еще не хотел – несмотря на злополучный инцидент в Делии – вступать в открытую вражду с Римом. Он немедленно отказался от осады и вернулся в Деметриаду, заявив, что-де прекращает кампанию из-за наступления зимы. Гарнизоны – селевкидские или афаманские – остались в завоеванных городах. Ларисса была спасена и осталась в руках римлян. Благодаря Филиппу они сохранили северные врата в Грецию[1236].

В первые зимние месяцы 191 г. до н. э., как только новые консулы – Публий Сципион и Маний Атилий Глабрион – вступили в должность, Римская республика со всеми религиозными и формальными церемониями объявила войну царю Антиоху[1237]. Со своей стороны царь использовал зимнее время, чтобы заключить новый брак. Его охватила страсть к дочери гражданина Халкиды Клеоптолема, и он настоял на том, чтобы сделать ее своей царицей, назвав девушку Эвбеей – словно бы она была богиней-покровительницей острова. Пышность и разгул, с которыми было принято при азиатских дворах праздновать свадьбы, были чужды грекам, и это зрелище, наряду с неравенством и в возрасте, и в социальном положении между царем и его супругой (принимая к тому же во внимание всю ситуацию на тот момент), вызвали повсеместный скандал[1238]. Дисциплина ослабла, и таверны в городах Эвбеи переполнились воинами царя[1239]. Однако, как только время года позволило, Антиох выступил в поход. Силы союзников встретились в Херонее. Решили, что первым шагом войны будет завоевание Акарнании. Нельзя предполагать, что за этим шагом стоял хоть какой-то разумный стратегический план. Акарнания прилегала к стране этолийцев. Веками она ускользала из-под их власти, и это была единственная страна на севере Греции, которая не подчинилась Антиоху и его союзникам. В этом, видимо, и было все дело: а между тем на севере Греция лежала открытой, и царь не пытался подчинить Лариссу или закрыть ворота, через которые могли пройти римские легионы.

Антиох начал эту кампанию, как он сделал уже в предыдущем году, принеся жертву в историческом храме. Теперь у него был доступ к центральному храму греческого народа – самим Дельфам, и здесь он попытался завоевать благосклонность бога-покровителя своего дома и продемонстрировать миру, что он – благословенный богами защитник эллинизма. В конечном счете поход в Акарнанию почти ничего не дал. Действительно, Антиох занял Медеон, но произошло это только из-за предательства акарнанского аристократа Мнесилоха и Клита, стратега акарнанской конфедерации. Остров Левка, где располагалось федеральное правительство, был запуган флотом Атилия, часть которого наблюдала за событиями из соседней Кефаллении. Несколько других небольших городов рядом с Медеоном также были заняты, но Антиоху все никак не удавалось покорить Тиррей, когда пришли новости, которые грубо нарушили царские мечты о завоеваниях[1240].

Объявив войну, римляне предприняли энергичные меры. В отличие от Антиоха они не оставили жизненно важную проблему провианта и припасов на произвол судьбы. Претору прошлого года в Сицилии приказали остаться на острове вместе с его преемником: он был ответствен за отправку зерна из этой великой житницы армии в Греции[1241]. В Карфаген была послана комиссия для наблюдения за отправкой африканского зерна в том же направлении[1242]. Между тем другие государства Средиземноморья предложили свои услуги – Карфаген, Масинисса и даже собственный зять Антиоха, Птолемей Эпифан[1243]. Самыми важными были сведения о том, что в распоряжении римлян был сам царь Македонии. Антиох не нашел независимой поддержки вне Азии и Греции: это показывает, как на самом деле оценивались его шансы после всей шумихи с его кампанией в Северной Греции. Рим же не мог допустить даже такого признания в слабости, каким могла бы показаться принятая римлянами помощь извне. Рим решил не принимать ничего от африканских держав, кроме зерна из Карфагена и Нумидии, и лишь за справедливую цену. Филиппа попросили только поддержать римского командующего[1244].

3 мая 191 г. до н. э. консул Маний Ацилий вышел из города в воинских доспехах. Армия из 20 000 пехотинцев, римских и италийских, и 2000 всадников собралась в Брундисии к 15-му числу того же месяца[1245]. Однако Бебий и два его легиона пошли в наступление до прибытия на театр военных действий армии консула. Бебий в прошлом году остался доволен – и вполне справедливо – снятием осады с Лариссы; как только пришла весна, он воспользовался тем, что этот город еще оставался под контролем римлян. Вместе с царем Филиппом и македонской армией пропретор спустился в Фессалию. Слух о его приближении, который принес Октавий, один из подчиненных Фламиния, в Левку, заставил Антиоха отказаться от завоевания Акарнании и в тревоге вернуться в Халкиду.

Войдя в Фессалию, Бебий и македоняне в первую очередь отправились на запад. Несомненно, их целью было освободить перевалы, которые были так важны для римских коммуникаций. Города Перребии, которые Менипп захватил в прошлом году, были быстро отбиты, и афаманские гарнизоны изгнаны из тех мест, которые они удерживали. Пеллиней, в котором был весь цвет афаманских воинов под командованием Филиппа из Мегалополя, оказал более упорное сопротивление. Бебий засел перед ним, а царь Филипп – перед соседним Лимнеем[1246], где консул Ацилий появился в македонском лагере. Его легионы все еще должны были войти в Грецию через Македонию и Лариссу; консул поспешно наступал с конными войсками либо по той же самой дороге, либо более прямым путем – через холмы. Лимней, с его гарнизоном из селевкидских и афаманских войск, немедленно сдался; вскоре то же самое случилось и с Пеллинеем[1247]. Затем римские и македонские войска разделились: Филипп перенес войну в саму Афаманию и аннексировал эту страну; Аминандр бежал за границу. Консул перебрался в Лариссу, чтобы сконцентрировать там римские войска, и после того, как его люди отдохнули, начал поход на юг.

Хрупкое здание селевкидской власти в Фессалии немедленно рухнуло. Антиоху все еще продолжало не хватать войск, и он не мог предложить своим гарнизонам никакой надежды на спасение. Еще до того, как Ацилий добрался до Лариссы, Киерий и Метрополь сообщили ему, что возвращаются в союз: Кранон, Скотуса, Феры и Фарсал предоставили свои гарнизоны, когда консул приблизился к ним. Эти гарнизоны, которые, конечно, состояли в основном из наемников, были – числом до тысячи человек – вполне готовы обменять служение Антиоху на службу Филиппу.

Не отклоняясь в сторону для атаки на Деметриаду, римский командующий ударил прямо по склонам Отриса, который отделяет Фессалию от долины Сперхея. Именно в этой долине была расположена Ламия, столица этолийской лиги; через нее пролегал путь в Центральную Грецию. Горы Отриса были еще одним барьером между Антиохом и римлянами, который можно было оборонять. Однако римские легионы не встретили на своем пути селевкидского войска. Дорога через Отрис, примерно в шести милях от Фарсала, проходила близко от укрепления Проерны. Проерна сдалась Ацилию. Еще в шести милях дальше, где дорога начинает подниматься на гору, стоял укрепленный город Тавмаки[1248]. Его жители пытались мешать римскому наступлению с помощью партизанской тактики, но были сурово наказаны. На следующий день римляне спустились по южному склону Триса. Они начали опустошать поля Ипаты в долине Сперхея примерно в двенадцати милях от Ламии[1249].

Отнюдь не трусость мешала царю из рода Селевкидов противостоять врагу; это была безнадежная неряшливость в военной организации. Антиох не оставил войск на Отрисе, потому что лишних войск у него просто не было. Огромные армии из Азии, от которых зависело все, так и не прибыли. Как только римляне вошли в Фессалию, он мог считать эту страну потерянной: царь убрал свою базу из Деметриады, отправившись на безопасное расстояние, в Халкиду. Он действительно в какой-то момент надеялся задержать римлян в Отрисе: небольшие подкрепления, которые наконец пробрались через Эгейское море, дополнили армию, находившуюся в его распоряжении, до первоначальной численности (10 000 пехотинцев и 500 конников) – несмотря на потерю гарнизонов в Фессалии[1250]. Он призвал этолийцев собраться в Ламии; набранные там войска, вместе с его собственными, составили бы – если Фоант говорил правду – вполне приличную армию. Но в Ламии Антиоха ждало разочарование. Некоторые этолийские аристократы представили свои незначительные отряды: это было все, уверяли они царя, что им удалось собрать ценой величайших усилий. Сейчас молодые люди-де уже не те – нескладно оправдывались они. Антиох теперь понял истинный характер напыщенного греческого патриотизма, на который он так рассчитывал. В конце концов царь оставил Фессалию, Отрис и долину Сперхея: его единственной надеждой было остановить римлян у следующего барьера – горной цепи Оэта, которая сужает вход в Центральную Грецию до дороги между горой и морем у Фермопил. Если бы только он смог задержать римлян у этого исторического прохода, пока не придут долгожданные подкрепления![1251]

Антиох занял позицию на внутренней (восточной) стороне прохода и постарался дополнить его естественную недоступность баррикадами, рвом и стеной. Время как будто отомстило за персов: по иронии судьбы, эллинский Ксеркс занял пост Леонида, собираясь якобы сражаться за свободу греков. Этолийские отряды числом до четырех тысяч человек к этому моменту уже присоединились к нему. Антиох сказал им уйти, чтобы помешать продвижению римлян, защищая территории Гипаты от их опустошений и заняв Гераклию. Этот город был удобно расположен, господствуя над дорогами, которые вели через хребет Оэты. Однако, когда армия консула начала быстро продвигаться вперед и заняла позицию на западной стороне перевала, Антиох начал волноваться. История и ободряла его, и предупреждала. До сих пор было невозможно пробраться через перевал, если его удерживали решительные руки, но снова и снова позиции защиты обходили по горным тропам. Антиох послал этолийским войскам в Гераклее распоряжение занять вершины. Только половина из них повиновалась этому приказу своего главнокомандующего[1252].

Когда основная часть римских войск атаковала перевал, они не смогли поколебать позиции селевкидского войска. Антиох поставил свою фалангу с ее огромными македонскими копьями на дороге, будучи защищен справа, где берег превращался в своего рода болото, слонами, в то время как на вершинах слева стояли ряды лучников, пращников и копейщиков, которые осыпали римскую колонну дождем снарядов, нанося раны с незащищенной стороны. Даже когда упорство и ярость атаки заставили фалангу уступить, римлян остановили фортификации, за которые селевкидская армия ушла, чтобы возобновить сражение, имея неоспоримое преимущество. История снова разыграла древнюю драму при Фермопилах. Внимание селевкидских войск отвлек отряд людей, который шел далеко по высотам над их головами. Должно быть, это было подкрепление этолийцев. Когда они спустились ниже и их штандарты и вооружение стали отчетливо видны, все поняли, что это римляне[1253]. Консул отрядил часть своей пехоты под командованием консуляров Луция Флакка и Марка Катона форсировать горные перевалы. Флакк безуспешно попытался напасть на два этолийских поста, а третий Катону удалось застать врасплох спящим и одержать победу. Именно его войска защитники Фермопил увидели наступающими на них с тыла. Оставалось только бежать. Через мгновение проход, только что щетинившийся сарисами, был забит бегущей толпой – люди, кони, слоны неслись, не разбирая дороги. Сам царь, раненный в рот, не отпускал удил коня, пока не добрался до Элатеи. Римляне преследовали его, рубя беспорядочную массу людей, которая закрывала им путь, до самого Скарфея, и продолжали бы преследование, если бы перед ними не оказался царский лагерь, который можно было ограбить. Но передышка оказалась недолгой. На следующее утро, еще до зари, римская кавалерия опять стала разведывать дороги, убивая налево и направо растерянных беглецов. Сам царь едва не попал в плен. Когда преследователи добрались до Элатеи, оказалось, что он бежал с 500 людьми – все, что осталось от его десятитысячного войска, – в Халкиду[1254].

Греческая экспедиция Антиоха провалилась бы, даже если бы этолийцы на Каллидроме не заснули на своих постах. Никакие тактические умения на поле битвы не смогли бы восполнить недостаток коммуникации с Азией: эту неуверенность можно было исправить только с помощью более систематической организации транспорта и конвоев, чем та, которую по самой своей природе мог предоставить восточный двор. Примерно на момент битвы при Фермопилах большой флот транспортных кораблей был захвачен римским командующим Атилием близ Андроса, и зерно, предназначенное завоевателям, было с триумфом доставлено в Пирей и роздано афинянам[1255].

Антиох недолго оставался в Халкиде. Он поспешил сделать так, чтобы между ним и римлянами раскинулось Эгейское море, и вместе со своей царицей Эвбеей благополучно добрался до Эфеса. Возвращение царя, конечно, не обязательно означало конец самого конфликта. Селевкидская армия в Греции действительно была уничтожена, но этолийцы все еще были вооружены, и их послам, которые последовали за ним в Эфес, Антиох раздал деньги и показал свои арсеналы, где энергично готовились к широкомасштабной войне. Все еще были селевкидские гарнизоны, размещенные в разных городах – например, в Элиде и Деметриаде[1256]. Царский отряд из десяти кораблей стоял в гавани Деметриады; он зашел в Троний, пока проходило сражение на перевале, и, когда Александр-акарнанец, смертельно раненный, поднялся на борт корабля, принеся с собой новости о катастрофе, корабли отплыли к Деметриаде, чтобы найти там царя[1257].

Однако, какие бы планы ни были у Антиоха для продолжения борьбы в Греции, которую он мог бы поддержать, они остались бы бесплодными, пока он не смог бы бросить в бой свежую армию. Все греческие города, которые присоединились к нему – Беотия, Эвбея, Элида, – поспешно помирились с римлянами. Его гарнизоны в Халкиде и Элиде, конечно, пришлось увести. Деметриада распахнула свои ворота перед Филиппом, а предводитель антиримской партии покончил с собой. По условиям капитуляции, стоявшие там селевкидские войска вернулись в сопровождении македонцев в Лисимахию и кораблям в гавани позволили уйти невредимыми[1258]. Этолийцы, предоставленные сами себе, быстро сдались перед совместной атакой римлян и Филиппа. Осада Навпакта загнала их в угол, и благодаря любезности Фламиния они добились перемирия, в ходе которого смогли договориться о мире с Римом.

Так закончилась последняя попытка дома Селевка захватить македонское наследие в Греции. В ходе тридцатилетних боев Антиох III после того, что уже казалось развалом, один за одним присоединял (по крайней мере с виду) отпавшие части к телу империи. Он аннексировал давно желанную Келесирию. В конце предыдущего года он, вдобавок к своей короне Великого Царя, в значительной мере сделал реальным титул главнокомандующего греческими государствами, каким некогда был Александр. При его вступлении на трон империя Селевкидов находилась в нижней точке упадка; в предыдущем году она достигла зенита. Однако Антиох, кажется, родился слишком поздно, когда на сцене уже появился новый соперник. В момент его кажущегося триумфа дому Селевка был нанесен страшный удар. Действительно, на тот момент отступление царя с виду привело дела к тому положению, в каком они были до его последнего предприятия, однако теперь он столкнулся с противником – победоносным и упорным, и ему пришлось отказаться от своих долго лелеемых намерений.

Глава 21

Война в Азии

Антиох, как сообщают наши авторы, сначала не понял всей важности того, что произошло. Он ударил по Греции; он потерпел неудачу, вот и все; status quo, который желали сохранить римляне, был восстановлен. Конечно, это было неприятно, но следовало подождать другого случая. Пишут, что Ганнибал, которого снова стали слушать с почтением, объяснил Антиоху, как на самом деле обстоят дела. Фоант и этолийские послы также, вместо того чтобы, как раньше, отмахиваться от Ганнибала, сказали примерно то же самое. Антиох считал, что ему пришлось отступить в Малую Азию лишь как на площадку, с которой он может снова атаковать Грецию. Однако римляне не были народом, которого можно было напугать такой угрозой: Антиоху следовало ожидать, что ему нанесут удар ближе к дому. В прошлом году его задачей было обеспечить оборону Греции: теперь он должен был уже постараться защитить Азию[1259].

Следует признать, что защитная позиция Антиоха, несмотря на всю катастрофу в Европе, была сильной. Обстоятельств, вызывавших его поражение в Греции, – трудность с подкреплениями и поставками – не было на восточной стороне Эгейского моря. Если римляне побили его, то это произошло тогда, когда на их стороне было численное преимущество. Предпринимая войну в Азии, уже римляне должны были столкнуться с трудностями с транспортом. Они никогда еще не посылали армию так далеко от дома и фактически смотрели на необходимость таких действий с большой осторожностью. Даже если их легионеры были лучше азиатских воинов, оставалась изначальная трудность – надо было доставить их в Азию. К азиатским владениям Антиоха можно было подойти только по воде; было очевидно, что первым вопросом, который надо было уладить, было господство на море. В одном месте – а именно у Геллеспонта – Азия почти что прикасалась к Европе, но оба берега Геллеспонта были под властью Селевкидов. Проход армии через Фракию никоим образом не мог быть легким: с помощью разумных оборонительных мер Антиох смог бы сделать его практически невозможным. Владение Фракией значительно прибавляло ему сил.

Как только Антиох осознал, что римская атака неизбежна, он предпринял меры, чтобы оборонять как море, так и Фракийский Херсонес. К последнему он сам послал имевшиеся у него наготове корабли, чтобы своими собственными глазами наблюдать оборонную диспозицию. Сест и Абидос также были укреплены; Лисимахия превратилась в огромный склад. Оборона на море была доверена царскому командующему Поликсениду с Родоса, которому велели мобилизовать оставшийся флот и активно патрулировать острова (конец 191 г.)[1260].

Вскоре сообщение от Поликсенида призвало царя обратно в Эфес: стало известно, что римский флот встал на якорь в гавани Делоса.

Римляне уже собирались начать наступление на море. Это было не только обязательным условием грядущего вторжения в Азию: пока Антиох мог угрожать еще одним вторжением в Грецию, это была срочная мера предосторожности. Римляне должны были господствовать на море не только чтобы добраться до Антиоха, но и чтобы Антиох не смог бы добраться до них. Следует помнить, что, когда Гай Ливий прибыл летом 191 г. в греческие воды, чтобы заменить Атилия в качестве командующего римским флотом, война в Греции все еще продолжалась. Этолийцы тогда закрепились в Навпакте, и ходили слухи о военных приготовлениях царя. Ливий отплыл из Пирея, чтобы действовать вдоль берегов Азии[1261].

Важным элементом морской войны в этом регионе был настрой островов и прибрежных городов. Даже та часть Малой Азии, которую дом Селевка считал своей, была подчинена не полностью. Побережье было завоевано нынешним царем после почти полувека независимости за последние двадцать пять лет, некоторые области – в последние четыре года. Этот регион отнюдь не принадлежал к тем, где после продолжительного периода селевкидского правления власть Селевкидов уже глубоко укоренилась и где цари пользовались почтением и авторитетом. Побережье не противостояло атаке, как единое целое. Конечно, и статус городов фактически был различным. Некоторые, как Смирна и Лампсак, или некоторые из городов, которые были освобождены Родосом с 197 г., – Кавн, Минд и Галикарнас, – открыто объявили о своей независимости. С другой стороны, некоторые, такие как Эфес и Абидос, были в полном распоряжении царя и заполнены его войсками. Между этими двумя крайностями, возможно, были различные степени зависимости. Большая часть городов, судя по всему, была лишена каких бы то ни было селевкидских гарнизонов, но из осторожности или преданности смирилась с властью царя. С появлением в этой области римского флота возникала, как мы сейчас увидим, другая ситуация. Разрыв в симпатиях между зажиточными классами и народом, который так явно проявлялся в Греции, стал очевиден и в греческих городах Малой Азии. Города метались между двумя противниками. Некоторые с энтузиазмом встали на сторону римлян; другие меняли свою политику в соответствии с текущей ситуацией. Однако мы не знаем ни одного города (за исключением тех, в которых стояли войска Селевкидов), который осмелился бы не принять римский флот в своей гавани, когда римляне этого требовали.

Ситуация в островных государствах была другой. До них завоевания Антиоха еще не дотянулись. Но, несомненно, они чувствовали себя под угрозой и воспользовались союзом с Римом как удобной возможностью себя защитить. Среди этих государств первое место занимал Родос. Политика Родоса в последние несколько лет была не вполне уверенной. Он смело бросил вызов Антиоху в 197 г., как союзник Рима. С тех пор Антиох пытался заручиться дружбой родосцев – не совсем безрезультатно. Когда на Востоке впервые появились корабли римлян, государственные мужи Родоса, видимо осознавая опасность для свободы Греции с обеих сторон, заколебались – они выжидали, не зная, на чью сторону встать[1262]. Однако вскоре они решились и стали сотрудничать с римским флотоводцем, и, когда они оказались в стане римлян, родосцы проявили такую энергию, что их не в чем было упрекнуть. Самос, одно из государств, которые вновь обрели независимость с помощью Родоса в 197 г., Хиос и Митилена[1263] также были готовы встать на сторону Рима. Делос, в чью гавань вошел флот Ливия, следовал, насколько это было возможно, политике нейтралитета или, скорее, старался дружить со всеми державами. Он получил почести и подарки изо всех областей эллинского мира и был бы рад, если бы ему удалось не отпугнуть никого из этих благодетелей. В хрониках храма Аполлона засвидетельствовано дарение чаши от царя Антиоха[1264]. Однако с приходом римского флота храм стал ежегодно получать дары от его командиров[1265].

Нет необходимости подчеркивать, насколько велика для римского флота была выгода иметь эти острова опорными пунктами для операций на берегу Азии. Это дало и защиту, и наблюдательные посты, близкие к позициям врага. Хиос стал основным хранилищем для зерна и других запасов, от которых зависела римская армия[1266].

Но больше всего Рим рассчитывал на Пергамское царство. Конечно, Эвмен был энергичным союзником. Он был в Азии тем, чем бывает предатель в стенах осажденного города. Знание местности, влияние Эвмена в греческих городах – все это было бесценно для завоевателя. Его город-гавань, Элея, должна была дать римлянам опору на материке. Его владения отрезали Антиоха от прямого сообщения по суше с областью Геллеспонта. Даже для поддержания своих позиций в Азии Антиох зависел от своего господства над морем.

Флот Ливия насчитывал 81 палубный корабль, в том числе 25, которые он взял у своего предшественника, и значительное количество кораблей поменьше. Карфаген послал контингент из 6 кораблей; царя Эвмена, путешествующего домой, сопровождал флот из трех кораблей[1267]. Ливия задержали на Делосе встречные ветра, когда о нем узнали патрулировавшие море корабли Поликсенида. Антиох, как только до него дошла эта новость, поторопился обратно в Эфес. На военном совете решили (по совету Поликсенида) вступить в бой с врагом, пока к нему не подошли союзники – флоты Пергама и Родоса. Решили, что римляне должны будут отправиться в Пергам и их перехватит селевкидский флот с царем Антиохом на борту, который поплывет на север. Этот флот был менее многочисленным, чем римский: в нем было лишь 70 палубных кораблей, и сами корабли были меньше, однако Поликсенид возлагал большие надежды на их более удобную конструкцию и большую мобильность, а также на то, что моряки лучше знают местность. Стало известно, что корабли врага перевозят большое количество провианта и поэтому их осадка должна была быть ниже. Добравшись до Фокеи, флот царя узнал, что враг находится где-то рядом. Антиох не хотел лично участвовать в морском сражении и высадился на берег. Затем Поликсенид отправился снова на юг, в Киссунт, рядом с Эритрами, надеясь перехватить врага, но его маневры потерпели полную неудачу. Римский командир проскользнул мимо, по внешней стороне Хиоса и без помех добрался до Фокеи. Фокея была первым греческим городом в стране Антиоха, к которому подошли римляне. Она не осмелилась противостоять врагу[1268]. Тогда Эвмену уже не составило труда дойти до Элеи и привести пергамский флот. Объединенная сила римлян и пергамцев в палубных судах составляла 105 кораблей. Ливий, успешно соединившись с союзником, так же хотел вступить в бой, как Поликсенид[1269]. Флотоводец царя ждал врага в боевом порядке у Киссунта: его правое крыло было на берегу. Битва началась с захвата карфагенского корабля двумя кораблями Антиоха. Но вскоре стало очевидно, что та самая подвижность, на которую полагался Поликсенид, мало чем могла помочь против тактики римлян. Атакующий корабль оказывался в захвате железных клещей тяжелого римского корабля, и сражение превратилось в рукопашное. Левое крыло селевкидской армии, куда Ливий направил свою атаку, сломалось первым, и царь Пергама, ожидавший в резерве, всей своей мощью атаковал правое[1270]. Вскоре флот Селевкидов бежал. Благодаря своей легкости ему удалось вырваться, потеряв лишь 23 корабля, 13 из которых были захвачены. Ливию удалось полностью достичь желаемого результата: селевкидский флот был если и не уничтожен, то вытеснен с моря. Когда победители, теперь еще более усиленные родосским отрядом из 20 палубных кораблей под командованием Павсистрата, продемонстрировали свою военную мощь близ Эфеса, флотоводец царя не осмелился вступить в сражение[1271]. После этого оказалось, что Эритры практически немедленно присоединились к римскому союзу[1272]. Сезон активных военных действий завершился, оставив римлян хозяевами Эгейского моря. Флоты союзников разошлись. Римляне, посетив Хиос и оставив 5 кораблей у Фокеи, чтобы обеспечить ее лояльность, оставили свой флот у Кан на пергамском побережье и разбили лагерь в ожидании весны[1273].

Но хотя военные действия и остановились, брожение недовольства, видимо, продолжалось полным ходом среди греческих городов в селевкидском «союзе». Кимы и эолийские города вообще, Колофон и Клазомены, давно уже сделали выбор в пользу римлян. Корабли Коса явились сражаться наряду с родосскими[1274].

Антиох понял, что зимой следует напрячь все силы, если в результате кампании 190 г. до н. э. он действительно собирается остановить продвижение римского войска. Он направил свою энергию на сбор пеших вооруженных сил своего царства. Местом сбора была назначена Магнесия примерно в 35 милях вверх по долине Герма, вне поля зрения римского флота, но не так далеко вглубь материка, как Сарды, которые лежали в той же долине примерно в 30 милях дальше вверх. Сам Антиох на зиму отправился во Фригию, чтобы наблюдать за передвижением войск. Вся Азия почувствовала энергию его усилий. Каждая провинция – от Средиземноморья до Центральной Азии – послала своих избранных бойцов. По всем дорогам отряды конников и пехотинцев всех сортов во всевозможных одеждах двигались к общему центру; люди из народов, которые давным-давно правили в Азии, ассирийцы, мидийцы, лидийцы; люди греческого и македонского происхождения, которые начали властвовать здесь лишь вчера; полудикие народы степей, пустынь и гор – кочевники с Каспийского моря, арабы с юга на своих верблюдах, золотоволосые галаты, чьи отцы пришли из лесов Центральной Европы. Снова Азия со всей своей мешаниной разных народов объединилась, чтобы отбить завоевателя с запада, как она сплотилась полтора века назад, чтобы отразить Александра, под командованием последнего персидского царя[1275].

Однако великое войско, собравшееся на суше, все еще было где-то на заднем плане. Оно не могло почувствовать на себе напор легионов, пока не открылась бы дорога завоеванием моря. Война все еще шла между кораблями. Римляне действительно уже владели морем. Они выбили селевкидскую армию из гавани. У них были удобные морские базы на дружественных островах, таких как Хиос и Самос, или в прибрежных городах, таких как Фокея и Эритры. Они отрезали силы Селевкидов от критически важного региона Геллеспонта. Однако царь еще не отказался от борьбы. Его флот, хотя и оказался заперт, был еще не уничтожен. Пираты, которых с царем объединяла общая цель, все еще могли нападать на римские корабли с провиантом[1276]. И Антиох решился приложить все силы, чтобы вернуть себе море. Это предполагало в первую очередь значительное усиление флота. Молотки и топоры стучали всю зиму в доках Эфеса: старые корабли чинили и строили новые корпуса. Эта работа совершалась под присмотром Поликсенида. Но все еще оставались, как и в древние дни Ахеменидов, финикийские города, из которых Великий Царь в основном и черпал свою силу на море. И задача привести подкрепления оттуда была весьма уместно возложена на Ганнибала. Так же было важно выбить римлян из опорных пунктов, которые у них были на суше, или, во всяком случае, помешать им захватить другие. Острова были им недоступны, пока римляне господствовали на море, однако города на материке можно было принудить силой, примириться с ними или запугать. Царский сын Селевк разместился со своими войсками в Эолиде и ждал возможности выбить римлян из тех мест, которые они уже завоевали, и противостоять их усилиям у тех городов, которые еще колебались[1277].

Так готовились к войне Селевкиды. Римляне использовали сезон бездействия, чтобы в середине зимы совершить вместе с Эвменом набег на территорию вокруг Тиатиры, – экспедиция, которая в плане добычи оказалась достаточно выгодной. Приближалась весна, и сам Ливий считал, что он уже может достичь великой цели всех своих морских операций: обеспечить безопасность Геллеспонта для прохода легионов. На своем пути на север он высадился в Троаде и, как и Антиох, принес жертву Афине в Илионе. Небольшие города Троады – Элей, Дардат и Рет – сдались ему. Когда римский отряд перебрался туда, где расстояние лишь в милю отделяло Сест с европейской стороны от Абидоса на азиатской, он вознамерился покорить оба города. Власть Селевкидов над этой областью зависела от мощного гарнизона в Абидосе. Сест, судя по всему, никем не был защищен, и сейчас, отрезанный от гарнизона на другом берегу римскими кораблями, город сначала отрядил евнухов-жрецов Великой Матери, галлов, чтобы упросить не начинать атаку, а потом формально капитулировал. Покорение Абидоса было, конечно, гораздо более сложной задачей. Но все-таки римский командующий довел город до такой ситуации, когда царский наместник дозволил городу вести переговоры. Однако осада внезапно завершилась: Ливий получил очень серьезные новости[1278].

Двинувшись на север, он не бросил остальной бассейн Эгейского моря без защиты. Основная часть его флота все еще была в Канах. Родосцы, когда Ливий вывел свои 30 кораблей, уже начали двигаться. Отряд из 36 кораблей под командованием Павсистрата, грубоватого, но умелого моряка, вышел в море. Но теперь, в отсутствие Ливия, со стороны царя был нанесен большой удар, и нанесла его рука Поликсенида. Этот удар принес ему мало чести. Он тайно передал Павсистрату сведения, что он готов в обмен на возвращение в родную страну (как мы помним, он был изгнанным с Родоса родосцем) предать флот царя врагу. Предполагалось, что он, пренебрегая приготовлениями к битве, даст Павсистрату сигнал атаковать. Команды кораблей действительно странным образом исчезли из Эфеса, и хитрость – то, что их перевели в соседнюю Магнезию, – не дошла до простого ума Павсистрата. Он легко поверил Поликсениду и только ждал от него сигнала в Панорме на берегу Самоса. Здесь он был однажды утром атакован спереди и с тыла Поликсенидом: лишь пять родосских кораблей избежали разрушения или захвата. Сам Павсистрат погиб в попытке вырваться на своем флагманском корабле в открытое море[1279].

Результат этого успеха оказался существенным, какими бы сомнительными методами он ни был достигнут. И это был не единственный результат. Предыдущей зимой Фокея стала местом стоянки пяти кораблей из римского флота. Это место было важно для Рима из-за его близости к Магнесии-на-Сипиле. У местных жителей потребовали предоставить свою долю зерна римским войскам, а также 500 одеяний и 500 туник. Это тяжкое бремя в скудные времена вызвало ропот у горожан и дало козырь в руки народной партии, которая, как и везде, была меньше склонна сочувствовать Риму, чем правящий класс. Уход кораблей, когда волнения уже начались, не облегчил ситуацию, но лишь устранил препятствие. Присутствие Селевка по соседству придало смелости партии царя, «антиохистам». В такой ситуации магистраты города послали срочное сообщение Селевку с просьбой уйти, заявив, что политика города – сохранять нейтралитет и ожидать исхода противостояния. Это сообщение лишь заставило Селевка поторопиться воспользоваться удачной возможностью. Сторонники Антиоха открыли ворота, и Селевк завладел городом. Его немедленно укрепили мощным гарнизоном. Многие эолийские города, в том числе и Кимы, также перешли на сторону царя[1280].

Поликсенид, конечно, мог украсть победу своими интригами, но он не мог ею воспользоваться. Уничтожение родосского флота дало ему возможность напасть на основную часть римского флота у Кан перед тем, как флот выйдет в море или Ливий не придет ему на помощь. Ливий боялся, что он сделает именно это, и как можно скорее эвакуировал Геллеспонт, чтобы поторопиться на юг. Однако он добрался до Кан, а Эвмен – до Элеи, так и не встретив врага. Находившиеся на берегу суда не пострадали. Тем не менее этот инцидент был хотя и неловкой, но демонстрацией того, что флот царя, покуда он мог держаться вне пределов досягаемости, все-таки мог заставить римлян и их союзников постоянно быть настороже. Ливий решил перенести свою базу в Самос, который был ближе к Эфесу. Здесь он встретил второй родосский флот, состоявший из двадцати парусников под командованием Эвдама. На пути вдоль берега он зашел в Эолиду и захватил там все, что мог, из рабов и припасов – в наказание за измену. Он собрал свой флот (к которому теперь присоединился царь Эвмен) в одной из гаваней Эритр для перехода в Самос[1281]. Поликсенид внимательно следил за ним. Но снова, хотя шторм и разделил римские корабли, Поликсенид позволил рассеявшимся подразделениям флота проскользнуть мимо его неуклюжих рук и целыми и невредимыми добраться до Корика (гавань Эритреи). После этого фиаско он вернулся в Эфес: римляне перебрались на Самос безо всяких помех и через несколько дней соединились с родосцами[1282].

Ситуация зашла в тупик. Флоты союзников заперли Поликсенида в Эфесе, но и сами сдвинуться с места не могли. А между тем Геллеспонт все еще находился в руках царя и был базой для военных кораблей, которые атаковали корабли римских полководцев. Финикийский флот подходил с востока. Чтобы не оставаться в бездействии, Ливий высадил на берег отряд – разграбить область вокруг Эфеса, однако Андроним, командующий гарнизоном, отбил врага и заставил уйти на корабли с помощью успешной вылазки: римляне потеряли свою добычу[1283]. У Ливия теперь возник наивный прожект: запереть царский флот в гавани Эфеса, потопив корабли у входа в нее[1284]. У него не было времени провести такой эксперимент. Луций Эмилий Регилл, один из преторов нового, 190 г. до н. э., прибыл в Самос, чтобы принять командование. Следующий этап борьбы, который открылся после его прибытия, характеризовался неудачными попытками с обеих сторон. Римляне пытались создать базу в Ликии[1285].

Со стороны римлян такой ход был вызван необходимостью перехватить подкрепления из Финикии; но действовал тут и другой мотив. Точно так же, как этолийцы использовали союз с Антиохом, чтобы продвинуть свои собственные амбиции, и союзники Рима пытались использовать его силу для своих отдельных целей. Родосцы питали надежду добавить Ликию к списку зависимых от Родоса территорий на материке и планировали участие римского флота в этом завоевании. Именно родосский флотоводец предложил этот ход. В такой невыгодной ситуации римский командующий принял это предложение.

Выбранным для этого местом была Патара, столица ликийской конфедерации[1286]. Однако Патару удерживал селевкидский гарнизон, и жители города оказали такое яростное сопротивление, что Ливий, который командовал экспедицией (теперь в качестве подчиненного Эмилия), оставил это предприятие и, послав отряд на Родос, сам отплыл домой. Результатом этой экспедиции в конечном счете стала демонстрация приверженности делу римлян со стороны части городов Карии – Минда, Галикарнаса, Коса[1287], Милета и Книда, – из которых первые три определенно, а вторые два вероятно некоторое время были независимы. Алабанда упоминает в надписи услуги, которые она оказала римскому войску: возможно, они восходят ко времени до битвы при Магнесии[1288]. Миласа также противостояла Антиоху, когда исход войны еще не определился[1289].

Проблемой в позиции союзника было, коротко говоря, то, что флот нужен был в трех местах одновременно – перед Эфесом, чтобы следить за Поликсенидом, в Ликии, чтобы задержать Ганнибала, и на Геллеспонте. И его нельзя было разделить без того, чтобы у Поликсенида не появилась возможность беспокоить друзей Рима и нападать на отдельные подразделения флота. Однако после неудачи Ливия новый флотоводец все-таки должен был что-то предпринять. Он решил: что угодно будет лучше, чем сидеть без дела в Самосе, особенно когда еще одна атака, предпринятая им на Эфес, потерпела неудачу. Исходя из этих соображений он решил переместить союзный флот в Патару даже ценой развязывания рук Поликсениду. Флот ушел из Самоса и отплыл на юг. Однако освобождение Поликсенида более серьезно повлияло бы на народы, чья земля была открыта для его нападений, чем на римлян. Решение командира широко критиковали подчиненные ему офицеры, которые думали о том, как важно сохранить доброжелательное отношение и доверие своих азиатских союзников. Решительность Эмилия поколебалась от этих разговоров. Флот не дошел дальше Лоримы в родосской Пирее. Затем он вернулся в Самос, просто потратив время зря[1290]. Попытка римлян закрепиться в Ликии определенно потерпела неудачу. Стало очевидно, что альтернативы нет: надо либо разделить флот, либо сидеть без дела перед Эфесом.

С этими событиями по времени совпала попытка Антиоха уничтожить Пергамское царство. Сначала Селевк совершил рывок с армией, которой он командовал в Эолиде, напав на Элею. Обнаружив, что город готов к обороне, он немедленно пошел дальше, грабя окрестности по дороге, на сам Пергам. Одновременно Антиох оставил свои зимние квартиры в Апамее и двинулся на пергамскую территорию через дорогу Сарды – Фиатира. Пестрая армия, которую он собирал всю зиму, вскоре разбила лагерь в тридцати милях от Пергама близ истоков Каика. В отсутствие Эвмена управление царством и его защита были в руках его брата Аттала. Но еще до атаки двух селевкидских армий он не смог предпринять ничего, кроме как закрыться в стенах города и позволить врагу опустошать страну. Таково было положение дел, о котором сообщили Эвмену после его возвращения с римлянами в Самос. Он немедленно поспешил домой и, проскользнув через ряды осаждающих, пробрался в город. Через несколько дней флот союзников, все еще объединенный, добрался до порта Элеи. Опасность, в которой находился его главных союзник, казалась Эмилию оправданием для того, чтобы снова ослабить блокаду Поликсенида[1291].

Все это время легионы подбирались все ближе и ближе. Номинально командование находилось в руках консула Луция Корнелия Сципиона, но настоящее руководство принадлежало его великому брату Публию, победителю при Заме, который сопровождал его, практически облеченный властью проконсула[1292]. Были два легиона Ацилия, командование над которыми Сципионы приняли в Греции, и они привезли с собой из Италии еще два легиона – войско (римское и италийское) из 13 000 пехотинцев и 500 конников[1293]. В Греции они обнаружили, что этолийцы, после тщетной попытки прийти к соглашению с Римом, все еще были вооружены; но, чтобы не отвлекаться от основной цели, Сципионы подвигнули их к тому, чтобы возобновить переговоры. Была достигнута договоренность о перемирии, которое позволило римской армии двигаться дальше, в Македонию. И таким образом, надежды, которые Антиох возлагал на сопротивление этолийцев, рухнули. Марш через Македонию и Фракию стал таким легким, насколько это только было возможно благодаря усердию Филиппа, который починил дорогу, возвел мосты через реки и устроил склады с провиантом перед приходом римлян. Селевкидская оккупация Фракии с 196 г. до н. э. основывалась, видимо, на гарнизонах в Эне, Маронеи и Лисимахии[1294]. Но эти города, очевидно, лишь защищались: никакого противостояния наступлению римлян не было. Настоящие трудности, как полагали, должны были начаться лишь с подходом к Геллеспонту. Остановка в этом месте могла угрожать римскому лагерю голодом[1295].

Слух о подходе римлян, а также, несомненно, осознание того, что атака на Пергам оказалась неудачной, заставили Антиоха потерять всякое желание воевать. Он спустился с холмов в низины вокруг Элеи и, оставив пехоту на соседнем холме, подошел к городу со своими огромными отрядами конников и попросил о переговорах[1296]. Ответ (подсказанный Эвменом) был таков: до прихода консула переговоров не будет[1297].

За стенами Пергама и Элеи враг был вне досягаемости Антиоха. Не было времени для осады, такого, как было при Сардах, Бактре и Газе в славные годы его царства. Конечно же, он мог уничтожить беззащитные поля, и его орды той весной 190 г. до н. э. превратили сады пергамцев и элейцев в пустыню. Оттуда он перешел к долине Фив за Адрамиттием, самой богатой частью царства Эвмена, и оставил ее на произвол своей армии[1298]. Сам Адрамиттий взять ему не удалось: Эвмен и Эмилий перебазировались в его гавань[1299]. Затем Антиох отправился опустошать территорию, которая принадлежала островному городу Митилена, который стал союзником римлян (его владения на материке), – и, захватив несколько малоизвестных городков (Коттон, Корилен, Афродисиада, Принне), вернулся в Сарды той же дорогой, которой пришел[1300]. Селевк также ушел от Пергама на эолийское побережье: этот маневр, как говорит нам рассказ, пришедший от ахейского историка, был вызван опустошительными вылазками отряда ахейцев, которых ахейская лига ради союза с Эвменом послала туда под командованием Диофана, ученика Филопемена[1301]. Но если Антиоху и не удалось взять Пергам, точно так же и римлянам не удалось вернуть власть над Фокеей. Подкрепления, которые Антиох бросил к городу, спасли его. И римляне решили утешиться столь же низким способом, как и Антиох, – грабя храмы и произведения искусства, которыми был заполнен соседний Бакхий[1302]. Коротко говоря, ни тем ни другим не удалось существенно изменить ситуацию, какой она была на момент прибытия Эмилия – если не считать, что с одной стороны Ганнибал, а с другой – Сципион подбирались все ближе и ближе.

Эмилию наконец пришлось разделить свой флот. Эвмен и пергамский контингент отделились первыми, чтобы доставить из Элеи на Геллеспонт все нужное для прохода армии консула. Римский и родосский флот вернулись на юг, к Самосу. Там они разделились дальше: родосский флот послали навстречу Ганнибалу, а римский оставили наедине с другим врагом – Поликсенидом[1303].

Эвдам, командующий родосским флотом, ушел с Самоса с тринадцатью родосскими кораблями, одним косским и одним книдским. Добравшись до Родоса, он узнал, что власти у него дома уже, предвидя подход римского флотоводца, послали отряд под командованием Памфилида. Их действия, несомненно, ускорил тот факт, что селевкидские отряды в Ликии стали агрессивны и осадили Дедалу, пограничную крепость родосского Пирея, и другие родосские города. Эвдам поспешил объединить свои корабли с кораблями Памфилида. Когда он встретился с ним, Памфилид находился на острове Мегисте в 20 милях за Патарой, успешно оказав помощь пограничным городам. Эвдам принял командование объединенным флотом и проследовал в Фаселиду, где он намеревался быть в засаде в ожидании финикийского флота[1304]. Но тогда было самое жаркое время года, и в тех местах свирепствовала малярия: болезнь, разразившаяся среди моряков, заставила его уйти. Горы Памфилии, в отличие от гор Ликии и Суровой Киликии, по обеим сторонам отступают от берега, оставляя долину в форме полумесяца между своими подножиями и морем. К западному краю этой долины находились два греческих города – Аспенд и Сиды, первый в нескольких милях вверх по реке Эвримедонт, второй – в 20 милях на запад по берегу. Оба эти города славились неистребимой враждой друг к другу. В конфликтах, которые разражались в этом регионе, они обязательно оказывались на противоположных сторонах. В нынешней ситуации Сиды твердо стояли за Селевкидов. Они предоставили мощный контингент для царского флота[1305] – по своей доблести на море город равнялся с финикийскими городами. Аспенд же, конечно, стоял за Родос и Рим. Когда Эвдам добрался до Эвримедонта, финикийский флот уже был в гавани Сид. Аспендцы сообщили ему об этом. На следующий день 36 родосских кораблей (32 квадриремы и 4 триремы)[1306] двинулись вдоль берега длинной колонной под предводительством флагмана, на котором был сам Эвдам. Когда они обогнули мыс перед Сидами, показался финикийский флот, который с такой тревогой ожидали. Он стоял перед родосцами в боевом построении – 47 парусных кораблей, среди них – 3 больших корабля с семью рядами весел и 4 – с шестью. Правым флангом командовал придворный аристократ Аполлоний, а на левом фланге был Ганнибал[1307]. Эвдам немедленно принял вызов и отошел от берега, так чтобы корабли в арьергарде могли бы выстроиться в линию слева. Родосский флот еще не успел выстроиться в линию, как Ганнибал атаковал правый фланг. Несмотря на эту первоначальную неудачу, мастерство родосцев-корабелов помогло им победить. Один из гигантских кораблей-башен царского флота в один момент был обезврежен ударом с родосского корабля, который был в два раза меньше. Там, где командовал Ганнибал, финикийцы действительно серьезно прижали Эвдама, но были вынуждены уйти, когда правый фланг был прорван: они опасались, что их отрежут от берега. При некоторых обстоятельствах победа родосцев могла бы и не оказаться окончательной: больше 20 кораблей из флота Ганнибала не были повреждены, а родосцы из-за болезни, которой гребцы заразились в Фаселиде, не могли эффективно продолжать преследование; на стороне финикийцев были дружественные Сиды, и за ними был киликийский берег, где они могли бы найти укрытие. Однако Ганнибал уже не мог надеяться вовремя провести свой флот мимо победоносного врага, который после этого нацелился отрезать его от Ликии. Все, что было необходимо сделать ради военных целей, было сделано: финикийские подкрепления, на которые рассчитывал Антиох, были парализованы.

Битва при Сидах подорвала шансы Антиоха[1308]. Если бы весы Фортуны склонились в другую сторону, то финикийский флот бы присоединился к флоту под командованием Поликсенида в Эфесе и вместе они могли бы дать бой римлянам с подавляющим превосходством. И если бы они возвратили себе господство над морем, Геллеспонт оказался бы непреодолимым препятствием для войска консула: римлянам оставалось бы лишь либо уйти, либо голодать. Сухопутные силы Рима, которые могли ворваться вовнутрь королевства, – вот что беспокоило Антиоха; война на море, где бы ни проходили сражения, в действительности была лишь войной за Геллеспонт.

Защита царя в этот решающий момент, как раз примерно во время поражения при Сидах, оказалась ослаблена из-за дипломатической неудачи – не менее обидной и не менее значимой. Царь Вифинии Прусий, которого обе стороны пытались переманить в свой лагерь, наконец неожиданно перешел на сторону врага. Письма от Сципионов смогли наконец доказать ему, насколько завидной была судьба царей, ставших клиентами республики. Лично Гай Ливий, который, вернувшись с флотом в Рим, был снова послан специальным послом к вифинскому царю, смог убедительно разъяснить все это Прусию[1309].

Антиох не мог сделать ничего, кроме как предпринять попытку всеми силами с флотом Поликсенида. Силы врага в любом случае были еще разъединены: пергамцы на севере и несколько родосских кораблей – близ Ликии. Сам царь прибыл из Сард в Эфес, чтобы эта встреча смогла произойти в его присутствии. Чтобы выманить римлян с Самоса, Поликсенид выдвинул свои войска и атаковал Нотий, теперь зависевший от Колофона – фактически его порт. Колофон был ближайшим к Эфесу городом из тех, которые удерживал Рим. Антиох привел войска к Нотию и стал угрожать городу с суши. В это время Эмилий на Самосе становился все более и более нетерпеливым: поскольку Поликсенид не вышел, чтобы атаковать его, он заговорил о том, чтобы отправиться к Геллеспонту. Когда его достиг призыв колофонцев о помощи, он наконец увидел возможность начать действовать[1310]. Однако он не пошел сразу к Нотию, но на север, собираясь пополнить припасы на Хиосе и наказать по дороге Теос за то, что тот обещал флоту царя 5000 амфор вина[1311]. Вино, отправленное из Италии для его собственного флота, задержалось, как он слышал, из-за плохой погоды, и Эмилию показалось удачной мыслью истребовать с теосцев те самые кувшины, которые они собрали для царя. Теос, расположенный на скалистом полуострове-выступе, имел гавань как на северном, так и на южном конце. Римский флот вплыл в северную и обратился со своим требованием к городу[1312]. Поликсениду сообщили о передвижениях врага. Он знал, что в северной гавани Теоса – узкий вход, и решил, что поймал римский флот в ловушку. Немедленно царский флот из 99 кораблей, в том числе 2 семипалубных корабля и 3 – шестипалубных, отправились к Теосу и спрятались у небольшого островка по соседству[1313]. К несчастью, римляне уже ушли в другую гавань, и вместо того, чтобы поймать их в ловушку, Поликсенид, как оказалось, вынужден был принять еще один бой на открытом пространстве. Римляне, узнав, что флот царя совсем рядом, в некотором беспорядке вышли в море; Эвдам и контингент с Родоса замыкали арьергард. Между мысами Мионнес и Корик корабли врагов оказались в виду друг друга. Поликсенид шел колонной в два ряда. У римлян и их союзников было на 9 кораблей меньше, чем у царского флотоводца, и он немедленно попытался воспользоваться численным превосходством, развернув их так, чтобы обойти римлян справа. Этот маневр провалился благодаря Эвдаму и родосцам, которые с невероятной скоростью подошли к угрожаемому флангу[1314]. После этого флоты сомкнулись в общем сражении. Центр царского флота поддался и развалился; победоносные римляне прошли через ряд врага и атаковали тыл слева: как раз на левый фланг напали спереди родосцы. Правый фланг флота Селевкидов, увидев происходящее и заметив, что флагманский корабль Поликсенида обратился в бегство, оставил безнадежную битву и, развернув паруса, ушел к Эфесу. Морское сражение в древние времена состояло исключительно из тарана и абордажа; в искусстве маневра, необходимом для первого, ни один моряк в мире не мог сравниться с родосцами; что касается абордажа, то это была битва человека с человеком – римлянина против азиата, грека или сирийца. Родосские брандеры также внесли свой вклад в победу. Со стороны царя потери составили 13 кораблей, захваченных врагом, и 29 сожженных или потопленных; потери союзников составили лишь 3 корабля – 2 римских и 1 родосский. Сам царь, вокруг которого стояли его слоны и кавалерия, смотрел за битвой с берега[1315].

После этой третьей и решающей битвы война на море закончилась победой Рима. Для Антиоха она все это время была войной за Геллеспонт: после этого окончательного поражения он мог считать Геллеспонт потерянным. Царь понял, что наконец настало время битвы фаланги и легиона, и со своей импульсивной торопливостью он бросил все, кроме приготовлений к этому сражению. Его намерением было собрать все свои войска вокруг себя; Лисимахия, несмотря на мольбы ее граждан, была эвакуирована, и ее гарнизон отозван в Азию; осада с Колофона снята. Некоторое время оставался еще гарнизон в Абидосе; потом и его отозвали[1316]. Царь засел в Сардах и послал своих вестников, чтобы привести войска из Каппадокии и отовсюду, где их можно было набрать. Он не мог выделить отряд даже для помощи Фокее, которую римляне стали осаждать вскоре после своей победы. Город, которому обещали милосердное обращение, сдался, и его гавань была выбрана стоянкой римского флота на зиму, которая уже приближалась[1317].

Эвакуация Лисимахии стала приятным сюрпризом для Сципионов, поскольку этот город мог выдерживать длительную осаду и создать трудности и задержки. В спешке Антиох даже забыл убрать или уничтожить продовольственные склады, которыми он был полон: это был настоящий подарок для римской армии. Никакой враг не явился, чтобы помешать им пройти через Геллеспонт; все необходимое было подготовлено Эвменом и ждало их. С неожиданной легкостью римляне закрепились на азиатской земле.

Антиоху при его предыдущих переговорах о мире сказали ждать прибытия консула. Пока римляне все еще задерживались на берегах Геллеспонта (по причинам, связанным с религиозным календарем)[1318], житель Византия Геркалид появился в их лагере в качестве посланника от Антиоха. Его проинструктировали побеседовать лично с Публием Сципионом – как потому, что тот славился своим великодушием, так и потому, что его сын в какой-то момент был захвачен Селевком, и с ним весьма заботливо обращались при царском дворе[1319]. Антиох готов был пойти на значительные уступки. Фракийский вопрос, как заявил его посланник, уже не стоял, поскольку Антиох уже эвакуировал свою европейскую провинцию[1320]; по поводу греческих городов в Малой Азии он также готов был уступить и признать независимость Смирны, Лампсака, Александрии Троады и всех городов, которые были союзниками Рима. Это фактически означало, что Антиох отказался от всех первоначальных поводов для конфликта. Однако помимо этого он готов был заплатить контрибуцию, составлявшую половину расходов на эту войну[1321]. Предложения царя поддержал город Гераклея, который решил подтвердить свои дружеские отношения с Римом при приближении легионов, и теперь попытался выступить посредником между враждующими сторонами[1322]. Возможно, и другие греческие города действовали заодно[1323].

Но на этой стадии удовлетворить римлян было невозможно: Антиох-де «дал себя не только взнуздать, но и оседлать», и поэтому ему «остается только терпеть нашу власть». Они хотели не только стереть последствия былых нападений селевкидского монарха, но и обезопасить себя против их повторения в любой будущей ситуации. Их требования включали контрибуцию в размере полной стоимости военных действий и эвакуацию всей территории к северу от Тавра. Попытки посла добиться изменения этих условий обращением к частным интересам Публия Сципиона – либо предложением освободить его сына, либо с использованием более вульгарных форм подкупа – встретили ответ, который показывал, что убеждения римского аристократа все еще не совпадали с таковыми восточного чиновника[1324].

Узнав ответ на свои предложения, Антиох решил драться. Римская армия вскоре пришла в движение. Она продвигалась по побережью Троады, города которой сдались той весной Ливию и теперь принимали западного завоевателя с великим дружелюбием. В Илионе римляне, как они полагали, оказались в колыбели своей расы: это была встреча давно разлучившихся родственников[1325].

Однако римляне прибыли в Азию отнюдь не для того, чтобы предаваться чувствительности: сезон военных действий близился к концу, и Сципионы хотели нанести решающий удар до того, как зима заставит войну прекратиться. Они пошли прямо к верховьям Каика, где до Сард можно было добраться по той же дороге, которую Антиох использовал для атаки на Пергам несколько месяцев назад. Эта дорога шла вверх по долине Каика через водораздел между Каиком и реками, впадавшими в Герм, к Тиатире, и отсюда – к Сардам прямо на протяжении тридцати миль. В долине Каика консул остановился, пока войска полностью не запаслись провизией. Эвмен, которого оставили в тылу с его кораблями на Геллеспонте и который теперь догнал римскую армию, был послан в Пергам, чтобы привезти зерно, которое уже было у него наготове. Консул Луций Сципион в этот момент лишился руководства своего брата[1326]: Публий заболел, и его пришлось перевезти к морю; он лежал больным в Элее. Антиох, услышав об этом, с великодушием, которое скорее было демонстративным, нежели небескорыстным, прислал ему его сына из плена без выкупа[1327]. С тех пор как тот прибыл, Сципион начал поправляться. Его благодарность царю приняла форму совета: не рисковать, не вступать в битву, пока он не вернется в лагерь.

Это сообщение заставило Антиоха отойти к Магнесии в южной части Гирканской долины. Близ города он занял позицию на левом берегу Фригия, реки, впадавшей в Герм, и окружил себя оборонительными сооружениями, которые должны были отразить атаку до тех пор, пока Публий Сципион не вернется к брату[1328]. Консул, считая, что Антиох все еще в Тиатире, перешел из Каика на северную часть Гирканской равнины и, обнаружив, что тот ушел, последовал за ним вдоль противоположного берега Фригия и разбил лагерь менее чем в четырех милях оттуда: между двумя лагерями лежала река. После его прибытия произошло столкновение между римскими аванпостами и отрядом легких конников (галлов и жителей Центральной Азии), которых царь перебросил через реку. Затем после двух дней бездействия консул перенес свой лагерь на левый берег, поставив его примерно в полутора милях от царского. Антиох не защищал реку, но беспокоил врага без особых последствий, покуда строился новый лагерь. После этого каждый день в течение четырех дней две армии разворачивались под защитой укреплений, но ни одна не атаковала. На пятый день римляне подошли на расстояние 350 ярдов от защитных сооружений царя[1329]. Антиох все еще не стронулся с места. Консул, который хотел решить дело до зимы, на третий день снова развернул свою линию на долине. Антиох теперь был обязан принять битву из-за опасения деморализовать свои войска[1330].

На римской стороне четыре легиона составляли основную часть линии; справа стояли греческие вспомогательные войска – ахейцы и пергамцы, римские и пергамские конники и отряд стрелков, критян и траллийцев (Иллирия). Слева (левый фланг был защищен рекой) было лишь четыре конных отряда. Контингент македонских и фракийских добровольцев отрядили защищать лагерь. Несколько африканских слонов были расположены сзади от легионов. На стороне царя фаланга, которую дополняли слоны, занимала центр; с правого фланга стояли галлы, слева – каппадокийские пехотинцы; за ними – различные отряды конников, прикрытые слева колесницами с серпами. Стрелки, как обычно, стояли с краев. Сам царь командовал справа, Селевк и племянник царя Антипатр – слева; Миннион[1331], Зевксид и элефантарх Филипп – в центре. Утро началось с влажного тумана, который плохо повлиял на луки и ремни азиатов. Когда армии вступили в сражение, Антиоха снова предала характерная для него напористость. Атака иранской кавалерии, которой он командовал лично, отбила слабый конный отряд на римском левом фланге, и Антиох – точно так же, как он поступил двадцать шесть лет назад при подобных обстоятельствах при Рафии, немедленно рванулся вперед, преследуя врага и не думая о том, что происходит на остальном поле боя. В то время, пока царь преследовал бегущие отряды до римских укреплений, на другом конце произошел жуткий развал. Здесь колесницы с серпами – способ внушения ужаса врагу, в который азиатские армии с трудом могли не верить, – легко были отбиты дождем метательных орудий отряда, которым командовал Эвмен. Бегство колесниц внесло беспорядок в ряды кавалерии за ними, и после атаки римских и пергамских всадников отряд за отрядом сдавался и бежал, пока весь фланг каппадокийской пехоты не оказался открыт перед врагом. Каппадокийцы бежали. Затем шок от римского напора дошел до фаланги. Паническое бегство слева уже затянуло фалангу, и римским пехотинцам, когда они подошли ближе, оставалась уже только работа мясников. Справа римляне также собрались с духом и превратили победу царского фланга в бегство. На некоторое время царская армия – столько, скольким из нее удалось добраться до лагеря, – удерживала его, сражаясь с завоевателями. Затем лагерь взяли штурмом, и за ним последовала новая резня. Царская армия была практически уничтожена[1332].

Той ночью царь прошел через Сарды: он бежал, направляясь на восток. Антиох взял с собой только царицу Эвбею и свою дочь, и до зари он уже был на пути в Апамею. Селевк и несколько командующих бежали с поля боя в Апамею. Из Апамеи Антиох на следующий день продолжил свой путь в Сирию, оставив своих полководцев собирать беглецов[1333]. В тех областях, к которым царь повернулся спиной, его власть немедленно закончилась. Города старались так быстро, как только возможно, помириться с Римом. Магнесия-на-Сипиле и соседняя Тиатира сдались через день после битвы. Затем явилась делегация и из самих Сард: даже воины гарнизона выступали за капитуляцию вопреки новому командующему и новому сатрапу Лидии, которых Антиох назначил, проезжая через город[1334]. Когда вести о сражении достигли Эфеса, Поликсенид немедленно увел флот в Патару – так далеко, как он только осмелился, сам направившись по суше в Сирию. Эфес открыл ворота римлянам[1335].

Для Антиоха после битвы при Магнесии не оставалось никакого другого пути, кроме как принять любые условия, которые решил бы выставить ему Рим. Как только консул достиг Сард и там к нему присоединился его брат Публий, который теперь уже достаточно выздоровел, Мусей, герольд царя, явился к ним и попросил разрешения своему царю послать послов. Это было дозволено, и через несколько дней прибыли послы. Это были Зевксид, который в последнее время жил как сатрап в том самом месте, куда теперь явился как проситель, и Антипатр, племянник царя. Условия, объявленные римскими полководцами, были теми же, что до битвы: 1) Тавр должен стать границей селевкидской империи, царь не должен вмешиваться в дела Европы; 2) выплата контрибуции, покрывающей все военные расходы, оцененные в 15 000 эвбейских талантов, из которых 500 должны быть выплачены немедленно, 2500 – когда мир будет ратифицирован и оставшееся – двенадцатью платежами ежегодно; 3) дополнительный штраф в пользу Эвмена в 400 талантов, вдобавок к недоимкам за долг за зерно, которое было поставлено селевкидскому правительству покойным царем Атталом; 4) предоставление двадцати заложников, которых выберет Рим; 5) выдача Ганнибала, Фоанта и некоторых других неприятных людей; 6) регулярные поставки для римской армии определенного количества зерна вплоть до заключения мира[1336].

Царских послов проинструктировали добиться мира любой ценой на любых условиях. Следовательно, следующим шагом было послать посольство в Рим, чтобы ратифицировать условия консула. Следующей зимой (190/89 до н. э.) посольство во главе с Антипатром рано явилось в Эфес, где консул расположил свою штаб-квартиру: он привез с собой требуемых Римом заложников, в том числе младшего сына царя, который, как и его умерший брат, звался Антиохом. Их препроводили в Рим в сопровождении адъютантов консула[1337].

Условия мира, предложенные Сципионом, были той зимой ратифицированы сенатом и народом, и с Антипатром был заключен временный договор[1338]. Окончательный мир, конечно, должен был быть заключен на месте обычной комиссией из десяти римских мужей. Тавр должен стать границей: вот основной принцип. За его пределами Рим отказывался вмешиваться, даже от имени старых греческих городов. Когда родосские послы подняли вопрос о Солах в Киликии, сенат настолько не желал требовать его освобождения от Антиоха, что родосцам пришлось закрыть этот вопрос[1339].

В течение следующего года (189) десять посланников еще не прибыли на Восток: мы видим, что селевкидский двор поставлял зерно, согласно договору со Сципионом, римской армии в Азии. Селевк, сын царя, сам привозил его в Антиохию-на-Меандре. Луций Сципион вернулся домой и был вознагражден за свою победу прозванием Азиатский. Теперь его место занял консул Гней Манлий, который, когда Селевк связался с ним, как раз отправлялся в экспедицию против галатов. Манлий настоял, чтобы договор интерпретировали так, чтобы он включал его пергамских союзников[1340].

Зимой (189/88) Мусея появился в Эфесе как посланник царя. Антиоху приказали послать свой запас зерна, а также 2500 талантов, которые теперь уже надо было выплатить, весной в Памфилию. Положение Памфилии было несколько двусмысленным, поскольку нерегулярность расположения гор заставляла сомневаться, на какой именно стороне Тавра считать ее расположенной. Антиох все еще поддерживал гарнизон в Перге. Когда пришла весна, Манлий двинулся через горы из Апамеи в Памфилию. Зерно и золото привезли из Сирии по суше на телегах и волах. После того как консул прождал три дня, длинный караван наконец появился в его поле зрения: по пути было больше задержек, чем можно было предвидеть[1341].

Теперь Манлий потребовал, чтобы гарнизон в Перге сдал город. Командир попросил отсрочки на тридцать дней, чтобы подтвердить согласие царя. На это Манлий согласился, и в должное время от царского двора пришло приказание сдаться. И теперь децемвиры высадились в Эфесе и отправились вглубь страны. Консул со своей армией возвратился, чтобы встретить их в Апамее[1342].

Мир в Апамее стал новым основанием, на котором селевкидскому дому пришлось иметь дело с людьми Запада. Основными его условиями было оставление Антиохом всей страны за Тавром и выплата военной контрибуции Риму и Эвмену. Как именно была проведена новая граница, не вполне ясно[1343]. Сумму, которую он еще был должен Риму, – 12 000 талантов серебра – следовало заплатить, как и договорились, в двенадцать ежегодных платежей; кроме денежной контрибуции, Антиох должен был поставить 90 000 медимнов зерна. Это были важные условия, которые должны были полностью воспрепятствовать каким-либо агрессивным действиям Селевкидов на Западе. Весь флот следовало выдать и в будущем держать не более десяти палубных кораблей; далее, эти корабли не должны были плавать на запад дальше мыса Сарпедоний, за исключением случаев передачи контрибуции, перевозки послов или заложников. Всех боевых слонов Селевкидов следовало выдать, и заводить новых было нельзя. Офицеры-рекрутеры не должны были больше появляться в римских владениях, чтобы набирать наемников на службу Селевкидов. Некоторые люди, особенно вредные Риму, такие как Ганнибал и этолиец Фоант, были лично обозначены для выдачи, если их можно было поймать; но кроме них, Антиох был обязан выдать любых подданных Рима или Эвмена, которые оказались бы в рядах его армии. Другие условия регулировали различные мелкие вопросы, такие как защита родосской торговли и собственности в царстве Селевкидов. Антиох должен был выдать двадцать заложников: он мог менять их через год (за исключением молодого Антиоха)[1344].

Консул принес клятву мира от имени Рима. Его брат и легат Луций Манглий отправились с одним из десяти децемвиров в Сирию, чтобы принять клятву царя и обеспечить выполнение обязательств. Статью, касавшуюся царского флота, Манлий выполнил, не теряя времени. Мы помним, что Поликсенид оставил свой флот в Патаре. Квинт Фабий Лабеон по приказу консула теперь отплыл в эту гавань и предал огню пятьдесят военных кораблей[1345].

Столетняя борьба дома Селевкидов за Малую Азию теперь подошла к концу.

Глава 22

Мирный промежуток

История селевкидской династии до битвы при Магнесии была историей почти что беспрерывной войны. «Через год, в то время, когда выходят цари в походы…» – говорят хроники древней иудейской монархии[1346], и для селевкидского царства также было обычным делом, когда царь в конце каждой зимы выходил в поход и проводил лето на поле боя. Первый раз эта деятельность прекратилась после впечатляющего провала, который Антиоху III обеспечил противник, с которым он неразумно вступил в борьбу. В течение четырнадцати лет после Магнесии царил мир. Потом начались новые волнения, прекратившиеся лишь с завершением династии. Именно отрицательное качество этих четырнадцати лет делает их замечательными.

До сих пор было бы ошибкой говорить о селевкидском царстве как о «сирийском». До времен Селевка III Каллиника Малая Азия, как мы уже видели, была страной, где цари чувствовали себя наиболее уютно, и, хотя после раздела в семье двор старшего царя, Селевка II, обосновался за Тавром, селевкидский дом всегда тянуло к Западу, и в последние годы перед Магнесией мы видим, что Антиох пребывал столько же в Эфесе, сколько в Антиохии. Но теперь Малая Азия была закрыта для дома Селевка навсегда; империя, которая почти что была империей Александра, превратилась в царство в Сирии. Давайте посмотрим, в каком окружении оказалось это царство и с какими соседями ему пришлось иметь дело.

Но в первую очередь следует заметить, что, хотя длительные войны Антиоха III завершились разгромом при Магнесии, они были не полностью бесплодны. Две провинции, которые при его вступлении на престол были отделены от Сирии, остались к ней присоединенными – Киликия и Келесирия (Палестина). Таким образом, царство, хотя и проиграло в территории, в некоторой степени выиграло в компактности. Оно охватывало все земли, где говорили по-арамейски.

Малая Азия ушла из-под власти Селевкидов, однако на селевкидское царство все еще влияли события там, и оно поддерживало близкие отношения с правившими там властями. Через некоторое время после Магнесии никто не знал, каким будет результат этой битвы. Власть Селевкидов была отброшена за Тавр, однако Рим не сообщил немедленно, что он намеревается делать с освободившейся территорией. Следующая зима (190/89 до н. э.) была временем великой дипломатической схватки. Послы со всех территорий Малой Азии спешили в Рим. Все заинтересованные государства хотели изложить свои позиции перед сенатом.

После мирного договора в Апамее (188) децемвиры, определившие условия, продолжали осуществлять великое территориальное устроение Малой Азии, которое с небольшими изменениями продлилось вплоть до угасания пергамской династии шестьдесят лет спустя. Себе Рим не взял ничего: он полагался скорее на влияние, нежели на прямое управление. Фактически результатом римской политики стало то, что Эвмен, царь Пергама, встал на место селевкидского царя: фактически весь селевкидский домен попал в его руки, как царя Азии[1347].

Конечно, Эвмен получил не совсем весь селевкидский домен. Во-первых, Кария к югу от Меандра и Ликия стали подданными другого большого друга Рима – Родоса; Эвмену достался только морской порт Тельмесс на границах Ликии и Карии[1348]. Во-вторых, римляне, которые явились в Азию, так громко провозглашая свободу греков, были обязаны сделать хоть что-то в их пользу. Едва ли они могли отнять у Эвмена те города, которые уже принадлежали ему, и одновременно удовлетворить его притязания, как союзника, и притязания городов, как греческих государств, было очень непросто. Римляне нашли практический способ решить эту трудность, решив, что все города, которые были частью унаследованного домена Эвмена, должны продолжать платить дань пергамскому царю[1349]. К ним следовало добавить те города, которыми владел Антиох до момента после битвы при Магнесии. Это «порабощение» их должно было быть оправдано, как наказание, хотя во многих случаях, наверно, должно было быть понятно, что выбора у самих городов, в общем-то, и не было: как формировать собственную политику в присутствии чужеземного гарнизона? Все те города, которые отказались от приверженности Антиоху до битвы при Магнесии, должны были стать свободными. Даже при этом новое царство Эвмена включало некоторые наиболее блистательные города Малой Азии: древнюю столицу – Сарды; Эфес, великую гавань и коммерческий центр; Магнесию-под-Сипилом, Тралы и Тельмесс. Памфилия, которая, как утверждал селевкидский двор, находилась на южной стороне Тавра, была в конце концов передана сенатом Эвмену[1350].

Теперь в Малой Азии было четыре царства, с которыми македонские дома Селевка и Антигона должны были держаться на равной ноге, – царство со столицей в Пергаме, вифинское царство, царство Понтийской Каппадокии и царство Южная Каппадокия. Помимо территорий, которыми правили эти четыре царя, существовали еще континентальные владения Родоса, территории независимых греческих городов, несколько мелких княжеств и земли, которыми владели варварские племена, такие как писидийцы и галлы.

Эти последние все еще представляли опасность для цивилизации. Именно галлы составляли наиболее опасную часть армии Антиоха. В год после Магнесии (189) консул Гней Манлий совершил поход в Писидию и в страну галатов и нанес галатам столь тяжкие и кровавые поражения, что они вынуждены были некоторое время вести себя тихо. Это было частью необходимой работы по примирению, которую римляне должны были сделать перед тем, как оставить Малую Азию своим союзникам.

Дальше на восток битва при Магнесии также стала началом нового положения вещей. Мы уже видели ранее, как события на одном конце империи отражались на том, что происходило в другом. И такой удар разрушил престиж, на котором основывалось господство селевкидского дома во всех дальних землях. Уже во время вынужденного ухода Антиоха из Греции великий страх (если верить птолемеевским послам в Риме) охватил Малую Азию и дошел и до самой Сирии[1351]. И теперь для всех ропщущих народных толп, которыми он правил, Антиох был опозорен. «Некий вождь прекратит нанесенный им позор» для сильного народа на Западе, и «даже свой позор обратит на него»[1352]. Империя, на перестройку которой Антиох потратил всю жизнь, тут же растворилась.

В Армении во время сражения Артаксий или Арташес правил над одной частью страны; другой – некий Зариадрий. Они правили в качестве стратегов Антиоха, и, очевидно, заменили древнюю армянскую династию, которая именовала себя царями[1353] и притязала, как и остальные царские дома иранского происхождения, на происхождение от одного из Семи. Ксеркс, за которого Антиох в 212 г. до н. э. выдал свою дочь, после этого был убит по наущению селевкидского двора[1354]. Старый род подошел к концу, согласно Страбону, вместе с Оронтом, о котором более ничего не известно. Царей заменили стратеги – признак того, что Армения перешла в более непосредственное подчинение Селевкидам. Были ли Артаксий и Зариадрий местными, армянскими князьями, или же они пришли из какого-то другого места и были назначены Антиохом – мы не знаем. В любом случае их имена говорят о том, что они были иранцами по происхождению или культуре. Магнесия заставила их отказаться от гегемонии Селевкидов. Они объявили себя друзьями Рима, и стратеги, в свою очередь, стали царями. Северная Армения стала царством Артаксия, Южная, именовавшаяся Софеной, – Зариадрия. Артаксий построил новый город в долине Аракса, назвав его в свою честь Артаксатой, и сделал его столицей своего царства. Согласно всеобщему убеждению, место это было выбрано и план города начертан великим Ганнибалом, который в своих странствиях после поражения Антиоха добрался до самого двора нового армянского царя[1355].

В самом Иране Магнесия, видимо, сразу уничтожила работу Антиоха, проделанную за тридцать лет до этого. Примерно в то же время, когда Антиох вступил в последний бой в Малой Азии, парфянскому царю, которому он навязал свой суверенитет, Арсаку III, наследовал Арсак IV Фрияпатий. Смена правителя, может быть, означала новую декларацию независимости[1356].

Антиох, возвратившись поспешно обратно из Малой Азии, снова обратил свои мысли к полю древней славы – к Востоку. Именно оттуда он брал богатства и славу, которые растратил в войне с Римом. И теперь, когда сундуки его были пусты и армии разбиты, было ли невозможно для него снова вернуть себе силу на Востоке – как Антей от прикосновения к земле?[1357]

Как только мир с Римом наконец был заключен и клятвы были принесены (лето 188 до н. э.), Антиох оставил Селевка в Сирии в качестве соправителя[1358] и рванулся на Восток. В Средиземноморье его уже никогда не видели. В Антиохию пришли вести о том, что он бесстрашно отправился с отрядом своих воинов в холмы Элимеи (современный Луристан), где храм какого-то местного бога обещал великую добычу из серебра и золота, и там его одолели свирепые варвары. Такова была общепринятая версия гибели царя[1359]. «Затем он обратит лицо свое на крепости своей земли, но споткнется, падет, и не станет его»[1360] (187)[1361].

Селевк IV Филопатор, который теперь уже правил один, обладал определенным опытом. Он играл активную роль в войне с Римом. Политическую роль, которую он унаследовал, едва ли можно было назвать блестящей, но она не была бесчестной: ему предстояло руководить медленным восстановлением царства после рокового дня Магнесии. Самым тяжелым последствием поражения стала пустая казна. Это было зло, которое исцелить могло только время, и вылечить его мог только период покоя, когда абсолютно необходимо было избегать любых осложнений. Бездеятельное царствование Селевка Филопатора привело к тому, что его стали считать слабым правителем: едва ли это справедливо, поскольку как раз в тот момент амбициозная политика была бы безумием.

Сирия тревожно смотрела на все повороты в политике средиземноморских государств; селевкидский двор продолжал собирать все слухи из Малой Азии, из Македонии, из греческих республик. Это было время, когда все мысли людей были заняты этим великим переходным периодом. Наиболее могущественный город Италии мощной рукой вмешался в дела Восточного Средиземноморья. К некоторым государствам Рим пришел в качестве союзника, к другим – врага, как защитник эллинской автономии, но явно он не был завоевателем. Он не аннексировал никаких территорий к востоку от Адриатики. Но сейчас, во время мирной передышки после Магнесии, люди осознали реальную значимость военного столкновения, свидетелями которого они только что были. Союзники, как и враги Рима, начали чувствовать, как невидимые обручи сжимают их быстрее, чем всеми признанная гегемония македонских царей. И с этим ощущением по всему греческому миру прокатилось мощное чувство отвращения – это была мучительная агония, стремление спастись от наступавшей на них силы до того, как всякая возможность сопротивляться исчезнет.

Это ощущение было общим и для союзников, и для врагов Рима, но его все-таки оказалось недостаточно, чтобы устранить старый раздор. У врагов оно не смягчалось ничем, кроме страха перед мщением Рима; у союзников – смягчалось желанием по-прежнему получать поддержку римлян. Под давлением момента они не могли удержаться от того, чтобы не приносить свои ссоры в сенат, стараясь заручиться словом римлян относительно своих просьб, хотя, поступая так, греки все больше и больше запутывались в этой сети.

Конечно, ни в какой момент больше никто, кто выступал в качестве противника Рима, не мог рассчитывать на такое всеобщее сочувствие в Восточном Средиземноморье. И вскоре глаза людей начали обращаться к царю Македонии: Филипп был полон недовольства из-за недостаточного вознаграждения, которое он получил за свою помощь против Антиоха. Стало известно, что он ведет широкомасштабные приготовления к еще одному противостоянию. Филипп скончался в 179 г. до н. э., но его планы и подготовку продолжал незаконный сын царя, Персей, который взошел на македонский трон.

В такое время никто не находился в более деликатном положении, чем царь Эвмен. Пергамский двор был слишком хитер, чтобы игнорировать все неудобства и опасности покровительства римлян. Прожить без него Эвмен, конечно, не мог; он не мог бросить тень на свою верность как главного союзника Рима, но при этом царь осознал, что очень важно давать Риму как можно меньше поводов для вмешательств в Азии.

Действуя по этому принципу, Эвмен, судя по всему, сделал своим идеалом состояние семейного согласия между азиатскими царями. Магнесия оставила его в довольно мрачной изоляции. Он единственный среди царей был другом Рима. И как только дом Селевка оказался в положении, когда он перестал угрожать Пергаму, Эвмен был готов протянуть руку дружбы. Посланники Антиоха, которые явились в римский лагерь после Магнесии, были поражены, узнав, что пергамский царь, видимо, стер из своей души все следы былой горечи[1362]. Однако самый большой дипломатический успех ожидал Эвмена в Каппадокии. Ариарат IV, который как через свою мать, так и через жену был связан с домом Селевкидов, не только послал войска, чтобы сражаться с Антохом при Магнесии, но даже и в следующем году поддержал галатов против Манлия[1363]. После римской победы он подчинился, и на него наложили штраф в 600 талантов серебра[1364]. Теперь Эвмен увидел свой шанс. Он предложил каппадокийскому царю свою дружбу и попросил руки его дочери Стратоники[1365]. При условии что тот согласился, Эвмен решил использовать свое влияние, чтобы штраф был уменьшен. Ариарат, возможно, был доволен тем, что ему удалось добиться таких условий. Эвмен женился на Стратонике. Штраф был понижен до половины первоначальной суммы. Ариарата и его каппадокийцев приняли в друзья Рима[1366].

Однако мирная политика Эвмена потерпела неудачу в других областях. Действительно, было почти безнадежной задачей дружить одновременно с Римом и с врагами Рима. Чем больше росла неприязнь к Риму в греческом мире, тем больше ненависти было к царскому дому Пергама, который с таким усердием служил неприятелю.

На тот момент казалось, что в Малой Азии была еще одна держава, которая могла стать ядром антиримской группировки. С тех пор как Антиох III взял себе невесту из Северной (Понтийской) Каппадокии в 222 г. до н. э., мы ничего не слышали об этом царстве. Его история в ходе остального царствования Антиоха III остается для нас загадкой. Нет никаких упоминаний о том, чтобы Митридат II, который, видимо, скончался примерно во время битвы при Магнесии, процарствовав около шестидесяти лет[1367], играл хоть какую-то роль в войнах своего венценосного зятя. Но эти нигде не отраженные шестьдесят лет могли быть годами постоянной внутренней консолидации. В 183 г. до н. э., через пять лет после мирного договора в Апамее, греческий мир пришел в ужас от новости, что Синопа была внезапно атакована и захвачена Фарнаком, сыном и наследником Митридата. За этим вскоре последовали новые завоевания вдоль северных берегов; даже Гераклея не чувствовала себя в безопасности. Считалось, что Фарнак лелеет обширные планы агрессии. Он нашел союзника в лице Митридата, сатрапа Малой Армении[1368]. Малая Азия немедленно разделилась на два лагеря. Эвмен, Ариарат и даже Прусий II, царь Вифинии, – союзники Рима – взялись за оружие в защиту статус-кво.

ИЗОБРАЖЕНИЯ ИМПЕРАТОРОВ СЕЛЕВКИДОВ НА МОНЕТАХ

1 – Ороферн, царь Каппадокии; 2 – Ариарат V Евсевий Филопатор, царь Каппадокии; 3 – Александр (Балас); 4 – Деметрий II Никатор (в молодости); 5 – Деметрий II Никатор (после возвращения из Парфии); 6 – Антиох VI Дионис; 7 – Трифон; 8 – национальный македонский шлем на монетах Трифона; 9 – Александр (Забинат); 10 – Антиох VII Эвергет (Сидет); 11 – он же

Все эти процессы по обеим сторонам Эгейского моря привлекали пристальное внимание селевкидского двора. Случайная заметка историка показывает нам, что, хотя Селевк IV и не мог активно вмешиваться в дела Запада, в любом случае был озабочен тем, чтобы поддерживать близкие дипломатические отношения с государствами Греции. Полибий описывает встречу ахейской ассамблеи, которая состоялась на следующий год после вступления на престол Селевка: посланники явились туда, чтобы возобновить дружеские отношения, которые сохранялись между ахейцами и домом Селевкидов. Ахейцам были подарены десять военных кораблей[1369] (это произошло в 187–186 до н. э.). Дружбу возобновили, но от кораблей ахейцы отказались[1370]. Несомненно, только недостаток данных не позволяет отметить аналогичные посольства, которые трудились с тем, чтобы имя их повелителя продолжало звучать в других греческих государствах.

Безусловно, симпатии дома Селевка были на стороне противников Рима. И поскольку антиримское движение определялось все больше и больше в годы, следующие за битвой при Магнесии, вполне могло случиться так, что Селевк отказался бы от своей нейтральности. Когда в Малой Азии разразилась война между Фарнаком и другими тремя царями (183–179 до н. э.), Селевк, казалось, в какой-то момент готов был вмешаться в конфликт на антиримской стороне. Он отправился в поход со значительной армией к перевалам Тавра, но у него не хватило смелости сделать решающий шаг[1371]. Он позволил Фарнаку спуститься с гор, не оказав ему помощи перед Эвменом и его союзниками. Примерно в то же самое время Тит Фламинин прибыл ко двору Селевкидов в качестве посланника, и его присутствие мы можем связать с неудачными планами Селевка[1372].

Как мы уже сказали, надежды всех, кто в греческом мире хотел избавиться от римского бремени, были связаны с Македонией и с Персеем, который наследовал своему отцу Филиппу в 179 г. до н. э.; могло показаться, что в урочный час явился герой. Македония вооружилась до зубов, и Персей без передышки старался собрать все средства, чтобы победить. Конечно, там не было открытой враждебности по отношению к Риму, но все знали, за что именно выступает Персей. Поэтому очень значимым для настроений в Восточном Средиземноморье в целом оказался тот факт, что Селевк Филопатор при вступлении Персея на престол поторопился навязать ему руку своей дочери Лаодики; при этом родосцы препроводили новую македонскую царицу к супругу с настоящим парадом своих кораблей[1373].

Возможно, именно из-за подозрений, которые питали по отношению к Селевку в Риме, его брата Антиоха, которого с 189 г. держали в заложниках, до 175-го обменяли на царского сына Деметрия[1374]. Следует заметить, что само имя Деметрий теперь впервые появляется в доме Селевкидов наряду с Селевком и Антиохом. Безусловно, это была декларация родства с домом Антигонидов – через Стратонику, дочь великого Деметрия. Дав царевичу это имя, дом Селевкидов мог преследовать две цели. Оно могло служить признаком дружеского отношения к македонскому кузену в тот час, когда две династии должны были объединиться против чужеземцев; а может быть, Селевкиды хотели дать миру понять, что раз у царствующего Антигонида есть только один законный сын, то цари, которые правят в Антиохии, являются его следующими наследниками по крови[1375].

Относительно внутренней администрации Селевка Филопатора мы знаем только, что необходимость времени сделала его первейшей целью пополнение пустой государственной казны. Военные контрибуции, которые пришлось ежегодно выплачивать Риму, постоянно вытягивали средства. Стране теперь пришлось платить по счетам за грандиозные предприятия Антиоха III, и она была выжата досуха в тот момент, когда не могла найти утешения даже в мечтах, представляя себе своего царя в ореоле военной славы. Впервые жители Сирии увидели, что селевкидский царь год за годом сидит дома. За такого царя и не стоило платить, и тем не менее он заставлял их платить больше, чем они когда-либо платили раньше. «На место его восстанет некий, который пошлет сборщика податей пройти по царству славы, но и он после немногих дней погибнет, и не от возмущения, и не в сражении»[1376].

Казалось, что правительство – это лишь огромная машина для выжимания денег, и все эти дела были в руках главного министра Гелиодора, сына Эсхила, гражданина Антиохии. Надпись на базе статуи говорит, что некогда это была статуя Гелиодора, воздвигнутая в Делосе ассоциацией купцов из Лаодикеи в благодарность за сотворенные им блага[1377]. Это может показывать, что администрация Гелиодора умело поощряла коммерцию; конечно, это могло значить и всего лишь то, что купцы пытались завоевать его расположение такими почестями. Иудейское сочинение показывает нам, как Гелиодор разъезжал по городам Палестины в сопровождении своих телохранителей (дорифоров)[1378]. Его выдающееся положение стало искушением: Гелиодор стал надеяться забраться еще выше. Он вступил в заговор против царя, и в 176–175 гг. до н. э. Селевк Филопатор внезапно был убит в своем мирном царстве[1379]. С Селевком и сам мир подошел к концу.

Глава 23

Антиох IV и завоевание Египта

Вполне возможно, что после убийства Селевка Филопатора Гелиодор провозгласил царем младенца-сына Селевка. Конечно, он хотел взять царскую власть в свои руки, и он потерял бы больше, чем приобрел, сам приняв корону[1380]. Настоящим наследником был Деметрий, старший сын Селевка, теперь – мальчик лет девяти, который рос заложником в Риме. И был еще один член царского дома, с которым надо было считаться.

Антиох, брат Селевка Филопатора, находился в Афинах, когда получил новости о перевороте в Сирии. Получив свободу, он направился именно в Афины и не только стал афинским гражданином, но даже был избран главным магистратом (а именно στρατεγός ἐπὶ τὰ ὅπλα)[1381]. И тут как раз когда он разыгрывал из себя преемника Перикла, перед ним внезапно открылась возможность стать наследником Селевка Никатора. Призыв пришел к нему не только из Сирии, но и из Пергама.

Ситуация, созданная убийством Селевка, вполне соответствовала политике Эвмена. Действия Селевка во время войны с Фарнаком показывали, что надежды Эвмена помириться с домом Селевкидов пока были тщетны. Однако непримиримый властитель теперь ушел навеки, и Эвмен немедленно увидел свой шанс обеспечить, чтобы на опустевшем троне оказался его друг. Он предложил Антиоху помочь пергамским оружием отвоевать свое наследие.

Антиох уехал из Афин и перебрался в Малую Азию. Возможно, в этот момент у него не было необходимых ресурсов. Но он получил все. Эвмен и его брат Аттал проводили Антиоха с пергамской армией по восточной дороге к границе двух царств. За их счет Антиох был снабжен внешними регалиями царского достоинства. Между Атталидами и новым селевкидским царем был заключен торжественный договор, сопровождавшийся жертвоприношениями. В окружении войск Эвмена Антиох спустился в Сирию[1382].

Положение Антиоха в Сирии, судя по всему, вначале было нелегким. У нас нет точной информации по поводу того, с каким противодействием он столкнулся, но мы видим, что его врагом был не только Гелиодор. Кроме того, эта откровенная узурпация в тот момент, когда дети Селевка были еще живы, настроила против него многих верных сторонников дома Селевкидов. Мы также узнаем, что в Южной Сирии была партия, которая выступала за возвращение этой провинции Египту. Действия Антиоха, видимо, были смесью рассчитанной мягкости и столь же рассчитанной кровавой жестокости[1383]. «И встанет на место его (Селевка IV) презренный, и не отдадут ему царских почестей, но он придет без шума и лестью овладеет царством. И всепотопляющие полчища будут потоплены… Он будет действовать обманом, и взойдет, и одержит верх с малым народом. Он войдет в мирные и плодоносные страны и совершит то, чего не делали отцы его и отцы отцов его; добычу, награбленное имущество и богатство будет расточать своим, и на крепости будет иметь замыслы свои»[1384].

Проследить все эти маневры мы уже не можем, но Антиоху удалось овладеть всем царством своего брата. Оппозиция растаяла. Про Гелиодора мы уже больше не слышим. Аполлоний, один из самых влиятельных людей при покойном царе, удалился в Милет[1385]. Иудей Гиркан, который стал князьком в области к востоку от Иордана, совершил самоубийство[1386]. Чтобы избавиться от маленького сына Селевка, Антиох прибег к знакомому приему: использовал марионетку, от которой потом публично отрекся. Мальчик был убит по приказу Антиоха Андроником; затем Антиох обратился против Андроника и казнил его[1387].

Человек, который теперь взошел на сирийский трон, для своих современников, как и для нас, был окружен ореолом загадки. Ни один царь из его дома еще не был подобен ему. Конечно же, мы должны принять во внимание, что ни один царь еще не получил такого образования. Ведь он вырос не во дворце среди евнухов и придворных, а в Риме. В Риме уже зарождалась испорченность, которая потом достигнет столь чудовищных масштабов, однако традиции более невинного времени еще не утратили своей силы. Нигде более нельзя было найти столь гордой и упорядоченной свободы, и греки того времени все еще восхищались политической моралью республики (по сравнению с тем, что было в их родной стране). Юного македонского царевича по-дружески принимали молодые римские аристократы, и он подружился с многими людьми, в чьих руках находилась судьба мира[1388]. Влияние такого окружения можно проследить по характеру Антиоха IV. Он соприкоснулся с политической системой, которая была более мощной и эффективной, чем система азиатской монархии, и его собственное правление было отмечено новой живостью и увлеченностью. Он общался с римлянами, как равный с равными, и его характер приобрел республиканский оттенок: манеры царя шокировали двор своей бесцеремонной свободой и «недостойной» фамильярностью. Кроме этого, Антиох серьезно «заболел» модным эллинизмом со всеми его республиканскими идеалами и принципами. Мы уже видели, что, когда его освободили, он немедленно отправился в столицу эллинской культуры – в Афины и стал их гражданином.

Если речь шла о каком-то другом характере, то такое влияние могло бы заставить человека ярко проявить себя в мире для благородной цели. Однако с Антиохом все было потрачено впустую – из-за неисправимой поверхностности его натуры. Это качество у его отца заставляло того подвергаться влиянию скорее внешней стороны вещей, нежели их реального значения, он увлекался скорее показной пышностью, нежели прочностью – еще более выразительно эта черта проявлялась у Антиоха IV. Его воображение и чувства вытеснили разум. Он обожал парадность и театральные эффекты. Царство его тихого брата выглядело скромным по сравнению с его правлением, полным одухотворенного движения и смелых действий – но именно Селевк Филопатор собрал средства, а Антиох Эпифан оставил свое царство банкротом.

В Антиохе, как мне кажется, было нечто богемное, какая-то поверхностность умственного склада, для которой обычная проза жизни слишком тяжеловесна: ему нужно было постоянно услаждать себя новыми цветами и чувствами. И поэтому он обожал блеск царского титула, золото и пурпур, фанфары и пышные титулы, а сдержанность и торжественность придворного этикета казались ему невыносимо скучными.

Ночью, когда великий город шумел вокруг дворца гудением полночных попоек, его часто манило наружу желание участвовать в свободной жизни, которая разворачивалась на этих многолюдных улицах. Он порой ускользал от придворных и исчезал в проулках с одним или двумя близкими друзьями. Зачастую какая-нибудь компания молодежи, которая выпивала вместе ночью, слышала шум, как еще одна братия гуляк подходит к ним со звуками рогов и арф, – и бывала поражена внезапным явлением самого царя. Иногда его видели и в полдень – он был опьянен вином и бросал на улицу пригоршнями деньги. Люди встречали его, увенчанного розами, облаченного в золотые одежды – он шел по какому-то непонятному делу. Ходить за ним не следовало – он мог защититься от такого любопытства, кидаясь камнями![1389] Даже жизнь конюхов и носильщиков была ему интересна, и любой из космополитичной толпы, которая растекалась по улицам Антиохии, мог обнаружить царя среди своих собутыльников. Он мылся в общественных банях, а однажды, когда его рабы принесли мази для умащения царя – драгоценные смолы, ради которых грабили Азию, – какой-то человек из толпы заорал: «Везет вам, царям – пользуетесь такими вещами, и от вас так хорошо пахнет!» Антиох обратил на него внимание и на следующий день приказал разбить над головой этого человека целый горшок отборной мирры. Последовало столпотворение: всем хотелось обмазаться разлившейся мазью, люди дрались и поскальзывались на скользком полу; при этом царь визжал от смеха.

Антиоху не нравилась именно формальность, рутина жизни. Со всем его республиканским добродушием, по сути, у него был характер тирана. Он не переносил, когда его порывы пытались сдержать консерваторы. Царь любил творить неожиданное. Какому-нибудь серьезно-торжественному советнику он церемонно преподносил игральные кости или пригоршню фиг; другой раз он хватал на улице случайного человека и дарил ему что-нибудь ценное – в обоих случаях он испытывал наслаждение, глядя на выражения их лиц. Его капризы были близки к помешательству. И при этом его увлеченность и добродушие могли быть притворными и скрывать какую-нибудь зловещую цель. В этой непредсказуемости был и мрачный аспект. Он без труда шутил с человеком, которого хотел ранить. В его ласковости было что-то жутко опасное: он походил на пантеру[1390].

Конечно, в таком характере при всех его недостатках можно ожидать найти и какое-то эстетическое чувство. И Антиох был энтузиастом-виртуозом. Когда он вырывался из дворца, его чаще всего можно было найти среди тех, кто работал с золотом и серебром, ювелиров и граверов: со страстью и упрямством он обсуждал какие-нибудь детали их ремесла. Но он действовал и в более крупных масштабах, удовлетворяя любовь к искусству пышными постройками и украшая города. Греческие художники стекались в Антиохию толпами со всех сторон; новые храмы и общественные здания вырастали под присмотром царя.

Если помнить о характере Антиоха в целом, то мы можем представить себе и каков был его эллинизм. Храмы и внешняя слава греческих городов, освященные временем формы их религиозной и гражданской жизни – именно их видимая красота или исторические ассоциации пленяли царя. Если посмотреть глубже, то можно было бы увидеть, что, хотя греческая религия, ее мифология и ритуалы, а получил некоторый отпечаток красоты и изящества от народа, среди которого она приняла свою форму, была тем не менее одной из наименее отличительных черт эллинской цивилизации, наследием тех дней, когда еще не было противостояния эллинов и варваров. Можно было счесть, что формы республиканского государства обладали какой-то ценностью, кроме исторической, только в том случае, если они были орудием определенных настроений. Для Антиоха были дороги сами эти формы. Иногда ему хотелось разыграть комедию, представляя римлянина. Сам царь являлся в римской тоге и выступал в общественных местах, якобы борясь за место эдила или трибуна. Конечно же, его выбирали, и он занимал место на римском курульном кресле и решал споры на рынке с торжественной сосредоточенностью и вниманием. Этот апостол эллинизма пожелал ввести в Антиохии даже столь уродливую и грубую черту римской жизни, как гладиаторские бои. Он считал своей победой, когда антиохийская толпа постепенно привыкла сначала к виду ран, а потом и к резне[1391].

Мы можем только предполагать, что у Антиоха ко всем его причудам и порывам присоединялось какое-то неопределимое очарование мальчишеского восторга, счастливого бесстрашия – и некая интересная красота лица, которую, как я думаю, можно увидеть на монетах, – чтобы понять, насколько сложным было мнение современников о нем[1392]. Кажется, странные противоречия его личности никак нельзя было примирить[1393]. Был ли он существом, одаренным блестящей и действенной энергией, поистине царственной по масштабам своих предприятий, и великой щедростью?[1394] Или это было создание, одаренное глубокой, поистине дьявольской хитростью, «царь наглый и искусный в коварстве»?[1395] Может, он простодушное дитя природы?[1396] Или охваченный фантазиями безумец?[1397] Люди, умеренные в своих суждениях, просто не знали, что и сказать о нем[1398].

Овладев Сирией, Антиох, как говорит наш источник, правил там мощной рукой[1399]. То, что мы узнаем о его внутренней администрации, надо признаться, выставляет царя не в лучшем свете. Его главными советниками были двое юношей, братья Гераклид и Тимарх из Милета, которые добились его благорасположения самым гнусным образом; Гераклида сделали министром финансов (ἐπὶ ταῖς προσόδοις), а Тимарха – управителем восточных провинций[1400]. Кроме того, главные города Киликии – Тарс и Малл – узнали, что их отдали любовнице царя, Антиохиде, и вследствие этого Антиоху вскоре пришлось разбираться с восстанием в этой области[1401].

Но были и некоторые формы покровительства, которые, как несомненно вскоре поняли города его царства, новый царь был готов даровать. Показная роскошь большого городского праздника должна была привлечь его внимание. В Тире отмечался фестиваль с играми каждые четыре года – периодический принцип, который почти наверняка был подражанием таким греческим учреждениям, как Олимпийские игры и Панафинеи. И на первом из них, который состоялся как раз после вступления на престол Антиоха, присутствовал он сам; другие общины Палестины прислали свой вклад для празднования игр и великой жертвы Гераклу (Мелькарту)[1402].

Главным вопросом внешней политики Антиоха в эти первые годы его правления, конечно, было то, какую линию он должен проводить по отношению к общему антиримскому движению, центром которого был царь Македонии Персей. Разница в положении селевкидского двора при новом царе была та, что теперь у Селевкидов было близкое взаимопонимание с Пергамом. Пергам, Каппадокия и Сирия образовали своего рода тройственный союз на Востоке. Политика всех трех держав была открыто проримской, и при этом сам факт их союза (что они, конечно, хорошо осознавали) некоторым образом сдерживал Рим, так что, хотя никакого повода для жалоб не было, Рим был сильно раздражен; позднее римляне посещали Эвмена с явным недовольством[1403].

Антиох старательно сохранял почтительное отношение к западной державе. Действительно, выплата военной контрибуции задержалась в первые годы после 176 г. до н. э., когда Антиох, несомненно, был занят укреплением своего трона. Однако в 173 г. один из главных лиц при его дворе, некий Аполлоний, который, видимо, открыто выражал симпатии к Риму, был послан во главе посольства, которое должно было доставить все, что царь оставался должен, и просить подтверждения дружбы Рима с новым царем. Посольство приняли благосклонно, и последовало формальное возобновление дружеских отношений[1404].

Однако все хорошо понимали, что по сути селевкидский царь другом Рима не был. Персей не терял надежды на союз с ним. Между Пеллой и Антиохом проходили переговоры, о которых Рим не преминул узнать. Однако Антиох смог убедить римское посольство, посетившее Антиохию в 173–172 гг., что остался глух к искушению и полностью повинуется Риму[1405]. Но между тем он тихо обходил условия мира: в финикийских доках строились новые военные корабли[1406]. В Апамее, как мы узнаем, в 170 г.[1407] еще были боевые слоны[1408].

Перед тем как дело дошло до настоящей войны между Македонией и Римом, мысли Антиоха были заняты другими делами. Когда он утвердился в Сирии, Египтом управляла его сестра Клеопатра, вдова Птолемея Епифана, который скончался в 182 г. до н. э.: она была регентом при своем юном сыне, Птолемее Филометоре. Это обстоятельство устранило все беспокойство царя по поводу южных границ; но в 173 г. Клеопатра умерла. Тогда к власти пришла антиселевкидская партия во главе с главным евнухом Эвлием и уроженцем Келесирии Ленеем[1409]. Аполлоний, сын Менеста, которого Антиох послал как своего представителя на торжества инаугурации молодого Птолемея[1410], сообщил, что настроения при александрийском дворе можно назвать угрожающими. Боялись скорого нападения, Антиох быстро отправился в путь с войсками, чтобы отразить атаку, и дошел по крайней мере до Яффы. Удостоверившись, что на данный момент все спокойно, он вернулся на север[1411]. Однако опасность лишь была отложена на будущее. Партия, которая теперь правила Египтом, так и не примирилась с потерей Келесирии. Ее отобрали у Египта в момент слабости, но вопрос, который уже сто тридцать лет был постоянным поводом для ссоры между соперничающими династиями, не должен был быть закрыт к невыгоде Птолемеев. В Египте энергично проводили приготовления, стараясь возобновить военные действия. Нельзя было ожидать, что Антиох будет спокойно ждать, когда они закончатся, но если бы он начал войну первым, то он мог бы опасаться, что это настроит против него Рим. И как раз тогда наконец разразилась буря на Западе, которая собиралась так долго. В 171 г. между Римом и Персеем на самом деле началась война, и Македонское царство начало свою последнюю борьбу за существование. Посланник Мелеагр, которого Антиох отправил, чтобы тот изложил перед сенатом сведения об агрессивном настроении египтян и оправдал предпринятые им самим меры защиты[1412], обнаружил, что в данный момент Рим полностью занят совершенно другими делами.

В начале 169 г. в Риме оказалось другое посольство Антиоха. Его, как и первое, возглавлял Мелеагр. Сопровождал его Гераклид – пронырливый и аморальный министр финансов, который прекрасно знал, как поздороваться за ручку с каждым продажным сенатором[1413]. Миссией посольства было убедить сенат, что в надвигающемся – или уже начавшемся – конфликте агрессором был Египет, а не Антиох. За деятельностью послов в Риме следило посольство из Александрии. Но пока македонские дела не решили, сенат не хотел давать ни одной из сторон определенного ответа. Эту миссию возложили на консула Квинта Марция, который как раз собирался отплыть в Грецию: именно он должен был выразить царю Птолемею волю Рима[1414].

В то же самое время Египет перешел в наступление (170–169 до н. э.). Регенты Эвлий и Леней отправились с армией, чтобы вторгнуться в Келесирию. Перед тем как они вышли из Александрии, они обратились к народу с пылкой речью. Они-де быстро разберутся с врагом и сделают гораздо больше, нежели просто завоюют снова утраченную провинцию: все царство Селевкидов станет провинцией египетской короны. Довольно странным сопровождением для войска стали повозки с золотыми слитками, золотой и серебряной посудой, драгоценностями и роскошной женской одеждой – даже с мебелью из дворца. Этими средствами, как объяснили регенты, они сломят упорство селевкидских городов и крепостей.

Прошло не так уж много дней перед тем, как египетская армия обратилась в паническое бегство, и селевкидский царь стоял у врат Египта.

Антиох собрал большую армию[1415] с целью сделать нечто большее, чем обороняться. Именно теперь мы видим его сына Антиоха – мальчика трех или четырех лет – связанным с троном[1416]: эта мера заставляет предполагать, что он собирался принимать участие в военных действиях вдали от столицы[1417]. Он уже почти что перешел пустыню между Палестиной и Египтом, прошел мимо горы Касий и почти что достиг пограничной крепости Египта – Пелусия, когда на пути у него встала армия Эвлия и Ленея. Последующее сражение стало разгромом для полководцев Птолемея. Эти новости заставили Александрию перейти от тщеславной самоуверенности к безрассудной панике. Хотя Пелусий все еще преграждал путь завоевателю, все уже считалось потерянным. Юного царя[1418] поспешно отправили на корабль, чтобы спасти и перевезти – если возможно – на священный остров Самофракия[1419]. Это был глупый поступок. Птолемея перехватили сирийские суда, и он попал в руки Антиоха.

Александрийский народ в момент этого кризиса выказал большее присутствие духа, нежели хвастуны, которые так легкомысленно вступили в войну. Александрийцы решили сопротивляться, и поскольку царь их покинул, то они призвали на трон его младшего брата – мальчика лет пятнадцати[1420]. Ему дали многообещающее прозвище Эвергет, с которым были связаны воспоминания о том старом Птолемее, который совершил победоносный поход через сердце селевкидского царства[1421].

Однако Антиох, заполучив к себе Птолемея Филометора, мог обратить эти меры себе на пользу. Теперь он изображал себя защитником законного царя против брата-узурпатора[1422]. У него появился благовидный предлог для вторжения в Египет[1423]. Но сначала нужно было преодолеть еще одно препятствие – Пелусий. И новое правительство в Александрии, осознав опасность, послало флот, чтобы укрепить пограничный город. Но с ним вступили в бой селевкидские корабли; последовала морская битва, которая – как и битва на суше – обернулась поражением для египтян[1424]. Чтобы завоевать Пелусий, Антиох полагался не только на силу, но и на хитрость. Он уже почти завоевал сердца тех, кто служил царю Птолемею. В первой битве при горе Касий, когда египтяне в ужасе бежали, Антиох внезапно появился среди них верхом на коне, как ангел-спаситель, и приказал своим войскам прекратить избиение. Поэтому о нем складывалось благоприятное впечатление. Многие «участники трапезы его» дезертировали, бежав от Птолемея к завоевателю[1425]. Гарнизон Пелусия прислушался к его предложениям, и потом Антиох быстро, не нарушая буквы никакого договора, захватил город. Это был случай в его карьере, о котором его почитатели не очень любили говорить[1426].

Теперь дорога в Египет была открыта. Быстро построили мост над пелусийским рукавом Нила, и сирийская армия ворвалась в дельту[1427]. Нижний Египет вскоре оказался в руках Антиоха – кроме Александрии, которая все еще держалась ради Птолемея Эвергета. Антиох назначил Мемфис резиденцией соперничающего правительства, номинальным главой которого должен был стать Птолемей Филометор[1428].

В Александрии формальная светская жизнь двора продолжалась, как будто ничего не случилось. Эвергет, как и следовало, женился на своей царственной сестре Клеопатре, которую его брат оставил[1429]. Он отпраздновал свое совершеннолетие с обычными церемониями (ἀνακλητήρια)[1430]. Мемфис был отрезан от остального мира, и для иностранных государств царем Птолемеем был Птолемей в Александрии. Ахейская лига послала посольство, чтобы получить у него подтверждение привилегий, предоставленных ее гражданам (начало лета 169 до н. э.)[1431]. Его покровительства просили для праздников в разных государствах Греции. Второе посольство от ахеян явилось из-за Антигонии, и афиняне послали не менее трех посольств с подобной целью.

Но было очевидно, что Антиох не оставит Александрию в неприкосновенности, и город должен был позаботиться о своей защите. Администрацией от имени юного царя занимались Коман и Киней. Они сформировали консультативный совет из самых выдающихся офицеров на египетской службе. Военные кампании больше не проводились по указанию евнухов и чиновников. Представлялось также разумным попробовать попытаться договориться с завоевателем, и им в голову пришла удачная мысль воспользоваться услугами зарубежных послов, которые, конечно, должны были внушить уважение царю-филэллину. Антиох уже отправил посла, чтобы тот озвучил его требования, и надвигался на город[1432].

Уже упомянутые выше миссии из Афин и от ахейцев как раз находились в тот момент в Александрии, и, кроме того, были там и послы из Милета и Клазомен. Все они, в сопровождении посланников от александрийского двора, сели в ладью на Ниле для встречи с Антиохом. Принимали их милостиво и роскошно. На второй день после прибытия послов Антиох любезно их выслушал. Он узнал, что александрийский двор признает, что, начиная войну, Египет был не прав, однако вина в этой неправоте лежит на партии Эвлия и Ленея, теперь уже павшей, и голоса греческих послов обратились к Антиоху, прося его не мстить за преступления этих жалких людей своему племяннику, который лишь только вышел из детского возраста. По ответу царя казалось, что добрые чувства, к которым взывали послы, не нуждались в дополнительном пробуждении – он был более чем согласен со всем, о чем они говорили. Потом он ловко перешел на вопрос Келесирии и стал весьма убедительно доказывать правоту доводов Селевкидов.

В то же время послы, как это ни неприятно, осознавали, что это не совсем то, за чем их посылали. Вопрос Келесирии был уже не так важен: поражение Эвлия его закрыло. Александрийский двор уже не оправдывал эту атаку: вопрос стоял о селевкидской оккупации Египта. Антиох, в своей лучшей манере дипломата, дал послам ответ, которые фактически не был ответом ни на что.

Посланцы остались в обществе Антиоха, когда он путешествовал дальше вниз по реке. В Навкратисе, старом греческом городе в Египте, каждый гражданин, который смог доказать свою эллинскую национальность, получил от Антиоха по золотой монете[1433]. И он все еще не давал послам реального ответа. Царь задержал их до тех пор, пока не вернулись его собственные послы в Александрию – Аристид и Ферид; как заявил Антиох, он хотел, чтобы вся Эллада в лице ее послов видела справедливость его дела[1434].

Требования, которые Антиох обратил к александрийскому двору, включали в себя, несомненно, признание царем Филометора вместо Эвергета. Такое требование не могли не отвергнуть. Поэтому великому городу пришлось в первый раз за все время его существования испытать горечь осады. Александрия в осаде! Это было событие, которое потрясло весь торговый мир. Особенно неприятной эта новость оказалась для Родоса. Речь шла не только о меркантильных соображениях, но и о растущем страхе перед Римом, который заставил эту морскую республику больше всего желать союза с греческими царями Востока, и поэтому родосцы решили добиваться мира. Они послали к Антиоху послов и напомнили ему о своей дружбе с обоими воюющими сторонами, о его собственном родстве с Птолемеями и о том, что обе державы в такой момент заинтересованы в мире. На все это у Антиоха был готовый ответ: между ним и египетским царем уже был заключен мир – более того, они уже добрые друзья и союзники. Пусть столица только откроет ворота настоящему царю, и дело решено[1435].

Вскоре бедственное положение в этом многонаселенном городе, который теперь был отрезан от внутренней части страны (хотя морские коммуникации были еще открыты), стало критическим. Конечно же, александрийцы обратились к Риму. «В скорбной одежде, с отпущенными бородами и волосами вступили послы в курию, держа в руках масличные ветки, и пали ниц, а речь их была еще жалостнее, чем вид». Лишь с небольшими усилиями Антиох мог завладеть всеми богатствами Египта. Посольство – пусть Рим только пошлет посольство, и он уже не откажется уйти[1436].

Действительно, в данной ситуации от Рима, который был занят македонской войной, нельзя было ожидать ничего большего, чем посольство. Можно задаться вопросом, не преувеличивали ли александрийские послы эффективность посольства на тот момент. Однако внезапно Антиох, после тщетной попытки взять город штурмом, снял осаду и оставил Египет![1437] Значение этого внезапного хода (то ли это зависело от тайной истории того времени или от импульсов его странного характера) для нас осталось неясным. Придумывать гипотезы легко. В любом случае он должен был быть удовлетворен тем, что оставил государство в состоянии гражданской войны – Птолемей Филометор правил в Мемфисе, противостоя своему брату в Александрии. Антиох также принял меры предосторожности, оставив дверь открытой для своего возвращения, поместив мощный гарнизон в Пелусии[1438].

Вернувшись в 169 г. до н. э. в Сирию, Антиох оказался в совершенно иной ситуации, нежели год назад. Он покрыл себя славой, завоевав страну, которая возвысилась за счет его предков. Он взломал сокровищницы, которые с тех дней, когда дом Птолемеев отбил атаки Пердикки и Антигона, Птолемеи заполняли постоянно. Антиох вернулся домой, нагруженный добычей. У царства Селевкидов закружилась голова, как у человека, который, живя на грани банкротства, вдруг получил огромное состояние. Более того, Антиох изменил баланс сил на Востоке – не только без согласия Рима, но и явно против его желания. Хотя Рим послал особое посольство в Антиохию во главе с Титом Нумисием, чтобы помирить Антиоха и александрийский двор, оно вернулось – несомненно, с красивыми словами, но при этом не добившись других результатов[1439]. Персей, втянутый в смертельную схватку, стал лелеять новые надежды на союз. Он послал последний призыв – от Антигонида к Селевкиду, – чтобы тот вмешался как посредник или союзник, пока не стало слишком поздно[1440].

Однако Антиох все еще видел для себя выгоды в том, чтобы относиться с уважением к Риму – тем больше, чем этому противоречили его действия. Он посчитал, что пятьдесят талантов из новоприобретенного богатства можно потратить с пользой, подарив римлянам «корону». Этот венец отвезли те же самые послы – Мелеагр, Гераклид и Сосифан, которые ездили уже год назад. Они также везли с собой сто талантов, чтобы подарить их разным греческим городам, которые они посетили по дороге[1441].

Однако триумф Антиоха вскоре был омрачен разочарованием. Птолемей Филометор – как показывает вся остальная его карьера – отнюдь не годился на то, чтобы играть роль марионетки. Он не питал никаких иллюзий по поводу истинной подкладки доброты своего дяди: с обеих сторон любезность была весьма натянутой. «У обоих царей сих на сердце будет коварство, и за одним столом будут говорить ложь»[1442]. Селевкидский гарнизон в Пелусии не оставил места для сомнений. Как только Филометор был предоставлен самому себе, он послал посла в Александрию Клеопатре, своей сестре и еще недавно – жене, чтобы прощупать почву для соглашения. Вскоре оказалось, что, хотя люди, которые призвали на трон Эвергета, не хотят его бросать, они вполне согласны принять обратно Филометора, как его соправителя. Клеопатра вернулась к старшему брату. На таких условиях Филометор снова вошел в Александрию, и раскол в государстве закончился[1443].

При таком неожиданном крушении своих планов Антиох немедленно должен был действовать быстро и смертельно. Он оказался в неловкой позиции относительно сохранения своей власти в Египте. Антиох провозгласил перед всем греческим миром, что его вмешательство в Египте было только для того, чтобы поддержать законного царя. Его письма на этот счет хранились в архивах многих городов. Однако теперь все это было выброшено на ветер. Царь направил свои войска на Кипр и весной 168 г. повел свою армию на юг, чтобы второй раз вторгнуться в Египет. В прошлом году общественное мнение в Греции оправдывало его; его нынешние планы общественного одобрения не вызвали. Полибий считает второе вторжение в Египет примером того, как добродетель сломалась под давлением искушения[1444].

Атака Антиоха была именно тем, чего ожидал Птолемей Филометор, примиряясь с Эвергетом. Он позаботился о том, чтобы оказать врагу достойный прием. Зимой от имени двух братьев-царей послы явились на Пелопоннес, чтобы пригласить «кондотьеров» вроде Феодорида из Сикиона, чтобы те набрали отряды на службу к Птолемеям. Они также обратились к Ахейской лиге с просьбой о 1000 пехотинцев и 200 всадников под командованием Ликорта и его сына Полибия (того самого историка, который рассказал нам об этом). Полибий с энтузиазмом поддержал этот призыв, как он нас уверяет, убедил народ, пока та партия, которая выступала за то, чтобы ничего не предпринимать, не обошла его, предъявив письмо (которое они подделали) – от Марция, консула, командовавшего войсками против Македонии. В письме он требовал, чтобы ахейцы остались нейтральными, и поддерживал римские усилия по примирению сторон. Поэтому вместо войск, о которых просили Птолемеи, в Александрию отправилось только еще одно бесполезное посольство[1445].

Судя по всему, для защиты Египта так и не было предпринято адекватных мер на тот момент, когда в начале 168 г. Антиох снова пошел на юг. В Риноколуре, на пустынной дороге между Палестиной и Египтом, он встретился с послами Птолемея Филометора. В тщательно подобранных выражениях они поблагодарили его от имени своего монарха за поддержку, благодаря которой тот смог вернуться на трон своих отцов, а затем стали протестовать против его враждебных выступлений. Вражда кажется еще менее резонной, поскольку любые желания, которые он может высказать александрийскому двору, будут приняты с самым дружеским расположением. Единственным ответом Антиоха на это был ультиматум, в котором он требовал формальной уступки Кипра и Пелусия в течение определенного времени.

Следует заметить, что эти требования не были бы такими из ряда вон выходящими, если бы они были высказаны раньше. После ничем не спровоцированной агрессии Египта победоносный Антиох имел все права требовать гарантий мира для собственного царства. Пелусий, занятый Селевкидами, должен был запереть ворота для атаки с суши, в то время как Кипр мог стать базой для атаки на Сирию по морю. Однако в таком случае эти требования нужно было озвучить до того, как Антиох заключил мирный договор с Филометором. В прошлом году селевкидский двор официально утверждал, что Антиох помирился с египетским царем в то время, когда Птолемей попал к нему в руки – или, согласно селевкидской версии, нашел убежище в лагере своего дядюшки. Но больше у Антиоха не было права выдвигать новые требования без новых обид.

Время, назначенное в ультиматуме, истекло, и Антиох снова пошел вперед. Снова его армии пересекли границу Египта и, как и в предыдущий раз, судя по всему, сначала направились к Мемфису. Местные жители ненавидели македонскую династию, и по мере своего продвижения завоеватель набирал себе приспешников. Затем Антиох повернул на север и медленно стал приближаться к Александрии.

Однако, пока селевкидский царь перемещался между древних городов и роскошных полей дельты, прогремела последняя битва дома Антигона. Битва при Пидне (22 июня 168 г.) навеки завершила борьбу Персея и угасающей Македонии за статус независимого государства. Это полностью изменило ситуацию: Рим теперь был свободен и мог предпринять энергичные меры по поводу Египта. Гай Попилий Ленат, глава посольства, которое отправили в начале этого года, чтобы уговорить Антиоха отступить, ждал в Делосе исхода македонской войны, когда получил новости о Пидне. Он немедленно отплыл в Египет. Антиох почти уже добрался до Александрии; он пересек канопский рукав Нила в месте под названием Элевсин и разбил лагерь в пустынном регионе к востоку от города, когда прибыла римская миссия. Последовавшая затем историческая сцена была одной из тех, которую римская гордость вовеки не пожелала предать забвению. Антиох был готов принять Попилия – которого он знавал в Риме – со свойственной ему легкомысленной фамильярностью. Как только он увидел приближающихся к нему послов, он приветствовал Попилия громким и радостным голосом и протянул ему руку, как старому другу. Но римлянин подошел к царю с мрачным, каменным спокойствием. Он протянул Антиоху небольшую табличку, которую нес в руке, и кратко попросил его сначала прочитать ее. Антиох посмотрел на табличку: это было формальное решение сената о том, что у царя Антиоха надо потребовать уйти из Египта. Затем царь произнес одну из тех дипломатичных фраз, которые давались ему так легко, – что-то по поводу того, что он должен посоветоваться со своими друзьями. Но римлянин решился не давать ему спуску: к удивлению придворных, он провел своей тростью круг в песке вокруг царя – да или нет, пока не выйдешь из круга! Такие методы, безусловно, представляли собой новую разновидность дипломатии, и Антиох сломался. Когда он смог заговорить, то смог лишь сказать, что согласен на все. В следующую минуту римлянин уже тряс его руку и радостно расспрашивал, как у него дела[1446].

В течение ограниченного времени, предписанного посланниками, Антиох полностью ушел из Египта. «Недовольный и огорченный», он пошел обратно по палестинскому берегу[1447]. «Ибо в одно время с ним придут корабли Киттимские; и он упадет духом и возвратится»[1448]. А между тем римские послы отправились на Кипр, где силы Антиоха уже побеждали всех. Птолемей Макрон, правитель острова, перешел на сторону Селевкидов[1449]. Однако появление римских послов все это изменило. Они не ушли с острова, пока не увидели, как его покинул последний селевкидский воин. Стало ясно, что Рим поставил такое же жесткое ограничение на господство Селевкидов со стороны царства Птолемеев, как и в Малой Азии. Унижение в Элевсине было в какой-то мере хуже унижения при Магнесии.

После того как сенат поступил так с Антиохом, можно было предположить, что он будет несколько огорчен. Ничего подобного! – уверяли посланники царя, которые прибыли, чтобы поздравить Рим с победой над Персеем. Удовлетворение от того, что он угодил сенату, было столь велико, что никакое завоевание не казалось Антиоху достойным осуществления по сравнению с этим: приказы, которые передали ему римские послы, были все равно что божественные откровения. Сенат в ответ похвалил царя[1450].

Однако, если у Антиоха и отобрали самую суть его победы, он все-таки мог наслаждаться ее внешним блеском. В следующем году (167 до н. э.) Луций Эмилий Павел, завоеватель Македонии, отпраздновал триумфальные игры в Амфиполе, куда был приглашен весь греческий мир. В этом отношении Антиох не собирался позволять римлянам себя превзойти. Его послы вскоре явились вслед за послами Эмилия, приглашая греков на великое зрелище, которое греческий царь, завоеватель Египта, продемонстрирует в Дафне – антиохийском раю. Это приглашение привлекло огромные толпы со всех берегов Восточного Средиземноморья.

Эту процессию нам описали в некоторых подробностях. Первая часть состояла из военного парада: люди из множества наций во всевозможном роскошном вооружении, золоте, серебре, с чудесной вышивкой; лошади чистейшей нисской породы с уздечками и налобниками из золота, скифская кавалерия в панцирях, индийские слоны, гладиаторы. А затем последовала гражданская процессия – эфебы Антиоха в золотых коронах, тысяча волов, убранных для жертвоприношений, почти три сотни священных посольств из греческих городов, слоновые бивни, статуи всех возможных богов или полубогов, позолоченные или одетые в золотые одежды, аллегорические фигуры, великолепные сосуды, накрашенные женщины, которые разбрызгивали ароматы из золотых сосудов или ехали в носилках с золотыми ножками. Это было удивительное расточение сокровищ. Дионисий, госсекретарь (ἐπιστολογράφος), прислал тысячу рабов с серебряными сосудами: каждый весил не менее тысячи драхм.

Празднества – игры, представления гладиаторов, битвы диких зверей – продолжались целый месяц. Главный городской фонтан иногда струил вино[1451]. Отборные благовония подавали из золотых сосудов народу в гимнасиях совершенно бесплатно. Во дворце раскинули ложа для тысячи или полутора тысяч гостей.

Тут Антиох был в своей стихии. Он просто превзошел себя со своей безразличной фамильярностью. Царь настаивал на том, чтобы выполнять функции, которые было принято оставлять подчиненным, – он ездил во главе и в хвосте процессий, выкрикивал команды, стоял у врат дворца, чтобы приглашать гостей, распоряжался слугами. Он ходил то туда, то сюда среди пирующих – сидел, стоял, декламировал, пил или состязался в шутках с профессиональными скоморохами. Венцом всего стал момент, когда однажды вечером, уже ближе к концу пира, гости уже стали расходиться. Скоморохи внесли обернутую в пелены фигуру и положили ее на землю. Внезапно при звуках симфонии она освободилась из тканей – и перед всеми предстал обнаженный царь. В следующее мгновение он закружился в фантастическом танце шутов. Все были так смущены, что пир тут же прекратился[1452].

Празднества еще не закончились, и из Антиохии еще не разъехались веселящиеся толпы, когда на сцене показался зловещий персонаж – римский посол. Тиберий Семпроний Гракх возглавлял миссию, которая – после всех парадных представлений – прибыла, чтобы посмотреть, что происходит на самом деле. Послы искали какого-либо признака недоброжелательства селевкидского царя, какой-то холодности в приеме. Но Антиох никогда не был более щедрым и милым. Он предоставил в их распоряжение свой собственный дворец и окружил римлян царскими почестями. Они вернулись, заявив, что не верят, что у этого человека могут быть какие-то серьезные планы. Мало было тех, кто мог прикрывать столь смертельную ненависть столь обезоруживающими манерами[1453].

Глава 24

Антиох – явление божества

Когда Рим ограничил активность Антиоха в роли завоевателя, для него осталось широкое поле деятельности в качестве сияющего защитника и покровителя эллинизма, как в пределах его собственных владений, так и за рубежом. Он поддерживал этот образ за границей, одаряя великолепными подарками древние центры эллинизма в Малой Азии и в Греции и предлагая греческим художникам и ремесленникам выгодную работу в Сирии. Мы можем задаться вопросом, был ли хоть какой-то крупный город, который не хотел какого-нибудь нового украшения, храма, алтаря, колоннады, которое провозглашало бы вовеки славу и щедрость царя Антиоха. Его любимым Афинам, конечно, была уготована особая честь. К юго-западу от Акрополя стояли благородные фундаменты храма Зевса Олимпийского, который примерно за 360 лет до того запланировал Писистрат и оставил недостроенным. Антиох решил заменить его новым и более великолепным храмом. По его поручению римский архитектор Децим Коссутий начал постройку гигантского храма, окруженного двойной колоннадой из коринфских колонн, не каменных, как у Писистрата, но из пенфелейского мрамора – «один из крупнейших греческих храмов в мире»: сохранившиеся колонны, которые стоят одинокими и голыми, даже и сегодня являются одной из главных примет Афин. Однако Антиох не дожил до завершения начатого. Его храм также 300 лет стоял недостроенным – чудо света, – пока его не завершил и не открыл император Адриан (130 н. э.)[1454]. Еще одним знаменитым подарком Антиоха Афинам была позолоченная голова Горгоны на золотой эгиде, которая сверкала на южной стене Акрополя, над театром[1455]. В Сирии афинским гражданам были предоставлены особые привилегии[1456].

Из подарков Антиоха другим городам известны следующие: в Делосе – несколько статуй у алтаря[1457]; в Олимпии – занавес с восточной вышивкой[1458]; в Мегалополе – стена (не полностью достроенная) вокруг города; в Тегее – мраморный театр (также неоконченный); в Кизике – золотая пластина, покрывавшая один из столов в городском зале[1459].

В пределах его собственных владений деятельность Антиоха на пользу эллинизма могла быть более разнообразна. Помимо того, чтобы тратить свои сокровища на украшение уже существующих греческих городов, он мог создавать и новые. Он также мог изменять конституции и формы городского устройства, чтобы они были ближе к эллинскому идеалу.

Столице, естественно, он уделял большое внимание. Он добавил новый квартал – Эпифания, который взбирался по склонам горы Сипил за старой Антиохией, и включил в его стены обрывы и бурные ручьи. Это сделало Антиохию комплексом из четырех городов – тетраполисом. Каждый город был отделен от другого внутренней стеной, в то время как одна внешняя стена обходила весь комплекс, восходя на крутые откосы горы и пересекая пропасти[1460].

Театр, остатки которого все еще можно увидеть, находился в тех же местах. Возможно, он существовал и до Антиоха Эпифана, только города вокруг него не было. Здесь же был и дом сената, построенный, несомненно, Антиохом и украшенный портиками и картинами, описанными Либанием[1461]. Высоко в новом городе, близ цитадели, которая, как уверяла традиция, была местом доисторического греческого поселения, Антиох воздвиг храм Юпитера Капитолийского – одновременно удовлетворив страсть к роскоши и продвигая свою политику. Он ничем не уступал другим его великолепным постройкам: там был не только обычный золоченый потолок – все стены были покрыты золотыми пластинами[1462].

Есть свидетельства, что из всех греческих божеств наибольший энтузиазм у Антиоха вызывал Зевс Олимпийский. Антиох построил для него не только обширный храм в Афинах, но теперь этот бог появился и на его монетах, где он перестал фигурировать со времен Селевка I. В Дафне, в храме Аполлона, было его изображение, поставленное Антиохом[1463]. По форме, материалу и размерам это была почти точная копия великой хризоэлефантинной статуи Фидия в Олимпии. Ника, которую он держал в руке, была золотой[1464]. Конечно, Дафна, как и Олимпия, была местом спортивных состязаний: стадион, видимо, находился где-то поблизости от храма, и Зевса должны были почитать там как подателя победы.

На скалах над городом можно еще увидеть очертания колоссального скульптурного бюста, судя по всему – женского, с мистической короной и подвесками, свисающими на плечи. Это все, что осталось от группы скульптур, именовавшейся Харонион. Согласно Малале[1465], Антиох Эпифан создал ее в качестве магической защиты от чумы[1466]. Ничего не осталось от каких-либо других построек, которыми Антиох украшал свою столицу, – например, от статуи мужчины, укрощающего быка, которая, согласно местной традиции, изображала самого Антиоха, подчиняющего разбойные племена Тавра[1467].

Кроме дополнений к материальному блеску Антиохии, Антиох придал ее политическим институциям в соответствии с планом, который, как мы видим, распространится на другие города царства, форму, которая ближе соответствовала автономии, требуемой эллинской теорией. Теперь впервые появляются бронзовые монеты, выпущенные не от имени царя, а от Антиохии-близ-Дафны. Только голова Антиоха появляется там как голова божества-покровителя, увенчанная лучами. Существенно то, что дом сената (булевтерий) находился в новом городе, который основал сам царь. Может быть, именно благодаря ему афинскую модель скопировали в Антиохии. Народ (демос) собирался в театре, чтобы принимать постановления[1468]. Возможно, Антиох также ввел названия афинских месяцев[1469]. У него даже был отряд кавалерии из граждан, вроде афинских всадников. Они ехали процессией в Дафне в венцах из золота и серебра[1470].

Расширение свободы Антиохии представляется, как мы уже сказали, частью общей схемы, по которой Антиох регулировал статус городов в своем царстве. Во многих случаях она предполагала принятие городом имени Антиохия или Эпифания. В Киликии Адана стала Антиохией-на-Саре, а Тарс – Антиохией-на-Кидне; оба города выпускали монеты со своими новыми названиями[1471]. Энианд стал Эпифанией[1472]. Мопсуэстия выпускала монеты с головой Антиоха и названием Селевкия-на-Пирамисе[1473]; Кастабала – с головой Антиоха и названием Иерополь[1474].

В Сирии не только сама столица, но и другие основные города теперь чеканят бронзовые монеты – Селевкия, Апамея, Лаодикея-на-море, Александрия (современная Александретта), Иерополь – все от своего собственного имени, но при этом – с лучащейся головой Антиоха и изображением, связанным с Зевсом, на реверсе[1475]. Во всех этих случаях уже существующее имя не менялось, но в других местах появлялись новые Антиохии и Эпифании. Древний Хамат в долине Оронта (современный Хамат), соперник Дамаска во времена царя Давида, стал Эпифанией; Антиохия и Эпифания упомянуты вместе где-то вблизи Евфрата[1476]. В области, завоеванной у Птолемея Антиохом III, Гадара некоторое время называлась Антиохией и Селевкией[1477]. В том же регионе была и Антиохия-близ-Гиппоса. Птолемаида чеканила бронзу подобного уже упомянутому типа, именуя себя Антиохией-в-Птолемаиде[1478]. Наконец, Иерусалим, перестроенный в качестве греческого города, также занял свое место среди Антиохий.

Бронзовые монеты, которые финикийские города и Аскалон чеканили с лучистой головой Антиоха, отличаются от вышеупомянутых тем, что на них было не только изображение царя, но и надпись Βασιλέως Ἀντιόχου. Соответствует ли это какому-то отличию в их статусе, какому-нибудь пробелу в их эллинском характере? Надпись города обычно появляется в дополнение царской и иногда на греческом – Τυριων, Σιδονίων, Τριπολιτῶν, ΑΣ (то есть Ἀσκαλωνιτῶν), иногда на финикийском – «(монета) Кебала Священного», «Тир, мать сидонян», «Тир, мать Хамба (Карфагена), Гиппона, Хета (Китий на Кипре), Тира», «Лаодикея, что в Ханаане»[1479].

В Месопотамии два главных города чеканили бронзовые монеты с головой Антиоха. Нисибис, видимо, уже принял имя Антиохии-в-Мигдонии. Даже Эдесса, где арамейский элемент был очень силен, теперь стала Антиохией-на-Каллирое[1480].

Однако тот эллинизм, который пропагандировал Антиох, шел дальше просто политических форм или даже реальных политических привилегий. Он распространялся и на сферу общественной и частной жизни, на манеру мыслить и говорить, на религиозные практики. «Царь Антиох написал всему царству своему, чтобы все были одним народом и чтобы каждый оставил свой закон»[1481]. Под наивной фразой иудейского автора кроется правда: та трансформация, которая, как он видел, происходила вокруг него в жизни сирийских народов, продвигалась вперед при активном участии царского двора. Она соответствовала политике, проводившейся правящими кругами. Эллинизм, полный воображения и чувства, несомненно, отчасти был мотивом, который руководил Антиохом, но были у него и политические соображения. Необходим был какой-то принцип, который объединил и сплотил бы царство, слабость которого была в том, что там отсутствовало национальное единство. И Антиох, как Александр, которого действительно он нам часто напоминает, – Александр, сошедший с ума, – видел такой принцип в единой культуре, основанной на системе греческих городов, при этом устранявшей или смягчавшей древние различия в расе и традициях. Это была не совсем новая идея, но, несомненно, возрожденная с новым блеском; она выступала более четко, как господствующий идеал, во всем сиянии и цвете, который она переняла от странного пламени Антиоха IV.

Возможно, нам грозит некая опасность недопонимания этого процесса эллинизации. Мы видим его в основном в связи с особым случаем – с евреями или с противостоянием «восточного консерватизма» «западным идеям» нашего времени; поэтому мы склонны представлять себе, что Антиох острием меча навязывал чуждую цивилизацию сопротивлявшемуся народу. Ничего не может быть дальше от истины. Нет никаких следов оппозиции Антиоху со стороны восточных народов в целом. «И согласились все народы по слову царя»[1482]. Реформы в эллинских городах не были чем-то, что царь заставлял делать древние общины, – это было нечто, что он уступал, как особую милость[1483]. Посланники от таких общин появлялись при дворе, прося царя, чтобы им предоставили «властью его устроить училище (гимнасий) для телесного упражнения юношей (эфебов) и писать иерусалимлян антиохиянами»[1484]. Эллинизм был достаточно силен и привлекателен сам по себе, чтобы насилие – если бы даже Антиох его планировал – не было бы лишним.

Следует принять во внимание, что эллинизм – каким его понимали Антиох и сирийские города – не был эллинизмом великих дней Греции. Это предполагало более строгие добродетели: почтение к идеалам Закона, жертвы для идеального Города, самоуважение, честь, трезвость. Возможно, без этих качеств эллинская культура никогда не развилась бы, но, развившись, она дала определенные плоды, определенные политические и религиозные формы, выраженные идеи, интеллектуальные методы, которые можно было насаждать и без моральной силы старого эллинского характера. Принятие этого легкого эллинизма не требовало много от человеческой воли и давало радость самоудовлетворения. Между эллинской религией и религией язычников-сирийцев не было несовместимости. Финикиец не возражал против того, чтобы праздновать раз в четыре года на греческий манер или именовать Мелькарта Гераклом, когда он говорил по-гречески, и селевкидский двор не возражал против того, чтобы древнее финикийское письмо появлялось на той же монете, что и голова обожествленного Антиоха.

Обожествленного Антиоха! В отношении этого последнего эллинизм мог дать царству Селевкидов не только единую культуру, но и единый культ. И здесь снова Антиох всего лишь подчеркнул то, что он уже унаследовал от своих предшественников. Почитание македонских царей в греческих городах восходит, как мы уже видели, ко времени Александра[1485].

Но, несомненно, Антиох IV больше подчеркивал свою божественность, чем предыдущие цари. Его прозвище – Теос Эпифан – провозглашает, что он представлял собой сияние божества в человеческом облике, явленный бог во плоти. Добавление «Теос» появилось сначала на монетах, и голова, которая фигурирует на новых монетах городов, увенчана лучами[1486]. Есть даже основания полагать, что сам Антиох отождествлял себя со всевышним богом – с Зевсом; иногда он добавлял к своему имени эпитет «Никифор», который отличал Олимпийского Зевса с Никой в руках[1487]. Несомненно, отчасти именно его любовь к театральной роскоши воспламеняла воображение царя и заставила Антиоха так себя вести («ни даже божества никакого не уважит; ибо возвеличит себя выше всех»)[1488]; но он также действовал в соответствии со своим великим планом. Для древних людей казалось естественным, что любая ассоциация – будь то семья, клуб, город, народ – должна быть связана неким общим культом, и, когда множество общин и народов оказались под властью одного трона, эта неорганизованная смесь религий представляла собой серьезную трудность. Просто эллинизировать их поверхностно, отождествив разные божества с тем или иным греческим богом, вряд ли было достаточно; Зевс тутошний оставался таким же отличным от тамошнего Зевса, как если бы у них не было общего имени. Сама по себе эллинистическая религия была слишком неорганизованной, чтобы стать средством организации.

Но обожествленный царь давал фиксированный объект поклонения среди хаоса местных культов. Поклонение ему, с одной стороны, согласовалось с рационалистическими тенденциями, развившимися в позднейшем эллинизме; в то время как, если существовали круги, где это поклонение смешивалось с какой-либо истинной верой, оно могло отвечать на потребность, которую теперь, когда барьеры древних обществ были уничтожены, чувствовал весь мир, – потребность в Боге. И его почитание соответствовало подлинным фактам, ибо если, как уже было сказано, в древности «церковь и государство были единым целым», а в монархическом государстве не было уз единства, которые могли бы связать религиозные чувства, кроме подчинения одному человеку, то за отождествлением бога и царя не надо было далеко ходить.

Не слышим мы и ни о каком противодействии почитанию Антиоха со стороны народов Сирии вообще. Если бы их национальные культы были поглощены им, то могли бы возникнуть волнения, однако эти боги не были ревнивы и легко терпели новое божество в своем кругу. На монете Библа, «священного Гебала», можно увидеть его древнее восточное божество с шестью крыльями и ветвящимся головным убором с одной стороны, а с другой – Антиоха в его венце из лучей[1489]. Даже самаритяне (если письмо от их имени подлинное) обращались к нему как к явленному божеству[1490].

То, что в этом почитании сознательно стремились создать всеобщее единение, очевидно непосредственно по новым монетам городов, отчеканенным в разных местах, – от Аданы до Аскалона, но все они несли на себе ту же голову Антиоха в славе лучей. И это единство не только в портрете царя. Почти у всех на реверсе какая-то форма Зевса[1491]. Однако если Антиох отождествлял себя с Зевсом, то это дальнейшее единство получает ясное объяснение. Опять-таки идентификация с Зевсом, помимо и без абстрактного притязания на божественность, могла иметь какой-то политический мотив. В Египте мы видим, что Птолемеи обратили свою божественность себе на выгоду, переправляя религиозные доходы храмов в свою собственную сокровищницу[1492]. И хотя случай Египта, где обожествление правителей было традиционным и принималось всерьез, отличается от случая эллинистических городов, мы все-таки можем подозревать, что отождествление царя с Зевсом в Сирии давало ему предлог присвоить фонды храмов. И то, что это было именно так, подтверждается тем, что мы знаем о деяниях Антиоха. Он отождествил Бога иудеев с Зевсом-олимпийцем[1493] и захватил сокровища Храма[1494]. В Иерополе, где божество было женского пола, но отождествлялось с Герой[1495], он притязал на храмовые сокровища, как на «приданое» своей супруги[1496]. Его расточительная щедрость довела царя до постоянной нужды, и до конца его царствования он наложил руки на сокровища почти всех храмов в Сирии[1497].

Перерождение того, что оставалось от селевкидской империи с помощью эллинизма, возможно, объединялось в уме Антиоха Эпифана с восстановлением царства до былых размеров. Он знал, что сам на данный момент недостаточно силен, чтобы порвать с Римом, однако на Севере и Востоке царили лишь местные правители, и, завоевав Восток, он мог посмотреть на ситуацию на Западе уже совершенно по-другому. Он пока не мог вторгаться туда, куда Рим запретил ему идти, однако в Малой Азии он в любом случае лишил Рим определенной выгоды, заключив союз с правящими дворами.

В Каппадокии правила его сестра Антиохида, и, судя по всему, ее робкий муж, Ариарат IV Евсевий, полностью был в ее руках. Потом говорили (мы не знаем, насколько справедливо), что два старших сына, которых она родила ему, – Ариарат и Ороферн – были незаконнорожденными; в любом случае родители обратили свою привязанность на самого младшего, которого сначала именовали Митридатом. Двоих старших послали учиться вдали от Каппадокии – Ариарата в Рим, Ороферна – в Ионию. Митридат должен был взойти на трон[1498]. Возможно, уже при жизни Антиоха Эпифана Антиохида вместе с одной из своих дочерей прибыла в Сирию. Мы не знаем, отправилась ли она просто в гости к брату или собиралась поселиться в своем старом доме. Но то, что она умерла в Антиохии, можно вывести из того факта, что ее останки находились там в 163 г. до н. э.[1499]

В Армении, как мы помним, в северной части – Артаксий, а в Софене – Зариадрис объявили себя после Магнесии независимыми правителями. Позднее их примеру последовали в регионе, который находился близко к столице Селевкидов – Коммагене, чей правитель, Птолемей, отказался от верности селевкидскому двору и попытался отвоевать у Каппадокии и область Мелитену вдоль Евфрата. Это ему помешал сделать Ариарат Евсевий[1500].

Летом 166 или 165 г. до н. э.[1501] Антиох вышел из Антиохии во главе армии, чтобы вновь завоевать Север и Восток. Он оставил дома своего сына – Антиоха Евпатора, который был связан с троном с 170 г., и Лисия, который должен был быть его опекуном и регентом. Им двигало не только желание славы, но и срочная необходимость в деньгах, поскольку ни сбережения Селевка Филоматора, ни египетская добыча, ни сокровища сирийских храмов – ничего не было достаточно, чтобы покрыть его чудовищные расходы, и дальше уже нельзя было продержаться без дани от мятежных провинций[1502].

Первой целью его атаки, видимо, стала Армения. Это был блистательный успех. Оборона Артаксия рухнула. Однако Антиох, в соответствии с политикой своего отца в этом регионе, не устранил его. Он удовлетворился признанием верности и, что было еще важнее для него, уплатой дани[1503].

Из Армении Антиох отправился в Иран. Однако тем самым он – как и Селевк Никатор и Антиох III – вышел из поля нашего зрения.

Самой серьезной частью его задачи было достичь договоренности с домом Аршака, который теперь был представлен способным Митридатом I (Аршак VI, 171–138 до н. э.)[1504]. Уже его отец Фриапатий или брат Фраат отрезали от Мидии северный регион вокруг Раг еще до его восшествия на престол[1505]; Южная Мидия с Экбатаной все еще повиновалась милетцу Тимарху, который правил восточными провинциями от имени царя Антиоха. Были и другие, менее могущественные князья, с которыми Антиоху нужно было разобраться, такие как царь Малой Мидии (Атропатены) или правитель Персии, не говоря уж о мелких князьках холмов. Персида, возможно, уже откололась под предводительством местной династии, на монетах которой мы видим эмблемы зороастрийской религии и титул Царь Царей[1506]. Их войска даже высаживались на противоположном, аравийском берегу, и там с ними сражался Нумений, селевкидский сатрап Месены[1507].

Попытка Антиоха Эпифана снова завоевать Восток была одной из множества попыток, которые предпринимал дом Селевка в последний век своего правления. Важно понимать, что там всегда существовал элемент, стремившийся к единению, что давало селевкидским царям огромное преимущество – если они могли его использовать. В провинциях, которые переходили под власть варваров, продолжали существовать греческие города, основанные Александром, Селевком и Антиохом Сотером; и мы можем быть уверены в том, что они были центрами жизни, торговли и энергии в странах, где они находились. Однако иго варваров только делало их жителей более страстными эллинами: они обращались к дому Селевка с неким национальным чувством как к самому могущественному и славному представителю эллинского господства на Востоке. Мы уже видели, что во время вторжения Антиоха III в Гирканию его соперники сочли необходимым предать мечу греческое население Сиринки. Однако цари Аршакидов были слишком хитры, чтобы планировать уничтожить греков: они отчаянно старались помириться с ними. Мы не знаем, до какой степени эллинизм проник к парфянскому двору уже в то время, но очевидно, что Аршакиды очень старались предстать перед своими греческими подданными в качестве полных сочувствия защитников. Деньги в царстве чеканились исключительно с греческими легендами, и со времен первого Митридата цари обычно добавляли к другим своим прозвищам «филэллин»[1508]. Однако они не могли заставить греков забыть о разнице между варварской и западной династией; города Парфянского царства всегда были готовы объединиться с селевкидскими, а потом и с римскими завоевателями. Такая ситуация служит весомым доводом в оправдание колонизационной политики Александра и его наследников. Она сделала повторное завоевание Востока восточными династиями гораздо более сложным и медленным, и с более сильной эллинской державой, чем поздние Селевкиды, или с более близкой, чем Рим[1509], это могло бы спасти Западную Азию для эллинизма.

Если иметь все это в виду, мы видим, что важной частью задачи Антиоха Эпифана на Востоке было укрепление греческих городов. И фактически у нас есть указания, что он этим не пренебрегал. Экбатана даже свое древнее и славное имя поменяла на Эпифанию – возможно, при получении новой греческой колонии[1510]. Александрию у берегов залива между Тигром и Эвлием, которая была разрушена потопом («указание на то, что системе каналов Вавилонии снова позволили разрушиться из-за недостатка ухода»)[1511], он восстановил, назвав Антиохией[1512]. Антиох также возобновил работу Александра, организовав исследование берега к западу от этой Антиохии[1513], и вполне возможно, что, именно занимаясь этим, Нумений, сатрап Месены, столкнулся с персами.

Полной противоположностью мерам, которые во всех отношениях выглядят мудрой политикой, представляется новая попытка Антиоха прибрать к рукам сокровища, которые во множестве хранились в храмах Элимеи. Он пытался ворваться в храм какой-то местной богини – Иштар или Анахит, и у него это получилось несколько лучше, чем у его отца: по крайней мере, он остался в живых. Царские наемники не смогли драться с людьми, исполненными религиозного безумия. То же самое происходило, как мы вскоре увидим, и в других местах[1514].

Вскоре после этой неудачи, полный всяческих надежд и проектов, Антиох Эпифан заболел роковой болезнью – возможно, это была эпилепсия или что-то еще, влиявшее на мозг[1515]. Он скончался в Табах в Персиде зимой 165/64 г. до н. э.[1516]

Глава 25

Антиох и евреи

Мы проследили за карьерой Антиоха IV – за исключением той особой роли, которую он сыграл в истории Израиля: именно с ней его имя прежде всего и ассоциируется обычно в глазах христианского мира. Судя по всему, таким образом мы получим независимую точку зрения, с которой сможем рассмотреть этот эпизод – незначительный в жизни царя, который должен был казаться незначительным и ему самому, – но он оказался несравненно более значимым, как мы теперь видим, в его воздействии на судьбы человечества.

Мало есть пробелов в истории, которые мы так плохо можем заполнить, как когда речь идет об истории Израиля между временем Ездры и Неемии и эпохой Иуды Маккавея. Это практически белое пятно. Чтобы заполнить его, иудейские авторы после эпохи Маккавеев предлагают нам лишь басни, которые они создали в собственном воображении. Они знали об этом не больше, чем мы знаем сегодня. И однако, это был очень важный период в истории Израиля, если и не богатый на политические события, но в то же время период, в который многое зародилось и многое обрело форму – учреждения, верования, характеристики, благодаря которым позднее евреи стали тем, чем они стали, именно поэтому он всегда будет интересовать народы, которые обязаны евреям тем, что они стали тем, чем стали они. Это был период, который, хотя и темен для нас, все же нельзя назвать совсем немым, ибо в Ветхом Завете, может быть, есть множество голосов, которые дошли до нас от того времени, – псалмы, которые мы помним наизусть, эти крики безвестных сердец в неведомых нам скорбях и превратностях, голоса, звучащие во тьме.

Неемия оставил небольшую общину, собравшуюся вокруг храма Иеговы в восстановленном Иерусалиме, и здесь мы все еще находим эту общину вокруг Храма с первосвященником, управлявшим ею, 260 лет спустя, под властью селевкидского царя. Область вокруг Иерусалима в радиусе примерно десяти – пятнадцати миль была заселена иудеями, которые обрабатывали эту землю[1517]. Иудейское государство принимало участие в борьбе Селевкидов и Птолемея за Келесирию. Иерусалим был захвачен Птолемеем I в субботний день и разрушен[1518]. После Ипса первосвященник регулярно платил дань дому Птолемея[1519]. Несомненно, именно потому, что иудеи ненавидели иго, под которым они в тот момент оказались, они склонились на сторону Селевкидов в войне между Антиохом III и Птолемеем Эпифаном. Скопас покорил их для царя Птолемея в 199–198 гг. до н. э., и в Иерусалиме расположился египетский гарнизон. После битвы при Панионе они перешли на сторону Антиоха, как раз тогда, когда Газа, которая, естественно, всегда принимала сторону, противоположную Иерусалиму, отчаянно держалась ради Птолемея. Антиох, освободив Иерусалим от гарнизона, явился туда как освободитель[1520].

Административная система, которая преобладала в Келесирии при Птолемеях, как кажется, продолжалась и при Селевкидах. Провинция все еще находилась под властью одного стратега[1521]: она включала в себя (постоянно или только иногда – неясно) и Финикию[1522]. В одной из надписей стратег Келесирии и Финикии одновременно является первосвященником – то есть главой почитания божественного царя в провинции[1523].

Под присмотром греческих и македонских чиновников древние города этой земли – ханаанские, финикийские, филистимские – приобрели вид и обычаи греческих городов и во многих случаях приняли значительные группы европейских поселенцев. Например, Самария в центре этой области была греческой и языческой, будучи уже колонизированной македонцами при Александре в 331 г. до н. э. Только сельские деревни были заселены самаритянами: их религиозным центром была гора Геризим.

И в то время, пока мир менялся вокруг маленького иудейского государства, какие взаимодействия происходили между иудеями и другими народами при македонском правительстве? В истории есть мало вопросов, на которые важнее было бы ответить, и мало есть таких, на которые меньше шансов этот ответ получить, кроме весьма сомнительного. Вопрос практически распадается на два: 1) до какой степени диаспора начала существовать до эпохи Маккавеев – то есть существовало ли какое-то общее рассеяние иудеев среди народов? 2) До какой степени на евреев – в Иудее или вне ее – повлияли контакты с эллинизмом?

Рассеяние евреев, когда бы оно ни произошло, было событием огромной значимости для иудаизма, поскольку именно благодаря этим рассеянным частицам влияния со всех сторон доходили до основной общины. Например, иудеи, которые находились под влиянием эллинизма за рубежом, должны были быть самыми энергичными проводниками его своим братьям в Иудее. Однако это было весьма значимым обстоятельством и для мира в целом. Существование некоей общины повсюду, рассеянной, однако никогда не терявшей контакта между различными своими частями, стало важным фактором в проблеме, которая волновала македонских царей, – как связать вместе разнородную империю. Влияние иудейской диаспоры в сфере религии опять-таки стало значительной силой во внутренней жизни тех времен; позднее ее влияние стало огромным, пока оно не передалось христианам и все народы не потянулись к Сиону. Как любит повторять нам мистер Хогарт, фигурой капитальной значимости в истории Античности был эллинизированный еврей. И мы должны признать, что не можем сказать, насколько эта фигура существовала вообще до эпохи Маккавеев. Тем самым мы признаемся, насколько вообще мы плохо знаем жизнь в те времена помимо династических игр царей.

Признанные свидетельства по поводу иудейской диаспоры, как мне кажется, следующие:

1. Другие восточные общины – финикийцы и египтяне, как доказано, существовали в больших греческих торговых центрах, Афинах и на Делосе еще до времени Маккавеев; в Афинах это было уже в IV в. до н. э.[1524]

2. Клеарх из Сол, ученик Аристотеля, вводит одного персонажа в своих диалогах как «еврея из Келесирии, эллина не только по речи, но и по образу мыслей»; он говорит, что тот в своих путешествиях добрался до Малой Азии и тут побеседовал с Аристотелем[1525]. Конечно, нет оснований предполагать, что этот диалог является в большей степени основанным на реальных событиях, чем диалоги Платона. Однако то, что Клеарх вывел, хотя бы как и воображаемого персонажа, эллинизированного иудея в Азии, достойно внимания.

3. Было много иудеев, которые не приняли участия в возвращении на родину и чьи наследники продолжали составлять иудейское население Вавилонии.

4. В Сирии в эпоху Иуды Маккавея были группы иудеев, которые обитали в Галилее (тогда, конечно, языческой) и к востоку от Иордана, но они были достаточно невелики, чтобы их полностью можно было переселить в Иудею.

5. В Египте папирусы доказывают присутствие иудеев, и самаритяне при ранних Птолемеях существовали в достаточном количестве, чтобы там имелись преимущественно иудейские или самаритянские деревни[1526].

Мы увидим, что эти данные, которые принимаются как подлинные, не могут повести нас слишком далеко. И поэтому, согласно точке зрения некоторых ученых, до эпохи Маккавеев диаспоры вообще практически не было. С другой стороны, если мы примем утверждения позднейших иудейских авторов, у нас образуется совершенно другая картина этой ситуации. Множество иудеев, в том числе и сам первосвященник, было перевезено в Египет Птолемеем I[1527]. В Александрии иудеям были предоставлены полные права гражданства Александром[1528]. В новых городах, которые появились в Сирии и в Малой Азии при Селевке I, постоянно встречались колонии иудеев, которым были предоставлены равные права с другими гражданами[1529]. В частности, в Антиохии, как говорят, Селевк предоставил им полные права гражданства, и в Малой Азии, в «Эфесе и остальной Ионии» диадохи поставили иудеев на один уровень с местными греками[1530]. Антиох III приказал переселить 2000 иудейских семей из Месопотамии и Вавилонии в Лидию и Фригию[1531].

Мы увидим, сколь многое зависит от того, как мы относимся к этим утверждениям Иосифа о документах, которые он приводит в их пользу. Мне представляется, что дело обстоит вот каким образом. С одной стороны, в самих его утверждениях ничего невозможного нет. На самом деле, предполагая, что диаспора существовала, мы вполне можем видеть, как политика могла заставить Александра и его наследников активно обеспечивать верность иудеев. С другой стороны, эти утверждения делались в ту эпоху, когда среди иудеев процветали подделки и беспардонная ложь по поводу их прошлого. И не только это: романы, выдававшиеся за историю, и поддельные документы имели своей целью именно это – убедить язычников в том, что великие цари былого особенно благоволили иудеям[1532]. Одним словом, свидетельства в пользу существования диаспоры очень незначительны, но нет и подлинных данных против этого. Что нам остается при таких обстоятельствах? Только признать свое невежество[1533].

Что касается первой части нашего вопроса (диаспора до Маккавеев), вполне удовлетворительного ответа у нас нет. Если мы перейдем ко второй части, а именно – насколько иудеи приняли эллинистическое влияние, – опять-таки начинаются споры[1534].

Если не теряться в этих лабиринтах, то, думаю, мы можем прийти к некоторым фактам – более или менее недоказуемым. До вавилонского пленения иудеям, как мы знаем из пророков, хватало готовности ассимилироваться с племенами вокруг них. При Пленении работа пророков принесла свои плоды: сформировался более строгий и дисциплинированный иудаизм, который спас народ Иеговы от того, чтобы они смешались с язычниками, среди которых обитали. Но даже при этом были отпадения от этого идеала полной изоляции. В иерусалимской общине в конце V в. до н. э. Эзра и Неемия снова должны были бороться с напором языческого окружения и делать ограду Закона еще более прочной. И их труды были не напрасны. Маленький народ обитал отдельно в своей холмистой стране, и, пока кругом прокатывались войны и царства боролись и изменялись, они питали священный огонь и размышляли о Законе Божием. Чужеземцы среди язычников, отдельный народ, связанный во всех своих делах таинственным правилом, они у греческих авторов IV в. до н. э. считались не столько нацией или политическим организмом, сколько сектой философов, которые стояли по отношению к другим сирийцам так, как брахманы относились к другим индийцам, – на самом деле они, конечно, были какой-то разновидностью брахманов[1535]. Потом, в 332 г. до н. э. иудеи попали под политическое господство греков.

Эллинистическое правление, как мы уже видели, проникло гораздо глубже, чем древние, поверхностные империи вавилонян и персов. Эллинизм был силой, которая отчасти с помощью намеренной политики, отчасти с помощью присущей ему энергии меняла Восток, как ничего не меняло его раньше. Четвертое царство «будет на земле, отличное от всех царств, которое будет пожирать всю землю, попирать и сокрушать ее»[1536]. Если иудеи и укрепились в более строгой изоляции, чем в ранний период своей истории, то, с другой стороны, они никогда не подвергались такому сокрушительному испытанию.

Невозможно, чтобы искушение приспособиться к обычаям остального мира не чувствовалось бы в Иудее. Новое величие эллинизированных городов, великолепие Александрии и Антиохии увлекало обычных людей – эти города услаждали взор, и в них цвела жизнь. Искушение, конечно, пленяло богачей, жителей Иерусалима скорее, чем сельских бедняков. И если мы можем сказать что-то относительно истории иудеев в те дни, когда Антиох IV стал править в Сирии, это то, что часть иерусалимской аристократии была уже готова подружиться с правителями этого мира. Прежде всего одна семья была отмечена богатством и мирскими пристрастиями – дом Товии[1537].

Следует понять один основной факт, когда мы оцениваем политику Антиоха Эпифана: инициатива эллинизации Иерусалима не исходила от царя – она принадлежала самим иудеям. Вскоре после восшествия Антиоха на престол депутация от наиболее видных людей еврейской общины явилась ко двору, прося позволения превратить Иерусалим в одну из Антиохий и воздвигнуть то, что являлось существенным признаком эллинистического города, – гимнасий[1538]. Конечно, среди иудеев была партия, которая энергично противилась этим инновациям. Конфликт принципов, как это обычно бывает, осложнился конфликтом личностей. Ония, который был первосвященником в правление Селевка IV, судя по всему, считался лидером партии, верной старым порядкам. Его уже не было в Иерусалиме, когда Антиох принял корону. Споры, раздиравшие священный город во время предыдущего царствования, заставили его удалиться к селевкидскому двору, чтобы лично представить свое дело царю. Антиох, взойдя на престол, заменил Онию его братом Иисусом. Говорят, что причиной этому было то, что Иисус вызвался платить большую дань. Это достаточно вероятно. Селевкидский двор мало волновали внутренние дела Иудеи, и в основном они думали о том, кто будет там править, с точки зрения наибольшего благоприятствования для царской казны. Это обычный принцип восточного двора.

Новый первосвященник принял участие в движении эллинизации. Он превратил свое еврейское имя Иисус (Иешуа) в греческого Иасона. Именно он добился разрешения царя сделать Иерусалим эллинистическим городом. Консервативную партию унесло этой бурей. Гимнасий построили; вскоре в него стали стекаться юные священники, преследуя эллинистический идеал телесной силы и красоты. На улицах Иерусалима появились люди в греческих шляпах-петасах. Все, как казалось Антиоху, очень хорошо устроилось. Он сам посетил новую Антиохию-Иерусалим, и, «великолепно принятый Иасоном и городом, он вошел при светильниках и восклицаниях»[1539].

Но были и такие, кто смотрел на это преображение со скорбью и ужасом. Были те, кто пекся о традиции отцов и считал все уступки чужеземному влиянию отступлением от Господа: они собрались в группу, которая решительно противостояла господствующему течению. Их именовали «хасидим» – благочестивые или праведные. Они отказывались идти по пути грешников и день и ночь думали о Законе. Но теперь, казалось, земля уходила у них из-под ног. Богатство, влияние, политическая власть, возможно, и большинство людей были против них. «Спаси, Господи, ибо не стало праведного, ибо нет верных между сынами человеческими»[1540].

Это был глубоко значимый момент для всей дальнейшей истории: Израиль и эллинская культура впервые померились силами. Принципы, которые там были задействованы, столь широки, что наши сегодняшние симпатии, когда мы думаем об этом первом моменте конфликта, не могут определяться чисто исторической критикой. Конфликт все еще живет в нас, в нашем современном обществе, в наших умах. Наша оценка поведения «эллинистов» и хасидов должна определяться нашей верой в то, за что стояла каждая из партий, и здесь убеждения зависят от нашего отношения к миру и к жизни в целом. Однако историк в любом случае должен задаться таким вопросом: действительно ли эта часть иудейских верований и практик, которая, имея абсолютную ценность, сохраняется в христианской Европе в сочетании с эллинизмом, подверглась опасности из-за нововведений Иасона? Действительно ли эллинизирующая часть иудеев, например, отвергла монотеизм или предалась порокам язычников? На этот вопрос, конечно, можно ответить лишь с большими сомнениями из-за наших весьма несовершенных данных. Сам Иасон, видимо, был человеком с низкими амбициями, и моральный тон новых эфебов мог, насколько мы знаем, оправдывать злые прозвища, которые давали им хасиды. Однако замечательно то, что в работе, где выражается отвращение к эллинистам, прямо утверждается, что посланники Иасона на играх в Тире не хотели принимать участие в жертвоприношениях Гераклу и добились разрешения потратить деньги, которые у них с собой были, на светские цели[1541]. И если какие-либо открыто аморальные поступки и были связаны с новыми учреждениями, то удивительно, что автор не сообщил нам ничего об этом. Основные обвинения против эллинистов – в том, что они с энтузиазмом принимали участие в спортивных упражнениях и носили греческие шляпы[1542]. Но если мы даже оправдаем эллинистов в отношении формальных прегрешений, мы не должны при этом обсуждать хасидов. Настроения этого нового общества все-таки могли быть несовместимы с тем Духом, что обитал в Израиле как часть особого наследия этого народа.

Новое соперничество вскоре разразилось в самой господствующей эллинистической партии. Менелай «из колена Вениаминова», которого поддерживал дом Товии, интриговал при дворе против Иасона и попросил Антиоха сделать его первосвященником вместо него. Он даже не принадлежал к священническому роду. Его ввел в должность царский гарнизон, теперь размещенный в Иерусалиме, и Иасон бежал за Иордан «в страну Аммонитскую».

Это вызвало более ожесточенную реакцию, нежели назначение Иасона. Менелай мог опасаться, что все это закончится возвращением Онии. По случаю путешествия в Антиохию он подкупил Андроника, которого Антиох оставил своим заместителем здесь во время своего отъезда в Киликию, чтобы тот разделался со старым первосвященником – несмотря на то что тот укрылся в убежище Аполлона в Дафне.

Любопытно, что наш рассказ не представляет самого Антиоха враждебным к какой-либо части иудеев в какой-либо момент. Он далек от бездушного монстра, которого мы ожидаем встретить в книге, написанной ради прославления мятежа Маккавеев: здесь он показан рыдающим из-за смерти безобидного Онии, и, когда позднее в Тире Менелая обвиняет перед ним иудейский совет старейшин, его лишь в последний момент склоняет на сторону Менелая один из его советников – Птолемей, сын Доримена, которого Менелай подкупил. Но оправдали не только Менелая: иудеи, которые выступали против него, были казнены. Возможно, Птолемей уже заставил Антиоха считать враждебность к Менелаю неверностью дому Селевкидов.

Собственно, ссора Антиоха с иудеями – или, как он, возможно, это рассматривал, с некоей группировкой, противостоящей первосвященнику и знатным иудейским семьям, поддерживающим первосвященника, – началась с того, что во время одной из египетских кампаний[1543] Антиоху доложили: у него в тылу Иерусалим восстал в пользу Птолемея. Иасон внезапно (получив ложное сообщение, что Антиох умер) вернулся из страны аммонитов с отрядом, который он собрал, и овладел Иерусалимом за исключением цитадели, где укрылся Менелай. Те, кого Иасон нашел из партии Менелая – с селевкидской точки зрения, лоялистской партии, – были казнены, так что не Антиох первым пролил кровь в Иерусалиме.

Отпадение Иерусалима в критический момент заставило царя решить наложить на него образцовое наказание. Город, который находился так близко от египетской границы, должен был быть лояльным без всяких вопросов. Мы вполне можем поверить тому, что страстная и своенравная натура Антиоха прониклась сильным мстительным чувством по отношению к предательскому городу. По возвращении из Египта от сделал крюк и прибыл в город с яростным видом, собираясь жестоко мстить. Не приходится сомневаться, что в целом люди, чья религия была оскорблена тем, что первосвященником стал Менелай из колена Вениаминова, и еще больше – тем, как он осуществлял свои полномочия, приветствовали Иасона. До прибытия Антиоха Иасон уже сыграл роль «наемника, не пастыря»[1544] – он снова оказался в безопасности за Иорданом, и расплачиваться пришлось простым людям. Это, конечно, показывает не то, что Антиох был злодеем, а то, что он был государственным мужем, который наказывал недовольных с безоглядной жестокостью, не думая о том, откуда взялось это недовольство. Снова кровь пролилась на улицах Иерусалима, и сирийские воины, занявшиеся резней, скорее всего, оказались ничуть не милосерднее тех, которых оттоманский султан напустил на армянских христиан.

Антиох заставил иудеев расплатиться не только кровью. Мятеж дал ему повод забрать в царскую сокровищницу драгоценности из Божьего Храма, как под тем или иным предлогом он уже забрал богатства других сирийских храмов. С невыразимым ужасом иудеи смотрели на то, как он вошел в священные врата, куда могли заходить только священники. И Господь удержал Свою руку!

Антиох еще не объявил войну иудейской религии. Он всего лишь наказал Иерусалим, как мог бы наказать любой другой мятежный город. Дальнейшее развитие этой политики проявилось только некоторое время спустя[1545]. Поскольку после 168 г. до н. э. Антиох уже не мог защищать провинцию Келесирия, удерживая какую бы то ни было территорию в Египте, внутренняя консолидация провинции стала делом первостепенной важности. Иерусалим оказался слабым звеном. Селевкидский двор рассматривал ситуацию в городе таким образом: есть лояльная партия, которая с готовностью принимает щедрую культуру, скрепляющую империю, а с другой стороны, есть народ, которому свойственна извращенная, опасная изоляция, который сопротивляется всем усилиям встроить его в общую систему и только ждет появления чужеземного завоевателя, чтобы взбунтоваться. И почему же эти люди упорствуют в желании быть отдельно от других? Их подталкивает к этому некрасивое, варварское суеверие. Ну и ладно: религию Иеговы нужно отменить. Эллинизацию Иерусалима нужно завершить. Если часть населения упорно этому противится – этих людей надо истребить и заполнить их место греческими колонистами.

Аполлоний, командир мисийских наемников, получил приказ осуществить первый этап мощной военной оккупации Иерусалима. Его поручение было тайным: он отправился в путь со значительными силами, якобы из-за дани из Южной Сирии, и силой захватил Иерусалим. Новая резня, возможно направлявшаяся Менелаем и его соратниками, очистила Иерусалим от «вредного» элемента. Новая, очень мощная крепость была построена на горе Сион, и отряд царских войск – македонцев – укрепился в ней, чтобы господствовать над городом.

Но теперь процесс перешел во вторую фазу: истребление иудейской религии. В самом Иерусалиме это было достаточно просто. Иегову отождествили с Зевсом Олимпийцем, а Зевса Олимпийца, видимо, с Антиохом. Ритуал изменили таким образом, чтобы разрыв с иудаизмом был полным. Греческий алтарь – «мерзость запустения»[1546] – появился на месте древнего иудейского алтаря во дворе храма, и на нем приносили в жертву свиней. Первосвященник принимал участие в новых жертвенных празднествах – «и мерзкое варево в сосудах у него»[1547]. Вкушение этих яств стало проверкой на лояльность к царю. День рождения царя праздновался ежедневно с греческими обрядами. Был введен праздник Диониса: население Иерусалима ходило в процессии, увенчанное плющом. Чтобы все соответствовало чистейшему эллинскому типу, формирование новых учреждений было поручено одному из царских друзей из Афин.

В то самое время, когда в Иерусалиме осуществлялась эта трансформация, другой храм Иегове строился в Шехеме, религиозном центре самаритян: он был устроен как храм Зевса Ксения[1548].

Очистить Иерусалим от всех следов иудаизма было сравнительно легко: другое дело было овладеть сельской округой. В деревнях и маленьких городках Иудеи царские чиновники встретились с примерами ожесточенного сопротивления. Их инструктировали заставлять людей порывать со старой религией, принимая участие в церемониях эллинской религии, прежде всего в поедании мяса принесенных в жертву свиней, и наказывать матерей, которые делали своим детям обрезание, – вплоть до смертной казни. Книги, которые иудеи так ценили, уничтожались, если их находили, или их уродовали издевательскими рисунками, или оскверняли нечистым варевом.

Не приходится сомневаться, что основную часть иудейского народа, которая, возможно, колебалась, когда шла речь о возможности сочетания иудаизма с эллинизмом, все эти меры подтолкнули к решительному недовольству. Однако на них оказывали давление с огромной силой. Антиох, конечно, выставлял разумность эллинизма в дружеской форме перед теми, кто хотел его слушать, но наказывал без жалости тех, кто слушать не желал. И из-за угроз в то время некоторые иудеи поддались; те, кто держался, в основном бежали из своих жилищ и собирались странствующими общинами в пустынных местах. Но оказалось также, что в этот момент испытаний проявились более строгие и возвышенные качества, о которых позднейший эллинизм, и прежде всего эллинизм сирийский, и понятия не имел, – бескомпромиссная верность идеалу, стойкость, которая могла подняться до полного самоотречения, страстная приверженность к чистоте. Это были качества, отсутствие которых не могли восполнить все богатства эллинской культуры. Это была эпоха в истории. В тех муках родились новые типы людей и новые формы литературы, которые закрепились и были унаследованы христианством. Фигура мученика, такая, какой ее знает церковь, датируется преследованиями Антиоха: все последующие мартирологии происходят из иудейских книг, рассказывавших о страданиях в те дни людей, которые «усилятся и будут действовать»[1549].

Сначала сопротивление было пассивным. Люди в деревнях, если они не бежали и не присоединялись к странствующим отрядам или соглашались отказаться от своей веры – что, возможно, происходило чаще всего, – становились мучениками. Бродячие группы иудеев не имели общего вождя или четких принципов действия. Когда один отряд был застигнут в субботу войском из иерусалимского акрополя, иудеи позволили истребить себя без сопротивления, дабы не осквернять священный день, сказав: «Мы все умрем в невинности нашей»[1550].

Все изменилось, когда на первый план вышла семья Хасмонеев. Пассивное сопротивление превратилось в мятеж. Но начало восстания Маккавеев окутано некоторой неуверенностью. Само происхождение имени Хасмонеев является спорным[1551].

Личность и роль Маттафии, как ее представляет нам Первая книга Маккавеев, недавно была провозглашена выдумкой[1552]. Наши два рассказа о первых столкновениях с властью Селевкидов трудно примирить. Однако историей можно считать по крайней мере следующее. Преследования продолжались уже какое-то время, когда одна семья среди отрядов беженцев выделилась даром лидерства: это были дети Хашмунаев, жреческого рода, обитавшего в маленьком городе Модиин (современная Аль-Мидья)[1553]. Они сформировали ядро, вокруг которого собирались рассеянные отряды, и они усилились благодаря объединению с хасидами («верными закону»)[1554]. Решено было сражаться – даже в субботний день, и после этого города и деревни, которые удобным образом смирились с эллинским режимом, внезапно подверглись нападению свирепых зелотов, которые платили резней за резню, силой совершали обрезание детям и разрушали символы эллинской религии.

Естественно, селевкидское правительство старалось защитить новый порядок вещей от такого нарушения. Однако у него не было достаточно сил на местах, чтобы справиться с мобильными нерегулярными отрядами. Произошло несколько столкновений между местными силами и иудейскими повстанцами: в результате царские войска были сметены яростной атакой или враг атаковал их темными ночами, пока они не успевали опомниться[1555].

В этих столкновениях народ Израиля узнал, что Господь призвал человека, чтобы вести вперед и освободить их – как в давние времена. Из пяти братьев-Хасмонеев именно Иуда, которого прозвали Маккавеем, взял на себя военное командование: он был окружен ореолом народного героя[1556]. В результате его успехов под знаменами Иуды собрались все те, кто принял эллинизм против воли и из-за страха, а они, вместе с беженцами, составляли основную часть населения Иудеи. Небольшие города и деревни вернули себе иудейский характер: те, кто любил эллинизм или слишком скомпрометировал себя, бежали в греческие города. Иерусалим все еще удерживался македонским гарнизоном в акрополе, однако остальная Иудея была завоевана обратно для иудаизма. Пока Иерусалим продолжал оставаться языческим городом, Масифа, которая уже давно была «местом молитвы у израильтян», стала центром нации[1557]. Рассеянные отряды теперь объединились под командованием Иуды в национальную армию.

Возможно, Антиох покинул Сирию ради своей экспедиции на Север и Восток. Именно с тех пор Лисий, опекун юного Антиоха, взял на себя ответственность за восстановление порядка на юге Сирии. Как сам Антиох представлял себе этот мятеж, мы не знаем, не знаем и понимал ли он его серьезность, однако письмо, приведенное во Второй книге Маккавеев (если оно подлинное), дает представление о его позиции[1558]. Письмо это адресовано не иудеям-повстанцам (как хочет заставить нас думать Ясон из Кирены), но эллинизированным иудеям из Иерусалима, которых Антиох и считает (или притворяется, что считает) иудейским народом. Он обращается к ним, в хорошо понятном для другой части народа контексте, как к лояльным иудеям[1559]. Он называет себя их согражданином и стратегом[1560]. Пишет он с Востока, упоминает о своей болезни[1561] и говорит, что надеется поправиться, но просит иудеев в случае своей кончины оставаться верными юному Антиоху. Отряды Иуды он игнорирует.

Глава 26

Антиох V Евпатор и управление Лисия

Когда Антиох Эпифан оставил Сирию в 166–165 гг. до н. э., управление Западом было поручено, как мы уже сказали, Лисию, который обладал рангом царского родича[1562]. Именно в ранние дни его правления была сделана первая существенная попытка подавить иудейский мятеж. Дело оказалось слишком серьезным для войск на местах, и пришлось сконцентрировать войска в провинции Келесирия, чтобы разобраться с этим. Под властью стратега Келесирии и Финикии – Птолемея, сына Доримена – против Иудеи была направлена армия под командованием Никанора и Горгия. В городах язычников ощущали такую полную уверенность в успехе экспедиции, что за армией следовала огромная толпа купцов, которые жаждали приобрести множество пленников-иудеев, которым суждено было попасть на рынки рабов[1563]. В качестве маршрута выбрали одну из западных долин, которая шла вниз он Иудейского нагорья на Филистимскую равнину. В Эммаусе, в долине Ашкалона, войска разбили лагерь перед тем, как подниматься вверх.

Это было первое большое испытание, через которое должна была пройти новая иудейская армия, и многие, когда кризис приблизился, испугались и ускользнули. Иуда с оставшимися занял позицию на склонах к югу от Эммауса.

Как говорит наш повествователь, в лагере Никатора решили избежать одного из тех сюрпризов, на которые иудеи – нерегулярные войска, сражавшиеся в родной стране, были такие мастера: царские войска решили сами действовать неожиданно. Горгий был отправлен с отдельным отрядом (примерно одна восьмая всего войска) для ночной атаки на лагерь врага. Люди из Иерусалима выразили готовность служить в качестве проводников. Однако Иуда услышал об этом плане и ушел горными тропами, избегая атаковавшего их отряда. Горгий дошел до лагеря и увидел, что он пуст. Затем он совершил неосторожность, продолжая продвигаться в холмы, куда, как он полагал, ушел враг, не разведав предварительно, где тот на самом деле находится. Иуда на рассвете неожиданно атаковал основную группу войск в Эммаусе: их застали врасплох, и они бежали мимо Гезера на Филистимскую равнину. Горгий все еще бродил в холмах, когда из Эммауса поднялись столбы дыма, и он все понял. Он немедленно увел своих людей, не рискуя вступать в бой, чтобы присоединиться к бегущим воинам на равнине. Иудеи напали на опустевший лагерь и «захватили много золота и серебра, гиацинтовых и багряных одежд и великое богатство». Они вернулись вверх по долине, распевая древнюю мелодию псалма: «Потому что Он благ и что вовек милость Его»[1564].

Провинциальной армии оказалось недостаточно, чтобы подавить иудейское восстание.

Регент Лисий теперь должен был взять дело в свои руки. В 165 г. он вышел из Антиохии во главе самой большой армии, которая до сих пор выходила на битву против иудеев[1565]. Лисий решил атаковать с юга, где Иудейское нагорье покатыми склонами спускается к Хеброну. Эти склоны на севере до самого Бет-Сура были населены не евреями, а идумеями, и в Бет-Суре армия уже достигала окраины плато. Сам Бет-Сур, видимо, удерживался иудейским отрядом. На него напали царские войска.

Схватка, которая произошла между отрядами Лисия и повстанцами, в Книгах Маккавеев изображена как значительная победа Иуды. Но поскольку в воображении иудеев даже известные поражения превращаются в победы, можно задаться вопросом, какой на самом деле ущерб был нанесен армии регента. Однако еще до того, как был достигнут какой-либо решительный результат, в Антиохии и в лагере Лисия стало известно, что Антиох Эпифан скончался. Возможно, именно это существенное изменение в ситуации склонило Лисия к тому, чтобы примириться с иудеями-националистами[1566].

И сами националисты тоже были не против того, чтобы воспользоваться этим выходом из ситуации, в которую их поставило присутствие такой армии, как армия регента. Их послы – Иоанн и Авессалом – привезли Лисию письменное заявление о своих намерениях. В то же самое время они обратились с просьбой к каким-то римским посланникам, которые находились в тех местах: возможно, те возвращались из Александрии в Антиохию[1567]. Просьбы мятежников передали к двору Антиоха, и, судя по всему, римские посланники их поддержали. Возможно, и сам Лисий, который имел полномочия делать определенные уступки, посоветовал помириться. В любом случае теперь совет при мальчике-царе Антиохе Евпаторе отказался от политики Антиоха Эпифана. Рескрипт, посланный относительно вопросов, поставленных Лисием, предоставил иудеям полную свободу исповедовать религию своих отцов; древние иудейские институты в Иерусалиме должны были быть восстановлены, а тем, кто вернется в Иерусалим в течение определенного времени, предоставлена амнистия. Однако националисты, видимо, не получили всего, что желали. Им, скорее всего, пришлось согласиться на некоторый modus vivendi со своими соотечественниками, которые отождествляли себя с эллинизмом и домом Селевкидов. Следует обратить внимание, что Менелай, который из всех людей более всего был ненавистен националистам, остался у власти. Видя, как развивается ситуация, он взял на себя представлять нужды иудеев в Антиохии, и двор отправил его руководить работой по примирению. Гарнизон, конечно, остался в акрополе.

Этот рескрипт отменил конец первой фазы борьбы Маккавеев. Теперь с иудейской религии был снят запрет; дело, за которое сражались до этого националисты, – свобода иудаизма – одержало победу. Отныне когда они брались за меч, то для того, чтобы сражаться уже не за религиозную, но за политическую свободу.

Семейство Хасмонеев и люди, которые следовали за ними, теперь получили доступ к Иерусалиму. Беженцы вернулись в свои дома. В декабре следующего года (164) последовало восстановление древнего культа в Храме. Алтарь Зевса разбили и камни от него выбросили в нечистое место. Древний алтарь для всесожжений, на месте которого поставили языческий, уже нельзя было использовать снова. Камни от него поместили в особое место на храмовом холме, «пока придет пророк и даст ответ о них»[1568]. Сделали новый алтарь, и 25-го числа месяца Хислев дым первого жертвоприношения поднялся к Господу – в тот самый день, в который за несколько дней до того Храм был осквернен. В течение восьми дней происходили церемонии переосвящения. Это был момент, который следовало запомнить, и впоследствии годовщину этого события Израиль праздновал на празднике Очищения[1569].

К моменту кончины Антиоха Эпифана юный Антиох Евпатор, которому теперь было девять лет, стал единственным правителем. Администрация, разумеется, находилась в руках тех, кого беспорядочный фаворитизм Антиоха Эпифана вознес к власти, – жалкие людишки вроде Гераклида Милетского и его брата Тимарха; под властью этих вымогателей стенали все восточные провинции. От резкой политики Антиоха Эпифана отказались; царство вошло в период инерции и низости. Этот результат с огромным удовлетворением видели в Риме, и они не собирались ослаблять захвата, в котором держали в плену законного наследника трона Селевкидов – Деметрия, сына Селевка[1570].

История тех дней в Сирии дошла до нас только в той мере, в которой она касается иудеев. Это показывает нам, что новая военная власть, созданная братьями-Хасмонеями вступила в конфликт со всеми соседними народами. В той картине ситуации в Южной Сирии, которую мы видим, власть селевкидского двора кажется просто призрачной. Только на Филистимской равнине она представляет собой что-то существенное: здесь Горгий, полководец-неудачник при Эммаусе, удерживал Замнию (на большой дороге к северу от Азота) с царским гарнизоном. Идумеи (эдомиты), народы между Иорданом и восточной пустыней, арабские племена кажутся особенно независимыми.

Однако почти все эти народы объединились, сочувствуя селевкидскому правительству, в своей общей ненависти к иудеям. Разделение в этом конфликте проходило не между эллинами и азиатами, а между Израилем и язычниками. Правда то, что усердие, с которым языческие народы Сирии перенимали эллинскую культуру, сосредотачивалось в основном в новых городах: может быть, это имело какое-то отношение к их ненависти к племени, которое упорно оставалось «варварским». Следует отметить, что арабы-набатеи, наименее затронутые движением эллинизма, по-дружески относились к иудейским мятежникам[1571]. Однако в городах Сирии успехи националистов, и прежде всего восстановление древнего ритуала, зажгли пламя ненависти к иудеям. Небольшие общины иудеев, обитавшие среди язычников, оказались в опасности: их готовы были истребить. В области Тоб за Иорданом (современная Тайзиба напротив Бет-Шана?) резня действительно состоялась. Вспышка произошла и в Идумее, и отряды иудеев были осаждены в крепости, где они укрылись. Странствующие компании иудеев были отрезаны на дороге мародерствующим племенем бени-байан («сыны Веана»)[1572].

Однако и у иудаизма был свой защитник. Братья-Хасмонеи провели несколько рейдов с целью отмщения в соседние области. Хронология этих войн с соседями довольно запутана. Возможно, они начались еще до возвращения националистов в Иерусалим[1573]. Однако их характер был более понятен. В противоположность с позднейшими хасмонейскими войнами, их целью была концентрация иудаизма, а не его распространение. Иудейские колонии не появлялись в землях язычников, однако иудейские общины, которые уже обитали там, возвращались en masse в Иудею. Общины язычников, которые не проявляли враждебности к евреям, судя по всему, не пострадали. Про набатеев мы уже говорили. Греческая колония в Скифополе (Бет-Шан) защищала живших нам иудеев и получила благодарность от Иуды, когда он прошел там со своими отрядами[1574]. С другой стороны, везде, где иудеев преследовали, происходила жуткая резня. Прямо говорится, что в Восоре и Масфе Иуда казнил всех мужчин[1575].

В то время как таким образом царский мир был нарушен в Южной Сирии агитацией против иудеев и кровавых карательных мер, националисты и друзья селевкидского правительства отнюдь не уживались в Иерусалиме мирно.

Первые господствовали, и их противникам приходилось нелегко. Теперь пришла очередь националистов преследовать. Тех, кто был виновен в эллинизации, казнили, и их имущество захватывала господствующая партия. Остаток эллинистической партии бежал. Некоторые укрылись на акрополе. Других приняли в крепости Идумеи[1576]. Их протесты достигли антиохийского двора. Нужно ли было оставлять лоялистов на произвол мстительных мятежников? Для селевкидского двора делом чести было защищать тех, кто их поддерживал.

Было очевидно, что соглашение, устроенное Лисием, нарушилось, и двор был сердит на Менелая, который более или менее был за это ответствен. Селевкидское правительство должно было действовать не только ради лоялистов. Иуда оказывал серьезное давление на гарнизон акрополя – единственную опору Селевкидов в Иудее. Он начал регулярную осаду, которая отнимала почти все силы гарнизона.

В 163 г. до н. э.[1577] армия – более значительная, чем последняя, – вышла из Антиохии; в ней был даже корпус слонов. Вел этот отряд Лисий, и его сопровождал сам мальчик-царь. Они снова планировали атаковать с юга, и снова осаде подверглась пограничная крепость иудеев – Бет-Сур (Вефсура). Иуда, как и в былое время, бросился в битву. Но против настоящих царских войск его отряды держаться не могли. Он потерпел поражение в Бет-Захарии (Вефсахаре) близ Бет-Сура. Его брат Елеазар оказался среди убитых. Как говорится в нашей истории, Елеазар пал, атакуя одного из слонов, на котором, как он считал, сидел сам царь. Иуда отошел в окрестности Гофны, оставив путь свободным. Царь и Лисий пошли на Иерусалим и осадили крепость националистов на горе Сион, в то время как часть царской армии осталась продолжать осаду Бет-Сура. В Иудее сильно не хватало еды, и как из-за количества беженцев, которые прибыли туда в последние годы, и потому что это был субботний год[1578]. Из-за голода Бет-Сур вынужден был сдаться, и царский гарнизон занял место иудейского[1579].

Но националисты снова спаслись от отчаянной ситуации благодаря событиям вне Иудеи. Некто Филипп, который находился с Антиохом Эпифаном в Персиде и получил, как говорил, от умирающего царя диадему и печать, которые несли в себе высший авторитет в царстве, теперь выступил против Лисия в Антиохии. Для Лисия оказалось очень важным быстро договориться с иудеями. Каковы именно были условия договора, определить невозможно. Свобода еврейскому вероисповеданию была уже предоставлена в 164 г., и вопрос с тех пор был, могли ли националисты даровать такую же свободу эллинизму, или же владение государством попадет исключительно в руки хасмонейской партии. Судя по всему, Лисий теперь должен был оставить сторонников эллинизма и предложить дружбу селевкидского правительства Хасмонеям, если только они со своей стороны примут гегемонию Селевкидов. Иуда должен был получить высшую власть в Иудее, но иметь ее как стратег царя[1580]. Менелая, главу эллинистической партии, старое орудие селевкидского двора, Лисий поспешил уничтожить. Он явился сам в царский лагерь с просьбой восстановить его в должности первосвященника. Вместо этого после договора с Хасмонеями Лисий взял его обратно вместе со своей армией после возвращения, и в Берое в Северной Сирии (Алеппо) его бросили в пылающую печь[1581].

Селевкидский царь вернулся в Иерусалим в качестве друга и совершил приношение в Храме. Однако в акрополе остался гарнизон, и до того, как он ушел, крепость националистов в Иерусалиме была разрушена. Ситуация, которая создалась теперь там, – власть Хасмонеев, но при этом ограниченная неприятным союзом и находящаяся под наблюдением гарнизона, – не обещала стабильности. А теперь временно отвлечемся от Иудеи и посмотрим на Северную Сирию.

Как только Лисий вернулся с царем на север, ему пришлось помериться силами с Филиппом. Филипп проиграл и бежал к Птолемею Филометору; с тех пор он исчезает со страниц истории[1582]. Дворцовая партия, к которой принадлежал Лисий, теперь владела абсолютной властью. Насколько неосторожным было их управление, показывает тот факт, что они совершили какое-то преступление (возможно, речь идет об убийстве царицы Антиохиды в то время, как она находилась в своем старом доме), что полностью заставило отвернуться от них каппадокийский двор: с альянсом, который был частью политики Антиоха Эпифана, было покончено[1583].

В Риме решили воспользоваться слабостью селевкидского царства, чтобы подорвать его могущество еще больше. В 164 г. было отправлено посольство[1584] (вскоре после того, как стало известно о смерти Антиоха Эпифана), которое состояло из Гнея Октавия, Спурия Лукреция и Луция Аврелия, чтобы «устроить сирийское царство». Под «устройством» сенат понимал разрушение построенного недавно флота и уничтожение корпуса слонов: и то и другое противоречило условиям мира, заключенного при Апамее. Считалось, что партия Лисия согласится на все, каким бы катастрофическим или бесчестным оно ни было для царства, только чтобы охранить свои места и обезопасить себя от того, чего они больше всего боялись, – возвращения Деметрия[1585]. Миссия продвигалась вперед медленно, рассматривая по дороге другие дела в восточных странах. Видимо, уже в 163 г. они добрались до Каппадокии, и теперь плоды бездумной политики Лисия уже были налицо. Трон был не в руках Ариарата IV Евсевия: им овладел его сын Митридат, который, придя к власти, принял имя Ариарат – Ариарат V Евсевий Филопатор. Он со всей энергией занимался любыми планами, которые позволили бы унизить селевкидский двор. Он нарисовал живую картину дурного правления и слабости Лисия и его партии и предложил военную поддержку римским послам. Однако послы были настолько низкого мнения о тогдашнем сирийском правительстве, что даже сочли военную поддержку ненужной[1586].

Римляне рассчитали правильно – по крайней мере, в том, что касалось Лисия и его компании. Те не возражали против уничтожения флота и слонов. Однако Октавий не учел настроений народа, который при виде этого буквально обезумел. И ему пришлось за это заплатить. В Лаодикее, куда прибыли послы (чтобы уничтожить корабли в гавани или отправиться в путь дальше, в Египет), Октавий, упражняясь в местном общественном гимнасии, был атакован и убит гражданином по имени Лептин. Лептин немедленно превратился в героя: он расхаживал по Лаодикее, объявляя, что действовал по божественному вдохновению. Среди самых громких голосов, прославлявших его, был Исократ, преподаватель литературы из Греции, которого теперь волна народного возбуждения увлекла в политику. Он начал заявлять, что и другие послы должны разделить судьбу Октавия. Исократ высказал всю ту горечь против Рима, которая накопилась у греческих идеалистов. Однако коллеги Октавия сочли за благо бежать (163–162)[1587].

Правительство, конечно, пришло в ужас от этой трагедии. Телу убитого посла были оказаны торжественные почести, и в Рим поспешно отправлена делегация, которая должна была уверить сенат, что двор не принимал совершенно никакого участия в этом преступлении. Однако сенат не торопился их оправдать. Он сохранял внушительную сдержанность (которая часто является следствием невежества или нерешительности), которая так озадачивала и пугала греков. Однако крах Лисию и его партии принес отнюдь не сенат[1588].

Глава 27

Деметрий Сотер

Все это время в Италии рос юноша, который не терял надежды вновь завоевать свое наследие. Когда в Рим пришли новости о смерти его дяди (164 до н. э.), он обратился к сенату с прекрасной речью, моля позволить получить свое наследство. Сенату не приходилось сомневаться в том, что на селевкидский трон взойдет дружественный им царь: Деметрий уверил их, что он на самом деле считает себя одним из них, что видит в сенаторах своих отцов, а в юных римских аристократах – своих братьев. Сенат, как говорит Полибий, смутило такое обращение; совесть у сенаторов была не совсем чиста, но они сочли, что понимают интересы Рима лучше, чем Деметрий, и предпочли бессильного ребенка и дворцовую клику активному монарху, каким бы дружественным он ни был. Поэтому и была отправлена миссия для уничтожения кораблей и слонов[1589].

В то время Деметрию было двадцать три года. Он с нетерпением переносил свой плен. Но это была великолепная школа. Как и в случае с Антиохом Эпифаном, быть воспитанным в Риме, а не в сирийском дворце очень многое значило для правителя царства. Дело было не только в том, что он общался с самой изысканной аристократией и наиболее энергичной политической системой в мире: в Риме он встречал величайших из своих современников-греков – в роли пленников, посланников или учителей. В кружок Сципиона Эмилиана входили философ Панетий и историк Полибий. Источником касательно дружбы Деметрия с Полибием служит нам сам Полибий. Ахейский государственный муж и селевкидский князь оба обожали спорт, и именно это в первую очередь и сблизило их. Мы можем только предполагать, скольким Деметрий был обязан своему общению с этим человеком, который наиболее широко наблюдал политику того времени, с самым оригинальным историком после Фукидида. Что-то более молодой человек – одухотворенный и энергичный – должен был получить из этого многогранного опыта, от более зрелых размышлений старшего друга – в долгих беседах, когда они ехали домой верхом или на повозке, когда вечер клонился к закату, после охоты на кабана в лесах Анагнии[1590].

Еще одним знакомым Деметрия по Риму был его кузен, лучший из Птолемеев – Филометор. В 163 г. Филометор прибыл в Италию в качестве просителя. Двойная царская власть, установленная в Египте после вторжения Антиоха Эпифана, себя не оправдывала: теперь Филометор был изгнан своим братом Эвергетом. Он высадился только с тремя рабами и одним евнухом. В Рим прибывали люди, сообщая, что видели, как египетский царь идет по дороге пешком с этой скудной свитой. Деметрий, повинуясь порыву, поторопился ему навстречу с царскими одеждами в руках и великолепным конем с богатой сбруей. Птолемей принял это с улыбкой: не нужно портить рассчитанный сценический эффект! Птолемей попросил своего кузена подождать с лошадью и царским платьем в одном из городков по дороге; сам отправился дальше так же, как и вышел в путь, вошел в Рим в жалком виде и поселился у нищего греческого художника на чердаке. После этого римские власти снова сделали его царем Египта, хотя он был вынужден отдать Кирену Эвергету[1591].

Вскоре после визита Птолемея Филометора сенсационная новость об убийстве Октавия добралась до Рима; после этого к антиохийскому двору немедленно были отправлены послы (162). Как это должно было повлиять на отношение сената к существующему правительству и к Деметрию? Полибий рассказывает, что Деметрий явился к нему очень взволнованным. Посоветует ли ему Полибий снова обратиться к сенату? «Полибий сказал ему, – пишет историк о себе, – что не надо наступать дважды на одни и те же грабли». Деметрию никогда не уговорить сенат поступить так, как нужно ему, но если он возьмет дело в свои руки и проявит смелость, то время как раз благоприятное. Деметрий все понял, но ничего не сказал. Потом он посоветовался с другом-ровесником Аполлонием, который, как объясняет Полибий, обладал невинной и детской верой в то, что в практической политике должна действовать логика: поскольку неразумно, чтобы Деметрий оставался заложником от имени сына Антиоха Эпифана, то Аполлоний посоветовал Деметрию снова обратиться к сенату. Деметрий так и сделал. Сенат выказал сбивающее с толку равнодушие ко всем его доводам – как и предвидел Полибий.

Решительность юного царевича, который обладал огромной смелостью и упорством, теперь дошла до того, что он стал действовать самостоятельно. Человек, который в детстве был его воспитателем, Диодор, недавно вернулся из Сирии, куда он ездил, чтобы разведать обстановку. Деметрий доверился ему, и сообщения Диодора подтвердили его решение. То, что произошло с римским посольством, и убийство Октавия привело к появлению глубокой пропасти между народом и дворцовой партией. Народ не доверял Лисию, а Лисий – народу. Пусть Деметрий явится там, хотя бы и только с одним спутником, – и царство будет принадлежать ему! Это окончательно помогло Деметрию решиться. Полибий получил приглашение прийти и увидеться с царевичем, и потом его попросили подумать о путях бегства.

Полибию пришло в голову, что человеком, который должен помочь в этом деле, был Менилл из Алабанды. В тот момент Менилл находился в Риме в качестве посланника Птолемея Филометора; Полибий хорошо его знал и абсолютно ему доверял. Он познакомил его с Деметрием и посвятил Менилла в детали заговора. У посланника уже был план. Он отправился в Остию и нашел государственный корабль Карфагена, который вез обычные приношения богам Тира – города, из которого пришли основатели Карфагена, – в его гавань. Менилл побеседовал с капитаном, сказал ему, что он вскоре возвращается в Александрию, и договорился, что его и его спутников возьмут на борт.

Перед тем как корабль отплыл, Диодора послали вперед, в Сирию, чтобы посмотреть на изменения общественного мнения в больших городах. Деметрий сделал окончательные приготовления. Единственными людьми, посвященными в тайну, кроме Полибия и Менилла, оказались Аполлоний и два сына Аполлония-старшего, который пользовался влиянием при дворе Селевка IV: их звали Мелеагр и Менест[1592].

Пришла ночь, на которую был назначен побег. Во второй половине дня Деметрий обедал с одним из друзей – не у себя дома, где он всегда щедро принимал гостей, и присутствие многих людей было бы неудобно. Пустили слух, что на следующий день царевич будет охотиться в Анагнии и для него разбили палатку, чтобы провести следующую ночь вне города; те, кто был посвящен в заговор, уже послали своих рабов для того, чтобы все подготовить. Только один раб должен был сопровождать каждого из них в пути. Они договорились, что, уйдя с пира, они как можно скорее и втайне отправятся на корабль.

В этот критический момент Полибий был прикован к постели из-за болезни. Его очень огорчало, что он не мог принимать участия в этом деле, но Менилл постоянно приходил к нему, чтобы сообщать о том, как развиваются события. В последний вечер он знал, что Деметрий развлекается со своими друзьями; он также знал, что Деметрий со всей свойственной юности буйной беспечностью очень много пьет во время пиров. Его мучила мысль о возможной неосторожности, которая может испортить все предприятие. Он беспокойно метался в своей постели, думая о том, как бы Деметрий в этот вечер не выпил лишнего. Наконец он взял табличку, написал на ней несколько слов, запечатал и отдал рабу, чтобы тот отнес ее в дом, где проходил пир. Уже темнело. Рабу приказали у входа позвать виночерпия царевича и передать ему табличку, которую он должен был вручить Деметрию, но он ни в коем случае не должен был говорить, кто он и от кого пришел. В табличке не было никаких имен, которые могли бы кого-то скомпрометировать, – ничего, кроме нескольких вошедших в пословицу строк из поэтов:

«Ретивый уносит с собою добро нерадивого».

«Ночь благодетельна всем, особенно отважным».

«Решайся, дерзай, действуй, терпи неудачу, Эпитих: все лучше, чем упадок духа».

«Трезвость и недоверчивость – основы рассудка».

Вскоре табличка оказалась в руках Деметрия, и он узнал рассудительный тон своего старого друга. Вскоре он встал, сказал, что ему нехорошо, и вышел из дома. Его друзья проводили царевича в палатку. Здесь он выбрал рабов, которые должны были забрать сети и собак в Анагнию для завтрашней охоты. Им назначили время встречи и отослали. Некоторых других друзей Деметрия, в том числе Никанора, теперь посвятили в заговор. Всем им велели пойти к себе домой, послать своих рабов, чтобы те присоединились к другим в Анагнии, и поменять одежду для пира на охотничью – или дорожную. Сделав так, они должны были вернуться в палатку.

Наконец все собрались, и глухой ночью отряд поторопился в Остию. Менилл был там до них – с историей, которая должна была все объяснить команде корабля. Он заявил, что от царя Птолемея якобы только что пришла депеша, которая вынуждает его, Менилла, остаться на некоторое время в Риме, но он хотел бы отправить нескольких юношей, которым можно доверять: они должны отвезти тайные сведения, касающиеся передвижений Эвергета, в Александрию. Молодые люди явятся около полуночи. Все, о чем волновалась команда, – это плата за проезд, и, когда Менилл уверил их, что им будет предоставлена первоначальная сумма, которую он обещал, они уже не задавали вопросов. Все на борту было готово к отъезду. К концу третьей стражи появились Деметрий и его люди – восемь юношей, пять взрослых рабов и три мальчика. Они отвели Менилла в сторону для разговора, потом он показал им подготовленную для путешествия провизию и торжественно представил их капитану и команде. В предрассветном тумане корабль снялся с якоря и ускользнул в море. Кормчий и не подозревал, кого везет; он не сомневался, что это воины на египетской службе, которые едут к царю Птолемею.

Еще некоторое время Деметрия никто не хватился. Его друзья в Риме считали, что он в Анагнии; слуги в Анагнии думали, что он еще не приехал из Рима. Но на четвертый день исчезновение царевича стало очевидно. На пятый день созвали заседание сената, чтобы рассмотреть это дело. Но к тому времени Деметрий уже пересек Мессинский пролив. Сенаторы решили, что пытаться его арестовать и потерпеть при этом неудачу будет недостойно. За несколько дней они нашли неизбежный выход – отправить посольство, выход, который всегда откладывал неприятный момент принятия решения. Тиберий Гракх и двое его коллег были избраны, чтобы отправиться на Восток и следить за событиями там[1593].

В этом рассказе от первого лица, который выделяется из всей античной литературы своей живостью и подлинностью, нам близко показали действующих лиц – мы познакомились с ними, как с людьми из плоти и крови. Это мгновение жизни в давние времена, которое живым дошло до наших дней. Но здесь свет гаснет. Снова мы узнаем о событиях только из плохих или фрагментарных источников – лишь голую схему событий; личность Деметрия отступает на задний план и становится неясной. Мы можем ощутить, что хорошо знаем того бодрого юношу, который охотился в Анагнии и беспечно выпивал со своими друзьями, но царь далек от нас; мы в общих чертах видим его общественную жизнь, но сердце, которое теперь бьется в его груди, слишком далеко от нас, чтобы мы могли его услышать.

По дороге карфагенский корабль пристал в Триполисе, и здесь Деметрий и его друзья вышли на сушу. В этом финикийском городе Деметрий объявил о своем прибытии и принял корону. Новости быстро разошлись по всей Сирии. Вскоре оказалось, что Диодор отнюдь не преувеличил непопулярность нынешнего правительства. Везде народ восстал за Деметрия. Почти автоматически и, судя по всему, без единого удара он оказался хозяином всей страны. В Антиохии войска сделали выбор в его пользу. Они схватили сыновей Антиоха Эпифана[1594] вместе с Лисием и отправили их к Деметрию. Только что оставивший за спиной открытость и дружбу своей жизни в Риме, юноша должен был начать свою жизнь на троне с кровавого деяния. С точки зрения политика вопросов не было: мальчик, который узурпировал имя царя Антиоха, и министр, который поддерживал его, должны были быть устранены. В любом случае Деметрий хотел, чтобы это было сделано до того, как он войдет в какой бы то ни было личный контакт со своими кузенами. Он послал сообщение войскам, которые везли ему пленников: «Не показывайте мне лиц их». «Тогда воины убили их, и воссел Деметрий на престол царства своего» – в 162 г.[1595]

В Сирии старый режим немедленно рухнул при появлении Деметрия, но в восточных провинциях милетянина Тимарха, хотя и непопулярного, нельзя было так легко устранить. Когда система, частью которой он был, разрушилась, он последовал примеру Молона и сам принял корону.

Какой бы успех ни пришел к Деметрию, он был омрачен неудовольствием Рима. Недостаток не слишком ощутимый, но много значивший на Востоке. Тимарх, с другой стороны, рассчитывал на дружбу Рима – не только потому, что он был противовесом Деметрию, но и потому, что он со своим братом часто выступал в роли посланника в Риме во времена Антиоха Эпифана, и немало сенаторов клюнули на его золотую удочку. Деметрий едва успел утвердиться в Сирии, как Тимарх появился в Риме. Теперь он пришел просить себе короны – чтобы Рим признал его царем Мидии. Сенат любезно даровал ему кусок пергамента, на котором значилось: «В том, что касается Рима, Тимарх является царем»[1596]. Этого было достаточно; счастливый Тимарх отправился обратно с этой бумажкой, чтобы демонстрировать ее остальным восточным державам. Армянский царь Артаксий, которого Антиох Эпифан несколько лет назад заставил покориться селевкидскому трону, стал союзником Тимарха. Силы нового царя множились; он подчинил многие соседние народы[1597].

Деметрия, который отправился в путь, бросив вызов Риму, полученная Тимархом бумажка не запугала; не запугали и его военные приготовления. Представлялось, что Тимарх теперь собирается перейти ко вторжению в Сирию, направляясь к Зевгме на Евфрате, где он встретился с Деметрием. И снова при прибытии царя из рода Селевкидов у мятежника земля стала уходить из-под ног. Тимарх, последовав примеру Молона, разделил и его судьбу. В Вавилонии Деметрия приняли со взрывами восторга. После тирании низкого человека Селевкия приветствовала истинного царя, провозглашая его Спасителем. Именно под этим прозвищем – Сотер – он и стал известен (около 160 г.)[1598].

Пока Деметрий сражался с Тимархом, он старался также избавиться от запретов, навязанных ему Римом. Практическое неудобство этого проявилось, когда он попытался возобновить союз с каппадокийским двором. Лисий и так уже оттолкнул Ариарата V, и можно было бы подумать, что Ариарат будет рад приветствовать того, кто сверг это преступное правительство. Царь был человеком, о котором наши авторы говорят с похвалой: от Антиохиды он унаследовал любовь к эллинской культуре – но у него не было безнравственных амбиций матери. Теперь каппадокийский двор впервые привлекал греческих ученых. Сам Ариарат, видимо, изучал философию и даже применял ее предписания на практике. Когда начались разногласия в семье, которая правила Софеной, – в доме Зариадриса, – соперничавшие претенденты обратились к двум соседним монархам: Митробузан – к Ариарату, а другой – к Артаксию из Армении. Ариарат вернул Митробузана в княжество с помощью каппадокийской армии. Тогда Артаксий предложил ему, чтобы каждый расправился со своим протеже и чтобы они разделили Софену между собой. Ариарат с отвращением отверг это предложение. Более того, его представители обладали таким влиянием при дворе Артаксия, что юноша, которого Артаксий предлагал убить, теперь стал пользоваться еще большим почтением, чем раньше[1599].

Вскоре после прибытия в Сирию Деметрий стал пытаться договориться со своим кузеном – каппадокийским царем. Он предложил ему руку своей сестры. Однако Ариарат считал, что завоюет благосклонность Рима, отвергнув эти предложения. Он отказался от селевкидской царевны. Естественно, любая возможность дружбы между двумя дворами тут же исчезла[1600].

Деметрий делал все возможное, чтобы склонить мнение римлян на свою сторону. Посольство во главе с Тиберием Гракхом, отправленное в 162 г. после его бегства, прибыло – возможно, только в следующем году – в Каппадокию. Здесь его встретил Менохар, посланник Деметрия. Вероятно, Менохару поручили разузнать о цели посольства, и он вернулся в Антиохию, чтобы сообщить об итоге беседы. Сможет ли Антиох обратить послов на свою сторону? К счастью, сам Гракх был расположен к юноше, и Деметрий уговорил послов, послав к ним новые депутации еще до того, как те добрались до Сирии. Их встретили в Памфилии и снова – в Родосе, с уверениями, что Деметрий сделает все, чтобы выполнить пожелания Рима. Пусть только Рим скажет одно слово – «царь Деметрий!». Дружба Гракха сослужила Деметрию хорошую службу. Его доклад был благоприятен для царя, и нужное слово было произнесено. Однако Деметрий, хотя его и признали царем, еще не чувствовал полной уверенности. На самом деле сенат не мог быть уверен в любом обладателе селевкидского трона, если только тот не был полным ничтожеством[1601].

Посланников Деметрия теперь можно было принимать в Риме, и немедленно после своего признания (160) Деметрий послал Менохара передать «корону» из 10 000 золотых монет – благодарственное приношение за его воспитание, а также выдать убийцу Октавия. Кроме Лептина, который совершил это преступление, в Рим отослали и несчастного ритора Исократа, который восхвалял убийство. Лептин до конца поддерживал спокойную уверенность фанатика. Он явился к Деметрию вскоре после его вступления на престол, попросил не считать город Лаодикею хоть в какой-то степени ответственным за происшедшее и заявил, что он полностью готов отправиться и убедить сенат в том, что действовал по божественному внушению. Его энтузиазм был столь откровенно неподдельным, что сочли ненужным даже заковывать его в цепи или охранять. На Исократа же пришлось надеть деревянный ошейник и цепи, и он предавался отчаянию. Несомненно, Полибий, который описывает прибытие обоих в Рим, пишет о том, что видел. Исократ едва ли не месяцами ничего не ел. На него было страшно смотреть: больше года он не мылся и не стриг волосы и ногти. Из свалявшихся волос, которые покрывали его голову, глаза смотрели, странно сверкая и мечась из стороны в сторону. «В телесном и душевном отношении нет ничего отвратительнее человека, раз только он одичает», – замечает в связи с этим наш ученый историк. Лептин тем временем был вполне доволен: он был абсолютно уверен, что сенату достаточно выслушать его, чтобы его отпустили.

Это посольство несколько смутило сенат: римляне не хотели ссориться с селевкидским царем. Однако они решили принять золото, но отказаться от убийцы. Они совершенно не желали, осуществляя правосудие, произвести впечатление, что сводят счеты. Деметрию был отправлен холодный ответ: «Он может рассчитывать на благоволение сената, если властью царя даст ему удовлетворение»[1602].

Выражения эти звучали весьма торжественно: можно было подумать, что дни независимых государств в Восточном Средиземноморье уже сочтены и что Сирия фактически уже стала провинцией Рима. Но на самом деле мы увидим, что за период почти ста лет, который начинается с возвращения Деметрия, власть римлян сильно уменьшается. В 162 г. римское посольство диктовало свою волю Каппадокии, уничтожило военные запасы в селевкидском царстве, делило владения Птолемеев. В какой-то момент казалось, что римляне сейчас примут формальную власть над этими регионами. Но с возвращением Деметрия открытое господство Рима прекращается. Восточные державы по большей части снова были предоставлены собственной участи. Дома Селевка и Птолемея сражаются в своих семейных распрях без вмешательства Рима – дипломатический ход Попилия уже не повторился.

Причиной этого отступления стали изменения в правящей аристократии. В дни опасности, когда Ганнибал стоял у ворот, римская аристократия показала несгибаемую решимость, но в дни процветания она быстро становилась испорченной и ленивой. Никакая твердая политика не могла сосуществовать с коррупцией, которая день ото дня становилась все более вопиющей. Постановления сената мог получить тот, кто платил больше; даже тот, кто оскорблял величие Рима, мог откупиться. Престиж Рима колебался, когда оказалось, что он высказывает заявления, которые не может воплотить в жизнь. Тимарху римляне выказали поощрение, если не дружбу: в результате он погиб без поддержки и никем не был отмщен. Рим отказал в поддержке Деметрию, и он занял трон без нее. Когда Рим снова стал диктовать свою волю народам, сила находилась уже не в руках аристократии. Тогда она была во власти того или иного великого полководца, который использовал легионы для собственных целей. Именно такое положение дел стало правилом в монархии Цезарей[1603].

Но даже в течение периода олигархического беспорядка Рим поддерживал определенное влияние на Востоке. Оно осуществлялось двумя способами. Во-первых, значительная часть престижа, который Рим приобрел, свергнув Антиоха III и Македонское царство, сохранилась в сознании людей. Мир всегда наполовину управляется воображением. Во-вторых, функции, которые Рим стал осуществлять в качестве всеобщего арбитра и посредника, дали ему господствующую позицию в дипломатической интриге, и без какого-либо открытого вмешательства римляне могли вести свою игру, выставляя одного властителя против другого, раздувая все элементы внутренних раздоров, и в конце концов сделать ситуацию очень неприятной для любого, кто вызвал неудовольствие Рима. Естественно, это подспудное влияние скорее подозревали, чем могли доказать.

Сенат, таким образом, продолжал играть на страхе, который внушало римское имя, чтобы издавать декреты и посылать бесчисленные комиссии для арбитража в делах народов. Поощрения и милости римлян все еще стоило добиваться, и посланники восточных правителей не прекращали приносить золотые венцы и осыпать сенат цветистой лестью. Но дома те же самые властители вели свои дела, особо не сдерживаясь.

Деметрий, в то время как его друзья в Риме смотрели на него косо, вынужден был прибегать к собственным ресурсам. Но эта изоляция только подкрепила его решимость. Разве невозможно было для сильного властителя даже теперь восстановить селевкидское царство, вернув ему силу, независимость и славу?

О внутреннем управлении при Деметрии Сотере мы можем судить по тому, что произошло в Иудее. Мы видели, что результатом слабой администрации Лисия стал нестабильный компромисс: хасмонейская партия осталась у власти. Но было совершенно очевидно, что дом Хасмонеев, побуждаемый славой, которую он завоевал в войне за религию, не удовлетворится ничем, кроме абсолютного господства в пределах Иудейского государства и освобождения этого государства от любого внешнего контроля. С точки зрения государственного мужа, чьей целью было сохранить селевкидское царство как единое целое, от Хасмонеев, безусловно, надо было избавиться. Конечно, государственный муж при этом как только возможно пощадил бы религиозные чувства иудеев, но оставить Хасмонейский дом у власти было бы слепотой и безумием. Задача становилась тем легче, что цель, за которую теперь сражались Хасмонеи, – их собственное господство – не внушала той же самой страстной преданности со стороны наиболее одухотворенных людей нации, что и дело религии. Хасиды были довольны, если Закон был в безопасности.

Едва ли Деметрия должен был убеждать в этом человек, который вскоре после его восшествия на престол явился к нему в Антиохию. Он назвал себя Алкимом – поскольку это было созвучно еврейскому имени Иоаким. Он принадлежал к роду священников, к дому Аарона, и явился требовать должности первосвященника от царя Деметрия. Согласно одному рассказу, в какой-то момент в эти смутные дни он уже служил первосвященником[1604]. Однако он был связан с эллинистами, и, когда Хасмонеи победили, он был изгнан из страны вместе со всеми выдающимися людьми из этой партии. Алким мог долго рассказывать о том, что все друзья селевкидского правительства пережили от рук своих соотечественников: ему было легко убедить царя, что правительство, которое бросило собственных сторонников, вряд ли приносит пользу самому себе. Вакхиду поручили сделать Алкима первосвященником в Иерусалиме военной силой[1605].

Алким явился в Иерусалим как законный первосвященник из дома Аарона. Возможно, в последнее время эта должность была узурпирована кем-то из братьев-Хасмонеев. Если так, то это объяснило бы тот факт, что их старые союзники-хасиды были недовольны этим нарушением Моисеева закона и были готовы охотно признать первосвященника из дома Аарона[1606]. Единственным их условием было то, что клановая вражда между двумя партиями теперь не должна продолжаться: не должно было быть репрессий против тех, кто был верен Закону. Алким счел, что хорошим политическим ходом будет согласиться на эти условия – и столь же хорошим ходом будет нарушить их вскоре после этого. Он считал, что оппозиция будет сломлена новыми проскрипциями. Вакхид тоже совершил несколько убийств – уже по своей инициативе – перед тем как ушел[1607]. Партия противников Хасмонеев, рассеянная за пределами Иудеи, снова стала возвращаться домой[1608].

Иуду и националистов выгнали из Иерусалима, но они не были раздавлены. Они все еще были на свободе, и их налеты внушали ужас людям в сельской местности. Для сторонников первосвященника стало небезопасно появляться вне укрепленных городов. Алким почувствовал, что чаша весов склоняется против него, и через год после своего вступления в должность снова обратился в Антиохию[1609].

Деметрий доверил задачу сокрушить Хасмонеев Никанору, который – в более-менее кривом зеркале наших иудейских источников – представляется человеком грубым, откровенным и простосердечным[1610]. Он начал с того, что пригласил Иуду для личной беседы, и, когда иудейский патриот и македонский военачальник сошлись лицом к лицу, в результате они подружились. В Иерусалиме Никанор благоволил националистам. Судя по всему, он считал, что если братьев-Хасмонеев не беспокоить, то они последуют его совету: остановятся и начнут вести тихую домашнюю жизнь, и все будет хорошо. Он отпустил воинов, набранных в соседних областях, которые присоединились к нему. Иуда открыто появлялся в Иерусалиме вместе с Никанором и даже, как нам рассказывают, женился по совету Никанора и начал семейную жизнь[1611].

Тот оборот, который приняло это дело, не мог не вызывать крайнего беспокойства у Алкима. Разумеется, он имел право сомневаться в возможности «убить „гомруль“ добротой»[1612]. После его жалоб при дворе Никанор получил приказ захватить Иуду и прислать его в качестве пленника в Антиохию. Для Никанора это было трудно, но он был солдатом и знал свой долг. Однако он слишком откровенно вел себя с Иудой, чтобы тот сразу же не догадался, что произошло. Иуда тут же испарился, и Никанор оказался в не самом лучшем положении по отношению к двору. У него не было никакого представления о том, как достичь своей цели, кроме откровенного насилия, и он был уверен, что священники находятся в тайном сговоре с Иудой. В любом случае он знал, что до самой чувствительной точки иудейского народа можно добраться через Храм и священные ритуалы. И он отправился в Храм и велел священникам, которых застал за совершением службы, предать Иуду в его руки. Естественно, ответом ему были только пустые взгляды и заявления о том, что никто ничего не знает. Он посчитал, что все это обман, и затем произошла сцена, которая запечатлелась в памяти иудеев, – Никанор стоит во дворе Храма, протянув руку к Дому Господню, и заявляет, что если этого человека не выдадут, то он сровняет Храм с землей и воздвигнет на его месте святилище Диониса.

Между тем Иуда собирал свои войска в сельской местности, и Никанор вскоре узнал, что того человека, которого он велел схватить, окружают вооруженные отряды. Не оставалось другого выхода, как выйти и завязать бой. Но Никанор отпустил большую часть своих войск; в определенной мере он должен был полагаться на набранные из числа иудеев войска, которые следовали за ним по принуждению, и они скорее были помехой, чем помощью. Они отказывались атаковать, когда им приказывали делать это в субботу, и говорили с ним о Господе на небесах. «А я, – воскликнул в отчаянии этот простодушный человек, – господин на земле, повелевающий взять оружие и исполнять царскую службу».

С такими силами Никанор столкнулся с отрядами Иуды при Адасе (примерно в трех с половиной милях к северо-востоку от Бет-Хорона) 13 адара (марта) 161 г. до н. э. Победа Иуды была знаковой и полной. Никанора нашли на поле боя – он «пал в своем всеоружии». Его голова и рука, которую он простер против храма, были отрублены: Иуда с триумфом отвез их в Иерусалим, чтобы их повесили у святилища. Это была последняя победа Иуды, и, если принять во внимание высокое положение Никанора, величайшая. Годовщина битвы стала праздником. Только в последние несколько столетий евреи забыли о «дне Никанора»[1613].

Было очень существенным то, что националистическая борьба перешла от религиозного энтузиазма к мирской политике: теперь Иуда искал союзников за рубежом. И как и Тимарх, он обратился к Риму. В 161 г. Рим еще не признал Деметрия царем. Эвполем и Ясон, два члена националистической партии, которые тем не менее научились говорить по-гречески, были отправлены, чтобы объявить сенату желание иудейского народа отделиться от селевкидского царства, и призвали Рим вмешаться от его имени. Сенат, который в тот момент приветствовал любую возможность развалить царство Деметрия, заключил договор с иудейским народом, который, однако, был сформулирован так, что оставлял римлянам лазейку, чтобы они могли ускользнуть от исполнения своих обязательств, если бы это оказалось для них неудобным[1614].

Однако еще до того, как результат иудейского посольства мог стать известным в Сирии, Деметрий спутал все замыслы националистов, действуя очень быстро. Теперь у власти было правительство, которое одна неудача не могла заставить отвернуться от цели. Как только новости о катастрофе с Никанором дошли до Антиохии, как соответствующая армия в главе с Вакхидом была послана, чтобы разобраться с ситуацией. Примерно через месяц после битвы при Адасе Вакхид оказался в Иерусалиме (апрель 161). Националисты, конечно, прекрасно понимали, что эта экспедиция носит иной характер, и самоуверенность их оставила. Когда Вакхид установил свой лагерь в Берее (Бир-аз-Зайт к северо-западу от Гофны?), отряды Иуды начали разбегаться. Тактика царского полководца давала Иуде две возможности – бежать или рискнуть, немедленно вступив в сражение. Иуда, несмотря на просьбы своих друзей, презирал первый выход, и его небольшой отряд с отчаянным героизмом атаковал армию Деметрия. В конечном счете сам Иуда лег мертвым на поле в Элеасе. Его последние сторонники рассеялись и бежали. Деметрий быстро отомстил за Никанора[1615].

Алким, который после битвы при Адасе бежал в Антиохию, снова вернулся к власти в Иерусалиме. Партия противников Хасмонеев снова поднималась к власти. Однако основная проблема – подчинить сельские районы, где была укоренена власть Хасмонеев, – требовала более решительных мер, чем до этого были использованы. Организация страны в интересах правительства должна была успешно рассеять мятежников; нужно было очистить ее от бродячих остатков отрядов Иуды. Вакхид решил, что члены партии первосвященника должны править страной от имени царя и выследить на месте приверженцев Хасмонеев[1616]. Ионафан, Симон и Иоанн, братья Иуды, были еще живы и могли занять место павшего вождя. Они ушли со своими последователями в дикие места в пустыне Фекое – бесплодной области пастухов у Мертвого моря, и втянулись в мелкие стычки с племенами арабов или аммонитов, которые продолжались без какого-либо вмешательства правительства в этих регионах. Отряды иудеев то совершали набеги, то сами становились их жертвой; они потеряли одного из своих вождей, Хасмонея Иоанна, в какой-то мелкой стычке. Вакхид попытался последовать за ними и истребить, но они бежали через болота в том месте, где Иордан впадает в Мертвое море. Эти дикие места во все века ограничивали успехи монархических правительств в Азии[1617].

Однако Вакхиду в любом случае удалось очистить Иудею от мятежников, и он принял единственные меры, которые только и могли обеспечить постоянное спокойствие: разместив вооруженные посты вокруг всех границ. Акрополь в Иерусалиме, Гезер и Бет-Сур, где уже были гарнизоны, получили свежие запасы и были усилены. Новые посты были размещены в Бетеле, на входе в Иудею из Самарии с севера, в Эммаусе и Бет-Хороне, чтобы охранять западные проходы; в Иерихоне, чтобы этот гарнизон господствовал над путем вверх из долины Иордана, и в некоторых других местах, определить которые сейчас мы уже не можем[1618]. В качестве дополнительной меры безопасности сыновья всех влиятельных людей были уведены в акрополь. Затем Вакхид вернулся домой. Сам вид Иудеи с целой цепью военных постов говорил о том, что между управлением Деметрия и правительством Лисия была большая разница.

Что касается Алкима, то ему недолго пришлось радоваться своему возвышению. Он скончался как раз перед тем, как Вакхид ушел из Иудеи, от апоплексического удара. Его соотечественники считали, что это было справедливое наказание за его нечестие: он начал некоторые перестройки зданий храма, которыми он нарушил «дело пророков»[1619].

В 160 г. до н. э., как мы уже видели, Деметрий добился признания, хотя и не фавора, Рима. Принцип, которому однажды научил его Полибий, – «действуй смело, и Рим смирится со свершившимся фактом», судя по всему, оправдался его успехом. И если он получил свое царство, несмотря на запрет Рима, то, следовательно, можно было с таким же успехом пренебречь этим вето в попытке восстановить влияние Селевкидов в тех странах, где оно исключалось после великого царя Антиоха. К северу Каппадокийское царство прилегало к царству Селевкидов за отрогами Тавра. Если бы Каппадокия снова стала вассальным государством, то это был бы огромный шаг к возвращению Малой Азии. Кроме того, Деметрий должен был показать Ариарату, что селевкидской царевной не может пренебрегать безнаказанно даже друг Рима. Вскоре и сама ситуация в Каппадокии стала требовать вмешательства.

Если можно выделить одну характерную черту в этом последнем периоде упадка царств Ближнего Востока, сформировавшихся после развала империи Александра, – то это повсеместные семейные конфликты. Мы уже видели, как ссора Филометора и Эвергета в Египте предоставила лазейку для римского вмешательства. Гражданские войны внутри царства в это время постоянно используют соседи для собственной выгоды. Основное орудие, которое одна держава использует против другой, – это претендент на престол.

Ссора разразилась и в царском доме Каппадокии. У Ариарата V, как мы уже видели[1620], было два старших брата, один из которых, Ороферн, получил образование в Ионии. Деметрий договорился с Ороферном, собираясь поставить его вместо Ариарата на каппадокийский трон за сумму в 1000 талантов[1621]. Снова селевкидская армия появилась к северу от Тавра и изгнала каппадокийского царя с его трона. Его место успешно занял Ороферн.

Ариарат обратился с жалобой в Рим, но туда же явились и посланники Ороферна, и посланники Деметрия, которые рассказали сенату совсем другую историю, чем та, что поведал Ариарат. Сенат, конечно, никак не мог определить, где тут правда, но множество голосов всегда звучит громче, чем один, и беглый царь выглядел весьма убого перед пышно разряженными послами (157 до н. э.). Сенат ни с того ни с сего решил, что Ариарат и Ороферн должны разделить между собою царство. И даже при этом решение, судя по всему, осталось на бумаге[1622].

Деметрий достиг зенита своей удачи. Глаза восточных царей стали с тревогой смотреть на возрождающееся могущество Селевкидов. На троне царства снова оказался человек, который поступал на Востоке так, как хотел, который оказывал помощь более действенную, чем Рим, и против которого защита Рима ничего не значила. Среди живых было еще много людей, которые помнили дни великого царя Антиоха до того, как Рим стал вмешиваться в дела Востока, – а теперь сила Рима, казалось, тает. Разве не возможно, чтобы внук Антиоха снова восстановил селевкидскую империю?

Однако никакие личные способности и энергия Деметрия не могли компенсировать некоторые существенные слабости в его позиции. Филипп Македонский мог создать мощное государство, потому что он обладал отважным народом македонцев, которые могли стать его основой. Но какую империю можно было основать со смешанным населением Сирии, которое было слабым, любило удовольствия, в котором сочеталось греческое легкомыслие и восточная лень? В Деметрии совсем не было неразборчивого добродушия его дяди Антиоха. Как мы уже видели в Риме, он не чуждался общества, но он был разборчив в том, кого допускать к себе, а кого нет. Он презирал расу, которая обитала в Антиохии и других сирийских городах, и не пытался скрывать своих чувств. Естественно, это не придавало ему популярности. Антиох Эпифан был типичным представителем сирийского эллинизма по своему характеру и манерам. Антиохийцы считали его одним из своих, но Деметрий устранялся от общения с ними: он построил себе квадратную башню вне Антиохии, где и поселился, недоступный ни для кого, размышляя над своими планами завоеваний. Его орлиный профиль, который подданные видели редко, его высокомерие, то, что он требовал от них серьезного национального усилия, – все раздражало сирийцев и заставляло их склоняться к мятежу[1623].

Было и еще одно обстоятельство, которое играло против Деметрия: как ни ненавидели соседние цари свое положение вассалов Рима, они предпочитали подчиняться Риму, чем селевкидскому царю. Рим был дальше и, очевидно, становился все более ленивым. По мере того как Деметрий становился сильнее, к недовольству дома прибавлялась и враждебность за рубежом. Как на союзника можно было рассчитывать только на Ороферна, и, если бы судьба даровала Деметрию в лице Ороферна хоть сколько-нибудь достойного союзника, все могло бы еще повернуться совсем по-другому. Но Ороферн был самым худшим правителем, которого только можно себе представить. Он насильственно вымогал из своих подданных деньги, выжимая все, что можно, и тратил все, что получал, на своих фаворитов и чужестранцев. Его манеры, приобретенные в Ионии, оскорбляли чувства каппадокийской знати. Он попирал их религиозные и нравственные традиции, и они были потрясены, видя, как царь исповедует дикие и развратные культы, неведомые их отцам. Вряд ли было возможно, чтобы протеже Деметрия долго продержался на троне[1624].

В Пергаме вмешательство Деметрия в Каппадокии восприняли весьма неблагосклонно. Эвмен[1625] тут же нанес свой удар. Мы уже видели, что одним из главных орудий для атаки на царя был другой претендент на престол. Вскоре мир узнал о том, что второй сын Антиоха Эпифана Александр был тайно спрятан, когда Евпатора казнили, что Эвмен нашел его в Смирне, привез в Пергам и потом увенчал диадемой, как настоящего селевкидского царя. С другой стороны, антиохийский двор утверждал – и многие хорошо осведомленные люди тоже так думали, – что это был всего лишь трюк Эвмена, который надумал выискать претендента искусственным путем и выбрал какого-то красивого мальчика четырнадцати лет, который случайно оказался похож на покойного сирийского царя[1626]. Эвмен послал мальчика в Киликию, поместив его под защиту Зенофана, вождя, который был дружески к нему расположен и поддерживал в своих холмах независимость от селевкидского правительства. Здесь Александр был как дамоклов меч над головой Деметрия. Зенофан усердно распространял слухи, что сын Антиоха собирается пересечь Аман, чтобы потребовать свое наследство. Эти ожидания постоянно подогревали беспокойство в Сирии. В то же самое время если бы случился какой-то взрыв, то Александр всегда был под рукой[1627].

Практически незамедлительно после появления Александра Эвмен скончался (159 до н. э.). Но его брат Аттал II Филадельф, который ему наследовал[1628], энергично продолжал осуществлять его планы против Деметрия. Когда через два года оказалось, что Рим может показать свое благорасположение к Ариарату лишь платонически, то Аттал пригласил его вернуться в Азию и обеспечить себе более действенную защиту. Ариарат был рад так и поступить. Но его путешествие домой было чревато опасностями. Посланники Ороферна преследовали его всю дорогу из Рима и на Коркире устроили заговор с целью его убийства. Но Ариарату удалось сделать ход первым, и они погибли, не успев осуществить свой план. И снова в Коринфе на него напали агенты Ороферна: царю чудом удалось спастись[1629].

Аттал препроводил его с пергамскими войсками до Каппадокии; возможно, сенат и благословил издалека это предприятие[1630]. Власть Ороферна уже шаталась. Он не только вызвал недовольство своих подданных: после всех пышных трат у него кончились деньги, которыми он мог бы заплатить своим наемникам. Они были на грани мятежа. В таком бедственном положении Ороферн разграбил великий храм Каппадокийского Зевса на горе Ариадна, который был неприкосновенен с незапамятных времен. После атаки Аттала его оборона пала. Он бежал в Антиохию, и Ариарат снова стал царем[1631].

То, как одернули Деметрия в Малой Азии, было зловещим знаком. Два фрагмента из Полибия бросают тусклый свет на его планы в другом направлении. Остров Кипр, о завоевании которого долго мечтали селевкидские цари, примерно в то время оказался полем боя двух братьев-Птолемеев. Деметрий отправил тайное предложение Архию, который командовал здесь войсками Филометора: он обещал 500 талантов и великие почести при селевкидском дворе, если тот передаст остров в руки Селевкидов. Архий согласился, но до того, как он смог выполнить свои обязательства, Филометор узнал о заговоре, и Архий был арестован. Он повесился на шнурке от занавески. Деметрий превратил еще одного кузена в своего врага[1632].

Подспудное недовольство в Сирии получило новый толчок. У нас есть данные о происшествиях, которые его только усилили. Среди наемников на службе царя в Антиохии был некий Андриск из Адрамиттия, который утверждал, что он сын Персея[1633], называл себя Филиппом и выражал надежду на то, что его «родственник» Деметрий восстановит его на троне предков. Он вызвал сильный и сенсационный интерес у жителей Антиохии, и к Деметрию стали приходить призывы от македонцев на улицах – пусть-де он вернет царю Филиппу отеческое царство. Деметрий не отличался недостатком предприимчивости, но к этому требованию он отнесся с тем презрением, которого оно заслуживало. Ропот возрастал: толпы стекались к дверям дворца. Прозвучали призывы к тому, чтобы Деметрий или вернул кузену трон, или сам перестал изображать из себя царя. Деметрий понял, что он должен предпринять решительные меры. Ночью он велел схватить Андриска и отослал его в Рим (около 151–150 до н. э.)[1634].

День ото дня изоляция, в которой оказался Деметрий, становилась все более и более очевидной. Даже Ороферн, который обитал в Антиохии под его защитой, решил обратить всеобщие мятежные настроения себе на пользу и сместить своего покровителя. Он начал тайные переговоры с предводителями антиохийской толпы. Деметрий узнал о его планах и поместил его под строгий арест в Селевкии: возможно, на лояльность этого города он в большей степени мог рассчитывать. Ороферн когда-нибудь еще мог оказаться полезным как претендент на трон Каппадокии, и поэтому его и не казнили[1635].

Но опасность со стороны Александра – якобы сына Антиоха – приняла более угрожающую форму. Он уже не грозил Деметрию с киликийских холмов. Летом 153 г. до н. э. он появился в Риме с Лаодикеей, дочерью Антиоха. Их привез старый интриган Гераклид из Милета, который теперь взялся за благодарную задачу – повредить тому, кто уничтожил его брата. Долгое время эта делегация находилась в Риме; они вели себя так, чтобы, как они рассчитывали, повлиять на общественное мнение до того, как, по суждению Гераклида, настанет психологический момент, чтобы появиться перед сенатом. За это время он не забыл старое искусство, с помощью которого некогда пробивался в Риме. По крайней мере двое детей Антиоха предстали перед сенатом. Александр заговорил первым – это была формальная речь о сердечных отношениях, которые существовали между его отцом и римлянами, и так далее и тому подобное. Потом Гераклид произнес трогательную речь. Он начал с похвалы Антиоху Эпифану, потом осудил Деметрия и, наконец, обратился с призывом от возвышенного имени Справедливости: восстановить на троне истинного наследника умершего монарха. Все это было прекрасно поставлено, и сенат был чрезвычайно впечатлен. Только несколько более проницательных сенаторов, как говорит Полибий, понимали истинную подоплеку всего этого дела. Было вынесено решение: «Александр и Лаодика, дети царя, нашего прежнего друга и союзника, предстали перед сенатом и держали речи; сенат разрешил им возвратиться на царство отца и постановил оказать им в этом помощь, как они о том и просили». Это был триумф Гераклида. Он вернулся в Азию, готовясь к вторжению в Сирию. Самые прославленные наемники эллинского мира получили приглашение поступить на службу к царю, одобренному Римом[1636].

У детей Антиоха хватало союзников. Политика Деметрия создала коалицию против него из трех соседних царей – Аттала, Ариарата и Птолемея Филометора. Александр начал войну, «поддерживаемый силами почти всего (Ближнего) Востока»[1637]. И дома Деметрий не был в безопасности. Антиохия почти открыто бунтовала. То, что он отослал двух своих сыновей – Деметрия и Антиоха – из страны, показывает, что царь осознавал, насколько отчаянная борьба его ожидает.

Первым шагом в этой борьбе для Александра было спуститься к прибрежному городу Птолемаида. Он был занят гарнизоном Деметрия, но воины были заражены господствующими в обществе мятежными настроениями и открыли ворота Александру[1638]. Таким образом, Александр получил опору в «отцовском» царстве и установил в Птолемаиде свой собственный двор – до тех пор, пока не сможет продвинуться дальше. Теперь в стране оказалось два царя, и каждый из них просил поддержки у различных общин и рас.

Наши скудные источники не позволяют нам построить связный рассказ об этой войне. Книги Маккавеев и Иосиф, который за ними следует, вообще не упоминают о союзных царях. Однако формулировки в рассказе Юстина, Аппиана и Евсевия заставляют предполагать, что союзники здесь играли основную роль[1639]. В первом сражении, как пишет Юстин, Деметрий одержал победу. Возможно, Александр рискнул вступить в бой со своими наемниками до того, как его союзники прибыли на место[1640]. В последней битве Деметрию, несомненно, противостояли все силы коалиции. Бесстрашный до конца, он смог оказать мощное сопротивление. Его левое крыло опрокинуло правое крыло армии врага и долго преследовало его, нанеся серьезные потери. Даже вражеский лагерь был захвачен. Однако правое крыло, где был сам Деметрий, поддалось. Он оказался почти что один среди противников. В те дни во время рукопашной один опытный всадник мог нанести серьезный урон. Однако, атакуя то там, то здесь, Деметрий завел коня в какое-то болотистое место, где тот стал тонуть и сбросил всадника. Тогда враги окружили царя, и он стал мишенью для копий и стрел со всех сторон. Так и не сдавшись, Деметрий наконец рухнул, весь израненный, и его смерть была достойной того воинственного рода, из которого он происходил (150 до н. э.)[1641].

Глава 28

Александр I и восхождение Птолемеев

Основную роль в свержении Деметрия и приходе к власти Александра сыграл Птолемей Филометор[1642]. Уже должно быть совершенно очевидно, насколько опасным для египетского царства мог бы быть амбициозный и предприимчивый царь из рода Селевкидов. Поэтому Филометор поддерживал Александра, желая иметь на селевкидском троне персонажа, который будет полностью ему подчиняться, и установить свою гегемонию в Сирии. Аттал и Ариарат, которые просто хотели оградить себя от агрессии со стороны Сирии, возможно, не слишком возражали против ситуации, в которой страна оставалась в неформальной зависимости от короны Птолемеев. Как только Александр занял трон, Филометор сделал так, чтобы он женился на его дочери Клеопатре. Точно так же, как и ее бабушку, Клеопатру из рода Селевкидов, полстолетия назад выдали замуж за Птолемея Эпифана, чтобы продвинуть селевкидские интересы в Египте, так и теперь царевну послал к селевкидскому двору сын Птолемея Эпифана, чтобы утвердить свое господство над Сирией. И ее роль в стране действительно должна была в один прекрасный день стать решающей, ибо в лице юной царевны сама Судьба ввела эриний в дом Селевкидов. Жених принял ее в Птолемаиде, куда ее проводил отец. Затем брак был отпразднован «как прилично царям, с великою пышностью»[1643].

Что касается сирийцев, то они с радостью приветствовали нового царя. Красивый и щедрый двадцатитрехлетний юноша стал прекрасной заменой гордому и необщительному обладателю орлиного профиля Деметрию. Он не стал бы мрачно смотреть на веселье и праздники и не стал бы беспокоить страну, втравливая ее в постоянные столкновения с соседями. Отношения Александра со всеми державами были исключительно дружескими. Три царя-соседа поддерживали его. Рим благосклонно отнесся к его предприятию.

Так что Александр – кем бы он ни был – утвердился на троне Селевкидов. У него было прозвание Теопатр Эвергет. Вместо этих двух иногда встречаются также Эпифан Никифор – прозвища его (якобы) отца или Евпатор – прозвище его брата[1644]. Но имя, под которым он стал известен народу, было Балас[1645].

Невозможно определить масштабы или форму гегемонии Птолемеев. Видимо, следует считать, что резиденцией селевкидского двора теперь, как правило, была Птолемаида[1646], где правительство находилось ближе к Александрии. Серебряные деньги, отчеканенные во имя царя в финикийских городах, были приспособлены к египетскому стандарту[1647] вместо аттического (который был обычным стандартом для селевкидских денег), и эмблемой на них был орел Птолемеев[1648].

Как правитель Александр оказался абсолютно бесполезен. Он подпал под влияние любовниц и фаворитов[1649], в то время как дела управления остались в руках первого министра Аммония[1650], которого все ненавидели за его преступления. Его ревность к соперникам пылала как огонь при дворе: все возможные конкуренты среди друзей царя были устранены после целого ряда убийств. Среди его жертв оказались Лаодика (либо царица-супруга Антиоха Эпифана и, таким образом, якобы мать Александра, либо супруга Деметрия) и Антигон, один из сыновей Деметрия, которого он не выслал из Сирии[1651]. Управление самой Антиохией было доверено двум фаворитам – Гиераксу и Диодоту[1652].

Страница из утраченного труда Афинея, посвященного селевкидским царям[1653], позволяет нам бросить взгляд на двор Александра Баласа. Среди фаворитов царя был некто Диоген из вавилонской Селевкии, который имел некоторую репутацию как философ, исповедовавший эпикурейство. Царь, который находил удовольствие в философских дискуссиях, предпочитал доктрину стоиков (!). Однако он находил общество Диогена весьма приятным – он обладал смелым и острым умом и не щадил даже царскую семью ради хорошей шутки. Однажды Диоген заявил Александру, что он решил стать жрецом Добродетели (его жизнь, конечно, была донельзя разнузданной), и попросил разрешения надеть в связи с этим багряные одежды и золотой венец с изображением Добродетели в центре. Александру эта идея очень понравилась, и он сам подарил философу эту корону. За несколько дней философ подарил все это певичке, которая была его последней страстью. Дело дошло до ушей Александра. Он немедленно устроил пир для философов и других известных людей и пригласил Диогена. Когда тот явился, царь попросил его надеть свои одежды и венец перед тем, как занять место. Диоген пустился в туманные оправдания, и тут царь махнул рукой. Немедленно явилась толпа актеров, среди которых была и та певичка, увенчанная короной Добродетели и облаченная в багряное платье. Вся компания разразилась хохотом, но философа это не смутило. Чем больше все смеялись, тем больше он в ответ хвалил деву[1654].

Однако эта радостная жизнь (на зловещем фоне убийств) не могла продолжаться долго, когда руки более сильные, чем у Александра, были готовы захватить наследие Селевкидов. Через три года сирийцы от него устали и возненавидели Аммония. Они снова захотели «настоящего» царя. Александр был чрезвычайно популярен только среди одной части населения – иудеев. Им он нравился потому, что их не беспокоил.

Мы должны теперь посмотреть на то, что происходило в Иудее с тех пор, как мы в последний раз ее видели – подчиненную Вакхидом и скованную цепью мощных военных постов.

Через два года после этого (то есть в 158-м до н. э.) селевкидское правительство сняло свой запрет на партию Хасмонеев. Изменение отношения к ним настолько непонятно в политическом смысле, что нам нужны еще какие-то объяснения, кроме тех, что дают нам иудейские сочинения, которые остаются нашим единственным источником[1655]. Там это решение представлено как результат раздражения Вакхида, которого эллинистическая партия попросила схватить хасмонейских вождей, уверяя при этом, что это будет легко; на самом деле оказалось, что полководец втянулся в бесплодную осаду какой-то крепости в диком месте[1656]. Каков бы ни был мотив этого изменения в политике, очевидно, что правительство в лице Вакхида помирилось с Хасмонеями, даровало им амнистию и освободило тех их сторонников (конечно, кроме заложников), которых оно держало в тюрьме. Ионафану, Симону и их последователям позволили вернуться в Иудею, хотя Иерусалим и цепь укрепленных городов оставалась в ведении правительства. Но как только братья Иуды вернулись в страну и были прощены Селевкидами, их партия стала день ото дня становиться сильнее, поскольку она пользовалась симпатией народных масс. Она снова стала (во всяком случае, де-факто) господствующей силой в сельской округе Иудеи. Ионафан, со своей штаб-квартирой в Михмасе, постоянно наращивал свою силу за счет эллинистического совета, который заседал в Иерусалиме. Формальные недостатки его позиции – то, что у него не было признанного всеми титула, его отсутствие в столице – тем не менее были существенны. Ионафан не мог считать свою цель достигнутой, пока он не утвердится в качестве первосвященника в Иерусалиме[1657].

Совершенно новые перспективы открылись для иудеев-националистов в 152 г., когда в стране оказалось два соперничающих царя. Эта ситуация повторялась снова и снова, и мы увидим, как росла власть Хасмонеев – не столько благодаря их собственной силе, сколько благодаря милостям тех, кто просил их помощи против своего соперника. Рост этой партии был делом рук самих царей-язычников. Условия стали совершенно другими по сравнению с теми, в которых сражался и погиб Иуда Маккавей.

Ионафан, который к 152 г. стал фактическим правителем Иудеи, понял, что как Деметрий, так и Александр готовы платить практически любую цену за его поддержку. Двумя непосредственными целями Хасмонеев было возвращение Иерусалима и приобретение должности первосвященника. Деметрий, который раньше сделал свое предложение, уступил первым. Ионафану позволили занять Иерусалим (за исключением акрополя) и сформировать иудейскую армию. Заложников из акрополя вернули. Из-за военной необходимости во время столкновения между двумя царями гарнизоны из всей цепи постов Вакхида или ушли, или бежали – за исключением акрополя и Бет-Сура, где укрылись некоторые эллинисты.

Ионафан использовал уступки Деметрия полностью и тут же стал снова укреплять город. Опять крепость националистов стала конфликтовать с акрополем[1658].

Александр решил предложить более выгодные условия, чем Деметрий, уступив во втором вопросе. Он позволил Ионафану занять высшую должность – первосвященника. На Празднике кущей в Тишрее (октябре) 152 г.[1659] Ионафан впервые явился в одеждах своего священства. Наконец, брат Иуды Маккавея получил желанный приз – в подарок от языческого царя! Кроме того, Александр сделал Ионафана одним из царских друзей[1660].

Когда в Птолемаиде праздновали брак Александра и Клеопатры и город предавался веселью в присутствии двух царей, иудейский первосвященник оказался среди тех, кто принес золото Александру, Птолемею и знатным людям из их свит. Эллинистическая партия совершила отчаянную попытку пробиться к новому царю, но Александр не пожелал их слушать и обращался с Ионафаном с подчеркнутым уважением, облачив его в почетные багряные одежды. Он поднялся до ранга одного из первых друзей. Его положение как первосвященника и правителя народа было встроено в общую систему царства: Ионафана сделали стратегом Иудеи от имени царя[1661].

С тех пор при царе Александре хасмонейский верховный жрец правил без всяких препятствий. Эллинистическая партия распалась. Только гарнизон языческих воинов остался в акрополе. Но не происходило ничего, что мешало бы доброжелательному отношению иудеев к царю, который был слишком ленив, чтобы причинять какие-либо неудобства.

Любопытную картинку взаимоотношений городов в области правления Селевкидов при Александре дает нам история Арада и Марата. Марат на материке скорее более относился к царству Селевкидов, чем остров Арад, но там не было никакого царского гарнизона. Арад хотел, чтобы Марат стерли с лица земли – можно подозревать торговое соперничество или что-то подобное. Чтобы добиться своих целей, Арад стал обычным образом интриговать при дворе: 300 талантов в качестве взятки попали в руки Аммония, и было уговорено, что царские войска войдут в Марат под фальшивым предлогом и затем Арад овладеет этим городом. Но Марат отказался принять людей царя и, считая, что Арад дружески расположен к нему, послал посольство, чтобы попросить их о посредничестве: слияние арадцев при дворе было хорошо известно. Арадцы убили послов и схитрили: послали в Марат письма от имени послов, отмеченные их печатями, объявляя, что Арад посылает войска – у Арада были собственные войска, – чтобы помочь Марату против войск царя. План провалился потому, что в Марате был один рыбак, «честный человек», который переплыл канал (все лодки были захвачены властями Арада) и предупредил Марат о том, что происходит[1662]. С нашей точки зрения, история замечательна тем, что показывает и большую степень независимости, с которой могли действовать города, и насколько беспорядочной была организация царства.

В то время как Александр веселился во дворцах селевкидских царей, два сына Деметрия в Малой Азии уже выросли. В 148–147 гг., когда старшему, Деметрию, могло быть от силы лет четырнадцать[1663], те, кто воспитывал мальчика, сочли, что уже настало время попробовать посадить истинного царя на трон. Первым шагом, конечно, было нанять отряд наемников, и Крит, на котором бесконечно происходили мелкие стычки, был самым лучшим местом для того, чтобы их отыскать. Известный критский «кондотьер» Ласфен был вполне готов взять на себя руководство экспедицией. С армией, набранной на Крите и греческих островах под командованием Ласфена, Деметрий высадился на «земле своих отцов»[1664].

Присутствие юного Деметрия в царстве стало грубым ударом, разбившим сладострастный рай Александра Баласа. Он поторопился на север[1665], в Антиохию, которая, как известно, была недовольна[1666]. Однако опасность восстания не ограничивалась Антиохией.

Аполлоний, правитель Келесирии, встал на сторону Деметрия, как только Александр отступил. Немедленно приспешники обоих царей стали сражаться в Палестине, как, возможно, и в других провинциях царства – если у Александра и в других местах были такие же преданные сторонники, как иудеи. Эллинизированные города филистимлян, которые были чрезвычайно недовольны покровительством иудейскому вождю со стороны Александра, с энтузиазмом последовали за своим правителем, приняв сторону Деметрия. Но в битве близ Азота (Ашдода) иудеи одержали решающую победу. Побежденная армия Аполлония бежала в Азот и, ища спасения, забилась в храм Дагона. Ионафан шел за ними по пятам и сжег храм с толпой людей внутри. Вскоре поднялся дым – и не только из Азота, но и из соседних деревень на равнине. Только Аскалон, который вовремя объявил о капитуляции, остался невредим.

Александр мог поздравить себя в этот критический момент с тем, что иудеи были его друзьями. Они уничтожили мятежную армию, угрожавшую его тылу, а он при этом и пальцем не пошевелил. Он постарался как можно быстрее вознаградить их за верность. Ионафана подняли еще рангом выше, послав ему золотую брошь, которая отличала родичей царя. Александр даровал ему и его детям город Аккарон и его территорию в личное владение[1667].

Однако те, кто нарушал существующие условия в Сирии, должны были иметь дело с ее фактическим сюзереном – египетским царем. Птолемей Филометор не мог спокойно смотреть на то, как смещают его протеже. Вскоре он прибыл на место событий со своим войском. Правительство Александра Баласа убедило его, что завуалированной, неформальной гегемонии, которую он решил осуществлять над Сирией, будет недостаточно. Предприимчивый и независимый селевкидский царь угрожал Египту, а слабый и зависимый не мог удержать страну в интересах Птолемеев. Таким образом, Филометор решился теперь утвердить свое господство более прямым и открытым путем. Он отправился в Палестину с внушительной армией; его флот двигался вдоль берегов. В каждом из основных городов на побережье он, отправляясь на север, размещал свой гарнизон (возможно, это был 147 г. до н. э.). В Азоте обитатели продемонстрировали ему жуткие свидетельства нападения иудеев – сожженные храмы и груды обугленных тел. Птолемей воздержался от суждения. Он еще не отверг Александра, и он и иудеи, по всей видимости, сражались на одной стороне. Сам Ионафан встретился с египетским царем в Яффе и сопровождал его вплоть до реки Елевфер (современный Нахр-аль-Кебир) – границы провинции Келесирия[1668].

Когда все прибрежные города до самой Селевкии были заняты гарнизонами Птолемея, союз между Птолемеем и Александром развалился из-за открытой ссоры. Птолемей уверял, что, находясь в Птолемаиде[1669], он раскрыл попытку заговора с целью покушения на его жизнь со стороны Аммония, первого министра Александра. Аммонию пришлось бежать к Александру в Антиохию, и Птолемей потребовал, чтобы его выдали для казни. Александр не ответил на это требование, и Птолемей отказался от союза.

Но даже теперь он не собирался формально овладевать селевкидским царством. Оставить царскую власть и управление царю, которого он сам посадил на трон, женатому на его дочери, казалось удобным, и теперь, когда прибрежные города находились в его руках, еще и безопасным. Таким образом, он предложил свою поддержку и руку Клеопатры Деметрию[1670].

Деметрий – или, скорее, те люди, которые направляли его действия, – естественно, принял это предложение. В качестве второго мужа Клеопатре нужно было принять мальчика четырнадцати лет или младше. Положение Александра было безнадежным. Видимо, именно теперь (если не раньше) он отправил ребенка Клеопатры, Антиоха, к арабскому вождю Ямлику (Емалкую), чтобы тот растил его в пустыне[1671]. Вскоре он уже не смог сдержать недовольства антиохийцев. Даже Гиеракс и Диодот, которые были его орудиями в управлении города, перешли на сторону большинства – они использовали свое положение, чтобы изгнать Александра из города. Он бежал в киликийские холмы, где у него был шанс собрать отряды, чтобы вернуть утраченное (если такой шанс вообще был). Аммония оставили на милость мстительных антиохийцев. Он пытался бежать в женском платье, но его ненавистное лицо узнали, и он был забит до смерти[1672].

Антиохия теперь находилась на распутье. Город изгнал Александра, но незадолго до этого он бунтовал против Деметрия Сотера, и все понимали, что последует за возвращением его сына. Решением этой трудности, как показалось Птолемею Филометору, было принять наследие Селевка самому. Он был способным государственным мужем, человеком с любезным и приятным характером; кроме того, со стороны матери он был Селевкидом. Когда Птолемей прибыл в Антиохию, и граждане, и воины призывали его взойти на трон: они хотели, чтобы он объединил на своем челе два венца – египетский и азиатский.

ИЗОБРАЖЕНИЯ ИМПЕРАТОРОВ СЕЛЕВКИДОВ НА МОНЕТАХ

1 – Клеопатра Тея Эветерия; 2 – Клеопатра и Кнтиох VIII Филометор (Грип); 3 – Антиох VIII (Грип); 4 – Антиох IX Филопатор (Кизикен); 5 – Селевк VI Эпифан; 6 – Антиох X Евсевий; 7 – Антиох XI Филадельф; 8 – Филипп I Филадельф; 9 – Деметрий III (Акайрос); 10 – Тигран, царь Армении; 11 – Антиохийская Тихэ на монетах Тиграна, отчеканенных в Антиохии

Однако Птолемей слишком хорошо осознавал свои интересы, чтобы поддаться искушению. Он попросил антиохийцев принять Деметрия и дал слово, что репрессий за их неверность Деметрию I не будет. Так Деметрий вошел в свою столицу и был признан селевкидским царем. Только Келесирию, как можно было ожидать, он был обязан вернуть дому Птолемеев, и египетские гарнизоны продолжали удерживать финикийский берег. Непосредственно после возвращения Деметрия осуществился его брак с Клеопатрой[1673].

К 145 г. до н. э.[1674] Александр собрал в Киликии силы, которые казались адекватными для возобновления борьбы. Он пересек Аман и спустился на Антиохийскую равнину, где начал опустошения. Птолемей пошел вперед, ему навстречу, и две армии сошлись на реке Оэнопар[1675]. Александр обратился в бегство, но битва прошла не без тяжелых потерь для победителей. Царь Египта был искалечен в гуще сражения: его конь испугался, услышав, как трубит слон, и сбросил его. Тут же киликийцы Александра бросились к нему и осыпали его ударами. Он был спасен царскими телохранителями, и его вынесли из боя живым, но у него треснул череп, и он потерял сознание.

Между тем Александр бежал на восток, спасая свою жизнь, с пятью сотнями спутников в Абы в дикой пустыне. Он надеялся найти убежище у дружественного арабского вождя, которому он доверил своего сына. Но в его маленьком отряде были предатели. Некоторые из его офицеров из Келесирии вступили в сговор и послали сообщение Деметрию, предлагая ему убить Александра ценой прощения для них. Такое обещание им дали от имени царя, и Александр был убит. Арабский вождь по имени Забдиэль отрубил ему голову и послал ее Птолемею.

На пятый день после сражения Птолемей пришел в себя. Ему показали жуткие останки его бывшего зятя. Три дня спустя он умер в руках своих хирургов, которые пытались вправить сломанную кость (начало лета 145)[1676].

Птолемей Филометор перед своей кончиной достиг вершины власти по сравнению с любым царем из его дома начиная с Птолемея III. Особенно он был господином Сирии: селевкидский царь был немногим более чем марионеткой в его руках. Но после его неожиданной гибели все механизмы власти стали распадаться. Египет столкнулся с проблемой наследования престола: Филометор оставил сына-младенца на попечение своей сестры и супруги Клеопатры (II), в то время как его брат Птолемей Эвергет, который теперь правил в Кирене, даже в течение жизни Филометора считался претендентом на египетский трон. Армия Птолемеев в Сирии была беспомощна без командира и приказов, и при дворе Деметрия, которым теперь управлял критский авантюрист Ласфен, решили уничтожить войско до того, как в Египте установится новое правительство. От имени Деметрия был вынесен приказ об истреблении войск Птолемея, и население прибрежных городов восстало, чтобы истребить их гарнизоны. Толпы беженцев, которые некогда были частью великой армии, пробирались обратно в Александрию. Слоны остались в руках Деметрия. Больше вопрос о возвращении Палестины уже не стоял. Господство дома Птолемеев в Сирии исчезло как сон[1677].

Глава 29

Критская тирания

Александр Балас погиб, и рука Египта уже не нависала над домом Селевкидов, но трон, на который Деметрий взошел под именем Деметрия Теоса Никатора Филадельфа[1678], тем не менее шатался. Только влияние Птолемея заставило жителей Антиохии принять нового государя. Он не мог доверять воинам, которых набрали из местных греков и македонцев. Частые перевороты вселили в умы народа волнение, которое было благоприятным для дальнейших перемен. Единственным средством против этого было бы твердое и решительное правительство, которое могло бы постепенно подавить опасный мятеж – чтобы и примирить людей с их монархом, и придать уверенности в стабильности существующего режима. Однако такие соображения были далеки от умов критских командиров, которые теперь господствовали над селевкидским троном. Для них захваченное царство было просто источником дохода. Амбициозная внешняя политика Деметрия Сотера уже не возобновлялась; они просто хотели поселиться на этой несчастной земле и подчинить всех для одной цели – получить силу и время, чтобы выжать доход. У них не было постоянной связи с этой страной или интереса в ее благополучии. Это было правительство пиратов.

Насколько они были готовы быстро договориться с любым врагом, только чтобы им не мешали пользоваться своей добычей, показывает то, что происходило в Иудее. Ионафан, как мы уже видели, при Александре получил в Иудее гегемонию, которой не мешало ничто, кроме гарнизона в акрополе. Он воспользовался удобным случаем, чтобы атаковать этот последний остаток селевкидского правительства, и окружил акрополь прочной осадой. Двор попытался хотя бы для виду протестовать. Но Ионафан понимал, как настроено новое правительство, так хорошо, что, когда юный царь прибыл в Птолемаиду, он явился перед ним с богатыми подарками, хотя осада акрополя все еще продолжалась. Он получил не только прощение, но и подтверждение всем своим почестям. Он стал одним из первых друзей царя при новом дворе. На просьбу Ионафана ответили согласием: сумма в 300 талантов должна была быть принята в качестве выплаты ежегодной дани, налогов и тарифов, которые Иудея была должна царю[1679]. В то же самое время территория Иудеи расширилась на север: к ней добавили три топархии, или нома, – Лидду, Аферему и Рамафем, которые до этого принадлежали Самарии[1680]. Ионафан, возможно, со своей стороны согласился оставить акрополь в покое[1681].

Поэтому критяне вполне уверенно занялись своим делом – стали грабить страну. Все поползновения к примирению теперь были заброшены, и приказы правительства становились все более жестокими и возмутительными день ото дня. Все, кто были сторонниками Александра, подвергались ужасающим наказаниям. Антиохия отомстила за себя сатирой, а критские солдаты наказывали за резкие слова, проливая кровь на улицах. Местные войска смотрели на чужестранцев и их царя-марионетку с горьким неудовольствием. Все эти войска могли стать проблемой, и они не были уже необходимы, поскольку двор не хотел идти на войну, и их решили распустить. Был издан приказ, который отправил всю армию в запас, кроме наемников из-за моря, и плату, которую обычно давали воинам-резервистам, уменьшили ради чужаков. Это был беспрецедентный поступок, поскольку все бывшие цари полагали, что обеспечение лояльности воинского класса – это защита их собственных интересов, и обычно были пунктуальны в выплатах даже во время мира. Войска не только распустили: им еще и пришлось разоружиться. Эту меру в Антиохии встретили с ожесточенным сопротивлением: на улицах бушевал мятеж, кровь текла рекой. Непокорных убивали прямо в домах вместе с женами и детьми. Антиохия стала театром омерзительной гражданской войны[1682].

Обезумевшие люди сражались отчаянно. На улицах появились баррикады, и кричащая толпа в несколько тысяч человек стала выбивать двери дворца. Наемники, которые пытались устроить вылазку, были отбиты. Но толпа не могла справиться с дождем копий и стрел, который полился на них с крыши дворца. Они отступили, и люди царя подожгли здания рядом с дворцом, которые удерживал народ. Пламя быстро распространялось по узким улочкам с деревянными домами, и вскоре значительная часть Антиохии уже горела. Началось паническое бегство: все пытались спасти свои семьи и собственность, в то время как наемники нападали на беспомощную толпу, сбившуюся в кучу, на перекрестках улиц или, прыгая с крыши на крышу, бросали копья в кучу людей внизу. Дух сопротивления не выдержал таких ужасов. На время антиохийцы были запуганы. Отряд воинов-иудеев, закаленных в войнах во имя Господа, был среди вспомогательных войск царя. Их выбрал и послал к Деметрию сам Ионафан. Они вернулись домой, нагруженные добычей из великого языческого города, чтобы рассказывать во дворах дома Господня о том, с каким ликованием они пустились в дикую погоню по крышам, как истребляли без числа запаниковавших язычников, которые в отчаянии пытались спасти своих детей из огня. Книга Маккавеев пытается убедить нас в том, что сотня тысяч человек были убиты одними лишь иудеями[1683].

За подавлением мятежа в Антиохии последовало кровавое царство террора. Начались проскрипции тех, кто, как считалось, участвовал в беспорядках, и их собственность перетекла в царскую казну. Казни и конфискации продолжались ежедневно. «Многие антиохийцы были вынуждены из-за страха или отвращения покинуть свой родной город и рассеялись странниками по всей Сирии, ожидая возможности выступить против царя»[1684].

Ждать долго не пришлось. Диодот – мы уже познакомились с ним, как с одним из двух людей, которые правили Антиохией при Александре Баласе, – увидел свой шанс в недовольстве местного класса воинов новым режимом. Возможно, он ближе общался с этим классом, поскольку был гражданином Апамеи, военного центра селевкидского царства, и родился в Касианах, деревне или маленьком городке близ этого великого города. Он сделал карьеру в армии[1685]. Через несколько месяцев после гибели Птолемея Филометора Диодот отправился в пустыню к вождю Ямлику, чтобы забрать сына своего старого хозяина и провозгласить его царем. Араб выполнял поручение не на страх, а на совесть, и интриган-грек казался ему подозрительным. Однако наконец он согласился отдать сына Александра в руки Диодота[1686].

Диодот появился с мальчиком в области Апамеи. Здесь он провозгласил царем Антиоха Теоса Эпифана Диониса и призвал военные колонии в этом регионе присоединиться к его делу. Штаб-квартира Диодота сначала находилась в Халкиде на границе пустыни, где такие свободные арабы, как Ямлик, могли оказать ему поддержку из своих крепостей. Вскоре важный город Ларисса, населенный фессалийскими всадниками, самыми гордыми из местных воинов, присоединился к нему. Деметрий – то есть, конечно, критянин Ласфен – сначала отказался считать Диодота (который теперь принял имя Трифон) чем-то большим, чем обычный бандит, и высокомерно послал нескольких воинов, чтобы арестовать его. Но вскоре двору Антиохии пришлось опуститься до того, чтобы послать против него настоящего полководца с армией. Война разворачивалась неблагоприятно для Деметрия. Трифон захватил провинцию Апамея со всеми ее царскими арсеналами и боевыми слонами[1687].

Мы не знаем, сколько времени понадобилось Трифону, чтобы укрепить свою позицию в провинции Апамея. Но первая прокламация Антиоха Диониса здесь последовала лишь несколькими месяцами позднее, чем кончина Александра. Находят монеты с именем и профилем Антиоха-ребенка, которые датированы 167 г. селевкидской эры, то есть до октября 145 г. до н. э. Так что это опасное восстание уже развивалось, когда в Антиохии совершались такие жестокости во имя царя Деметрия.

Естественно, вследствие всего этого, когда Трифон атаковал Антиохию, город был рад с восторгом его приветствовать. Незадолго до того он изгнал Александра Баласа, но опыт критского правления убедил антиохийцев в том, что царь-чурбан в любом случае лучше царя-журавля[1688]. Так что Антиох VI с триумфом вошел в Антиохию[1689].

Владение Антиохией и Апамеей сделало партию Антиоха господствующей в Сирии. Но Трифон был еще недостаточно силен, чтобы полностью изгнать законного царя. Двор Деметрия перебрался в Селевкию на берегу моря, где традиции верности законной линии династии были сильнее, чем в Антиохии, – или где они, может быть, не подверглись столь суровому испытанию[1690]. И опять-таки с двумя воюющими царями в одной стране беспорядочная гражданская война продолжалась во многих провинциях. Естественно, невозможно сказать, как эти две партии проигрывали и выигрывали во всех ее превратностях. Грубо говоря, власть Трифона, судя по всему, была значительна в долине Оронта от Апамеи до Антиохии – в центральном с политической точки зрения регионе царства. С другой стороны, внешние провинции – те, что были вдалеке от мест, где разворачивался беспредел критян, – оставались, насколько мы можем видеть, верны Деметрию. Что касается Киликии, то есть свидетельство – монета, отчеканенная в Малле, но она не датирована[1691]. Однако у Трифона была некоторая опора в Киликии, поскольку мы слышим, что он превратил Коракесий в мощную прибрежную крепость, которая стала базой для пиратских экспедиций против сирийского берега, и что фактически именно из пиратского отряда под командованием Трифона выросла великая пиратская «держава» следующих семидесяти лет[1692]. Деметрий удерживал весь сирийский берег от Селевкии до Ливана. Мы знаем, что он находился в Лаодикее[1693]. Монеты доказывают, что он продолжал править Тиром и Сидоном[1694]. Что касается Месопотамии и Вавилонии, то у нас также есть доказательства тому, что признанным здесь царем был Деметрий.

С другой стороны, в Келесирии преобладала власть Антиоха Диониса. Иудеи предоставили Деметрию свои услуги для истребления антиохийцев, но вскоре среди них распространилось недовольство, когда они узнали, что он не убрал гарнизон из акрополя. Итак, они были готовы ответить на призыв Трифона – поддержать сына их старого друга Александра Баласа. Во имя Антиоха Трифон послал Ионафану багряные одежды и золотую брошь родича царя, а его брат Симон стал стратегом Антиоха во всей провинции «от области Тирской до пределов Египта», то есть в Келесирии без Финикии, которой владел Деметрий[1695].

Теперь Ионафан, как представитель царя, имел в своем распоряжении не только набранные им войска из иудеев, но и царскую армию и весьма активно выступал за Антиоха: он передвигался из города в город по Келесирии и призывал города признать сына Александра. Газа оказала упорное сопротивление, но Деметрий не мог помочь городу, и он пал после осады. Военные действия Ионафана дотянулись до самого Дамаска. Власть Деметрия на юге царства на некоторое время кончилась[1696].

Какие-то столкновения произошли в Галилее[1697] между Ионафаном и полководцами Деметрия – одно на море Миром в долине Хазора и другое дальше к северу близ Хамата, но у нас нет о них данных, кроме иудейских[1698], поэтому истинная подоплека этих событий нам неизвестна.

Но пока хасмонейские вожди воевали от имени царя Антиоха, они улучшали свое положение в других целях – а не только в тех, для которых им была дана власть. Тимон, заставив гарнизон язычников уйти из Бет-Сура, заменил его иудейским[1699]. Кроме того, он укрепил Адиду, которая господствовала над дорогой от Яффы к Иудейскому нагорью, сделав ее иудейской крепостью[1700]. В самой Яффе, якобы для того, чтобы сберечь ее от оккупации Деметрием, Симон также разместил иудейский гарнизон[1701]. Блокада акрополя возобновилась: осаждающие подбирались все ближе. Укрепления Иерусалима починили и укрепили[1702].

В то же самое время иудейская община стала вести себя с иностранными державами как независимое государство. Ионафан, как первосвященник, послал послов в Рим, чтобы вернуть покровительство, которое на недолгое время было завоевано Иудой в 161 г. до н. э. Посланники также должны были по пути установить дружеские отношения между иудейским государством и некоторыми греческими городами, прежде всего Спартой[1703].

Разумеется, все эти действия со стороны иудейских лидеров в Антиохии воспринимали неблагосклонно. Трифон, который пришел к власти как представитель национального греко-македонского движения, едва ли мог показать, что он меньше, чем предыдущие правители, хочет добиться македонского господства в Иудее. Он решил нанести внезапный и тайный удар, пока не стало слишком поздно. Трифон переместился с войсками в Скифополь (Бет-Шан), и Ионафан прибыл, чтобы встретить его как друга с большой свитой из иудейских войск. Трифон принял его с большими почестями и убедил Ионафана отпустить свою армию и проводить его лишь с тысячью человек до Птолемаиды. Как только за спиной Ионафана закрылись врата Птолемаиды, его тысяча воинов внезапно были истреблены и сам он попал в плен[1704].

Новости о том, что произошло, вызвали страшную панику в Иерусалиме. Но Симон повел себя достойно в такой момент и заставил людей поверить, что у них все еще остался предводитель[1705]. Таким образом, вместо того чтобы предаваться отчаянию, иудеи продолжали строить укрепления Иерусалима и предприняли решительные действия в Яффе. Там уже стоял иудейский гарнизон; теперь все население выселили, и его место заняли иудейские семьи[1706].

Трифон пошел на Иудею, взяв с собой Ионафана. Он потребовал 100 талантов, которые, как он говорил, был должен Ионафан как царский служащий, и двух его сыновей в качестве заложников. Симон был вынужден согласиться, иначе его мотивы были бы неправильно поняты. Не стоит и говорить, что Ионафана не отпустили. Трифон не завершил завоевания Иудеи. Он обошел кругом нагорье, в то время как гарнизон в акрополе, который теперь уже умирал от голода, прислал ему горестный вопль о помощи. Однако все дороги были перекрыты – дорога с запада потому, что Ионафан догадался заранее укрепить Адиду, а с юга, из Адоры, – из-за необычного снегопада. Он ушел на другую сторону Иордана и в Васкаме (что это за место, неизвестно) казнил Ионафана. Оттуда он вернулся на Север. «Тогда Симон послал и взял кости Ионафана, брата своего, и похоронил их в Модине, городе отцов своих». Великий памятник Хасмонейского дома там можно разглядеть с кораблей в море[1707].

В 143–142 гг. до н. э.[1708] в Антиохии стало известно, что у юного Антиоха какая-то внутренняя болезнь, которая требует операции. Дальше объявили, что операция прошла неудачно и царь скончался. Потом никто не сомневался в том, что Трифон подкупил хирургов и что мальчика убили[1709]. Его анализ ситуации в Сирии, во всяком случае, убедил Трифона, что теперь он может предпринять и более смелый шаг, чем просто убрать сына Александра Баласа; он считал, что пришло время полностью устранить дом Селевка. Селевкиды (по крайней мере, так Трифон оценивал ситуацию) потеряли поддержку среди народа – то есть македонского населения Сирии, – и теперь он сам может занять место, которое упустили выродившиеся наследники Селевка. Он предложил себя на место народного царя. Нужно было решение народа или армии[1710], чтобы сделать действенным его царское господство. Он добился его теми способами, которыми обычно действуют народные вожди, и собрание в Антиохии или Апамее, которое якобы состояло из македонского народа – воинов, – избрало Трифона царем. Это было начало нового порядка. В титуле новой монархии слово «автократор» заменили на «василевс»[1711]. Старая эра, которая датировалась с восшествия на престол дома Селевкидов, естественно, была отменена, и начали новую[1712]. Эмблемой царя Трифона стал национальный шлем македонцев.

Однако, чтобы придать новой династии респектабельности в глазах мира, было очень желательно, чтобы ее признал Рим. Трифон решил, что открыл остроумное средство получить благоприятное для него решение сената. Он послал в Рим в качестве подарка золотую статую Победы. Суеверные сенаторы должны воздержаться от зловещего шага – отвергнуть Победу! – даже если их и не убедит стоимость этой взятки (цена золота, пошедшего на эту статую, составляла 10 000 золотых монет). Однако сенат оказался умнее этого авантюриста. Он, конечно, принял подарок, но начертал на нем в качестве имени дарителя имя не Трифона, а убитого мальчика-царя Антиоха[1713].

В Келесирии непосредственным результатом действия Трифона оказалось то, что иудеи теперь сделали окончательный шаг к практической независимости. Они решительно порвали с Трифоном после захвата Ионафана; исчезновение сына Александра Баласа устранило последнюю связь, которая объединяла их с делом, которое он представлял. Симон послал послов, чтобы добиться примирения с Деметрием, и соперничающий двор, где были рады, что иудеи отделились от Трифона, был готов даровать им что угодно. Во имя царя Деметрия иудеям был дарован мир и всеобщая амнистия, и более того: были прощены все задолженности по налогам, и на будущее Селевкиды отказались от всех прав требовать налога или дани от иудейского государства. Новые укрепления в Иудее были теперь санкционированы государством. От власти селевкидских царей осталась лишь какая-то неопределенная тень[1714].

Еще одна провинция оторвалась от царства и стала независимым государством! Иудеи считали рескрипт царя началом своей свободы. «Снято иго язычников с Израиля» – то самое иго, которое было на их шеях с тех пор, как Иосия пал в битве при Мегиддо 466 годами ранее. Иерусалим начал новую эру, и документы стали датироваться «Первого года при Симоне, великом первосвященнике, вожде и правителе Иудеев»[1715]. В следующем году (171 эры Селевкидов = 142–141 до н. э.) гарнизон акрополя, переживший большие потери из-за голода, наконец сдался 23-го числа месяца Ияр (мая) 141 г. Победоносные националисты вошли туда «с славословиями, пальмовыми ветвями, с гуслями, кимвалами и цитрами, с псалмами и песнями». Еще до того, как цитадель пала, судьба Яффы постигла и Газару (Гезер), еще одно место, господствовавшее над подходами к Иудее с запада. Симон с триумфом вошел туда, распевая гимны Единому Богу. Дома были очищены от идолов, а языческое население – изгнано, чтобы предоставить место тем, кто соблюдал Закон. Иоанн, сын Симона, получивший пост командира войска, сделал Газару своей штаб-квартирой[1716].

В 140 г. Деметрий сделал неожиданный шаг. Тогда ему, видимо, уже исполнилось двадцать лет, и он почувствовал себя достаточно взрослым, чтобы утвердить свою личность, отделив себя от министров, из-за которых его царствование пользовалось такой плохой репутацией[1717]. И теперь, когда центральную часть Сирии удерживал его конкурент, Деметрий решил вернуть потерянные провинции на Востоке, отобрав их у парфян!

На Востоке, как узнал уже великий Антиох и как надеялся Антиох IV, были свежие источники силы и пополнения, когда на Западе их уже не хватало. Здесь господство дома Селевкидов было прочно укоренено в сердцах греческого и македонского населения. К этим людям выскочке Трифону обращаться было бесполезно. Однако, обладая такими ресурсами, селевкидский царь мог обратить в бегство и одолеть авантюриста, который захватил трон на Западе. Видимо, какие-то подобные рассуждения лежали в основе смелого хода Деметрия.

Деметрию и не надо было обращаться к восточным грекам: это они обратились к нему. Люди из дальних провинций постоянно прибывали ко двору на берегу Средиземноморья: у всех на устах был один и тот же призыв со стороны их соотечественников; все они рассказывали ту же самую историю о ненависти к варварам-завоевателям, о том, как им не терпится поднять знамена старой династии, о том, как они готовы сражаться за ее дело. Юноша, который лишь недавно стал сам себе хозяином, видел картины военной славы, завоевания, которое уже было ему обещано, и нескончаемых сокровищ[1718].

Поэтому в 140 г. Деметрий отправился на Восток. Во время его отсутствия войну в Сирии против Трифона продолжали его полководцы. Царица Клеопатра осталась в Селевкии под защитой Эсхриона[1719]. На более ранней стадии было бы опасно предоставлять эту женщину с сильной волей самой себе, и можно было задаться вопросом – не предпочтет ли она дело своего сына мужу, с которым соединилась в политическом браке без любви. Теперь Трифон был не только врагом ее мужа, но и убийцей ее сына.

Можно сомневаться, насколько далеко простирались завоевания парфян, когда Деметрий II отправился на Восток. Мы знаем, что Месопотамия принадлежала царю: ее удерживал для него мидиец Дионисий[1720]. Вавилония, как доказывает клинописная надпись, принадлежала ему же в 144 г. до н. э.[1721] Однако если верить буквальным формулировкам наших менее надежных источников, то в промежутке между этой датой и экспедицией Деметрия Вавилония была завоевана парфянами[1722].

Конечно, если Вавилония действительно была завоевана, то сначала следовало завоевать Мидию. Но прямых данных по Мидии у нас нет[1723].

На троне Аршакидов все еще находился способный князь Митридат I, против которого Антиох Эпифан отправился в поход четвертью века ранее. С тех пор Митридат распространил власть парфян на Восток за счет греческих династий Бактрии[1724].

Деметрий перешел Евфрат в Месопотамию и пошел на Вавилонию. Его появление на Востоке было сигналом для большого восстания, и его принимали с восторгом везде, где бы он ни появлялся. Поднялись не только греки в вавилонской и мидийской провинциях – все, кто чувствовал угрозу со стороны растущей парфянской державы, были готовы встать на его сторону: бактрийские цари, мелкие царьки в горах Курдистана, новая держава в Персиде (современный Фарс). В целом ряде сражений Деметрий победил и отогнал армии Митридата. Но когда все, казалось, обещало светлое будущее, успехи Деметрия внезапно закончились. Если верить нашему рассказу, заключив предательский мир, парфянам удалось захватить царя в плен. Деметрий стал пленником, и его великая армия рассеялась[1725].

Пленного Селевкида демонстрировали публично в городах под властью парфян, чтобы показать грекам, кому они доверились. Но, преподав этот урок, Митридат отнюдь не хотел дурно обращаться со своим пленником. Деметрия переправили в Гирканию, любимую резиденцию аршакидского двора, и, хотя его тщательно охраняли, ему предоставили свиту и обращение, соответствующее его рангу[1726].

Парфяне вскоре снова после этого стали хозяевами Вавилона[1727].

И теперь, когда Деметрий сошел со сцены, Трифон, судя по всему, стал хозяином ситуации в Сирии. Он, как нам говорят, презрел то искусство дипломатии, благодаря которому взобрался наверх. Возможно, он также недооценил, какое влияние, несмотря ни на что, имеет имя Селевкидов на македонцев в Азии. Его воины в огромных количествах дезертировали на сторону законного правительства; Селевкия лежала лишь примерно в двенадцати милях от Антиохии[1728].

Из всего хода войны в эти дни нам известен лишь один случай. Сарпедон, один из полководцев Деметрия, попытался отбить город Птолемаида у Трифона, однако был побежден и вынужден отступить. После победы воины Трифона маршировали вдоль берега, когда их захватила огромная волна и они утонули. Волна также выбросила на берег множество рыбы, так что, когда бойцы Сарпедона возвратились, они нашли кучи тел, в которых были перемешаны мертвые люди и рыбы. «Воины Сарпедона вернулись позлорадствовать над трупами врагов, а множество рыб унесли с собой и принесли их в жертву Посейдону Отвратителю в пригороде Птолемаиды»[1729].

Глава 30

Антиох Сидет

Порочный круг, в котором вращается поздняя история селевкидского царства – претендент заставляет царствующего монарха уйти, опираясь на армию и народ, потом становится непопулярным, и ему, в свою очередь, приходится уйти, поскольку народная любовь переходит к другому претенденту, – должен был вот-вот замкнуться и в случае с Трифоном.

Однако новый претендент был не таким, как другие бесцветные личности, которые пробегали по сцене в это время разрухи и смятения. Еще один человек, способный к управлению и великим делам, еще одна светлая фигура явилась миру из династии, которая построила азиатскую империю, перед тем как она канула во тьму.

Антиох, младший из выживших сыновей Деметрия I, вырос в памфилийском городе Сида[1730]. Жители Сиды были одними из храбрейших моряков на побережье; их морской контингент составлял главный элемент во флоте великого царя Антиоха[1731]. О том, что эти традиции мореплавания поддерживались, свидетельствует тот факт, что в последнем столетии до н. э. люди из этого города занимали видное место среди пиратов, а сама Сида была великой пиратской крепостью и рынком[1732]. Город близко сотрудничал с жителями простиравшихся за ним холмов, которые, как мы уже видели, были готовы присоединиться к любой авантюре, которая обещала битвы и добычу. Такое окружение могло быть неидеальным для воспитания царевича, но все-таки оно было несравненно лучше сирийского двора, а дикие матросы были лучшими товарищами, чем евнухи и сводники.

Юный царевич, которому теперь было около двадцати[1733], находился на Родосе, когда до него дошла новость о том, что его брат попал в плен в Иране[1734]. Он немедленно был готов прийти ему на смену и спасти наследие своего дома от чужаков. Собрались наемники и флот – несомненно, в доках Сиды. Он отправил письма различным общинам в Сирии, объявляя свою цель и призывая их выказать ему свою верность. Если можно доверять свидетельству Книги Маккавеев, то в этих письмах он уже принял царский титул[1735]. Однако прибрежные города Келесирии, запуганные гарнизонами Трифона, отказались открыть ему ворота[1736]. Видимо, он не ожидал теплого приема и в тех местах, где признавали Деметрия[1737].

Но для партии законной династии было невозможно продолжать бороться против Трифона без вождя. Даже в самой Селевкии были сторонники сдачи города Трифону. Советники царицы Клеопатры наконец сказали ей, что остался только один выход – призвать Антиоха, чтобы он занял место Деметрия – и как царь, и как ее (третий) муж. Таким образом, для Антиоха открылся путь в царство. В 138 г. до н. э. он прибыл в Селевкию[1738], женился на Клеопатре и принял венец как царь Антиох Эвергет[1739].

Антиох был в Селевкии! При этой новости звезда Трифона наконец начала клониться к закату. Еще один царь из древней династии, чья история пока была незапятнанной, от которого люди могли ожидать всего, – эта новость пробудила всю старинную верность, и воины, на которых полагался Трифон, вскоре стали бежать в Селевкию. У Трифона осталось лишь немного. Его быстро вытеснили из Северной Сирии, и Антиох вошел в столицу[1740].

Трифон отошел к южному берегу, региону, с которым у него, как и у Александра Баласа, были тесные взаимоотношения[1741], и заперся в укрепленном городе Дора. Антиох преследовал его по пятам[1742] и осадил город с моря и суши. Наконец, доведенный до отчаяния, Трифон выскользнул из гавани и добрался до Птолемаиды[1743]. Но ему, очевидно, небезопасно было оставаться там, поскольку дальше он отправился в Ортосию[1744] и оттуда, перебравшись через холмы в долину Оронта, оказал последнее отчаянное сопротивление в месте, где он родился и где он впервые стал строить свою державу, – в Апамее. В какой-то крепости в этом регионе он снова был осажден, и наконец его удалось схватить. Антиох, конечно, не позволил ему остаться в живых, но разрешил казнить себя самому[1745]. С исчезновением Трифона не осталось никого, кто мог бы притязать на сирийский трон, кроме детей Деметрия Сотера.

Энергичный дух и способности его отца были унаследованы Антиохом из Сиды. Он с успехом боролся с жуткой дезорганизованностью, которую породило в Сирии двойное царствование. Общины, которые откололись от любой верховной власти, поняли, что они снова являются частью царства. Среди таких общин было и иудейское государство[1746].

Уже когда Антиох стоял под Дорой, чувствовались зловещие признаки его намерения навести порядок в этой части царства. Иммунитет и внутреннюю свободу, дарованную иудеям, он не отменил, но он не мог оставить без внимания жалобы, которые приносили к нему люди, изгнанные из своих домов, или выходцы из регионов вокруг Иудеи, вынужденные платить дань иудейскими отрядами; не мог он забыть и о захвате поселений за иудейской границей, таких как Газара и Яффа. За оскорбления, нанесенные его подданным, он потребовал у Симона штраф в 500 талантов и за города, которые он захватил, – еще 500 талантов, требование вполне разумное и, насколько мы можем судить, умеренное.

Афенобий, один из друзей царя, был послан, чтобы передать первосвященнику требование монарха. Симон, согласно восточному обычаю, попытался торговаться и начал торг, предложив 100 талантов. Однако служитель царя имел возможность заметить, что правящая семья Иудеи уже накопила огромное богатство, и встретил попытку Симона договориться глухим молчанием[1747].

Антиох, получив от него сообщение, велел Кендебею, правителю филистимского берега[1748], прибегнуть к силе. Сам он в то время был занят преследованием Трифона. Однако попытка Кендебея войти в Иудею не удалась. Симон теперь уже был слишком стар, чтобы выйти на поле боя лично, но его сыновья, Иуда и Иоанн, командовали иудейскими войсками и отогнали Кендебея обратно на равнину[1749].

Как только Антиох уладил более срочные дела, он сам решил призвать иудеев к порядку. Это произошло только на четвертом году его царствования (весной или летом 134 до н. э.)[1750]. К тому времени последний из братьев Иуды уже скончался. Жизнь Симона завершилась годом раньше (в феврале 135) из-за семейной трагедии. Его зять, Птолемей, сын Абуба, решил обеспечить первое место в иудейском государстве для себя, пригласил Симона на пир в крепости Док и там напал на старого воина, когда тот опьянел. Однако план Птолемея провалился из-за расторопности Иоанна, сына Симона, который в момент убийства был в Газаре[1751]. До того как Птолемей смог захватить Иерусалим, Иоанн уже был там и стал вместо своего отца первосвященником и главой государства[1752]. Именно на первом году Иоанна, прозванного Гирканом, Антиох взял подчинение Иудеи в свои руки.

Царь явился с войском, достаточным для лежавшей перед ним задачи. Он разумно рассудил, сколько силы и сколько желания примириться потребно для решения этой задачи. Он был слишком хорошим государственным мужем, чтобы рассматривать возможность отменить религию Израиля и раздавить иудейские предрассудки. Однако, пока не утвердится гегемония селевкидского правительства, не могло быть переговоров или компромисса, и Антиох если уж бил, то бил наотмашь. Иудейские войска были загнаны с поля боя в Иерусалим, и началась серьезная осада города. Она велась силами семи воинских лагерей. Вскоре в городе начался голод, и Гиркану было неудобно содержать огромное количество тех, кто не принимал участие в войне. Он попытался выгнать их, но им не позволили пройти за линии осаждавших, так что они ходили вокруг стен города, пропадая от голода. Чувства, которые вызвало в городе это зрелище, уничтожили планы Гиркана, и, когда пришел Праздник кущей (октябрь 132), его вынудили принять несчастных людей обратно. Антиох проявил готовность к примирению, устроив перемирие во время священного торжества. Он даже послал от своего имени блестящие приношения – жертвы и благовония – в Храм. То, что он так мудро принял во внимание самый чувствительный для иудеев вопрос, подействовало так же сильно, как и его победоносное оружие. Гиркан послал послов просить о мире. Близорукие советники царя теперь советовали ему последовать политике своего двоюродного деда Антиоха и сломать исключительность иудеев, насильственно разрушив их святыни. Теперь, когда иудейское государство было у его ног, пусть он воспользуется возможностью разделаться с ним раз и навсегда. Но характер Антиоха VII перевесил влияние всех окружавших его советчиков. Он даже не попытался снова наложить финансовое бремя, прощение которого он обещал перед тем, как вернуться на трон, и не стал вмешиваться во внутренние дела иудеев. Однако он настоял на том, что осажденные должны сдать оружие, что налог или дань должны быть выплачены за места, занятые иудеями вне Иудеи (такие как Яффа и Газара), и что город должен допустить к себе гарнизон. Однако к последнему условию иудеи отнеслись с таким отвращением, что Антиох принял встречное предложение: они заплатят 500 талантов и выдадут заложников, среди которых будет брат самого Гиркана. Сам Антиох, перед тем как уйти, проследил? чтобы мощная стена вокруг Иерусалима, построенная Хасмонеями, была снесена (132 до н. э.)[1753].

Антиох достиг удовлетворительного результата, нанеся минимум ущерба. Селевкидская власть завоевала уважение, и иудейское государство стало безобидным, а его религиозная и внутренняя свобода остались неприкосновенны. О величии Антиоха как государственного мужа свидетельствует факт, что тот самый царь, который сломал иудейскую державу и захватил Иерусалим, получил от иудеев прозвище Евсевий – Благочестивый[1754].

К сожалению, мы не можем проследить работу Антиоха по реорганизации и устроению в других провинциях его царства, кроме Иудеи. Теперь те, кто был верен дому Селевка в дни беды, получили свою награду. Верный город Селевкия стал «священным и неприкосновенным» (ἱερὰ καὶ ἄσυλος) начиная со вступления на трон Антиоха VII[1755].

Около 134 г. посланники Антиоха были в Риме. Засвидетельствовано, что они были нагружены великолепными подарками для Сципиона Эмилиана, который тогда осаждал Нуманцию в Испании, – подарками, которые вместо того, чтобы получить их тайно, как в таких случаях поступали другие сенаторы, он публично передал государству[1756].

В 130 г.[1757] Антиох посчитал, что реорганизация селевкидского правления в Сирии уже является достаточной, чтобы взяться за возвращение восточных провинций.

Деметрий все еще оставался пленником при парфянском дворе в Гиркании. Он более-менее превратился в парфийского князя – даже отрастил себе бороду, как было принято у варварских царей. Митридат даже (перед тем как он скончался в 138 г.) помог ему завести свой двор и выдал за него свою дочь Родогуну; он нередко говорил со своим пленником о том, как выгонит Трифона с помощью парфянского оружия и вернет трон Деметрию. Мы уже слышали такие обещания, которые давались изгнанному царю, и вполне понятно, в каком смысле они должны были выполняться. Митридату наследовал его сын Фраат II. После этого Деметрий попытался сбежать. Ему помогал самый верный из его друзей, некто Каллимандр, которого, когда он отправился на Восток, он оставил в Сирии. Когда позднее пришли новости о том, что царь попал в плен, Каллимандр решил присоединиться к нему, как бы трудно это ни было. Он нашел каких-то арабов, которые за определенную сумму взялись препроводить его в Вавилон пустынными тропами, и, когда отряд прибыл в Вавилон, Каллимандр переоделся в парфянина. Оттуда он пробрался в Гирканию и открылся Деметрию. Он считал, что сможет обратить свой опыт в этом полном приключений путешествии им на пользу, проделав весь путь в обратном направлении – вместе с Деметрием. Они отправились в путь, но до того, как они достигли границы, их перехватили всадники, посланные за ними вслед, и их привели обратно к парфянскому царю. Каллимандра Фраат мог только похвалить, и он существенно вознаградил такой замечательный пример верности; но Деметрия он сурово осудил и отправил его обратно к его парфянской супруге. Его заключение стало более суровым. Однако, когда Родогуна родила ему детей, стали думать, что Деметрий уже пустил корни в Парфии, и охрану ослабили. Но Деметрий опять попытался бежать вместе с Каллимандром, и снова их остановили и вернули у границы. Фраат в насмешку послал Деметрию в подарок золотые игральные кости – чтобы вернуть ему интерес к жизни, которая, судя по всему, казалась ему неприятной. Однако возможная полезность Деметрия как орудия в Сирии уберегла его от худшего обращения[1758].

Каковы бы ни были намерения Антиоха по отношению к его брату, первоочередной необходимостью было вырвать его из рук парфян. Он отправился с армией из 80 000 человек, которая по большей части была набрана в самой Сирии – очевидный знак и результат восстановленного единства. Даже Иудея предоставила свой контингент под командованием самого первосвященника Гиркана[1759]. Армию, согласно дурному восточному обычаю, сопровождали женщины и дети из царского дома: в любом случае с Антиохом в 129 г. был его юный сын Селевк и дочь Деметрия.

Появление Антиоха оказалось – как это было и с Деметрием – сигналом для сбора всех элементов, недовольных парфянским господством. Мелкие царьки и вожди со своими разнообразными последователями постоянно прибывали в его лагерь: они жаждали выступить против дома Аршакидов. Антиох, судя по всему, столкнулся с оппозицией раньше, чем Деметрий. Пришлось участвовать в трех сражениях до того, как он овладел Вавилонией[1760]. В одном из них он одолел парфянского полководца Индата на реке Лик[1761] (современный Великий Заб) – регион, где Александр одержал свою последнюю победу над персами при Гавгамелах. Парфяне эвакуировали Вавилонию, и их полководец Эний – предположительно парфянский сатрап Вавилонии – нашел жуткий конец в руках жителей Селевкии[1762]. Антиох вынудил врага отступить в Иран. Тут же мятеж против их правления стал всеобщим. Когда наступила зима 130 г., ближний Иран снова присоединился к селевкидскому царству. Власть Аршакидов, которая фактически была просто военной оккупацией, прекратилась, за исключением северных долин, которые составляли саму Парфию. Нельзя было и желать более внушительного результата для этой первой кампании[1763]. Антиоха, как завоевателя Востока, начали уже называть, как и его предка, великим царем[1764].

Однако судьба пожелала так, чтобы зимний отдых разрушил все результаты этой кампании. Проблема размещения на зимние квартиры и питания огромной армии и ее еще более многочисленных спутников на зиму, без сомнения, была сложной. Антиох прибег к следующему средству: он распределил свои войска отдельными отрядами по нескольким городам. Это было слишком сильным испытанием для их верности. Один из его полководцев, Афиней, еще усилил это бремя своей беспричинной наглостью[1765]. Верность греческих городов дала Антиоху выгоду: их отчуждение заставило чашу весов склониться не в его пользу.

Мидийская весна 129 г. до н. э., ознаменовавшаяся необычайно пышным цветением садов, началась для Антиоха с трудноразрешимых вопросов. Фраат осознал, что позиция завоевателя изменилась к худшему, и попытался договориться. Но Антиох пришел, чтобы восстановить империю, и он не хотел условий, которые не сделали бы Аршакидов плательщиками дани. Антиох мог позволить Фраату сохранить свою власть в Парфии, но он непреклонно настаивал на трех условиях: 1) что аршакидский царь должен оставить все, кроме Парфии; 2) что он должен постоянно платить дань и 3) должен выдать Деметрия. Фраат отказался от переговоров и стал готовиться продолжать войну. То, что он, несмотря на изменение настроения в городах, все-таки считал конфликт опасным, показывает тот факт, что, чтобы вызвать сложности в тылу у Антиоха, он отказался от такого ценного орудия, как Деметрий. Деметрия послали на запад с парфянским эскортом, чтобы он снова утвердился в Сирии[1766].

До того как армия Антиоха собралась для новой кампании, Фраат нанес свой удар. Рассеянные воинские подразделения были внезапно и одновременно атакованы населением нескольких городов в Мидии. Это был план, устроенный тайными агентами Фраата. Когда об этом узнал Антиох (который, как можно опасаться, жил слишком привольно в дворце в Экбатанах), он поторопился с войсками, которые он имел при себе, чтобы поддержать ближайший из атакованных отрядов. Мы не можем проследить за ходом последовавшего вслед за этим беспорядочного сражения, но можем восстановить последнюю сцену. В каком-то месте близ холмов Антиох, который маршировал со своей собственной колонной, понял, что его сейчас атакует основная парфянская армия под командованием самого Фраата. Его штаб просил царя не рисковать и не ввязываться в бой; парфянам нужно было только уйти в горы за их спиной, чтобы одолеть сирийскую кавалерию. Однако Антиох и слышать не хотел об отступлении. Неужели македонцы должны проявить слабость перед лицом варваров, которых они уже не раз побеждали? Он приказал обороняться. Парфяне подошли и окружили их, и Антиох сражался там, где бой был самым ожесточенным. Вскоре варвары отошли в холмы. Антиох и сирийцы неосторожно последовали за ними. Они оказались запертыми в узком ущелье. Афиней, полководец, который обижал греческие города, бежал первым, и паника оказалась заразной. Антиох остался почти что один, и он увидел, что пришел конец всем его амбициям. Но Аршакид смог завладеть лишь мертвым телом великого царя[1767].

Великая армия, которую Антиох привел на Восток, попала в плен. Сколько из воинов выжили, чтобы стать рабами парфян, мы не знаем. Нам рассказали только о судьбе предателя Афинея. Он приходил, как голодающий беженец, в те деревни, которым он причинил зло в дни своего владычества. Никто теперь не принимал его, не давал ему ни куска еды, и он умер изгнанником на обочине дороги[1768]. Фраат также захватил членов царской семьи, которые сопровождали Антиоха. Однако обойтись недостойно с императорским домом Востока не соответствовало бы тому, что парфянский царь считал приличным. Телу Антиоха он воздал все возможные почести. Сын Антиоха, маленький Селевк, был воспитан при парфянском дворе как царевич[1769]. Дочь Деметрия попала в царский гарем[1770].

Однако великодушие Фраата, которое он проявил как царь по отношению к царям, не простиралось на тех, кого он считал своими мятежными подданными. Городу Селевкия он припомнил то, что они сделали с его посланником. Когда тот послал делегацию просить о прощении, их отвели туда, где на земле сидел человек без глаз. Это был грек, может быть, один из жителей города, на котором так отразилось неудовольствие парфянского правительства. Послам приказали пойти и рассказать жителям Селевкии о том, что бывает с мятежниками[1771]. Вскоре после этого мы слышим, что город пережил дни ужаса под кнутом некоего Гимера или Эвмера, гнусного фаворита Фраата, которому он передал свое царство во время экспедиции против скифов. Греческие города должны были пожалеть о том, что предали Антиоха[1772].

Гибель Антиоха Сидета была не только гибелью отдельного человека. Это был смертельный удар для всей селевкидской династии. Погиб последний великий царь из этого дома: в последний раз дом Селевкидов явился миру как имперский дом Востока. Больше ему уже не суждено было возродиться. И последний настоящий царь, которого он дал, поразительным образом воплощал типичные свойства своего рода – импульсивная энергия, высокая и благородная отвага и свойственная македонянам в старину радость от пиров и войны. Как и его предшественники, Антиох VII много пил в часы веселья. Говорят, что Фраат сказал: «Погубили тебя, Антиох, пьянство и безрассудство: ты надеялся большими чашами вычерпать царство Аршака»[1773]. Однако его успех в отношениях с Иудеей – единственный случай, когда мы можем видеть его политические действия, – судя по всему, говорит о том, что Антиох был государственным мужем в намного большей степени, чем большинство его предшественников – или вообще чем кто-либо из них. С другой стороны, возможно, характерно для истории этого дома и то, что его падение было обусловлено пренебрежением к «скучному» делу – организации зимних квартир и управлению войсками, которые на поле боя царь мог бы вести с таким блестящим порывом. Здесь, может быть, мы видим слабость, которая в конечном счете снивелировала значительную долю блестящих способностей Антиоха VII – и столько блестящих качеств селевкидской династии в целом.

Глава 31

Последняя агония

Победа заставила парфянского царя пожалеть о том, что он отпустил Деметрия, и в отчаянной попытке захватить его был послан отряд всадников, но Деметрий был уже вне пределов досягаемости для Фраата[1774]. В какой-то момент Фраат задумался о том, чтобы пойти на самую Сирию до того, как утвердится новое правительство. Если бы он поступил так, то Парфянское царство могло бы в течение следующего года выйти к Средиземному морю. Однако мятеж среди скифских наемников – орд из степей Центральной Азии – заставил его вместо этого пойти на восток. Остатки армии Антиоха были вынуждены отправиться с ним, но они только ждали сражения со скифами, чтобы обратить свои мечи против парфян, и по иронии судьбы та самая армия, которую Антиох повел против Фраата, в конечном счете и уничтожила его[1775].

Для сирийских городов катастрофа на Востоке оказалась жутким бедствием. Это было не только национальное унижение для греко-македонского населения. Едва ли остался хоть один дом, которого бы не коснулась беда, – почти 300 000 человек были потеряны одним ударом. Антиохия переполнилась рыданиями женщин. Целыми днями люди предавались скорби[1776].

В самом Деметрии не было ничего, что могло бы утешить народ Сирии после потери всеми любимого Антиоха: это был какой-то иностранец с длинной бородой и с манерами парфянина. Дальнейшие события показывают, с какой «любовью» вернулась Клеопатра к прежнему супругу. Второго оставшегося сына Антиоха VII[1777], которого тоже звали Антиох, она поспешно выслала из страны под защитой евнуха по имени Кратер, и его воспитали в Кизике, на другом конце Малой Азии[1778].

Во время его первого царствования Деметрия держали на коротком поводке. Сейчас у него появилась возможность продемонстрировать свои истинные качества. Больше всего сейчас Сирия нуждалась в периоде абсолютного покоя, нужно было время, чтобы опомниться, чтобы заполнить пустоту, оставшуюся после утраты 300 000 человек. Но как только Деметрий оказался на троне, он тут же начал разрабатывать планы завоевания Египта! Его теща, царица Египта Клеопатра[1779], прибыла в Сирию; ее изгнал из страны ее брат Птолемей Эвергет. Теперь она просила Деметрия вернуть ей корону и обещала, что если он это сделает, то, безусловно, добавит Египет к своим владениям[1780]. Деметрий действительно отправился в поход, чтобы это сделать, но дошел не дальше Пелусия, поскольку здесь путь ему преградили войска Эвергета, а Сирия, едва он успел повернуться к ней спиной, подняла против него восстание. Антиохия и Апамея уже отреклись от Деметрия – те же самые регионы, которые откололись при Трифоне[1781]. Недовольство, как оказалось, распространялось и на армию, которую Деметрий повел с собой[1782]. Ему пришлось возвращаться, чтобы восстановить порядок в своем собственном царстве.

Чтобы довершить эту ситуацию, не хватало только другого претендента на престол – но на этот предмет уже шли переговоры между Антиохией и царем Египта. Эвергет очень хотел посадить на трон своего ставленника, чтобы противостоять махинациям своей сестры в Сирии. Он выбрал юношу, который якобы имел отношение к роду Селевкидов[1783] и был приемным сыном всеми любимого Антиоха; на самом деле (согласно враждебному рассказу) он был сыном Протарха, какого-то египетского грека из торгового класса[1784]. Антиохия приняла его, и с поддержкой египетских войск он был коронован как царь Александр. Люди придумали ему прозвище на местном арамейском языке – Забина, то есть «купленный»[1785]. Ситуация снова стала очень похожа на ту, что была до пленения Деметрия: законный царь удерживает берег с базой в Селевкии, а узурпатор владеет Антиохией и средним Оронтом. Но хотя иудеи были приверженцами Александра, он не был так силен в Келесирии, как Трифон. К примеру, Деметрий сохранил Птолемаиду.

Конечно, в Иудее работа Антиоха VII немедленно развалилась с его гибелью. Гиркан вернулся в Иерусалим до роковой весны 129 г. до н. э. Когда пришли новости о катастрофе, он снова почувствовал себя независимым князем и вернулся к схемам расширения своей власти, которые Хасмонеи стали строить, как только обеспечили себе независимость. Он отодвинул границы иудейского государства во всех направлениях – через Иордан, завоевав территорию набатеев на плато к северу от Аррона, над которым господствовала Медеба, в Центральной Палестине – за счет Самарии (он даже захватил соперничающее святилище на горе Геризим), в то время как в Идумее он не только занял новую территорию, но и вынудил завоеванных принять иудаизм или быть изгнанными. Это было началом того распространения Израиля по Палестине с помощью насильственного прозелитизма, которое стало одним из великих трудов хасмонейских князей[1786].

Решительное сражение между Деметрием II и Александром Забиной состоялось близ Дамаска – на одной из дорог, по которой проходило сообщение между долиной Оронта, где утвердился Александр, и Келесирией, которой, видимо, владел Деметрий (если она не была независимой). Деметрий потерпел серьезное поражение и отошел в Птолемаиду, где он оставил Клеопатру и своих детей. Однако Клеопатре он надоел, и она закрыла перед ним ворота. Селевкидский царь оказался в Сирии изгнанником, и даже его жизнь уже не была в безопасности. Он решил занять святилище в храме Геракла (Мелькарта) в Тире, но, пока он был на борту корабля в гавани Тира, его убили по приказу правителя города. Почти несомненно, что сам этот правитель действовал по приказу царицы Клеопатры[1787] (126–125)[1788].

Она потеряла всякое терпение с этим жалким существом, при котором селевкидское царство начало разваливаться. Сама Клеопатра была дочерью Птолемея Филометора, и в ней текла кровь Селевкидов, так что среди этой толпы ничтожеств она надеялась взять силу в свои руки. Селевк, старший из ее двух сыновей от Деметрия, принял диадему после гибели своего отца, не склоняясь перед ее высшей властью, и она быстро приказала его убить[1789]. С детства с ней обращались как с вещью, желания ее сердца не принимались во внимание – она была всего лишь пешкой в политической игре. Что удивительного в том, что Клеопатра стала бессердечным политиком?

Царствовала ли она когда-нибудь только от своего имени, мы не знаем[1790]. Но не прошло еще и нескольких месяцев с гибели Деметрия, как она заключила союз со вторым из сыновей Деметрия, Антиохом, прозванным Грипом – «крючконосым», который получил образование в Афинах[1791]. Конечно, он должен был во всем ей подчиняться. Его и ее имя вместе появлялись на монетах, и ее голова иногда помещается вместе с его головой и впереди нее[1792]. В то время Антиоху VIII было около шестнадцати[1793].

Война между законной династией и Александром продолжалась. И как и все эти поздние селевкидские войны в целом, она осложнялась семейными раздорами в доме Птолемея. В обоих царствах – последних пережитках македонских монархий – роковой стала одна и та же болезнь: семейная вражда. Александр был орудием Эвергета, но после гибели Деметрия Эвергет примирился со своей сестрой Клеопатрой и стал союзником сирийской Клеопатры. Он послал свою дочь Трифену в жены Антиоху и поддержал законных властителей своими войсками[1794].

То, что власть Александра после смерти Деметрия распространялась за пределы долины Оронта, показывают монеты, отчеканенные от его имени между 126 и 123 гг. до н. э. в Аскалоне[1795]. Мы знаем, что он захватил какую-то Лаодикею[1796]: это могла быть Лаодикея-Берит, где найдены монеты с его именем[1797].

Александр Забина был жизнерадостным, легкомысленным юношей – как раз такой царь должен был пользоваться популярностью на улицах Антиохии[1798]. В его лице на монетах есть какое-то счастливое мальчишеское нахальство. Вскоре после его прибытия в Антиохию тело Антиоха Сидета было отослано домой парфянским царем в серебряном гробу. Его принимали в городах, через которые его провозили, с пылким энтузиазмом. Александр старался вжиться в роль, оказывая пышные почести своему «отцу». Слезы, которые он проливал по нему публично, были весьма поучительны для населения Антиохии[1799].

Утверждение на троне Александра Забины (129–128) оказалось новым ударом для единства селевкидского царства. Династия Селевкидов действительно пала со своих высот. За шестьдесят лет до того благодаря битве при Магнесии потомки Селевка превратились из практически императоров Востока в сирийских царей. После битвы в Мидии даже и этого не осталось. Теперь они были просто командующими наемными армиями, которые в той анархии, в которую впал Восток, оказывались в какой-то момент достаточно сильны, чтобы устроить себе роскошный двор в одном из дворцов своих предков и проглотить какую-то часть страны; а в следующий миг их уже изгоняли за море и там они нанимали новые отряды бандитов. Они боролись до конца; в бесчисленных сражениях претендентов была потрачена та энергия, которая некогда управляла Азией. И естественно, в ходе этого процесса таяло и наследство, за которое они боролись. Все, кто был достаточно силен, прерывали связь с любой частью этого царства, и в отсутствие центральной власти города[1800] бесчисленные местные тираны все больше и больше выходили на передний план как независимые политические единицы. За исключением того особого характера, который придавали этим событиям греческие или эллинизированные города, мы видим все то, что обычно происходит при распаде восточной империи.

Однако с помощью Птолемея законной династии удалось победить. Очередная волна опустошения принесла выгоду именно ей. В 123–122 гг. Александр понес сокрушительное поражение. Он бежал обратно в Антиохию и начал там грабить храмы. Сначала он забрал золотую Нику, которая стояла на вытянутой руке Зевса в Дафне. Зевс, заявил он антиохийцам в шутку, подарил ему Победу. Но когда он приказал снять изображение самого Зевса, взрыв народного негодования изгнал его из города. Он попал в руки Антиоха и принял яд[1801].

После гибели Александра Забины Антиоху все труднее и труднее стало терпеть диктат своей матери. Клеопатра увидела, что ее господство было в опасности. Однажды, когда царь, разгоревшись, пришел домой после упражнений, она протянула ему чашу. Но ее планы выдали царю: Антиох настоял на том, чтобы она выпила яд сама (121–120)[1802].

Антиох VIII (Грип) теперь оказался единственным владетелем всего, что осталось от дома Селевкидов в Сирии[1803]. Он правил в Антиохии, тратил на пышные пиры в Дафне скудную сокровищницу своего царства[1804] или же сочинял стихи на тему, которая сохраняла мрачную привлекательность для поэтов того времени, – про ядовитых змей[1805].

Около 116 г. до н. э. его атаковал Антиох IX, сын Сидета и Клеопатры, которого его мать в 129 г. послала на воспитание в Кизик – отсюда и его прозвище Кизикен, Кизикский. Конечно, у Кизикена не было законного права на трон, но попытка Грипа его отравить (реальная или выдуманная) дала повод для атаки на единоутробного брата. В его пользу говорила память о его великом отце, и поэтому он принял имя Филопатор. Именно ожидания, основанные на его происхождении, может быть, и склонили сердца людей к Антиоху Кизикену. Но вскоре сирийцам пришлось разочароваться. У него было достаточно физической отваги для его рода, он обладал отвагой и был великолепным охотником, но как правитель он ничего не стоил. Антиоха гораздо больше интересовали мимы, фокусы и остроумные механические игрушки, чем государственные дела. Кроме того, не унаследовав величия своего отца, он получил от него в полной мере его склонность к пьянству[1806].

Новая династическая война запылала в селевкидском царстве – в Сирии и Киликии[1807]. Она опять осложнилась конфликтами в доме Птолемеев. Птолемей Эвергет скончался в 117 г. до н. э., и власть захватила его вдова Клеопатра III. Но, как и ее сестра Клеопатра Сирийская, она была вынуждена посадить вместе с собой на трон своего сына, Птолемея II Сотера. В Египте немедленно появились две партии – та, что поддерживала царицу-мать, и та, что более или менее открыто противостояла ей. К последней в душе принадлежал и сам царь, однако внешне он подчинялся воле матери. Между тем его младший брат Птолемей Александр, который правил Кипром, был сторонником Клеопатры. Птолемей Эвергет был, как мы уже увидели, союзником Грипа против Забины, и эти отношения, видимо, поддерживала и Клеопатра. Таким образом, противоположная партия в Египте оказалась на стороне Кизикена.

Эти политические симпатии выразились и в действиях, когда Клеопатра III, поняв, что ее дочь Клеопатра, на которой женился Сотер, стала ее противницей, заставила его развестись с ней и жениться на другой сестре, Селене. Младшая Клеопатра немедленно решила отомстить и повела себя так, как подобало ей подобным. Она решила вручить свою руку и сердце Кизикену и обеспечить его триумф над союзником александрийского двора – Грипом. Она явилась к нему не без «приданого»; Клеопатра прибыла к Антиоху во главе царской армии. Это были войска, которые она, благодаря своей отваге и ловкости, переманила с Кипра, где они служили Птолемею Александру, и убедила последовать за ней[1808].

Грип, как мы помним, женился на дочери Птолемея Трифене. Итак, теперь два царя-соперника в Сирии были наполовину братьями, а их жены – сестрами. Но это только усилило ожесточенность борьбы. Кизикен был хозяином Антиохии, и, когда он отправился в поход, Клеопатра осталась там хозяйкой дворца. После какого-то поражения его изгнали из этой области, и Грип, с которым была Трифена, стал осаждать Антиохию. Когда город пал, Трифена попросила передать ей Клеопатру: она хотела восторжествовать над своей сестрой и унизить ее еще больше. Грип был потрясен этим и колебался. Потом Трифена заподозрила его в преступной страсти к Клеопатре, и ее мстительность еще возросла из-за бешеной ревности. Клеопатра укрылась в святилище в Дафне, но Трифена от своего имени послала воинов, которые должны были убить ее. Когда они вошли в храм, чтобы вытащить ее из священного участка, Клеопатра схватилась за изображение Артемиды с решимостью, которую эти негодяи не смогли преодолеть. Тогда они перерубили ей запястья своими мечами. Царевна умерла, проклиная своих убийц. Вскоре после этого судьба обернулась так, что Трифена попала в руки Кизикена, и он тоже оказался немилосерден в своей мести.

В 113–112 гг. до н. э. положение Грипа в Сирии так ослабло, что он удалился в Аспенд в Памфилии, чтобы нанять там новые отряды. В Сирии были места, где его поддерживали в его отсутствие, прежде всего в лояльной Селевкии. Примерно через два года он вернулся (111–110) и вернул себе некоторую часть царства. Интересно, что год своего возвращения он сделал новой эрой официальной датировки. Война после этого, видимо, тянулась медленно, каждый из царей примирился с тем, что его соперник занимает определенную территорию, не заключая формального мира: «Таким образом, как та, так и другая сторона поступили в этом случае подобно борцам, которые обессилели в борьбе, но, стыдясь уступить друг другу, паузами и кратковременными передышками стараются затянуть ее подольше»[1809]. Центр силы Антиоха Грипа был на севере Сирии, и, видимо, он завоевал поддержку Рима[1810]; Кизикен властвовал в Палестине[1811] и Финикии[1812].

Конечно же, раздором двух братьев-Селевкидов пользовались все в царстве, кто хотел независимости, и все вне его, кто хотел оторвать себе кусок. Даже сами цари были вынуждены продолжать эту работу разрушения, даруя независимость – там, где они считали, что таким образом они по крайней мере сохранят доброе расположение жителей. Тиру уже даровала свободу Клеопатра в 126–125 гг. до н. э., возможно, в награду за то, что город принял участие в убийстве Деметрия II[1813], а Баланея получила ее в 124 г.[1814] Сидон, где Кизикен чеканил монеты еще в 113–112 гг., получил свободу в 111-м[1815], Триполис – в 105-м[1816]. В 109–108 гг. Грип предоставил автономию Селевкии в качестве награды за постоянную верность законному царю; его письмо с уведомлением об этом своему союзнику Птолемею Александру сохранилось в надписи на Кипре[1817]. Аскалон, где монеты Кизикена чеканились в 109–108 гг.[1818], вел счет своей свободе с 104 г.[1819]

Иудейское государство шло вперед семимильными шагами. Гиркан около 108 г.[1820] осаждал большой греческий город Самария. Это был регион, где господствовал Кизикен. Однако его попытки помочь Самарии оказались безрезультатными, хотя в Египте партия, дружественная его делу, теперь господствовала, и Птолемей Сотер, который наконец смог выказать ему свои симпатии, послал 6000 воинов. Усилившись таким образом, Кизикен устроил набег на Иудею, но Самария тем не менее пала после годовой осады. Иудеи уничтожили все следы города и пустили течение реки по месту, где он стоял. Вскоре, благодаря продажности полководца Антиоха, они приобрели Скифополь. Антиох, со своей стороны, был в тот момент достаточно силен, чтобы захватить Яффу и поставить там гарнизон, а также отвоевать некоторые другие важные поселения, такие как Гезер и Пеги, у иудеев. Однако иудеи получили от Рима декрет сената, который требовал, чтоб он возвратил их, и оккупация оказалась недолгой[1821].

Иоанн Гиркан скончался в 104 г. до н. э., однако продвижение иудейского государства к власти и могуществу не остановилось. Его сын Аристобул (104–103) принял титул царя – иудейская монархия была восстановлена, но, к печали фарисеев, ее получил не дом Давида. При Аристобуле возникла та Галилея, которую мы знаем по Евангелиям. Там обитали язычники-итуреи – народ (возможно) арабского происхождения, но говоривший по-арамейски. Теперь Галилея была завоевана иудеями, и населению предоставили выбор – изгнание или обрезание. Большинство жителей, видимо, предпочли последнее и смешались с общиной Израиля[1822].

В 103 г. до н. э., видимо благодаря углублению враждебных действий между Грипом и Кизикеном[1823], власть Селевкидов, по сути, исчезла в Палестине настолько, что греческие города, когда на них напал Александр Янней (Ионафан), царь Иудеи, который в этом году наследовал своему брату Аристобулу, обратились за защитой к Птолемею Сотеру. Клеопатра изгнала Сотера из Египта и призвала домой Птолемея Александра. Сотер теперь был на Кипре, где раньше находился его брат. Просьба птолемаидцев вмешаться от имени греческих городов заставила его откликнуться – и Клеопатра быстро отправила армию в поддержку иудеев. Последовавшая затем война в Палестине имела отношение к Селевкидскому дому лишь в том плане, что Клеопатра осознала, насколько опасным может оказаться союз между Птолемеем Сотером и Антиохом Кизикеном. Она опасалась, что они могут устроить совместную атаку на Египет. Поэтому царица существенным образом помогла Грипу, предоставив ему войска, которые он уже не мог нанять из своей истощившейся сокровищницы. Она также послала к нему Селену, на которой она двадцать лет назад заставила жениться Сотера – но, видимо, уезжая из Египта, он оставил ее там. Эти события должны были произойти до 102–101 гг., когда Клеопатра утратила власть.

Там, где сила Селевкидов поддавалась, на нее давили не только иудеи. Набатеи в это время также стали значительной силой под властью Эротима. Он, насколько мы знаем, первый правитель набатеев, который носил титул царя; и подъем набатеев, с которыми, как мы уже видели, иудеи сотрудничали в эпоху Маккавеев, теперь проходит параллельно с расцветом Иудеи. Походы, которые совершили Эротим и его 700 (sic!) сыновей, появившихся на свет благодаря обширному гарему, подчинили земли, которые лежали у края пустыни на границах Сирии и Египта[1824].

На севере провинция, которая прилегала к Армении, которая, как мы уже видели, во время Антиоха IV управлялась мятежным царьком – Коммагена, – теперь формально стала независимым царством[1825]. Династия, которая ею правила, была иранской и якобы персидского происхождения, как и в соседних династиях Каппадокии и Понта. Однако царь Митридат Каллиник, который правил Коммагеной в начале I в. до н. э., женился на дочери Антиоха Грипа Лаодике и таким образом связал свою династию с домом Селевкидов. Своим македонским родством цари Коммагены гордились все-таки больше, чем персидским: они считали, что продолжают династию Селевкидов. В качестве династического они приняли имя Антиох – до тех пор, пока это маленькое царство не было присоединено Римом в 72 г. н. э.

В то время, когда народы Востока утверждались в регионах, которые некогда повиновались македонским правителям, на Западе передний край римского господства уже коснулся царства Антиоха Грипа. Рим в 133 г. до н. э. стал одной из азиатских держав, заняв, как провинцию Азия, царство, завещанное ему последним Атталом. В 102 г. до н. э. какие-то постоянные военные и флотские гарнизоны появились уже в Киликии как основы для действий против пиратов, гнездившихся в горах Запада. Командование этими гарнизонами составляло «провинцию» Киликия. Селевкидский царь не утратил своей киликийской территории, которой, видимо, римские посты на берегу и не очень касались, однако их присутствие было уже определенным знаком[1826].

Антиох Грип женился на Селене около 102 г. до н. э. Но ему не было суждено прожить с ней долго. Среди тех, кто занимал при его дворе высокое положение, был некто Гераклеон из Берои. Из фрагмента Посидония мы можем сделать вывод, что он занимался военными делами и был сторонником суровой дисциплины. «Когда он обедал, то устраивал пиршество и для солдат, разделяя их по тысячам и размещая на земле под открытым небом. Обед состоял из большого каравая хлеба и мяса; питьем служило любое вино с холодной водой. Служители были вооружены кинжалами, и обед проходил в строгом молчании»[1827]. Амбиции Гераклеона заставили его в это беспокойное время начать метить выше, чем должность царского министра. В 96 г. он убил Грипа и захватил трон[1828]. Царица Селена бежала, чтобы стать супругой Кизикена.

Гераклеон не мог долго задержаться на царском троне, поскольку нам говорят, что Антиоху VIII наследовал его сын Селевк, и ни о каком промежутке между ними речи нет. Однако мы знаем, что Гераклеон смог отделить северо-восточную область Сирии, в том числе свою родную Берою, Бамбик-Иерополь и Гераклею, создав независимое княжество[1829].

У Грипа осталось пять сыновей, из которых старший наследовал ему как Селевк Эпифан Никатор[1830]. Это был человек буйный и агрессивный. Он вдохнул новую силу в войну против Кизикена и вышел на поле боя с мощной армией. Кизикен терял город за городом. В год после смерти Грипа (95) Селевк победил своего дядю в сражении, и Кизикену пришел конец[1831].

Однако Селевку не позволили беспрепятственно занять освободившееся место. У Антиоха Кизикена остался взрослый сын, который практически немедленно (в том же 95 г.) провозгласил себя царем в Араде как Антиох Евсевий Филопатор (Антиох X). Он также, видимо, взял себе последнюю супругу своего отца Селену, которая, поскольку она вышла за своего первого мужа, собственного брата Птолемея Сотера, в 116 г. до н. э., видимо, уже была не первой молодости[1832]. Согласно одной истории[1833], Селевк мог бы убить и его, как и его отца, если бы его не спасла какая-то куртизанка, полюбившая его за красоту. Поэтому порочный круг стал вращаться снова. Селевка победили, и ему пришлось оставить Сирию Антиоху Евсевию: он ушел в Киликию. Здесь его временной столицей стала Мопсуэстия, но вскоре он вызвал ненависть у горожан, которые увидели беспрерывные покушения на их собственность со стороны царя, который опустился до уровня обычного командира бандитской шайки. Произошел мятеж, и Селевк VI погиб в пожаре в собственной резиденции (95 до н. э.)[1834].

Затем ссора началась между оставшимися сыновьями Грипа. Антиох XI Эпифан Филадельф и Филипп (чье имя показывает, что селевкидские цари все еще дорожили воспоминаниями о своем наследии со стороны Антигонидов), видимо, находились вместе со своим братом Селевком в Киликии. Они постарались хотя бы отомстить за его смерть, напустив свои банды на Мопсуэстию и разрушив там дома. Может быть, они были близнецами, как их называют, – Антиох первенствовал, но у Филиппа тоже был царский титул, и его голова изображена за головой Антиоха на некоторых монетах. Вместе они перешли через Аман, чтобы атаковать Антиоха Евсевия в Антиохии. Однако в битве близ города они потерпели поражение, и во время бегства Антиох Филадельф заехал на своей лошади в Оронт и утонул. Но Филипп продолжал войну в качестве царя Филиппа Эпифана Филадельфа. В то же самое время (в 95) еще один сын Грипа, Деметрий III, утвердился как Деметрий Теос Филопатор Сотер в Центральной Сирии. Он жил в Книде, когда Птолемей Сотер, который все еще был изгнан из Египта и правил на Кипре, предложил ему войска, чтобы попытать удачи в Сирии. Деметрий сделал своей столицей Дамаск. В основном он известен под прозвищем Эвкер.

Итак, через несколько месяцев после гибели Антиоха Грипа в Сирии оказалось три отдельных селевкидских царства. На Антиоха Евсевия давили с севера и юга два сына Грипа – Филипп и Деметрий, которые в то время, видимо, действовали заодно. Мы не можем понять, что случилось с ним в этом хаосе. До 88–87 гг. до н. э. Деметрий владел Антиохией. Однако Антиох Евсевий все еще удерживал свои отряды в какой-то области Сирии или Киликии и именовал себя царем из династии Селевкидов.

Деметрий III – последний Селевкид, который вмешался в дела иудеев. Сам народ, недовольный своим царем Яннеем Александром, попросил у него помощи. Янней, как и другие цари того времени, окружил себя чужеземными наемниками – дикими воинами из гор Тавра; иудеи взбунтовались против него и послали в Дамаск за помощью. Деметрий явился с армией и в Шехеме присоединился к национальному ополчению иудеев. В эту позднюю эпоху, казалось, возникла перспектива, что иудеи восстановят сами селевкидскую гегемонию, чтобы спастись от хасмонейского царя! Но когда Яннея изгнали в холмы, они передумали, а Деметрий почувствовал себя слишком неуверенно, чтобы ввязываться с иудеями в войну.

Около 88 г. разразилась война меду Филиппом и Деметрием. Филипп был союзником Стратона, правившего небольшим установившимся недавно княжеством с центром в Берое[1835]. Сам Филипп находился в Берое, когда Деметрий осадил город. Тогда Стратон обратился к соседнему арабскому вождю по имени Азиз и к Митридату, парфянскому правителю (Месопотамии?)[1836]. Они ответили на его призыв, и осаждавший Деметрий сам, в свою очередь, был осажден. Он был отрезан от источников воды и вынужден сдаться. Антиохийцев из его лагеря отправили домой без выкупа, но сам Деметрий стал пленником при парфянском дворе. Митридат Великий, который в тот момент занял трон Аршакидов (он умер около 86), обращался с пленным с тем уважением, с которым парфяне обращались с другими представителями селевкидской династии, попавшими к ним в руки. В таком почетном плену Деметрий III и закончил свои дни.

Однако теперь появился пятый сын Грипа, чтобы сразиться за осколки своего наследства, – Антиох XII Дионис Эпифан Филопатор Каллиник. Филипп завладел Антиохией, а Антиох утвердился в Дамаске[1837]. Филипп ждал возможности ударить по нему там, и, когда Антиох отправился в поход против арабов-набатеев, он внезапно появился перед городом. Милесий, который удерживал цитадель для Антиоха, открыл ворота. Однако Филипп вскоре чем-то обидел этого человека, и, когда он отправился смотреть на скачки на ипподроме вне города, Милесий закрыл ворота и вернул свою преданность прежнему правителю. Антиох Дионис поторопился назад, услышав, что происходит, и Филиппу пришлось уйти. Но практически немедленно Антиох снова ушел в поход против набатеев. На сей раз он пошел по филистимскому побережью, где теперь господствовали иудеи. Янней тщетно пытался остановить его у большой линии защитных сооружений, которая тянулась от Хафарсабы (современная Кафар-Саба) до Яффы. Антиох пробился и вошел в страну арабов. Здесь он пал от случайного удара в схватке, когда победа уже клонилась на его сторону.

Было очевидно, что этот хаос в Сирии не может продолжаться вечно. Дом Селевкидов был уже на грани вымирания, пожираемый изнутри своей собственной беспорядочной энергией. Но кто же займет его место? Постепенно, еще начиная со смерти Селевка Никатора двести лет назад, он отдавал варварским династиям территории, унаследованные от Александра Великого. Месопотамия попала в руки парфян еще до 88 г. до н. э.; в Коммагене правил царь Митридат; Южная Сирия попала под власть арабов и иудеев. Только территорию за Тавром дом Селевкидов уступил сотню лет назад не варварской державе, а дому Аттала, от которого в 133 г. до н. э. ее унаследовал Рим.

Но между 90 и 80 гг. до н. э. встал вопрос, не будет ли вся Азия возвращена под власть Востока. Две из тех династий, начало которых мы уже проследили в те дни, когда дом Селевка был велик, теперь приобрели огромную силу – дом Митридата в Понте и дом Артаксия в Армении. Теперь на понтийском троне был Митридат Евпатор. В 88 г. он занял почти всю Малую Азию и истребил обитавших там римлян, а в следующем году бросил свою армию на Грецию. Действительно, кампании Суллы заставили Митридата отступить, но мир, подписанный в 84 г., оказался неспокойным, и Митридат был в таком положении, что вполне мог возобновить борьбу. В Армении царем из дома Артаксия был Тигран, который сначала подавил соперничавшую династию Софены, а затем распространил свои завоевания вне Армении за счет парфян. Еще до 83 г. он завоевал Месопотамию и уже был готов перейти через Евфрат в Сирию.

В 83 г. до н. э. армянские армии наводнили Сирию. О людях, которые называли себя царями, – Филиппе, сыне Грипа, и Антиохе Евсевии, сыне Кизикена, – мы больше уже не слышим[1838]. Совершенно устав от династической вражды, греческие города Сирии с облегчением смирились с правлением армянского царя царей. Его управитель Магадат теперь сидел во дворце в Антиохии, и от его имени чеканились монеты. Тигран завладел и Киликийской равниной, как частью Селевкидского царства, и опустошил греческие города, чтобы населить свой огромный город Тигранокерта, который он стал строить в Месопотамии[1839]. Только местами какая-нибудь крепость еще держалась против армянского царя – в частности, Селевкия в Пиерии, которая так долго славилась своей лояльностью к законному селевкидскому царю; теперь она сопротивлялась всем попыткам Тиграна войти в ее стены[1840]. Около 75 г. до н. э. юные сыновья Антиоха Евсевия появились в Риме и были признаны «царями Сирии». Они пробыли в Риме почти два года и, как казалось, при этом не обеднели. Царевичи содержали царский двор, и им подавали еду на золоте и серебре, как и подобало монаршему столу. Говорят также, что они пришли из Сирии, вернулись в Сирию и завладели сирийским троном. Едва ли приходится сомневаться, что их двор и сокровищница все еще находились в Селевкии[1841].

Целью визита царя Антиоха и его брата в Рим было попросить сделать их царями Египта. Они притязали на египетский престол через свою мать Селену, которая все еще жила в Сирии. Царство Птолемеев также страдало из-за конфликтов в наследовании. Царевичи, естественно, не получили ничего от Рима, а у одного из них его роскошные блюда похитил Веррес, когда царь останавливался в Сицилии по дороге домой.

Армии Тиграна не добрались до юга Сирии. Царица Селена в 69 г. до н. э. все еще находилась в Птолемаиде; однако в стране в целом арабы, итурейцы в Халкиде и иудеи делали все, что хотели, если не считать того, что при этом они еще воевали друг с другом. Вскоре после смерти Антиоха Диониса (около 85) Дамаск попал в руки набатейского царя Харета III и спасся при этом от еще худшей судьбы – быть во власти итурейского властителя[1842]. Итурейцы захватили финикийский берег между Сидоном и Теупросопоном, опустошив поля Библа и Берита[1843]. На морском побережье между Финикией и Египтом, в городах, где в последнее время процветала эллинская культура, – Газа, Башня Стратона, Дора – простирались пустынные руины, памятники мстительности иудеев. Народы пустынь и их границ, таких регионов, как Идумея, бежали в сельскую местность, чтобы стереть с себя отметину греческой культуры, – так пустынный песок поглощает покинутые города. Смешанное население, в основном иудейское по обычаям, хотя и не по происхождению, стало в целом именоваться идумеями. Никакого правительства не было. Благоустроенное общество уступило место бандам разбойников и пиратов. Бездомные жители разрушенных городов, побежденные партии из городов, которые все еще стояли, начали жить бандитизмом или присоединились к великому братству пиратов[1844].

Лишь немногие города, такие как Аскалон, который спасся от иудеев, вовремя им подчинившись, все еще питал в своей области семена эллинской жизни.

Неужели весь труд Александра и греческих царей пропал даром? Неужели вся земля от Центральной Азии до Средиземноморья снова стала Востоком? В тот момент лишь немногого недоставало, чтобы вся эта территория снова попала под власть местных народов и царей. Да, однако даже завоевания восточной династии не вернули того положения вещей, которое существовало до битвы при Гранике. Во-первых, эти династии-завоеватели сами, хотя и сохранили свои имена и воспоминания, в большей или меньшей степени приспособились к всепроникающей культуре греков. Македонская кровь текла в жилах князей, которые носили имена Митридат или Ариарат. При их дворах говорили по-гречески[1845]; они гордились тем, что были защитниками эллинизма. Даже иудейские и арабские цари принимали прозвище Филэллин.

Безусловно, эти соображения могли заставить греков смотреть на возвращение восточных монархий более благосклонно. В Антиохии до 83 г. до н. э. существовала партия, которая выступала за то, чтобы призвать Митридата Понтийского; сам Тигран фактически явился потому, что его призвали[1846]. Но при всем при этом преобладающее ощущение среди греков было неприятием восточных династий. Что бы они ни делали, чтобы продемонстрировать свою любовь к эллинам, в глазах греков они все-таки были варварами. Тиграна приветствовали в Сирии, но вскоре оказалось, что «для греков армянское владычество было невыносимым бременем»[1847]. Возможно, греки и были правы в своем чувстве, что в конечном счете эллинская культура и восточный деспотизм не могут существовать вместе.

Во-вторых, существование этого весьма многочисленного греческого населения по всему Ближнему Востоку делало ситуацию в 80 г. до н. э. на самом деле полностью отличной от того, что было в 333 г. до н. э. Римляне нашли здесь людей, которые были их естественными союзниками и ждали, когда они придут и завладеют всем. Именно подлинный инстинкт заставил Александра и его наследников сделать основанием для своей работы систему греческих городов. Их династии погибли, но города остались. Римлянам не нужно было начинать всю работу заново. Им нужно было всего лишь выполнять труд, который прекращение греческих династий заставило остановиться.

В 73 г. до н. э. римляне во второй раз проявили свою силу, чтобы заставить отступить власть Митридата. Мы можем считать этот год датой, когда прилив наступления варваров, который с кончины Селевка I хотя иногда и откатывался назад, но все-таки все больше и больше преобладал, отвратился назад перед наступлением Рима. Последний великий полководец, который был истинным слугой римской олигархии, – Лукций Лукулл – заставил Митридата отойти от Кизика, победоносно промаршировал по всему Понту и в 69 г. вторгся в Армению, где искал убежища Митридат.

В тот момент Тигран как раз расширял свои завоевания далее на юг. Он уже завладел финикийским берегом и занял Птолемаиду, где держалась против него царица Селена, когда до него дошли новости о том, что Лукулл уже в Армении. Он поспешно вернулся на север, забрав с собой Селену, которая после падения Птолемаиды попала в его руки. В Селевкии на Евфрате напротив Самосаты она была заключена в тюрьму и через какое-то время казнена[1848]. Преемники Лукулла в Армении в этом или в следующем году добились полной эвакуации армянских армий из Сирии[1849].

Теперь свергнутые с трона потомки Селевка снова увидели для себя шанс. Сын Антиоха Евсевия – возможно, именно тот, которого, как мы видели, шесть лет назад ограбил Веррес, – явился в Сирии, и в Антиохии его приветствовали как законного царя[1850]. Лукулл даровал на это свое разрешение. Итак, снова селевкидский царь сел на троне в Антиохии – Антиох XIII, прозванный Азиатским, по какой-то временной резиденции в Малой Азии[1851]. Верный характеру своего рода, он вскоре ввязался в войну – с кем, мы не знаем, возможно, с соседними арабами. Арабы теперь уже пробивались в саму долину Оронта. Эмиса (современный Хомс) была резиденцией вождя, именовавшегося Шемаш-Герам (Сампсигерам), который также владел и Аретусой (современный Ар-Растан)[1852]. Однако с ним Антиох был в дружеских отношениях, и, видимо, война началась с его соперником Азизом. Около 65 г. до н. э. он потерпел поражение, которое настолько повредило его репутации в Антиохии, что настал момент снова его изгнать. Однако сам Антиох оказался достаточно силен, чтобы подавить мятеж, и его вожди сбежали. Сын умершего царя Филиппа из другой селевкидской линии обитал в Киликии, и беглые антиохийцы убедили его попытать счастья в Сирии. Он вступил в союз с Азизом, и его – уже в качестве вассала арабского вождя – посадили на селевкидский трон. Антиох все свои надежды возлагал на поддержку Шемаш-Герама, и правитель Эмисы действительно пошел вниз по Оронту со своими отрядами. Он попросил Антиоха прийти и побеседовать с ним в его лагере. Антиох, конечно, явился и немедленно был захвачен в плен. Шемаш-Герам тайно договорился с Азизом, что каждый из них разделается со своим селевкидским союзником и они разделят между собой их наследие. Однако до того, как Азиз выполнил свою часть предприятия, Филипп прослышал об этом и бежал в Антиохию[1853].

Когда в 64 г. до н. э. Помпей, выгнав Митридата из Азии, явился в Сирии как завоеватель, чтобы уладить дела от имени Рима, он получил прошение от Антиоха XIII, который хлопотал, чтобы ему вернули трон[1854]. Однако Помпей очень хорошо знал, зачем Рим явился в Азию – чтобы установить мощное правительство, которое защитит центры эллинской жизни от господства варваров. Именно этого все эти города ожидали от Рима, и восстановление на троне таких Селевкидов, которые имелись под рукой сейчас, было последним, чего они хотели. Согласно одному рассказу, антиохийцы дали Помпею очень большую сумму, чтобы тот отказал Антиоху в его просьбе[1855]. Возможно, этот рассказ и ложен, однако он правдиво показывает настроения антиохийцев. Помпей дал Антиоху презрительный ответ. Человек, который отдал Сирию Тиграну, не будет тем, кто спасет ее от арабов и иудеев[1856]. Сирия, если не считать городов, которые получили свободу, или областей, где оставили местных династов под влиянием Рима, теперь стала римской провинцией и попала под прямое управление римского наместника. Царская власть дома Селевкидов закончилась окончательно (64 до н. э.).

Что стало с выжившими наследниками царского дома – тайна, покрытая мраком. Антиоха XIII рано или поздно убил Шемаш-Герам. Другой наследник был приглашен посланниками из Александрии в 58 г. до н. э. явиться в Египет и вступить в брак с Береникой, дочерью Птолемея Авлета, который правил там в ходе временного изгнания своего отца. Однако он, как говорит наш рассказ, заболел и умер. Если он является одним и тем же лицом с человеком, которого александрийцы прозвали Кибиосакт[1857], то произошло то, что этот несчастный принял приглашение и был немедленно задушен Береникой. Филипп II, последний селевкидский царь, появляется снова на мгновение в 56 г. до н. э., когда он тоже получил приглашение из Александрии прийти и править Египтом, но Авл Габиний, проконсул Сирии, запретил ему это делать. Затем он – и вместе с ним дом Селевкидов – окончательно исчезает со страниц Истории[1858].

В течение многих поколений были еще люди, которые гордились тем, что в их венах течет кровь императорского дома. Жрица Артемиды в Лаодикее-на-море в начале II в. н. э. говорит нам в своей надгробной надписи, что она происходит «от царя Селевка Никатора»[1859]. Династия Коммагены тоже этим гордилась. Один из последних представителей этой семьи Гай Юлий Антиох Филопапп воздвиг известный памятник в Афинах около 115 г. н. э. со статуей Селевка Никатора, своего великого предка[1860]. Еще одна, дама из свиты императрицы Сабины, супруги Адриана, посетила египетские Фивы в 130 г. н. э. и оставила на колоссе Мемнона (изображении царя Аменхотепа III) кое-какие греческие стихи, которые можно прочесть и сегодня, где засвидетельствованы похвалы ее хозяйке и ее собственное царское происхождение[1861]. Как будто бы здесь, на этом памятнике мертвой империи Рассвета, силы поздней славы оставили запись о том, что они были, память об именах, которые в свое время были великими на земле, – и они тоже.

Глава 32

Правительство, двор и армия

В царствах Александра и его наследников смешались множество различных традиций, которые им не вполне удалось примирить. Мы можем выделить три:

1) восточная традиция, формы и понятия которой новые правители Востока унаследовали от «варварских» империй, существовавших до них;

2) македонская традиция;

3) эллинистическая традиция.

В политической конституции царства господствовала восточная традиция, ибо цари были абсолютными деспотами. Это была та же самая правительственная машина, которая существовала всегда с тех пор, как на Востоке появилась монархия – с царем во главе всего и иерархией чиновников, вся власть которых происходила от царя, – сатрапы, управители отдельных областей, секретари и сборщики налогов. Селевк Никатор публично принял принцип деспотизма: воля царя отменяет все остальные законы[1862]. Мы уже видели, что в своих практиках селевкидские цари следовали варварским прецедентам – в частности, в наказании мятежников (Молон и Ахей).

Но вместе со всем этим наследники Александра гордились тем, что отличались от предшественников-варваров – фараонов, вавилонян и персов. Они хотели, чтобы мир помнил о том, что они македонцы[1863]. Селевкиды избегали использования титулов, которые придали бы их правлению восточный характер. Например, мы не знаем ни одного Селевкида, который именовал бы себя «царем царей». Титул «Великий Царь» появлялся только тогда, когда была какая-то особая причина выделять восточные области царства, как это было с Антиохом III[1864] и Антиохом Сидетом[1865].

Замечательно то, что надпись, поставленная на Делосе в честь Антиоха III придворным по имени Менипп, именует Антиоха «великим царем», но добавляет к этому «македонянин»[1866].

Осталось ли что-либо из древних македонских обычаев в конституции селевкидского царства? Как мы уже видели, в Македонии до Александра, в то время как царь был верховным правителем и, очевидно, не был скован какими-либо нормами закона, в практическом плане его сдерживала как наследственная аристократия, так и воля народа, которая выражалась в собрании национальной армии. Это положение вещей было очень похоже на то, что мы находим в Риме первых царей[1867]. Появляются ли какие-либо из этих форм ограничения власти в царстве Селевкидов?

Безусловно, мы находим здесь аристократию, но это не та аристократия, которая могла сдержать власть царя. Это не была знать великих семейств, власть которых основывалась на землевладении и влиянии на местах, – знать «баронов», какую мы видим у древних македонских царей, у персидских царей и у королей Англии. Речь идет об аристократии, созданной при дворе, и положение этих аристократов зависело от личных связей с царем. Мы посмотрим на это поближе, когда будем говорить о придворной жизни. В той свите вождей, которые стали царями после гибели Александра, видимо, было множество представителей древней македонской аристократии; они и их наследники после них могли быть влиятельными людьми при новых дворах, но, конечно, они были оторваны от родной почвы и потеряли всякую независимую власть, с помощью которой они могли бы действовать против царя. Скорее всего, они вскоре смешались с новой знатью, которая состояла из людей, возвысившихся благодаря милости монарха. Видимо, именно из такой семьи происходил Ахей, от нее произошла и мать Аттала I, и супруга Селевка II.

Как в древнейшем Риме, так и в Македонском царстве при Филиппе – отце Александра – представление о народе и армии совпало. Армия действовала как македонский народ, призванный к оружию. И во время карьеры Александра армия отнюдь не оставалась пассивной: она судила македонцев, обвиненных в предательстве, и ее воля, даже выраженная неформальным образом, стала фактором, с которым Александру приходилось считаться.

Римское народное собрание действовало прежде всего при передаче царской власти для избрания нового царя. Так, в момент кончины Александра мы видим, что македонская армия избрала Филиппа Арридея. В первые годы беспорядочной борьбы мы постоянно слышим о том, что армия действует как политический институт. Регент Пердикка выносит вопросы перед «общим собранием македонян»[1868]. Пердикка обвиняет Птолемея перед этим собранием, и его оправдывают[1869]. После смерти Пердикки именно македонская армия по предложению Птолемея выбирает Пифона и Арридея, которые должны были занять его место[1870]. Затем она выносит смертный приговор Эвмену и другим сторонникам Пердикки[1871]. Когда Пифон и Арридей отказались от власти в Трипарадисе, они сделали это перед собранием, и «македонцы» выбрали Антипатра регентом[1872]. В последующие дни македонская армия перестала быть единым целым. Она раскололась между разными вождями. Однако мы все еще видим, что Антигон следует старой практике в 315 г. до н. э. и собирает македонские войска перед Тиром, чтобы выслушать его обвинения в адрес Кассандра и объявить его общественным врагом[1873].

Видим ли мы в царстве Селевкидов хоть какие-то следы аналогичного собрания? Даже если бы у нас не было упоминаний о собрании, мы не могли бы использовать такой аргумент от противного, притом что наши источники столь несовершенны. Но на самом деле у нас есть множество свидетельств, которые, судя по всему, указывают на то, что такая практика сохранилась, – и происходит это как раз в такие моменты, в которые мы можем этого ожидать исходя из того, что происходило раньше: когда речь идет о передаче или делегировании царской власти. Селевк I, решившись сделать своего сына Антиоха царем восточных провинций, созывает «армию», или, как выражает это Плутарх, «собрание всего народа» (πάνδημος ἑκκλησία), чтобы оно это одобрило[1874]. Именно армия вызывает Антиоха из Вавилона, чтобы тот занял трон после убийства Селевка III[1875]. Опекуны ребенка – Антиоха V, как говорят, были даны ему «народом»[1876]. Трифон, собираясь объявить себя царем и свергнуть династию Селевкидов, добивается избрания у «воинов»[1877] или «народа»[1878].

По всему этому мы видим, что в важные моменты собрание «армии» или «народа» все еще созывали. Однако менее очевидно, из кого именно состояла эта армия. Местом собрания вряд ли могло быть что-то другое, кроме Антиохии, резиденции правительства, но трудно предполагать, что собрание, которое определяло управление империей, было идентично с народным собранием – демосом города Антиохия. Хотя военная штаб-квартира находилась в Апамее, должно быть, рядом с особой царя в Антиохии тоже был лагерь. И воины, которые формировали его, без сомнения, состояли в основном из «македонян», то есть потомков (реальных или считавших себя таковыми) македонян, которых Александр, Антигон и Селевк I поселили на Востоке. К ним, как мы можем полагать, и перешло древнее обычное право македонской армии. Очевидно, в этой домашней армии была значительная доля антиохийцев, и в этом отношении люди, которые голосовали в гражданском собрании в Антиохии, как члены эллинского демоса должны были, как следует предположить, принимать участие в имперском собрании македонской армии. Таким образом, в селевкидском царстве имелся подлинный народный элемент. Римская империя также представляла собой военный деспотизм, но тут была разница – римские войска, которые распоряжались имперским троном, в основном были варварами из дальних провинций или за их пределами, в то время как селевкидская армия была в основном местной. Попытка критских наемников при Деметрии II избавиться от этой местной армии спровоцировала, как мы видели, всеобщее восстание.

Таким образом, в этой политической системе сочетались восточный деспотизм и македонская народная царская власть; эллинская традиция в целом противилась монархии и поэтому вряд ли могла найти себе место в государственном устройстве[1879]. Однако она была видна в политике и духе администрации. Именно как правители эллинов цари создавали везде города-государства и бережно обращались с формами народного правления, с «отеческим государственным устройством» (πατρία πολιτεία) в древних греческих городах. Как мы уже сказали, существовала фундаментальная несовместимость между желанием править греками и желанием покровительствовать эллинизму. Но насколько далеко селевкидский царь мог зайти во втором направлении, мы видим в случае Антиоха Эпифана. Опять-таки ум и прогрессивность, которые принадлежали к интеллектуальной части греческой культуры, проявились в научном исследовании царства, в попытке открыть новые пути, в той эллинской ἐπιμέλεια, которая отмечала собой селевкидское правление, когда оно могло хоть немного передохнуть от бесконечных войн. Но селевкидские цари прежде всего были воинами, и у них было меньше возможности показать свое эллинство, чем у Птолемеев или Атталидов. Как благодетели греческих государств, они – до Антиоха Эпифана – плелись позади своих соперников[1880]. Как кажется, македоняне в Селевкидах, в конце концов, преобладали над эллинами.

Устройство дворца с первого взгляда кажется нам восточным. Там была целая армия дворецких, поваров и евнухов. В глаза бросались багрец и золото, мягкие одеяния, слух ублажали звуки струнных инструментов, воздух был насыщен ароматами мирры, алоэ и кассии. Но и здесь мы видим проявления македонской и эллинской традиций.

Оглянувшись вокруг, мы могли бы заметить, что, хотя материал и цвета отличались восточным блеском, формы были греческими. По фасонам колонн и дверных проемов, по росписям на стенах, по стилю канделябров и чаш, по одежде мужчин и женщин мы бы поняли, что находимся в греческом доме. Царь в качестве символа своей власти носил повязанную на голову ленту. Использование диадемы было восточным, но опять-таки тут ее форма была греческой. Диадема восточных царей была сложным головным убором; диадема царей греческих была такой, как это было принято в Греции, – знак не царской власти, а победы на играх – узкая полоска льняной ткани. Царское платье было древним национальным платьем македонца, только роскошно пошитым. Это одеяние не было похоже на то, что носили греки-граждане в своих городах, – это был костюм для охоты и верховой езды, характерный, таким образом, для северных греков и македонян, которые жили сельской жизнью на открытом воздухе. Он состоял из шляпы с широкими полями, шали или плаща, застегнутого брошью на горле или плече и свободно ниспадавшего с обеих сторон «крыльями» (хламида), и высоких шнурованных сапог с толстыми подошвами (κρηπῖδες). Из этих трех предметов – шляпа, хламида и высокие сапоги – вплоть до последних дней состояла царская одежда Птолемеев или селевкидских царей[1881]. Но этот костюм великолепным образом преобразили. Своеобразная македонская шляпа – каусия – очевидно, не имела верха: это был большой диск из фетра, который прикрепляли к голове; для афинских шутников он казался похожим на гриб[1882]. В качестве царской одежды такие шляпы красили в пурпурный цвет драгоценным соком, который с огромным трудом добывали из моря[1883], и вокруг нее каким-то образом закрепляли диадему – или под нее, причем концы диадемы свисали вокруг шеи. Сама диадема была перевита золотой нитью. Хламида стала не менее блестящей. Нам описывают ту, что сделали для Деметрия Полиоркета, когда тот правил в Македонии. Она была темной, цвета ночного неба, и покрыта золотыми звездами – всеми созвездиями и знаками зодиака. Сапоги царя были из багряного войлока, вышитого золотом[1884].

Нам рассказывают, что Александр порой носил особые атрибуты того или другого божества: иногда рога и египетские туфли Аммона, иногда лук и колчан Артемиды или же одежду Гермеса (поскольку у Гермеса был костюм путешествовавшего юноши, то это было вполне похоже на македонское платье): багряная хламида, нижнее платье с белыми полосками (χιτὼν μεσόλευκος) – согласно персидскому обычаю, такое мог носить только царь[1885], и каусия с диадемой. Когда царь был на официальной аудиенции, он принимал и другие, более характерные эмблемы Гермеса – крылатые сандалии и кадуцей; иногда же Александр являлся в виде Геракла с палицей и львиной шкурой[1886]. Этот рассказ часто отвергают, как россказни позднейших поколений, как что-то недостойное Александра – но даже если этого и нельзя было сказать о самом Александре, это, видимо, указание на практику «воплощения» божеств при дворах его наследников. Пишут, что Фемисон, фаворит Антиоха II, переодевался Гераклом, а последняя египетская Клеопатра – Афродитой или Исидой[1887]. Таким образом, в некоторых случаях царское платье, возможно, моделировалось по образцу обычной одежды какого-то из богов, и такие эмблемы, как рога и крылья, которые появляются на царских головах на монетах, может быть, действительно носили. Если так, неудачное сравнение с театром – а греки даже роскошные хламиды и царские сапоги на высоких каблуках считали театральными – только подчеркивалось вдвойне[1888].

Особой эмблемой дома Селевкидов был якорь, который появляется на многих их монетах. В позднейшие времена ходило много историй, которые объясняли его появление, – говорили, что Лаодика, мать Селевка, видела сон, что она зачала от Аполлона и что бог дал ей перстень с символом в виде якоря. Она действительно нашла случайно такое кольцо на следующий день, и Селевк всегда его носил[1889]. Рассказывали, что мать дала ему это кольцо, потому что во сне ей сказали, что там, где он его потеряет, он станет царем, и что, когда Селевк был в Вавилоне, он споткнулся о камень, камень подняли и под ним нашли якорь, что означало, что Селевк здесь и останется[1890]. Поскольку якорь встречается на монетах Селевка, когда тот еще был сатрапом Вавилона (до 305 до н. э.), то, очевидно, это был герб, принадлежавший его семье еще до того, как он основал империю. В этом случае происхождение этого символа покрыто мраком, и, если мы отвергаем позднейшие рассказы, мы вряд ли получим какой-либо результат, выдвигая предположения наугад. Интересно поверье, что все наследники Селевка рождались с меткой в виде якоря на бедре[1891].

Язык двора и правительства, конечно, был греческим. То, что селевкидский царь владел языком кого-то из своих местных подданных – арамейским, финикийским или персидским, – очень маловероятно; считалось чудом, что последняя Клеопатра говорила по-египетски. Насколько долго просуществовал македонский, мы не знаем: видимо, думали, что для Птолемея или Селевкида было уместно сохранять речь своих отцов, но некоторые, как нам говорили, этого не делали[1892]. Интеллектуальная атмосфера двора была греческой; степень этого эллинства зависела от отдельного царя. Селевкидский двор не мог состязаться в литературном блеске с Птолемеевым или пергамским; однако за столом государя можно было встретить достаточно много греческих писателей, философов и художников. Арат из Сол какое-то время жил при дворе Антиоха I и подготовил издание Одиссеи по приказу царя[1893]. Поэта Эвфориона Антиох III сделал библиотекарем в общественной библиотеке Антиохии, и он закончил свои дни в Сирии[1894]. Антиох IV, конечно, был исключением в своем эллинском энтузиазме, и на какой-то момент при нем Антиохия стала главным центром художественной деятельности в греческом мире. Недавно расшифрованный папирус из Геркуланума выставляет в любопытном свете отношения царя с философами. Папирус представляет собой жизнеописание эпикурейского философа Филонида. Антиох Эпифан не особенно благоволил этой школе, и Филонид отправился к сирийскому двору с большой компанией ученых людей, чтобы переубедить его. После того как Антиоха завалили грудой из не менее ста двадцати пяти трактатов, он сдался. Царь принял эпикурейскую доктрину и далеко продвинулся в качестве ученика. Позднее Деметрий Сотер очень любезно обращался с Филонидом; он настаивал на том, чтобы философ все время был с ним, чтобы они могли спорить и читать вместе. Так Филонид приобрел большое влияние при дворе, которое он не использовал, как подчеркивает его биограф, поразмыслив о том, что другие философы делали в таких обстоятельствах, ради того, чтобы получить голос в совете, или место в посольстве, или что-то в этом роде. Филонид предпочел помочь в нужде греческим городам, таким как Лаодикея-на-море[1895]. Даже Александр Балас интересовался философией и объявлял себя стоиком. Селевкидские цари сохраняли контакт с эллинской культурой практически до конца династии. Мы можем так думать по тем местам, где были воспитаны некоторые из позднейших царей: Антиох Грип – в Афинах, Антиох IX – в Кизике. Антиох Грип, как мы уже видели, и сам что-то писал.

Письмо царя Антиоха, процитированное у Афинея, показывает совершенно другое отношение к философам. Официальному лицу, которому оно адресовано, – Фанию – приказывают, чтобы он не позволял ни одному философу находиться в «городе» или на его территории, поскольку они приносят большой вред молодежи. Все философы должны быть изгнаны, все молодые люди, пойманные на том, что общались с ними, – повешены, а их отцы подвергнуты строгому допросу. Радермахер, который проанализировал этот странный документ[1896], показал, что греческий язык в нем – народный, и предположил, что он является иудейской подделкой, призванной дискредитировать селевкидских царей. То, что какой-либо селевкидский царь желал бы выгнать всех философов из царства – так, как понимает это письмо Афиней, – безусловно, невероятно. Но мне кажется вполне возможным, что они могли быть изгнаны из какого-то конкретного города, даже из Антиохии, если посчитали, что они насаждают опасное республиканство. Мы должны напомнить себе еще раз, что было некое радикальное несоответствие в положении селевкидского царя как покровителя и защитника эллинизма и как властителя греческих городов-государств. Какой именно аспект выходил на первый план – зависело от обстоятельств того момента, и в последние бурные годы династии мы видим значительное движение к независимости в греческих городах Сирии и Киликии. И именно эти последние цари, которые упали до уровня почти что предводителей разбойничьих шаек, могли бы проявлять такой убогий эллинизм в своем литературном стиле – как и на их монетах. Таким образом, мне кажется возможным, что это письмо было написано каким-нибудь Антиохом из поколения Филадельфа или Азиатского. Однако я не буду отрицать, что гипотеза Радермахера в такой же степени возможна.

Я считаю, что церемониал селевкидского двора был гораздо свободнее, чем в иранских царствах. Например, нет никаких свидетельств того, что кто-либо из Селевкидов пытался ввести восточную практику падения ниц перед троном (проскинесис), как это делал Александр. Несомненно, главными развлечениями монарха были охота и пиры: и то и другое занимало большое место в древнем македонском, как и в древнеперсидском образе жизни[1897]. У нас есть указания на то, что древняя страсть к охоте не вымерла в домах Селевкидов и Птолемеев. Деметрия I, как мы видели выше, Полибий знал как страстного охотника, и даже в период последнего упадка династии Антиох Кизикский славился своей храбростью и умением на охоте. То же самое говорят нам и о Птолемее V Эпифане[1898].

На царских пирах блеск и изобилие золотой и серебряной посуды, льющиеся рекой роскошные вина – как кажется, свидетельство восточной роскоши[1899]; но ни в какой другой момент не проявлялась так явно разница между македонскими царями и восточным Великим Царем. Особое положение и недоступность восточного монарха были одной из его существенных характеристик[1900]. С другой стороны, даже Александр, хотя и перенимал все манеры Великого Царя, до конца поддерживал старые македонские обычаи товарищества и дружбы за чашей вина. То, что в такие часы македонский царь позволял себе отбрасывать все свое достоинство, казалось неприличным более церемонным грекам, и истории, которые нам рассказывают об Антиохе Эпифане, до некоторой степени объясняются македонскими обычаями. Мы слышим, что при дворе его отца, Антиоха Великого, танец с оружием исполнялся за обедом не только друзьями царя, но и самим царем[1901]. Следует обратить внимание, что для вождя танцевать военный танец после пира – обычай, который, как показывает нам Ксенофонт, существовал и у соседей македонцев – фракийцев[1902].

Когда мы обращаемся к селевкидским царицам, мы видим любопытное смешение всех трех традиций. Эллинская заметна в том, что и Селевкиды, и Птолемеи были, по сути, моногамны – одновременно у них была лишь одна законная или официальная жена. Ибо древние македонские цари, как и восточные, были многоженцами[1903]; в этом отношении их примеру следовал и Александр, который гораздо больше, чем его наследники, был склонен сохранять моду восточных дворов[1904]. Моногамия была лишь официальной, поскольку царь содержал столько любовниц, сколько ему было угодно; некоторые из них, как любовница Антиоха Эпифана, могли открыто наделяться властью. С другой стороны, в выборе супруг Птолемеи, а может быть, и Селевкиды следовали восточной практике так, что это оскорбляло греческую мораль, – они женились на своих сестрах. В Египте эта практика была допустимой, а среди древних персов не только допустимой, но и особенно угодной богу. Следует признать, что нет никакого точно известного примера брака родных брата и сестры среди Селевкидов. Если говорить об Антиохе, старшем сыне Антиоха III и Лаодики, может быть, это был как раз такой случай, но Лаодика могла быть ему сестрой и только наполовину – как и Лаодика, мать Селевка II, была наполовину сестрой Антиоха II.

Македонская кровь и традиция проявлялись в характере и в действиях цариц из дома Селевкидов и Птолемеев. В обеих династиях был целый ряд женщин с сильной волей, мужским характером, беспринципных – тот же тип, что сражался и интриговал ради власти в старом Македонском царстве. Лучше всего мы знаем последнюю египетскую царицу Клеопатру, но она была только одной из представительниц своего класса. Царицы и царевны не удалялись в тишину гарема. Они вмешивались в политические игры так же открыто, как и мужчины. Именно в политической сфере, а не в чувственной их страсти находили себе выход, а их преступления – мотивы. Иногда они даже выступали во главе армий. Мы видим, как одна из них поехала с копьем в руке по улицам Антиохии, чтобы отомстить своим врагам. Только в той интенсивности и безрассудстве, с которыми они преследуют свои цели, мы видим оставшуюся в них долю женственности.

Царя окружали придворные аристократы, которые носили титул «друзей» (φίλοι). К их обществу[1905] принадлежали крупные чиновники царства, министры разных департаментов и высшие офицеры армии. Они входили в совет (συνέδριον), который постоянно помогал царю советами в государственных делах[1906]. «Друзья» отличались тем, что носили багряные одежды, так же как некогда аристократы в царстве Ахеменидов, и греки, описывая их, употребляли похожие названия[1907]. Это объясняется обычаем, который существовал и среди персов[1908], и среди македонян[1909]: царь дарил своим друзьям драгоценные одежды. Согласно Ксенофонту[1910], никто при персидском дворе не мог носить такие одежды, кроме тех, кто получил их в качестве подарка от самого царя. У нас есть указания на то, что похожее правило действовало и в селевкидском царстве[1911]. В современной Персии дарение красивого платья считается обычным признаком благорасположенности шаха.

Среди самих друзей были разные степени. Насколько мы можем понять по нескольким замечаниям, связанным с селевкидским двором, они показывают близкую аналогию с системой, существовавшей во II в. до н. э. при дворе Птолемеев, такой, как нам ее показывают папирусы. Страк в своей статье по титулам Птолемеев[1912] выдвинул теорию, что эта система была заимствована при Птолемее V Эпифане от двора его великого тестя Антиоха III. Порядок этих классов не зафиксирован четко в имеющихся у нас документах. Очевидно, что высшая степень была «родич» (συγγενεῖς)[1913]. В письме к «родичу» царь обращается к нему «брат» или «отец»[1914]. В Египте далее после родичей шли люди, которых называют ὁμότομοι τοῖς συγγενέσιν, существование параллели для которых при селевкидском дворе пока не доказано; в селевкидских документах нет и ἀρχισωματοφύλακες или διάδοχοι. Однако в птолемеевской системе упоминаются πρῶτοι φίλοι[1915].

Важно заметить, как указывает Страк, что эти титулы не подразумевали какой-либо должности, хотя их, конечно, постоянно давали тем, кто занимал высокие посты в правительстве, в армии или при дворе. Их ближайшей аналогией в нашем мире являются почетные ордена европейских дворов.

Точно так же, как «друзья» в целом отличались багряной одеждой, судя по всему, имелась и ступенчатая шкала роскоши для различных слоев. Мы слышим о золотой броши, которую было в обычае дарить «родичам» царя[1916], – такой знак отличия делает еще более близкой аналогию с нашими орденами.

Допуск в класс друзей зависел исключительно от желания царя. Положение аристократа не было чем-то, чем он обладал сам по себе или мог бы передать своим наследникам[1917], – оно отражало личные отношения с государем и прекращалось, когда корона переходила к другому[1918]. Таким образом, не нужно было никаких особых достоинств, кроме умения угодить монарху, чтобы попасть в число друзей. Любой из толпы паразитов, кого привлекал к царскому двору шанс получить богатство или почести, мог получить такой ранг, и не имело значения, родился ли он в пределах царства или за границей, был ли он греком или варваром[1919].

Из крупных государственных должностей самой высокой обладал человек, которого называли ὁ ἐπὶ τῶν πραγμάτων[1920]. Его положение соответствует должности великого визиря в исламских королевствах. Когда царь был несовершеннолетним, именно он стоял во главе правительства и сочетал с должностью премьер-министра должность регента или опекуна (ἐπίτροπος)[1921]. Возможно, в большинстве случаев (если не во всех) он обладал рангом «родича»[1922].

Имелся также ἐπιστολογράφος, «госсекретарь». Дионисий, который занимал этот пост при Антиохе IV, смог выставить тысячу рабов в процессии в Дафне: каждый нес серебряное блюдо ценою тысяча или более драхм[1923]. Битис, эпистолограф Антиоха Грипа, воздвиг статую этого царя на острове Делос, на постаменте статуи он указывает свой титул как «родич»[1924].

Еще одной из главных должностей был министр финансов (ὁ ἐπὶ τῶν προσόδων): этот пост Антиох Эпифан даровал своему фавориту Гераклиду[1925].

О придворных должностях мы узнаем из надписи с Делоса[1926], которая была воздвигнута в честь евнуха Кратера. Он сочетал должности главного врача (ἀρχίατρος) и «начальника спальни царицы» (ἐπὶ τοῦ κοιτῶνος τῆς βασιλίσσης); его ранг – один из первых друзей. Два человека, которые были связаны с домом Селевка в качестве придворных врачей, оставили свой след в истории греческой медицины: Эрасистрат, врач Селевка I, и Аполлофан из Селевкии, которого мы видели при дворе Антиоха III[1927].

Встречающийся в Персии[1928] обычай воспитывать детей аристократов при дворе вместе с детьми из царского дома соблюдался, видимо, и в старой Македонии, и при дворах диадохов. Об этом можно догадаться из того, насколько часто люди, занимающие высокое положение, именуются «совоспитанниками» (σύντροφοι) царя[1929]. При Селевкидах есть Филипп, приемный брат Антиоха III[1930], Гелиодор (Селевка IV)[1931], Филипп – Антиоха IV[1932], Аполлоний – Деметрия I[1933]. Мне кажется, что нет достаточно данных, чтобы определить, все ли дети были постоянно под присмотром воспитателя (τροφεύς), или это случалось только в особых обстоятельствах, когда царевичи воспитывались вдали от дома, и там мы находим, что кто-то именуется их τροφεύς[1934].

Когда сыновья аристократов вырастали достаточно, чтобы носить оружие, формировался корпус телохранителей царя, который носил имя βασιλικοὶ παῖδες[1935]. Они не раз фигурируют в войнах Александра, и мы видели, что Селевк I, возможно, в какой-то момент был их командиром. Это учреждение сохранилось и позднее при македонских дворах. И оно, видимо, еще служило той цели, ради которой оно было создано как seminarium ducum praefectorumque. Мисик, который командовал отрядом слонов при Рафии, был, как нам говорят, повышен из корпуса παῖδες[1936]. Они появляются отрядом в шестьсот человек в процессии в Дафне[1937].

Теперь мы рассмотрим армию царства Селевкидов[1938]. Как и предполагает природа военного деспотизма, роль армии была очень важна. Она могла посадить царя на престол и свергнуть его. Расположение армии называется в числе важных факторов, которые позволили Антиоху I преодолеть трудности, с которыми он столкнулся после убийства его отца[1939]. Военная служба была одним из главных средств, с помощью которого люди могли достичь вершин силы и величия[1940].

Ядром армии была фаланга, которую набирали из «македонцев» в Сирии. Это было постоянное подразделение. Все войска такого рода в целом называются фалангой[1941]. Название «пеших спутников» (πεζέταιροι), которое было в ходу в армии Филиппа, отца Александра, все еще существовало как наименование сиро-македонских копейщиков[1942].

Фаланга была вооружена огромными пиками, или сарисами, длиной в двадцать один фут, и бойцы фаланги назывались или фалангитами, или сарисофорами[1943]. У них еще были мечи, и их защищал шлем, поножи и щит[1944]. Последний, видимо, был закреплен на руке с помощью браслета, поскольку для того, чтобы держать сарису, нужны были обе руки[1945]. Когда фаланга шла в бой, она стояла единой массой в шестнадцать рядов (ζυγά). Первые пять рядов стояли со своими сарисами в позиции для атаки: фронт отряда представлял собой ощерившуюся сталью стену[1946].

При Рафии число бойцов фаланги составило 20 000; при Магнесии – только 16 000. Если эти цифры верны, то такое снижение их численности может объясняться отчасти огромными потерями, которые за год до того Селевкиды понесли в Греции, отчасти тем, что царские войска были сильнее оттянуты для службы в гарнизонах с тех пор, как империя стала крупнее. В шествии в Дафне опять участвовало 20 000 бойцов фаланги.

К более легкому подразделению пехоты, чем фаланга, причислялись те, кто был вооружен круглым македонским щитом (меньшим, чем древний греческий щит), украшенным особым образом металлическими полумесяцами[1947]. Эта легкая пехота – гипасписты – играла основную роль в кампаниях Александра. Этот элитный корпус и составлял прославленные «серебряные щиты», которые в конечном счете предали Эвмена. Термин «гипасписты» редко встречается в рассказах о селевкидских армиях[1948]. Однако мы знаем о корпусе, где носили щиты, покрытые бронзой или серебром[1949], и они, может быть, и были гипаспистами, только под другим названием[1950].

Это были телохранители македонской армии, которые специально занимались охраной персоны царя[1951] и относились к пехоте так же, как спутники относились к кавалерии[1952] – отряд, служба в котором была связана с наибольшими почестями. При Рафии, хотя они и были вооружены по-македонски, они, очевидно, уже не были македонцами по крови: это были избранные бойцы, набранные со всех провинций империи: это опять-таки указание на то, что политика Александра – привлекать юных жителей Востока под командование македонского офицера и держать их рядом с собой – не была забыта[1953].

Еще более легким подразделением пехоты были те, кто был вооружен не македонским щитом, но пелтой, в которой не было металла (первоначально это было фракийское оружие): она вошла в общее употребление в Греции в IV в.[1954] Греческие наемники служили в армиях восточных царей именно как пелтасты, и именно на эту службу офицеры-рекрутеры армий Птолемеев и Селевкидов (ξενολόγοι) постоянно набирали людей по всей Греции. Этолийцы, насколько мы понимаем, были ветвью греческого племени, которая наиболее часто встречается в рядах этого войска, – до тех пор, пока по мирному договору в Апамее Антиох не был отрезан от этого источника пополнения и ему не запретили набирать новых воинов в римской сфере влияния. Безусловно, некоторые племена Малой Азии также поставляли пелтастов – полуэллинизированные ликийцы, памфилийцы и писидийцы[1955].

Дальше по порядку легкости после пелтастов идут критяне, составлявшие очень важный элемент, особенно для войны в горах. Крит кипел постоянными стычками одного маленького государства против другого. Критянин рождался с оружием в руках – для засад на крутых склонах и с умением неслышно на них карабкаться. Когда они не сражались дома, то отправлялись за море, на службу к чужеземным царям. Их можно было найти во всех армиях того времени – они были на обеих сторонах во всех великих битвах[1956].

Вместе с критянами при Магнесии называют карийцев и киликийцев[1957]. Киликийцев, как в битве при Рафии, так и в шествии в Дафне, описывали «вооруженными на манер людей, одетых для бега» (εἰς τὸν τῶν εὐζώνων τρόπον καθωπλισμένοι) – то есть здесь пожертвовали всем ради быстроты движения на пересеченной местности. Положение дел в Киликии было очень похоже на Крит: и тот и другой народ составляли костяк великой пиратской державы в последнее столетие до Рождества Христова.

Некоторые племена Балканского полуострова, фракийцы и иллирийцы, также служили в тех же войсках, что и критяне[1958]. В процессии в Дафне было 3000 фракийцев.

Те, кто мог сражаться на расстоянии, оружием, бившим на дальнюю дистанцию, – лучники, пращники, копейщики, – набирались из неэллинских племен в разных частях света. Мы слышим о фракийских пращниках (агрианы)[1959], о мисийских лучниках[1960], о лидийских копейщиках, элимейских, мидийских и персидских лучниках[1961], о пращниках из холмов страны курдов (кирты, кардаки)[1962].

Но ни одного из народов Азии так не опасались в качестве врагов и так не ценили как союзников, как галлов. Их огромные руки и ноги, растрепанные волосы, гигантские щиты (θυρεοί)[1963] и мечи, их пение, вой и танцы, с которыми они шли в битву, оглушающий грохот их щитов – все внушало ужас[1964]. Возможно, с того времени, когда дом Селевкидов был вынужден уйти из Малой Азии, стало все труднее и труднее заполучить галльских наемников. Мы не слышим о них совсем в более поздних войнах, театром которых была Сирия. Но Антиох IV все еще мог провести 5000 галлов в процессии в Дафне.

Кавалерия, по македонской традиции, занимала более высокий ранг, чем пехота[1965]. Имя «спутников», которое принадлежало древней македонской знати, следовавшей за царем на коне, все еще носили некоторые селевкидские всадники[1966], но как связаны между собой разные отряды – определить трудно. Гетайры (ἑταῖροι) и царский отряд (βασιλικὴ ἴλη, regia ala) явно отличаются от agema[1967]; и однако, и тот и другой описываются одинаково – они были элитными отрядами кавалерии[1968]. Царский эскадрон был корпусом, который окружал царя в битве[1969]; возможно, это был первый эскадрон спутников[1970]. Агема, согласно Ливию, состояла из иранских кавалеристов[1971]. Иранцы, несомненно, были прирожденными конниками, но здесь все-таки можно заподозрить какую-то путаницу, поскольку нам говорят и что фессалийцы из Лариссы на Оронте служили в «первой агеме»[1972].

Еще одно подразделение кавалерии если не набиралось в Иране, то в любом случае формировалось по иранском образцу[1973] – «конники в броне» (ἡ κατάφρακτος ἵππος). И конь, и всадник были покрыты доспехами. При Магнесии было 3000 катафрактов[1974], и 1500 фигурируют в процессии в Дафне[1975]. Но это подразделение войск было не так важно в селевкидских армиях, как у парфян.

Кавалерия, о которой мы говорили до сих пор, несомненно, была вооружена копьями. Упоминается кавалерийское копье под названием xystos, но был ли это вид копья, свойственный какому-то одному отряды, или же если у всадника было копье, то это уже был xystos, я не знаю[1976]. Но были и другие конные отряды, которые пользовались другим оружием. Нам рассказывают о «тарентцах» – виде кавалерии, который вошел в моду после македонского завоевания. Его особенностью было то, что у каждого всадника была запасная лошадь и он был вооружен дротиками[1977]. Были и скифские конники из степей вокруг Каспия – даи, которые сражались с помощью лука и стрел, как та кавалерия, что была на службе у парфян и доставила столько беспокойства римлянам, когда

…вспять метал он ливни стрел,

И наземь настигавший супостат

Летел, в погоне битву проиграв,

И блеск доспехов помрачала кровь[1978].

Мы знаем, что они были в армиях Антиоха III[1979], но после этого парфянская держава должна была помешать тому, чтобы другие всадники из Центральной Азии попали в войско селевкидского царя. С юга Антиох набрал арабов, которые образовали корпус всадников на верблюдах при Магнесии, и были вооружены луками и огромными мечами в шесть футов длиной[1980].

Примечательной чертой селевкидских армий были слоны, которыми цари очень гордились. Со времен Селевка Никатора только его наследники из всех царей Запада могли постоянно получать новых слонов из Индии. Слон стал одной из эмблем Селевкидов на монетах. Чтобы возместить недостаток этих животных, Птолемеи и карфагеняне ловили и приручали африканских слонов, но считалось, что они хуже индийских[1981]. Слона выманивали на битву; на них были головные повязки и гребни; вместе с индийским махутом, который ехал на шее животного, на спине слона была деревянная башенка с четырьмя воинами[1982]. Судя по всему, до сражения слонам показывали фальшивую кровь, сделанную из красного фруктового сока[1983] – или чтобы возбудить их, или чтобы они не пугались настоящего кровопролития[1984]. Все индийские слоны в селевкидском царстве были уничтожены Октавием в 162 г. до н. э., однако Деметрий II получил африканских слонов от Птолемея Филометора. Их, как мы видели. захватил Трифон, и это последний раз, когда мы слышим о слонах в армии Селевкидов.

Наконец, еще при Магнесии Селевкиды использовали бесполезное приспособление – колесницы с серпами (δρεπανήφορα ἅρματα), на которые очень полагались и персидские цари[1985]. Но можно задаться вопросом, применялись ли они снова после этого опыта.

Все эти факты по поводу состава селевкидской армии относятся к временам величия династии. Когда владения Селевкидов сократились, они уже не могли привлекать воинов из таких дальних мест. Возможно, армия стала в большей степени сирийской, хотя с Тавра еще приходили дикие бойцы, и мы видели, как критские наемники Деметрия II захватили царство в свои руки. Однако основная часть армии Антиоха Сидета была набрана в Сирии, о чем нам прямо говорят источники; вряд ли там нашелся хоть один дом, где не потеряли бы родных.

Армии греческих царей Востока отличались как от более древних греческих армий, так и от римских своим внешним великолепием. Командиры македонской кавалерии носили, как и царь, национальный костюм – каусию, хламиду и высокие сапоги: фактически это было нечто вроде военной униформы. «Ах, от солдатских сапог, от хламид – ни пройти, ни проехать!» – восклицали сиракузские женщины, которые смотрели на процессию войск в Александрии[1986]. Каусия у офицера была багряной[1987], а плащи во многих случаях – роскошно вышиты[1988].

Мы помним, что у пеших гвардейцев были щиты, покрытые серебром или полированной бронзой. Даже в их высоких сапогах, как нас уверяют (вряд ли стоит в это верить), были золотые гвоздики[1989]. Уздечки у основных кавалерийских корпусов тоже были золотыми[1990].

Селевкидская армия отправлялась в поход с огромной свитой из гражданских лиц – поваров и купцов. Их было почти в четыре раза больше, чем воинов в экспедиции Антиоха Сидета в Иран[1991]. Но хотя это, видимо, вызвало осуждение греческого историка, которого цитирует Юстин, в таком соотношении не было ничего необычного для восточного способа ведения войны. Англичане когда-то тоже следовали этой моде в Индии[1992].

В порядке сражения можно увидеть некоторые устоявшиеся правила. Фаланга стояла в центре; легкая пехота, особенно те, кто сражался копьями и дротиками, и кавалерия составляли фланги. Битвы открывались стычками между флангами, они готовили путь для решительного удара тяжеловооруженной пехоты.

У нас есть множество описаний того, какое огромное впечатление производили эти царские армии, когда они стояли или строем шли в бой. Внешне римские армии по сравнению с ними выглядели очень бедно. Селевкиды блистали роскошными униформами из золота и серебра и двигались с точностью войск, которые всю свою жизнь проводили на парадном плацу. «Вид этой фаланги представлял подобие стены, а слоны – башен»[1993]. «Когда солнце блеснуло на золотых и медных щитах, то заблистали от них горы и светились, как огненные светильники… И шли они твердо и стройно. И смутились все, слышавшие шум множества их и шествие такого полчища, и стук оружий»[1994].

«Когда войско прошло некоторое расстояние, перед ним внезапно появились враги – они переходили холмы и спускались на равнину. Воины шагали в строгом порядке, блеснуло на солнце золото оружия, стали видны башни на слонах и пурпуровые покрывала, которыми украшали животных, когда вели их в сражение, и македоняне, шедшие в первых рядах, остановились»[1995].

Описание армии Персея согласуется с рассказом об армии Антиоха: «Впереди шли фракийцы, вид которых, по словам самого Назики, внушил ему настоящий ужас: огромного роста, с ярко блиставшими щитами, в сияющих поножах, одетые в черные хитоны, они потрясали тяжелыми железными мечами, вздымавшимися прямо вверх над правым плечом. Рядом с фракийцами находились наемники, они были вооружены неодинаково и смешаны с пеонийцами. За ними помещалась третья линия (агема), состоявшая из самих македонян, – отборные воины, в расцвете лет и мужества, сверкавшие позолоченными доспехами и новыми пурпурными одеждами. В то время как они занимали свое место в строю, из-за укреплений показались ряды воинов (φάλαγγες) с медными щитами, и равнина наполнилась ярким блеском железа и сиянием меди, а горы загудели от крика и громогласных взаимных увещаний. Так отважно и быстро устремились они вперед, что первые убитые пали не больше чем в двух стадиях от римского лагеря»[1996].

Или возьмем описание понтийской армии: «…Вопреки сопротивлению Архелая, остальные военачальники выстроили войско к бою, покрыв всю равнину конями, колесницами, щитами. Воздух не вмещал крика и шума, поднятого множеством племен, одновременно строившихся в боевой порядок. Даже чванливая пышность драгоценного снаряжения отнюдь не была бесполезна, но делала свое дело, устрашая противника: сверкание оружия, богато украшенного золотом и серебром, яркие краски мидийских и скифских одеяний, сочетаясь с блеском меди и железа, – все это волновалось и двигалось, создавая огненную, устрашающую картину, так что римляне сгрудились в своем лагере, и Сулла, который никакими уговорами не мог вывести их из оцепенения, ничего не предпринимал»[1997].

Я не собираюсь обсуждать здесь стратегию или тактику битв Селевкидов. Они скорее относятся к изучению воинского дела того времени, и можно надеяться, что профессор Оман вскоре напишет что-то, что бросит новый свет на эту область. Я только хочу указать здесь на то, с каким упорством Селевкиды держались традиций, проявляя безумную отвагу, – что царь сам должен быть в гуще сражения. Конечно, это действовало роковым образом на любое правильное командование битвой, ибо царь не имел никакого понятия о том, что происходит на остальных участках боя. В обеих битвах Селевкидов, которые описаны достаточно подробно, именно это оказалось основной причиной поражения. Антиох поскакал прочь, преследуя врага, с кавалерией на правом крыле, когда пришел ключевой момент битвы. И однако, как же это характерно для всего правления Селевкидов!

Мы попытались получить какое-то представление о конституции селевкидского царства и о его обычаях. Это интересно не столько тем, что таким образом мы создаем картину давно прошедшей жизни: мы изучаем фазу в той традиции, которая дошла даже до нашего времени. Ибо когда Рим стал империей с монархическим двором и системой управления, он в значительной степени следовал – как во внутренних принципах, так и во внешних формах – обычаям греческих царств, которые он заменил. Настоящий континуитет традиции связывал двор и управление цезарей с двором и управлением Селевкидов и Птолемеев, и эта традиция, освященная авторитетом и величием римского имени, продолжалась и в Средние века как некий идеал, придавая форму учреждениям, которые, в свою очередь, участвовали в создании современного мира. Если, согласно нашим обычаям, античная литература является основной частью гуманитарного образования – не столько благодаря своей внутренней ценности, сколько тому, что она является началом нашей собственной культуры, то мы можем с таким же успехом проследить дальнюю родословную наших собственных систем управления к тем царствам, где греки впервые стали управлять на тронах древней монархии.

Приложения

Приложение А

Были обнаружены монеты этого Ксеркса с греческой надписью Βασιλέως Ξέρξου; на них показана бородатая голова с армянской тиарой (Babelon, Rois de Syrie, pp. cxcv. 212). Согласно Маркварту (Philologus, liv. p. 505), греческий «Ксеркс» в данном случае представляет не персидское «Хшайарша», как обычно, но армянское «Шауарш». Теория, по которой речь здесь идет об Антиохе Эпифане, может быть отвергнута. Удивительно, что Бабелон видит какую-то проблему в том, что могло быть три царевны с одним и тем же именем – Антиохида. Как будто есть что-то более характерное для царских семей, чем повторение в них одних и тех же имен!

Приложение B

Фрагмент, процитированный у Афинея как происходящий из книги «О Европе» Агафархида Книдского (527 f.; F.H.G. iii. p. 194), как считают Мейер (Gesch. des Pontos, p. 53, примечание) и Низе (ii. p. 640, примечание 5), относится именно к этому моменту. Фрагмент следующий: «Ликийские арикандийцы, соседи лимерийцев, из-за расточительных своих прихотей оказались у них в долгу, по сластолюбию и лени не могли расплатиться и оттого склонились на посулы Митридата, полагая, что за это он сложит с них долги» (Ἀρυκανδεῖς, φησί, Λυκίας ὅμοροι ὄντες Λιμυρεῦσι διὰ τὴν περὶ τὸν βίον ἀσωτίαν καὶ πολυτέλειαν κατάχρεοι γενόμενοι καὶ διὰ τὴν ἀργίαν καὶ φιληδονίαν ἀδυνατοῦντες ἀποδοῦναι τὰ δάνεια προσέκλιναν ταῖς Μιθριδάτου ἐλπίσιν, ἆθλον ἕξειν νομίσαντες χρεῶν ἀποκοπάς).

Митридат, который упоминается здесь, считается сыном Антиоха, которого послали во главе пехоты в Сарды. Мне кажется более вероятным, что здесь присутствует какая-то ошибка в атрибуции этого пассажа Агафархиду и что он на самом деле относится к тому времени, когда Малая Азия содрогалась от завоеваний Митридата Великого в 88 г. до н. э. Выражение ταῖς Μιθριδάτου ἐλπίσιν, как кажется, не подходит к переговорам, в которых Митридат действовал просто как подчиненный (особенно поскольку нет ничего, что доказывало бы вообще хоть какую-то деятельность этого Митридата в Ликии, а Антиох присутствовал там лично), но скорее указывает на великие ожидания, вызванные появлением в 88 г. Митридата Евпатора как спасителя греческого общества.

Приложение C

Strabo, XVI. 624; Michel, Nos. 291, 550. Niese (ii. p. 642) предлагает следующую теорию: существовал договор, по которому Антиох признал права Аттала на ионийские города и города Геллеспонта, и после его смерти он перестал действовать; то, что Антиох вернул эти города, было обусловлено тогдашними обстоятельствами. Как уже было сказано, весь вопрос о том, как именно договорились Антиох и Аттал после падения Ахея, весьма темен. Сравнение Polyb., V. 77, 1 с IV. 48 скорее заставляет предполагать, что Ахей отвоевал у Аттала значительную часть того, что последний захватил во время отсутствия Ахея в Писидии, так что мы не знаем, действительно ли по прибытии Антиоха Аттал владел чем-либо помимо своей πατρῴα ἀρχή.

Приложение D

Liv., XXXV. 13, 4. Эта Клеопатра имела прозвище Сира (App. Syr. 5). «И вознамерится [Антиох] войти со всеми силами царства своего, и праведные с ним, и совершит это; и дочь жен отдаст ему [Птолемей], на погибель ее» (Дан., 11: 17). Каковы именно были условия этого равного договора – оставалось спорным вопросом уже пятнадцать лет спустя. Александрийский двор считал, что он включал в себя уступку Келесирии Египту в качестве приданого Клеопатры; двор Селевкидов это отрицал (Polyb., XXXVIII. 20, 9). Безусловно, эта передача территории не состоялась. Большинство современных историков принимают объяснение Иосифа Флавия (Arch. XII. § 155), что Египту фактически была передана часть налогов, взимавшихся с Келесирии. Это объяснение трудно принять из-за того факта, что Полибий в пассажах, посвященных этому спору, никак не показывает, что знает о такой договоренности; в то время как заявление Иосифа можно объяснить тем, что историк пытался найти какой-то выход из противоречия, в которое он впал из-за хронологического сбоя. Он разместил историю Иосифа (собиравшего налоги для правительства Египта) поколением позже, чем следовало. См.: Wellhausen, Isra. u. jüd. Gesch. (ed. 2), p. 232, примечание.

Приложение E

Я наряду с Виллрихом (Judaïca, p. 58) и Бюхлером (Tobiaden u. Oniaden, p. 143 f.) склонен сомневаться в подлинности писем Антиоха III, которые приводит Иосиф (Arch. XII, § 138 f.), не столько потому, что они невозможны (я полагаю, что этого не удалось доказать ни Виллриху, ни Бюхлеру), но из-за того, что подобные документы очень легко фабриковались в эпоху после Маккавеев (см.: Willrich, Juden u. Griechen, Judaïca, passim). Однако же если они не подлинны, то они были составлены человеком, знакомым и с историей тех времен, и со стилем подобных рескриптов. Он знал о Зевксисе, правителе Лидии (возможно, из Полибия), и о Птолемее, сыне Фрасея, правителе Келесирии. Отмечая, что Птолемей стал правителем в 218 г. до н. э., Juden u. Griechen, p. 40, Виллрих имеет в виду дату, когда тот был на службе у египтян (Polyb., V. 65, 3). То, что он дезертировал к Селевкидам в 218 г. до н. э. с Кереем и Ипполохом (Polyb., V. 70, 10), – всего лишь предположение. Абсолютно ничего не доказывает, когда именно он стал правителем Келесирии). Составитель также прав, показывая, что иудеи дружелюбно относились к Антиоху. Подробность о египетском гарнизоне (который не упоминается в наших фрагментах Полибия) поэтому тоже можно считать подлинной. То, что в таких обстоятельствах Антиох до некоторой степени благоволил к иудеям и делал подарки Храму, само по себе очень вероятно.

Приложение F

Надпись, о которой идет речь, – Michel, No. 1229. Πτολεμαῖος Θρασέα | στραταγὸς καὶ ἀρχιερεὺς Συρίας καὶ Φοινίκας | Ἑρμᾷ καὶ Ἠρακλεῖ καὶ || βασιλεῖ μεγάλῳ Ἀντιόχῳ. Есть также следы небольших административных подразделений: например, что территория на этой стороне Иордана делилась на Келесирию (= Галилея?), Финикию, Самарию и Иудею (Joseph. Arch. XII §§ 154, 175; ср.: Strabo, XVI. 750). Идумея упоминается в качестве отдельной эпархии в 311 г. до н. э., и иногда вместо «эпархии» (эквивалент гиппархии, подразделения сатрапии) употребляется общий термин «сатрапия» (Diod., XIX. 95, 2; ср. ibid, 98). В Книге Маккавеев мы встречаем упоминание о стратеге Идумеи (2 Макк., 12: 32). Был ли меридарх (1 Макк., 10: 65) эквивалентом эпарха – еще вопрос. Кроме того, египетское название «ном» использовалось в качестве обозначения области Самарии – видимо, это было наследие правления Птолемеев (1 Макк., 11: 34 = Joseph. Arch. XIII. § 127). И у Иосифа это слово взаимозаменяемо с τοπαρχία (Arch. XIII. § 126). Иудея (это было при римлянах, но, несомненно, соответствовало старой системе) делилась на 10 или 11 топархий (Joseph. Bel. III. § 54; Plin. V. § 70), к которым опять-таки прилагается термин κληρουχίαι. Горгий был στρατηγὸς τῶν τόπων (2 Макк., 10: 14). Очевидно, бессмысленно пытаться восстановить официальную организацию по литературным источникам: авторы не хотели нагружать читателя точным использованием каждого термина или же давать ему более ясное понятие о ситуации, чем существует в голове у среднего англичанина о лейтенантах-губернаторах, магистратах, коллекторах, депутатах-комиссарах и прочих деталях английской системы управления Индией.

Приложение G

Согласно 1 Макк. (за которой следует Шюрер), это была первая кампания 170–169 гг.; если верить 2-й книге Маккавеев (за которой следует Низе) – его «вторая экспедиция в Египет» (περὶ δὲ τὸν καιρὸν τοῦτον τὴν δευτέραν ἄφοδον ὁ Ἀντίοχος εἰς Αἴγυπτον ἐστείλατο, 5: 1). Чаще всего считается, что речь идет об экспедиции 168 г. до н. э., и если это действительно так, то между двумя книгами Маккавеев существует непримиримое противоречие. Но я полагаю, что выражение во 2-й книге может означать «вторая» по отношению к очевидно неудачной экспедиции несколькими годами ранее, о которой речь идет в 4: 21. В это время Антиох слышал, что Египет готовит войну, и отправился со своими войсками на юг. (Существование войска доказывается словом κατεστρατοπέδευσεν.) Таким образом, можно было сказать, что в 170–169 гг. до н. э. Антиох отправился в свою вторую ἄφοδος εἰς Αἴγυπτον; именно тогда Келесирия во второй раз испытала на себе проход армии, которую царь вел против Египта, хотя фактически он первый раз напал на Египет.

Приложение H

Рассказ о великих победах, которые одержали иудейские отряды в эти первые дни над более многочисленными войсками царя, можно, конечно, приписывать тому, что иудеи просто пытались себя прославить. Но правда и то, что люди, переполненные религиозным энтузиазмом, вполне могут совершать чудеса храбрости против просто профессиональных солдат. История подъема махдизма странным образом отражает историю Маккавеев. При первых признаках мятежа генерал-губернатор Судана послал два полка, чтобы захватить Махди. Два капитана поссорились, и на войско напали отряды Махди, убивая солдат только лишь обычными палками (июль 1881 г.). Через несколько месяцев мудир Фашоды прошел походом на дервишей. Его заманили в лес, и весь его отряд был истреблен: они даже не успели слезть со своих верблюдов. Потом египетское правительство (март 1882 г.) послало серьезную экспедицию из Хартума, чтобы та сотрудничала с другой, из Эль-Обейда. Войска объединились, однако их лагерь был застигнут врасплох махдистами рано утром; спаслись лишь немногие. Так оно все и продолжалось, покуда Гордон не разделил судьбу Никатора (Ohrwalder, Ten Years’ Captivity in the Mahdi’s Camp). Махдисты побеждали не только египетских солдат. Англичанам тоже не нужно напоминать, что, несмотря на неравенство в вооружениях, они смогли «разбить британский квадрат».

Приложение I

Лично я думаю, что в пользу этого документа говорит очень многое. Трудно представить себе причину изготовления подобной подделки. Если его подделал иудей, то там было бы какое-то указание на то, что Антиох раскаялся в своем преследовании (фактически его приводит в качестве доказательства именно этого Иасон из Кирены); однако Антиох очень далек от этого. Он с удовлетворением говорит о своем поведении в прошлом, как будто бы все это были сплошные благодеяния.

Современные авторы нередко склонны терять из виду то, что древние иудейские авторы изо всех сил старались закрыть покрывалом забвения, – а именно ту самую эллинизировавшуюся иудейскую общину. Одним из самых интересных фактов, который выяснила Kritik Низе, было то, что, изображая Иерусалим в 165 г. до н. э. опустошенным и дворы Храма – заросшими кустарником, автор 1-й книги Маккавеев намеренно рисует пустоту на том месте, где на самом деле было эллинистическое население. Два рассказа о том, что происходило в Храме – 1) что он был передан под языческий культ, и 2) что он был заброшен, – фактически не согласуются друг с другом.

Приложение J

Последовательность событий в этой части истории Маккавеев полна неопределенности. Конечно, очень многое зависит от того, действительно ли являются подлинными документы, приведенные в 11-й главе 2-й книги Маккавеев. Я следую Низе, полагая, что это так. Но если это действительно так, из этого следуют определенные выводы. 1) Когда книга была написана (в 165–164 до н. э.), в конце первого вторжения Лисия в Иудею, в Сирии уже знали о кончине Антиоха Эпифана, и, таким образом, 1-я книга Маккавеев ошибается, помещая кончину Антиоха в 164–163 гг., уже после того, как Лисий вернулся в Антиохию. 2) Но из этого следует и то, что тогда, когда они были написаны, мятежные иудеи еще не вернули себе власть над Иерусалимом и Храмом. Рескрипт Антиоха Евпатора к Лисию приказывает, чтобы Храм был передан им, и даже если это могло значить признание владения храмом de facto, то следующий рескрипт (обращенный к иудейской герусии) достаточно ясно показывает, что националисты еще не вошли в город снова. Он дарует им разрешение поступить так, обещая амнистию тем, кто сделает это до 30-го числа месяца ксанфика. И здесь факты подтверждает 1-я книга Маккавеев: она располагает возвращение Иерусалима и очищение Храма после экспедиции Лисия. Могло быть и так, что она права, изображая Лисия отправляющимся в поход до кончины Антиоха Эпифана. Самая серьезная трудность тут касается даты очищения Храма, которая в 1 Макк., 4: 52 дана как 25-е число месяца кислев 148 г., то есть декабрь 165 г. до н. э. Могут ли документы 2-й книги Маккавеев, глава 11 быть написаны в один из предшествующих месяцев 148 г., который по исчислению правительства начался только осенью? Три документа датированы точно: письмо Лисия к иудеям датировано 24 диоскоринфа, однако о том, какой месяц имеется в виду, понять трудно; письмо римлян = 15-е число месяца ксанфик, но Низе доказывает, что тут текст испорчен. Таким образом, ничего из этого нам не помогает. Остается рескрипт Антиоха V к иудеям, а он датирован 15-м числом ксанфика. Но здесь также, безусловно, какая-то ошибка, поскольку рескрипт дает 30-е число ксанфика, как дату, до которой иудеи должны вернуться, чтобы воспользоваться этим, – всего лишь пятнадцать дней после того, как рескрипт с государевой подписью был издан в Антиохии! Но в любом случае если националисты вернулись в Иерусалим вследствие переговоров с Лисием, а Лисий начал эти переговоры после того, как стало известно о кончине Антиоха, а тот скончался самое раннее осенью 165 г., то очищение Храма едва ли могло произойти уже в декабре 165 г. Таким образом, мы должны считать, что оно имело место годом позднее, в декабре 165 г. Этот месяц и день (25-е число месяца кислев) зафиксировано ежегодным праздником, однако праздник не дает гарантии того, что правилен и освященный традицией год.

Приложение K

О Вакхиде сказано, что он κυριεύων ἐν τῷ πέραν τοῦ ποταμοῦ (1 Макк., 7: 8). Если это означает, что его провинция находилась к востоку от Евфрата, то есть в Месопотамии (так понимает это выражение Иосиф, Arch XII, § 393), то Иудея лежала вне ее. Велльгазуен указывает на то, что в официальном языке древней Персидской империи «страна за рекой» было обычным обозначением Сирии к западу от Евфрата (то есть с точки зрения Вавилона). То, что это старое выражение в этом смысле продолжало использоваться автором, который в эпоху Маккавеев писал на иудейском или арамейском, конечно, возможно, но едва ли вероятно, поскольку это было неуместно как с точки зрения автора, так и с точки зрения правительства, резиденция которого уже 150 лет как находилась к западу от Евфрата. Есть и другие очевидные примеры при Селевкидах, когда управители работали вне своих провинций по какому-то особому делу: мы видим, что Диокл, правитель Парапотамии, командовал подразделением армии Антиоха III в Финикии (Polyb., V. 69, 5), а Диоген, сатрап Мидии (?), командовал при том же Антиохе в Гиркании (Polyb., X. 29, 5; ср. V. 54, 12).

Приложение L

Вопрос о союзе Иуды с Римом спорный. Он распадается на два отдельных вопроса: 1) Были ли у Иуды действительно какие-то дружеские отношения с Римом? 2) Является ли договор, приведенный в 1-й книге Маккавеев, 8, подлинным? Касательно первого вопроса Низе (Kritik, p. 88) и Schürer i. (1901), p. 220, примечание 32, утверждают (возражая Виллриху и Велльгаузену), что Иуда действительно вел переговоры с Римом и обеспечил себе дружбу Республики (в союзе Низе сомневается). Что касается второго вопроса, то подлинность документа (в качестве повторного перевода на греческий древнееврейского перевода оригинала) защищает Шюрер (loc. cit); Виллрих (Judaïca, p. 71 f.) считает его подлинным документом, но связанным при этом не с Иудой Маккавеем, а с Иудой Аристобулом (Аристобулом I); Низе же считает, что это подделка автора 1-й книги Маккавеев (Kritik, p. 89).

Приложение M

Все наши греческие источники говорят, что Александр был самозванцем, и таково всеобщее мнение. Полибий, очевидно, считает, что все дело было аферой, а он был основным источником, из которого черпали позднейшие историки. Поскольку линия Александра быстро пришла к концу, это мнение бытовало и при поздних Селевкидах, наследниках Деметрия, которые, естественно, были враждебны Александру. В целом мне кажется вероятным, что Александр был самозванцем, но, если только у нас не будет причины полагать, что позднее кто-то, замешанный в обмане, признался сам (например, Аттал или Птолемей Филометор), я думаю, что мы не должны однозначно высказываться по этому вопросу. Что касается возраста мальчика, то поскольку Евпатор родился в 174 г. или около того, то настоящий Александр не мог родиться до 173-го, и, таким образом, ему в 159 г. до н. э. было самое большее четырнадцать.

Приложение N

1 Макк., 10: 67 сл.; Joseph, Arch. XIII § 86. Иосиф перефразирует ἦλθεν εἰς τὴν γῆν τῶν πατέρων αὐτοῦ 1-й книги Маккавеев, как κατέπλευσεν εἰς Κιλικίαν. Если это правда и Иосиф дополняет данные 1-й книги Маккавеев из какого-то другого источника, то Деметрия, скорее всего, отвезли в Киликию, чтобы он мог оттуда угрожать Александру из безопасного места в холмах, как сам Александр угрожал Деметрию I, и в то же время набрать больше наемников в Киликии, где условия были примерно такие же, как на Крите. С другой стороны, я не могу не подозревать, что ΚΙΛΙΚΙΑΝ является ошибкой переписчика вместо ΣΕΛΕΥΚΕΙΑΝ, как это, возможно, произошло в § 145. Возможно, Иосиф поставил здесь это название, просто сделав вывод из того, что он знал по 1-й книге Маккавеев: Деметрий пришел в царство своего отца, но не сразу получил Антиохию; Селевкия была естественным местом высадки. Если так, то позднейшие отношения между Селевкией и законной династией подтверждают такое предположение.

Приложение O

1 Макк., 11: 8, Joseph. Arch., XIII. § 106 f.; Diod., XXXII. 9c; Liv. Epit., LII. Здесь Иосиф следует какому-то другому источнику помимо 1-й книги Маккавеев. Он – единственный автор, который в связи с этим упоминает об Аммонии и о Птолемаиде как о месте действия якобы заговора. Этот источник – тот же, что использовал Диодор. Ср.: Πτολεμαῖος ὁ Φιλομήτωρ ἐπικληθεὶς… εἰς Συρίαν ἧκε, συμμαχήσων Ἀλεξάνδρῳ· γαμβρὸς γὰρ ἦν αὐτοῦ. Joseph. loc. cit. и Ὅτι Πτολεμαῖος ὁ Φιλομήτωρ ἧκεν εἰς Συρίαν, συμμαχήσων Ἀλεξάνδρῳ διὰ οἰκειότητα. Diod. loc. cit. περὶ συμμαχίας καὶ φιλίας συντιθέμενος, τήν τε θυγατέρα δώσειν αὐτῷ ὑπισχνούμενος γυναῖκα, Joseph., и τὴν μὲν θυγατέρα Κλεοπάτραν ἀπήγαγε πρὸς Δημήτριον, καὶ συνθέμενος φιλίαν ἐνεγύησεν αὐτῷ ταύτην, Diod.

Приложение P

Смысл того, что он получил прозвище Никатор, или Бог Никатор, – вполне очевиден. После узурпации самозванца истинная династия говорит о своем возвращении, употребляя имя, которое принадлежало основателю царского дома. О чем говорит имя Филадельф – понять труднее. Иногда оно указывает на брак брата и сестры, однако супругой Деметрия была Клеопатра Египетская. Младший брат Деметрия, Антиох, все еще находился в Малой Азии и появляется на сцене лишь позднее. Я могу предположить только, что брат, о котором идет речь, – это Антигон, убитый при Александре, и что это имя предназначалось для того, чтобы придать репрессиям против партии Александра оттенок благочестивого долга. Если Антигон был старшим сыном и наследником трона, а второй сын в конце концов взошел на престол, было бы вполне уместно помянуть умершего брата в своем прозвище.

Приложение Q

Титул Αὐτοκράτωρ не обнаруживается на монетах какого-либо другого греческого или македонского царя. (Позднее оно засвидетельствовано у одного из Аршакидов после 77 г. до н. э., Wroth. Num. Chron. 1900, p. 193.) Значение его несколько сомнительно, и он используется в различных контекстах, зачастую у классических авторов это посланники или генералы, которым дозволено действовать полностью независимо. Скорее всего, оно здесь связано с особыми обстоятельствами возвышения Трифона. Более конкретное использование (как перевод латинского imperator) вряд ли могло встретиться в Сирии в столь раннее время. Однако оно встречается в контексте, который, как нам кажется, проливает некоторый свет на его использование здесь. Македонские цари (Филипп, Александр, Антиох III), которых выбирали в качестве «главнокомандующих» свободные государства Греции, в этом качестве носили титул στρατηγὸς αὐτοκράτωρ (Diod., XVI. 89; Arr. Anab. VII. 9, 5; App. Syr. 12). Трифон мог желать уподобить свое положение их статусу, поскольку он был избран свободными греко-македонскими государствами Сирии.

Приложение R

Он должен был быть старше, если его младший брат Антиох действительно родился в 164 г. до н. э., как заключает Вилькен (Pauly-Wissowa, i. p. 2478) исходя из утверждения Евсевия (I. p. 255), согласно которому Антиоху было тридцать пять на момент его кончины в 129 г. Однако это утверждение, безусловно, ошибочно, поскольку мы можем быть уверены, что Деметрий I вступил в официальный брак только после своего восшествия на престол в 162–161 гг. Я хотел бы привести в связи с тем, что Деметрий II лично принял на себя управление, достигнув зрелости, слова Евсевия (I. p. 255, 256): regnabatque CLX olompiadis [sic!] anno primo, χειροῦται τὴν ἀρχὴν ἔτη γ´. Первый год 160-й Олимпиады соответствует 140–139 гг. до н. э.; эта дата полностью отвечает гипотезе, согласно которой Деметрий родился около 160 г. Бездумные выражения наших источников, которые говорят об отвратительных событиях начала правления Деметрия так, как будто бы они были результатом его собственной тиранической натуры, не дают даже современным авторам шанса увидеть, что перед нами всего лишь ребенок, который с политической точки зрения не мог сделать ничего – ни хорошего, ни плохого.

Приложение S

Нам говорят о войне парфян и мидийцев в это время, причем о мидийцах говорится как о независимом народе, Just., XLI. 6, 6. Однако вполне возможно, что имеются в виду мидийцы из Малой Мидии (Атропатены). Доводы Гутшмида в пользу независимости Мидии он Дионисия Мидийца и его предположение («Это может быть только сын Тимарха», Irân, p. 52) кажутся весьма неубедительными. То, что Дионисий был независимым правителем Мидии, нигде не сказано; напротив, его именуют полководцем Деметрия. То, что мидиец (может быть, и грек из одной из колоний в Мидии?) служил в Месопотамии, говорит об отношениях между селевкидским царем и Мидией не больше, чем использование милетцев Гераклида и Тимарха об отношениях между Антиохом Эпифаном и городом Милет.

Приложение T

В совершенно восточном виде головы Антиоха Грипа есть что-то очень подозрительное. В случае женщины, как Клеопатра, сомнения, выраженные Свифтом по отношению к царским родословным, нельзя отвернуть как недостоверные. Но можно утверждать и что Грип был законнорожденным, и что крючковатый нос в любом случае заметен у его дяди Антиоха Сидета и в меньшей степени – у его деда Деметрия Сотера. Каким образом возникла в роду эта черта, пока, насколько я знаю, еще неизвестно. Супруга Антиоха III была понтийской царевной, но ни у одного из ее сыновей орлиного носа не было. Жена Селевка IV (Лаодика) могла быть восточной женщиной; то же самое можно сказать и о жене Деметрия Сотера.

Приложение U

Как мы увидим, я имею в виду два документа, приведенные Иосифом (Arch., XIII. § 260 и XIV. § 247 f.) относительно конфликтов между Кизикеном и иудеями. Вопрос вызвал обширную дискуссию; ссылки на нее можно найти в Schürer i. p. 263. Сам Шюрер считает, что документы относятся к завоеваниям Антиоха Сидета до того, как тот взял Иерусалим. Возражения на это следующие: 1) что это заставляет нас предположить, что «Антиох, сын Антиоха» во втором документе – ошибка вместо Антиоха, сына Деметрия, и 2) что та война, о которой говорится в первом документе, завершилась, τὰ κατὰ τὸν πόλεμον ἐκεῖνον λεηλατηθέντα. Последнее возражение кажется мне решительным доводом против точки зрения Шюрера. С другой стороны, ни один из доводов против моей точки зрения мне не кажется непреодолимым. Они следующие: 1) Иосиф изображает встречи между Кизикеном и иудеями как результат однозначного поражения Кизикена. Однако Иосиф же был иудейским историком! 2) Селевкидский царь в то время не мог быть достаточно силен для таких завоеваний. Но это petitio principii[1998]. Правда и то, что власть Селевкидов шаталась с политической точки зрения, однако это не мешало им в качестве командующих войск иногда обретать военную силу, и тогда они могли успешно нанести свой удар.

Приложение V

Что касается монет, приписываемых Антиоху Кизикену, я могу заметить, что профессор Оман выразил сомнение по поводу того, действительно ли они принадлежат одному царю. Ему представляется, что они (особенно монеты в его собственной коллекции) показывают два разных типа лица. Если это действительно можно доказать, то мы должны либо приписать один из этих портретов Антиоху XIII Азиатскому, либо предположить существование еще одного царя Антиоха (что, конечно, вполне возможно), что подтвердилось бы тем, как трудно примирить друг с другом утверждения, касающиеся Антиоха Эвсеба и Антиоха Азиатского. Однако я не чувствую себя вправе давать какое-либо независимое мнение по нумизматической проблеме, в которой я некомпетентен.

Приложение W

Если мы совместим свидетельства наших авторов, то получается, что была одна Селена, мужьями которой были: 1) Птолемей Сотер, Just., XXXIX. 3,2; 2) Грип – hostis prioris mariti, ibid. 4, 4; 3) Кизикен, App. Syr. 69; 4) Антиох X Эвсеб, ibid. Итак, ее сын от этого последнего супруга – Антиох XIII Азиатский – в 75 г. был мальчиком (Cic. Verr. Act II. IV. 27 f.). Таким образом, он мог родиться около 90 г. до н. э. Если Селене было, допустим, пятнадцать, когда она в 116 г. вышла за Сотера, то в 90 г. до н. э. ей было как минимум сорок. При таких обстоятельствах я полагаю, что в наших источниках произошла путаница между двумя птолемеевскими царевнами по имени Селена, хотя в каком именно моменте мы должны разделить единственную персону, о которой говорят наши источники, – я не знаю.

Приложение X

Эти фрагменты были опубликованы Кренертом в Sitzungb. d. Berlin. Akad. (1900), p. 943[1999]. См. также: Usener в Rhein. Mus. N.F. lvi (1901), p. 145 f. Самые важные для наших целей пассажи следующие, Crönert, p. 947, καὶ ἀνέβαιν’ ἐς τὴν αὐλήν, ἔχων μεθ’ ἑαθτοῦ φιλολόγων πλῆθος ὡς προσώπῳ μόνον διαλάσσον· ὁ δὲ ἑξῆς τῆς σχολῆς περιέχεσθαι ἤδη καὶ προκοπὴν μεγίστην ποιεῖσθαι…; p. 953, τοῦ Ἐπιφάνους ἠλλοτριωμένου πρὸς τὴν αἴρεσιν Φιλωνίδης αὐτὸ αἱρετιστὴν τῶν λόγων ἐπόησεν, συντάγματ’ ἑκατὸν εἴκοσι πέντε ἐκσδεδωκὼ[ς καὶ? ἐνῖ]ους ὑπομνηματισμους…; p. 953, ὁ βασιλεὺς Δημήτριος ἐχαρίσατο Φιλονίδει, ἐφ’ ᾧ συνδιατρίψει αὐτοῦ καὶ συνσχολάσει. ἀλλὰ καὶ ἐν τούτοις καλῶς καὶ φιλοσόφως καὶ ἐνδόξως ἀνεστράφη. εἰς μὲν γὰρ συμβούλιον καὶ πρεσβείαν καὶ τὰ τοιαῦθ’ ἁπλῶς αὑτόν οθ᾿κ ἔδωκεν,… ησε δὲ…

Приложение Y

Я намеренно отказываюсь от попыток разобраться с вопросом о финансовой системе Селевкидов. Подробности такой системы могут представлять хоть какой-то человеческий интерес, когда эта система известна нам хоть сколько-нибудь полно и прояснены ее связи с жизнью людей и с другими системами – как, например, в значительной степени позволяют нам сделать папирусы для царства Птолемеев. Наши данные по царству Селевкидов в лучшем случае фрагментарны и совершенно неопределенны. Главные документы по этой теме – письма Деметрия I и Деметрия II, приведенные в 1 Макк., 10: 25 сл. и 11: 32 сл., которые позволяют связать этот материал с птолемеевской системой (Wilcken, Griechische Ostraka, vol. i), однако подлинность писем остается под вопросом (Willrich, Judaïca, p. 55 f.). Трактат под названием «Домострой», ошибочно приписываемый Аристотелю, предположительно отражает селевкидскую систему (в II. 1), где проводится различие между βασιλικὴ οἰκονομία и σατραπικὴ οἰκονομία; однако и здесь описание весьма скудно и интерпретация сомнительна, даже если бы было точно известно, что это упоминание именно о Селевкидах. Конечно, дальнейшие открытия могут бросить некоторый свет на этот предмет, и эти данные приобретут новую значимость. Однако в данный момент мне кажется пустой тратой времени строить теорию, которая не может не быть несовершенной и в высшей степени умозрительной.

Приложение Z (Арамейские прозвища)

Возможно, трое из селевкидских царей носили прозвища арамейского происхождения – два безусловно, а именно Александр Балас и Александр Забина; третий – Деметрий II, который после своего возвращения из плена именовался, согласно армянскому переводу Евсевия, Сирипидом. Последнее имя сейчас объясняется после предположения Нибура (Kleine Schrift. i. p. 298) как происходящее от арамейского слова שיֵׁר (древнееврейское שרֵׁהָ), что означает цепь.

По поводу объяснения этих имен я получил от своего брата[2000] письмо; самым лучшим будет привести его собственные слова:

«Мне представляется весьма вероятным, что Балас – это семитское Ba’lâ (которое может быть как арамейским, так и финикийским), но я не вижу, как такое имя может стать прозвищем, и поэтому я не могу не думать, что Шюрер прав, полагая, что это на самом деле изначальное имя Александра. Ba’lâ – сокращение какого-то сложного личного имени, в составе которого Ba’l означает божество. Собственные имена с элементом בעל очень часты в финикийском и встречаются также и в арамейском. Составные имена нередко сокращаются с добавлением окончания, например â, ко второму слову, точно так же, как в греческом мы находим Ἑρμᾶς, Ἀπολλώς вместо Ἑρμογένης, Ἀπολλόδορος или тому подобные формы. Я полагаю, что такие сокращенные формы были особенно часты в именах рабов, и поэтому имя типа Балас, безусловно, могло бы принадлежать рабу или вольноотпущеннику семитского происхождения, – даже в таком месте, как Смирна». (Может быть, как раз такая ассоциация с рабами делает понятным использование этого прозвища как имени? – Э.Р.Б.)

«Имя Сирипид я объяснить не могу, но весьма маловероятно, что оно как-то связано с древнееврейским שרֵׁהָ, поскольку непонятно, откуда здесь взялось p».

«Забина – это זבְיִנאָ, то есть „купленный“, хорошо известное арамейское личное имя, которое встречается в Ветхом Завете (Ездра, 10: 43). Первоначально оно могло означать „приобретенный у Бога“ – посредством молитв, жертвоприношений и т. п.».

Сокращения, использованные в примечаниях

Polyb. – Я цитирую Полибия согласно обозначениям, принятым в издании F. Hultsch (Berlin).

Joseph. – Разделы в цитатах из Иосифа Флавия соответствуют разделам в изданиях Niese (Berlin) и Naber (Teubner, Leipzig).

Plin. – «Естественная история» Плиния Старшего цитируется по главам в издании D. Detlefsen (Berlin).

Eus. – Eusebi Chronicorum Libri Duo, A. Schoene (Berlin). Т. 1 содержит латинскую версию армянского перевода утраченного труда Евсевия.

Isidor – Σταθμοὶ Παρθικοί Исидора Харакского (Müller, Geographi Graeci Minores vol. I, p. 244 f.).

Malalas, Syncell. – «Хронография» Иоанна Малалы и Георгия Синкелла цитируются по страницам в Corpus Scriptorum Historiae Byzantinae (Bonn).

F.H.G. – Müller, Fragmenta Historicorum Graecorum (Didot, Paris).

C.I.G. – Boeckh, Corpus Inscriptionum Graecarum.

C.I.Att. – Corpus Inscriptionum Atticarum.

J.H.S. – Journal of Hellenic Studies.

Bull. corr. hell. – Bulletin de correspondance héllénique.

Ath. Mitth. – Mittheilungen des kaiserlichen deutschen archäologischen Instituts zu Athen.

Droysen. – J. G. Droysen, Histoire de l’Héllénisme, traduite de l’allemand sous la direction de A. Bouche-Leclercq. [Я цитирую французский перевод, поскольку он представляет эту работу в наиболее полном виде.]

Niese. – Benedictus Niese, Geschichte der griechischen und makedonischen Staaten seit der Schlacht bei Chäronea.

Schürer. – Emil Schürer, Geschichte des jüdischen Volkes im Zeitalter Jesu Christi. Страницы в т. II и III приводятся по последнему изданию (третьему) 1898 года, в т. I – по изданию 1901 года.

Michel. – Charles Michel, Recueil d’Inscriptions Grecques (Paris, 1900). Я цитирую этот сборник, где только возможно, поскольку он содержит больше всего важных надписей. В нем приводится номер каждой надписи в других хорошо известных ранее изданных сборниках. Появившееся позже издание Dittenberger, Sylloge также снабжено указателем, который позволяет отождествить надпись по ее номеру в публикации Мишеля.

Babelon. – Ernest Babelon, Les Rois de Syrie, d’Armenie et de Commagène.

Pauly – Wissowa. – Paulys Real-Encyclopädie der classischen Altertumswissenschaft, Neue Bearbeitung herausgegeben von Georg Wissowa.

Sitzungsb. Berl. – Sitzungsberichte der konig. kaiserl. Akademie der Wissenschaften zu Berlin.

Примечания

1

1 Цар., 8: 5 сл.

2

Шпигель считает, что этот рассказ имеет под собой исторические основания.

3

Hdt., II. 159.

4

Strabo, XIII. 617.

5

δυνάμενον ἄρχειν πάντων, μιᾶς τυγχάνον πολιτείας, Aristot. Polit. VII. 7.

6

Τὸ κατ’ ἀξίαν ἑκάστοις τηρεῖν, Polyb. V. 90, 8.

7

Цитата из Откр., 6: 2. (Примеч. пер.)

8

Образование македонской пехоты, безусловно, произошло позже формирования кавалерии «спутников» и, возможно, было делом рук Филиппа. Kaerst, Geschichte des hellenist. Zeitalters, I. (1901), p. 136.

9

Plutarch, Alex. 24.

10

Arr, Anab., III. 17; ср. об Антигоне и коссеях, Diod., XIX. 9, 3.

11

Наши ученые, жившие на Западе, называют эту страну находящейся на этой стороне Тавра, ἐπὶ τάδε τοῦ Ταύρου. Я пишу «за» с точки зрения того, кто находится в географическом центре империи.

12

ἀλλ᾽ ᾽Αλέξανδρος … οὔτε ἄλλν ἔγνω γυναῖκα πρὸ γάμου πλὴν Βαρσίνης. Plutarch, Alex. 21.

13

См. Приложение А.

14

Arr. Anab., VII. 4.

15

Professor J. P. Mahaffy, Empire of the Ptolemies. Махаффи предполагает, что, «когда Александр умер, все это дело посчитали одной большой шуткой». Однако можно вспомнить и о том, что из восьми женихов пять также весьма скоро исчезли со сцены.

16

App. Syr., 57. Этому утверждению не противоречит то, что Апамей было более чем три. По поводу некоторых из них традиция ясно говорит, что они были основаны Антиохом I, сыном Апамы. Следует заметить, что есть именно три Апамеи, про которых определенно говорится, что они были основаны Селевком: (1) Апамея в Сирии на Аксии (Оронте); (2) Апамея condita a Seleuco rege inter Ciliciam, Cappadociam, Cataoniam, Armeniam [основанная царем Селевком между Киликией, Каппадокией, Катаонией, Арменией] (Plin. Nat. Hist., V, § 127) и (3) Апамея на Евфрате zeugma, современный Биреджик (Plin. Nat. Hist., V, § 86).

17

Diod., XVIII. 7.

18

Ibid. 8.

19

См. Приложение B.

20

ὑπο τῶν σωματοφυλάκων, Paus., I, 6, 3; ср. Just., XIV, 4, 11.

21

Diod., XVIII. 39, 6; Arr., Τὰ μετ΄ Ἀλέξ. 35.

22

Diod., XVIII. 36; Arr., Τὰ μετ΄ Ἀλέξ. 28; Strabo, XVII. 794; Селевк упомянут вместе с Антигеном, Nepos, Eum. 5, 1.

23

Diod., XVIII. 39, 1. Местоположение Трипарадиса, «Трех садов», точно не известно. Предполагали, что это то же самое, что Парадис, упомянутый у Strabo, XVI, 756; Plin. N.H., V. 19; Ptolemy, V. 15, 20 и у Стефана Византийского близ истоков Оронта. П. Пердризе (Revue archéol. 3mesérie, xxxii. (1898), p. 34 f.) отождествляет его с Риблой (современное Рабле), которая фигурирует в Ветхом Завете как врата в Южную Сирию с севера. Это отождествление оспаривает Р. Дюссо (Revue archéol. 3mesérie, xxxii. (1898), p. 113 f.), который располагает ее у Джусии. Эта разница во мнениях не слишком важна, поскольку расстояние между Джусией и Риблой, как говорят, «полчаса на лошади шагом».

24

Diod., XVIII. 39; Arrian, Τὰ μετ΄ Ἀλέξ. 30 сл.; Polyaen. IV. 6, 4.

25

Diod., XVIII. 3, 3; Just., XIII. 4, 23; Arr. Ind., 18. 3. Мазей скончался в 328 г., и Александр назначил на его место Стамена. Был ли Стамен уже мертв в 323 г., или его просто заменил Архонт, мы не знаем.

26

О Докиме и Вавилонии см.: Arr., Τὰ μετ΄ Ἀλέξ. frag. Reitzenstein (Breslauer Philologische Abhandlungen, vol. iii).

27

«Principio Babylona cepit» («Вначале захватил Вавилон», Justin, XV. 4, 11), на что в связи с этим ссылается Баумштарк (Pauly-Wissowa, статья Babylon), описывает захват Вавилона в 312 г.

28

Diod., XVIII. 44.

29

Arr., Ind., 18, 6; Anab. VI. 28, 4.

30

Hdt., III. 92.

31

Polyb., V. 44; Strabo, XI. 525.

32

Diod., XVIII. 7.

33

Diod., XVIII. 36.

34

Arr. Anab, VI. 9, 3; 28, 4.

35

Ibid., 30.

36

Diod., XIX. 14.

37

Diod., XIX. 27, 4.

38

Ibid., 12, 1.

39

Polyb., X. 27, 11.

40

App. Syr., 53.

41

Diod., XIX, 56.

42

Ibid., 57, 5.

43

11: 5: «И усилится южный царь (Птолемей), и один из князей его пересилит его».

44

Diod., XIX, 58, 5: 60, 4.

45

Ibid., 62, 4 f.

46

Ibid., 68, 3 f.

47

Ibid., 80, 3.

48

Diod., XIX, 90.

49

Diod., XIX, 85. 2.

50

τὰ φυλαττόμενα σώματα τῶν παίδων καὶ τῶν φιλῶν, Diod., XIX. 91, 4. Возможно, что παῖδες правителя соответствуют παῖδες βασιλικοί царя. Ср. τῶν Εὐμένους παίδων ἴλας δύο, Diod., XIX. 28, 3; 90, 1.

51

Никанор именуется στρατηγὸς τῆς τε Μηδίας καὶ τῶν ἄνω σατραπειῶν, Diod., XIX. 100, 3.

52

Niese, i. p. 299, предполагает, что Селевк уже достиг договоренности с этими сатрапами до того, как идти на Вавилон.

53

Дорога по пустыне через Пальмиру не упоминается, как мне кажется, до 41 г. до н. э. (App., B.C., V. 9). Даже Селевк по дороге из Газы в Вавилон дошел на севере до самых Карр.

54

Plutarch, Dem., 7.

55

App. Syr., 55.

56

Его уже называли так афиняне в 307 г., C.I.Att. ii. No. 238.

57

Plutarch, Dem., 18.

58

«Несмотря на эти разделы, царство Александра следует рассматривать как единое целое… Разделы столь быстро следовали друг за другом, что они не могли создать прочных территорий с определенными границами и с собственным „лицом“… Каждый из новых царей чувствовал себя вправе, по мере своих возможностей и когда им предоставлялся шанс, увеличивать свою долю, а то и притязать на целое». Niese ii. p. 123.

59

Ср.: Plutarch, Dem., 25. Деметрий не признает царственного достоинства соперничающих династий.

60

Diod., XX. 113, 4.

61

Ramsay, Historical Geography of Asia Minor, p. 35.

62

Plutarch, Dem., 29.

63

Плутарх. Деметрий, 30.

64

См. Приложение D.

65

Плутарх. Деметрий, 32.

66

Посольство Никагора родоссца в Эфес, Michel No. 492.

67

Аппиан. Сирийские дела, 62.

68

«Камбис воспылал страстью к одной из своих сестер и задумал взять ее в жены хотя бы вопреки обычаю. Для этого царь созвал царских судей и спросил, нет ли закона, разрешающего по желанию вступать в брак с сестрами… Судьи отвечали на вопрос Камбиса, сообразуясь с законом и соблюдая собственную безопасность: нет такого закона, разрешающего брак с сестрой, но есть, конечно, другой закон, который позволяет царю делать все, что ему угодно» (Геродот. История, III. 31). (Примеч. пер.)

69

Аппиан. Сирийские дела, 59 f.; Плутарх. Деметрий, 38; Лукиан. О сирийской богине, 17 f.; ср. Геродот III. 31.

70

Ср.: Полиэн, IV. 7, 12.

71

«Анабасис», VII. 22, 5 (пер. М. Е. Сергеенко).

72

Их возраст приводится по-разному. См.: Niese i. p. 404, note 3.

73

«Вот, ты думаешь опереться на Египет, на эту трость надломленную, которая, если кто опрется на нее, войдет ему в руку и проколет ее. Таков фараон, царь Египетский, для всех уповающих на него» (4 Цар., 18: 21). (Примеч. пер.)

74

Полиэн, IV. 9, 4.

75

Id., VI. 12.

76

Chron. i. 233 f.

77

Niese i. p. 404 предполагает, что это соответствует Κύρου πέδιον в Лидии, упомянутому Страбоном (XIII, 626, 629), где одно из возможных чтений – Κόρου πέδιον. Это требует исправления в тексте Аппиана («Сирийские дела», 62), который говорит, что битва состоялась в Геллеспонтской Фригии. (Расположение этого места в Лидии подтверждается новым документом. См. Приложение C.)

78

Впервые встречается у Орозия I. 2 (около 410 г. н. э.).

79

ἡ ἐπὶ τάδε τοῦ Ταύρου, Полибий, IV. 2, 6 и т. д. Наша «Малая Азия» не совсем совпадает со «страной за Тавром»; она также включает в себя, например, Киликию, которая, как считалось, находилась на сирийской стороне Тавра.

80

Непот. Датам, 4; ср.: Полибий, XXXI. 17, 1 (τοὺς ἡγεμόνας); Страбон, XII. 535 f.

81

Исидор Пелусиот. Послания, i. 487.

82

Reinach, Mithridates, p. 24.

83

Непот. Дат., 4; Плутарх. Деметрий, 47.

84

Καρδοῦχοι δὲ καὶ Χάλυβες καὶ Χαλδαῖοι καὶ Μάκρωνες καὶ Κόλχοι καὶ Μοσσύνοικοι καὶ Κοῖται καὶ Τιβαρηνοὶ αὐτόνομοι. Псевдо-Ксенофонт. Анабасис, VII. 8, 25; ср.: Reinach, Mith. P. 14 и приведенные там ссылки.

85

Reinach, Mith. p. 13.

86

Ксенофонт. Анабасис, I. 8, 5; V. 6, 8.

87

Ibid., V. 6, 8.

88

Псевдо-Ксенофонт. Анабасис, VII. 8, 26.

89

Ксенофонт. Киропедия, VIII. 6, 8.

90

Ксенофонт. Греческая история, IV. 1, 3.

91

Judeich, Kleinasiatische Studien, p. 192, note 1.

92

Nepos, Dat. 2 f.

93

Полиэн, VII. 21, 1; 5.

94

Arist. Oec. II. 2, 24; cf. Judeich, p. 193 f.

95

Babelon, Perses Achém., p. xl.

96

Six, Num. Chron., 1894, p. 302 f.; Marquart, Philol. liv. (1895), p. 493 f.

97

Babelon, Perses Achém., p. lxxxiii. Мне кажется, что на основании того, что эти монеты – синопского типа, не стоит делать вывод, что они были отчеканены в самом Синопе, как пишет Бабелон.

98

Страбон, XII. 547.

99

Babelon, Perses Achém., p. lxxxiii.

100

Курций Руф, III. 1, 23.

101

Арриан, II. 4, 1.

102

Ксенофонт. Анабасис, VI. 4, 1.

103

Диодор, XII. 82.

104

Там же, XII. 34. Следует читать ̓Αστακόν вместо Λέτανον (Niese).

105

Мемнон, 20 = FHG, III, p. 536. Утверждение Страбона (XII. 563), что Дидалс снова основал Астак как вифинский город после его нового основания афинянами, кажется сомнительным (Töpffer, Hermes, xxxi. (1859) p. 124 f).

106

Через семь лет после своего дикого набега калхедонцы, когда им стал угрожать афинский флот, доверили свои деньги каким-то дружественным им вифинцам (Ксенофонт. Греческая история, I, 3).

107

Ксенофонт. Анабасис, VI. 4, 24.

108

Там же. Греческая история, III. 2, 2.

109

Ксенофонт. Анабасис, II, 5, 13; III. 2, 23.

110

Там же, III. 2, 23.

111

Forbiger, Handbuch der alten Geographie, II. p. 323.

112

Геродот, VII. 91.

113

Первоначально они, судя по всему, обитали в долине Ксанфа, а их расселение к северу произошло уже в персидский период.

114

[πο]λλὰς δὲ ἀκροπόλες σὺν Ἀθηναίαι πτολιπόρθωι. // [π]έρσας συνγενέσιν δῶκε μέρος βασιλέας.

115

Феопомп, фрагмент 111 = FHG, I. p. 296; Полиэн, V. 42.

116

Они платили дань Афинам как единый народ, Λύκιοι και συν[τελεῖς], C. I. Att., I. No. 234.

117

Treuber, p. 112; Babelon, Perses Achém. p. xc.

118

Геродот, I, 176.

119

Диодор, XI. 60.

120

C. I. Att. I. No. 234.

121

Фукидид, II. 69.

122

Λυκίας δ’ οὐδεὶς πώποτε Περσῶν ἐκράτησεν, Исократ. Панегирик, 161.

123

Точно неизвестно, продолжалось ли правление карийцев в Ликии до самого прихода Александра. Трейбер предположил, что карийское иго было свергнуто, когда Идриэй лишился благоволения царя. Однако на этот счет нет никаких данных. См.: Judeich, Kleinasiatische Studien, p. 253. // Работы по истории Ликии: Sir C. Fellows, Travels and Researches in Asia Minor (1852). The Inscribed Monument at Xanthos (1842). W. Moritz Schmidt, The Lycian Inscriptions, Jena (1868). J.P. Six, Monnaies lyciennes. O. Treuber, Geschichte der Lykier (1887). O. Benndorf and G. Niemann, Reisen in Lykien und Karien (1884–1889). Babelon, Perses Achémenides (1893), p. lxxxix f. (Теории Дж. Имберта (J. Imbert, Babylonian and Oriental Record vol. IV (1890), p. 153 f.; vol. V (1891), p. 105 f.; vol. VI, p. 185 f.; vol. VII (1894), p. 87 f.) кажутся мне слишком фантастичными, чтобы придавать им какую-либо научную ценность.) К ним теперь следует добавить том I венского корпуса, Kalinka, Tituli Asiae Minoris.

124

Michel, Nos. 460, 471. См.: Judeich, Kleinasiatische Studien, p. 236 f.

125

Едва ли стоит говорить, что большие фрагменты Мавзолея находятся в Британском музее – в том числе и статуя самого Мавсола.

126

Ксенофонт. Анабазис, II, 5, 13; III. 2, 23.

127

Курций Руф, III. 1, 11; VI. 11, 4.

128

Был ли на этот счет действительно какой-то договор, конечно, сомнительно.

129

Judeich, Kleinasiatische Studien, p. 260 f.

130

Арриан. Анабасис, I. 17, 9; 18, 4 f.; 24, 4.

131

ἀτέλειαν πάντων ὧν ἡ πόλις κυρία ἐστιν, C.I.G. No. 2673.

132

C.I.G. No. 2691 c.

133

Например, Сирфакс в Эфесе, Арриан. Анабасис, I. 17; Свида, s.v.

134

«Панегирик», 123 (перевод К.М. Колобовой. – Пер.).

135

Например, храмы в Эфесе и Приене: Judeich, p. 262 f.

136

Геродот, III. 128.

137

Диодор, XIV. 80, 8.

138

Арриан. Анабасис, VII. 8, 9 f.

139

Nöldeke, Gött. gelehr. Anz. 1884, p. 294 f.

140

Marquart, Philologus liv (1895), p. 490.

141

Мы видим, что некто Арибаз был правителем Киликии в 246–245 гг. до н. э. (см. с. 417) и еще один Арибаз – правителем Сардиса при Антиохе III (Полибий, VII. 17, 9). Они могли быть представителями иранских семей, обитавших в Малой Азии.

142

Арриан. Анабасис, I. 17, 1.

143

Плутарх. Фок., 39. Арриан говорит об Александре (Анабасис, I. 17, 4): Σαρδιανοὺς δὲ καὶ τοὺς ἄλλους Λυδοὺς τοῖς νόμοις τε τοῖς πάλαι Λυδῶν χρῆσθαι ἔδωκεν καὶ ἐλευθέρους εἶναι ἀφῆκεν. Очень трудно предположить, что же он имеет в виду. Вряд ли персидское правительство вмешивалось в обычаи лидийских деревень, если не считать требований дани и людей, и Александр вряд ли отказался бы от этих требований. Мы можем предположить, что речь идет скорее о лидийских городах, которые, хотя и, несомненно, сохраняли почтение ко многим древним обычаям, более или менее эллинизировались и, соответственно, пользовались таким же особым благорасположением Александра, как и греческие города.

144

Арриан. Анабасис, I. 24, 5.

145

Там же, 24, 6.

146

Мемнон, 20 = FHG, III, p. 537.

147

Диодор, XVIII. 22, 1.

148

Там же, 3, 1.

149

Арриан. Анабасис, II. 4, 1. Курций (III. 1, 23) говорит, что они даже оговорили, что не будут платить дани.

150

Диодор, XVIII. 16; ср.: Аппиан. Митридатовы войны, 8.

151

Арриан. Анабасис, I. 28; 2; Диодор, XVIII. 45.

152

Арриан. Анабасис, I. 28, 1; Страбон, XIII. 631.

153

Страбон, XIII. 631.

154

Диодор, XVIII. 16; XXXI. 19, 4; Плутарх. Эвмен, 3; Арриан, Τὰ μετʼ Ἀλέξανδρον, 11.

155

Диодор, XVIII. 22; ср. также случай Мармариды (Диодор, XVII. 28), Ксанфа в VI в. до н. э. (Геродот, I. 176) и Ксанфа в 43 г. до н. э. (Аппиан. Гражданские войны, IV. 81).

156

Тут следует напомнить о том, как в наше время в Индии бесчисленное множество людей из горных племен, которые все еще не покорены, стекается под британские знамена.

157

Диодор, XVIII. 44 f.

158

Восшествие на престол Зипойта относится к периоду между 328 и 325 гг. до н. э., поскольку правил он 48 лет (Мемнон, 20) и его кончина произошла после вступления на престол Антиоха I (281–280 до н. э.), но до прихода галлов в Азию (277).

159

Мемнон, 20.

160

Диодор, XIX. 60.

161

Там же, 40.

162

Там же, XX. 111, 4; Плутарх. Деметрий, 4; Аппиан. Митридатовы войны, 9. См.: Marquart, Philologus, LIV. (1895), p. 490.

163

Страбон, XII. 562.

164

В Diod., XXXI. 19, 5 он именуется сыном Ариарата, однако, согласно § 3, сыном он был приемным. Здесь сказано, что он сын Олоферна, брата Ариарата I, и был усыновлен своим дядей, потому что у самого Ариарата не было законных детей. Однако, судя по всему, Олоферн – одна из мифических персон этой генеалогии. Маркварт (loc. cit.) не считает, что младший Ариарат мог быть буквально сыном Ариарата I, поскольку в Diod., XVIII. 22, 6 сказано, что все родственники (συγγενεῖς) старого Ариарата погибли вместе с ним. Однако если принять этот довод, то фактически он будет означать, что младший Ариарат вообще не был родственником старшего – а это невозможно. Выражение Диодора может означать общее истребление представителей царского дома по приказу Пердикки, не подразумевая при этом, что буквально ни один человек не спасся.

165

Diod., XXXI. 19, 5.

166

Мемнон, 20 = F.H.G. III, p. 537.

167

По рассказу, который выписал Фотий из Мемнона, как кажется, можно заключить, что Лисимах был побежден лично: Ζιποίτης, λαμπρὸς ἐν πολέμοις γεγονὼς, καὶ τοὺς Λυσιμάχου στρατηγοὺς τὸν μὲν ἀνελὼν, τὸν δὲ ἐπὶ μήκιστον τῆς οἰκείας ἀπελάσας ἀρχῆς, ἀλλὰ καὶ αὐτοῦ Λυσιμάχου, εἶτα καὶ Ἀντιόχου τοῦ παιδὸς Σελεύκου ἐπικρατέστερος γεγονὼς. Кажется, что автор ясно отличает Лисимаха от его полководцев. Может быть, однако, и так, что это предположение неверно или что Фотий неправильно понял Мемнона, поскольку Антиох, которого он упоминает вместе с Лисимахом, был побежден только в лице своего полководца. Когда сам Антиох прибыл в Малую Азию, Зипойту наследовал Никомед. В этом случае Мемнон должен был иметь в виду, что, победив полководцев, которых послал против него сначала Лисимах, а потом Антиох, Зипойт показал себя более чем равным столь великим царям.

168

Reinach, Trois Royaumes, p. 131 f.

169

Аргумент Низе (Niese, i, p. 352, n. 1), что эта территория досталась Лисимаху, поскольку понтийские цари датировали начало своей монархии с года его кончины, представляется слабым, потому что год смерти Лисимаха был также и годом смерти Селевка. Действительно, если мы можем полагаться на слова Мемнона (11), то представляется, что Митридат уже был царем на момент кончины Селевка, но в любом случае τὸν Πόντου βασιλέα – это анахронизм. См. Приложение D.

170

Plin. N.H. V. § 127.

171

Trogus, Prol., XVII.

172

App. Syr., 55.

173

Мемнон, 10.

174

Мемнон, 11 = F.H.G., III. p. 533.

175

См.: Diod., XVIII. 28, 5; XIX. 62, 2.

176

ὦ Ἀθηναῖοι, ἆρά γε πιστεύσαιτ’ ἄν, ἡλίκους ὑπομένω κινδύνους ἕνεκα τῆς παρ’ ὑμῖν εὐδοξίας: Плутарх. Александр, 60: слова Александра в опасный момент войны в Пенджабе. То, что Александр не был одинок в таком чувстве, мы можем предположить по тому, какие огромные почести оказывались греческим литераторам при дворах диадохов и какие огромные дары преподносились знаменитым греческим городам, особенно Афинам. Деметрий Полиоркет и Антиох Эпифан особенно отличались своим страстным преклонением перед Афинами.

177

Фактически в случае Митилены упоминаются στῆλαι: (τὰς πρὸς ̓Αλέξανδρόν σφισι γενομένας στήλας, Arr. Anab. II. 1, 4), и в случае с Тенедосом (id., II. 2, 2): Kaerst, Geschichte des hellenist. Zeitalt. I. p. 261 обсуждает вопрос, действительно ли азиатские греки были членами коринфской конфедерации или же образовывали свои, более мелкие конфедерации (Илионскую, Ионийскую). Он пришел к выводу, что последнее вероятно в отношении городов на материке, в то время как острова были членами коринфской конфедерации.

178

Платон. Государство, VIII. 552 (пер. А.Н. Егунова).

179

Diod., XVIII. 55.

180

Эфес (Arr. Anab. I. 17, 10); эолийские и ионийские города (Arr. Anab. I. 18, 2); Амис (App. Mith. 8); Хиос, Michel, No. 33. В Гераклее угроза революции была, но ее предотвратила дипломатия тирана Дионисия. Мемнон, 4 = F.H.G. III, p. 529.

181

Michel, No. 33. Ср. διαγραφή, посланную Александром в Эрес, где предписывалось, как следует судить бывших тиранов, Michel, No. 358.

182

Полибий, XXI. 43, 2.

183

Эолийские и ионийские города, Arr. Anab. I. 18, 2. Ср. об Эрифрах, Michel, No. 37; Илион, Страбон, XIII. 593.

184

Arr. Anab. I. 17, 10.

185

Ibid. 27, 4.

186

φόρους ἀποφέ ρειν ὅσα ἔτη Μακεδόσι.

187

Michel, No. 33.

188

Inscr. in the Brit. Mus. No. 400.

189

Curtius, IV. 8, 13.

190

χρή ματα εἰς τὸμ πόλεμον εἰσφέρην, Michel, No. 363.

191

J.H.S. XIX (1899), p. 334.

192

Arr. Anab., II. 1, 4.

193

Michel, No. 33.

194

Inscr. in the Brit. Mus. No. 400.

195

Diod., XVIII. 8, 1.

196

См.: Niese I, p. 162.

197

βασιλικὰ προστάγματα или διαγρά μματα.

198

Arr. Anab., I. 17, 12.

199

Diod., XVIII. 8. Такой приказ, судя по всему, был отдан некоторым городам по отдельности, например Хиосу (Michel, No. 33), несколько раньше. Ср. отношения Александра с Эресом (Michel, No. 358).

200

Paus., VII. 3, 5.

201

Chandler, Travels in Asia Minor.

202

Paus., II. 1, 5; Plin. N.H. V. § 116.

203

Дройзен смог найти лишь один греческий город в варварской части Малой Азии, который однозначно говорил об Александре как о своем основателе, – Аполлония во Фригии (II, p. 661), и это притязание появляется только в эпоху Римской империи.

204

Современные раскопки подтвердили тот факт, что она действительно стояла на месте доисторического города.

205

Hdt., VII. 43.

206

Xen., Hell. I, 4.

207

μικρὸν καὶ εὐτελές, Strabo, XIII. 593.

208

Diod., XVII. 17, 6.

209

Arr. Anab. I. 11; Diod., XVII. 17, 6; Plutarch, Alex. 15.

210

Strabo, XIII. 593.

211

Diod., XVIII. 4, 5.

212

Ср. точку зрения серебряника Димитрия, Деян., 19: 24 сл.

213

Plutarch, Alex. 3.

214

Strabo, XIV. 640.

215

Michel, No. 1209 (подлинник этой надписи можно увидеть в вестибюле Британского музея).

216

Diod., XV. 49, 1; Dionys. Hal. IV. 25. См.: Judeich, Kleinasiatische Studien, p. 241, note 1.

217

Strabo, XVII. 814; ср. Haussoullier, Rev. de Philol. XXIV. (1900), p. 244.

218

В надписи, относящейся к первым десятилетиям III в. (Michel, No. 486), день рождения Александра соблюдается Ионийским союзом как праздник; его праздник, Александрия, не связан с каким-то одним из двенадцати городов. У Страбона упоминается особый священный участок Александра на Истме близ Теоса (Strabo, XIV, p. 644), и именно здесь Ионийский союз отмечал его праздник. Это, видимо, более поздняя стадия, чем та, что отражена в надписи.

219

Diod., XVIII. 8, 1.

220

Ibid. 51.

221

Ibid. 52, 3.

222

Diod., XVIII. 52, 6.

223

Ibid. 52.

224

Ibid. 72, 2.

225

Ibid., XIX. 57, 4.

226

Diod., XIX. 58, 5.

227

Ibid., 60.

228

Ibid., 68, 4.

229

Ibid., 73, 1.

230

Ibid., 75, 5.

231

Ibid., XX. 95, 4.

232

Ibid., XIX. 77, 2.

233

Ibid., 105, 1.

234

“A letter from Antigonus to Scepsis”, J.A.R. Munro, J.H.S. XIX (1899), p. 330.

235

Diod., XX. 19, 3.

236

Ibid., 27, 2.

237

Ibid., 27, 1 f.

238

Plutarch, Dem. 7.

239

Diod., XX. 37. Ср. выражения «несиотов»: ἐπειδηʼ ὁ βασιλεὺς καὶ σωτὴρ Πτολεμαῖος πολλῶν καὶ μεγάλων ἀγαθῶν αἴτιος ἐγένετο τοῖς [τ]ε Νησιώταις καὶ τοῖς ἄλλοις Ἕλλησιν, τάς τε πόλεις ἐλευθερώσας καὶ τοὺς νό μους ἀποδόυς [κ]αὶ τὴμ πάτριον πολίτειαν πᾶσιγ καταστήσα[ς κ]αὶ τῶν εἰσφορῶγ κουφίσας, Michel, No. 373.

240

Diod., XX. 46, 6.

241

αὐτόνομον καὶ ἀφρούρητον εἶναι τὴν πόλιν καὶ ἔχειν τὰς ἰδίας προσόδους, Diod., XX. 99, 3.

242

Здесь он уже «Царь».

243

Michel, No. 34.

244

Ad. Wilhelm полагает, что город пострадал от землетрясения, Ath. Mitth. XXII (1897), p. 212.

245

Cf. l. 70.

246

l. 53 f.

247

Strabo, XII. 565. Любопытно, что новые города в Америке и в Австралии точно так же отличаются своей механической регулярностью от городов Европы.

248

Strabo, XIII. 593, 604.

249

Hdt. I. 149, 150; Strabo, XIV. 634.

250

Hdt. I. 15; Paus. IV. 21, 5; IX. 29, 4.

251

Paus, VII. 5, 1.

252

Strabo, XIV. 646. Традиция, которая приписывает основание новой Смирны Александру (Paus. VII. 5, 1), отвергается Дройзеном на основании сообщения Страбона.

253

Diod., XX. 107.

254

Ibid. 111, 3.

255

Ibid. 109.

256

Memnon 4 = F.H.G. iii. p. 529 f.

257

Michel, No. 492.

258

Plutarch, Dem. 35.

259

Polyaen., V. 19.

260

Niese (ii. 101) предполагает, что после Ипса Птолемей возвратил свои завоевания 309–308 гг. до н. э. на побережьях Малой Азии.

261

Plutarch, Dem. 46.

262

Ibid., 49.

263

Trog. Prol. xvi.

264

Michel, No. 485; Ath. Mitth. xxv. (1990), 100.

265

Надпись Brit. Mus. No. 402; Lenachau, De rebus Prienensium [Leipziger Studien, xii. 1890, p. 201].

266

Athen., VI. 255 a.

267

Strabo, XII. 563.

268

Форма этого имени была ̓Αρσινόεια, а не ̓Αρσινόη, Ath. Mitth. loc. cit.

269

Его синойкизм с Теосом, видимо, так и не состоялся окончательно из-за падения Антигона.

270

Strabo, XIV. 640; Paus. I. 9, 7; VII. 3, 1.

271

Strabo, XIII. 597, 607.

272

Memnon 4–7 = F.H.G. iii. 530 f.

273

Strabo, XII. 565.

274

Ibid. XII. 593.

275

Ibid. XIV. 646.

276

Ibid. XIII. 593.

277

См.: Haubold, Re rebus Iliensium (Leipzig, 1888).

278

Memnon 8 = F.H.G. iii. 532.

279

Конечно, при этом не учитываются действия Селевка на азиатском побережье в 315 г. до н. э., когда он просто командовал от имени Птолемея.

280

То, что претензия на происхождение от Аполлона восходит к самому началу династии, показывает надпись из Илиона (C.I.G. No. 3595), где Аполлон именуется ἀρχηγὸς τοῦ γένους Антиоха I в первые дни его царствования. Таким образом, это притязание должно восходить еще к Селевку I. В таком случае остается загадкой, почему Аполлон и его символы так редко фигурируют на монетах Селевка. Предположение, что это было нововведение нового царя, Антиоха I, в первые бурные дни его царствования, кажется невероятным. Может быть, однако, что это было нововведение Селевка в самом конце его правления, когда он стал ближе общаться с храмом в Дидимах, и, возможно, оракул приветствовал его как сына Аполлона – точно так же, как оракул Аммона приветствовал Александра как сына Зевса.

281

Haussoullier, Rev. de Philol. xxiv. (1900), p. 245.

282

Paus., VIII. 46, 3.

283

Опубликована Haussoullier, Rev. de Philol. xxiv. (1900), p. 245.

284

Надпись датируется между 306 г. до н. э., когда Селевка стали именовать царем, и 293-м, когда этот титул разделил с ним Антиох. Однако, когда Ассулье предполагает, что это должно было произойти после брака Антиоха и Стратоники, потому что ему «и его потомству» в надписи отводятся определенные привилегии, он, как кажется, заходит слишком далеко, ибо (1) мы знаем, что кроме Стратоники у Антиоха была и другая жена, от которой у него были дети (Polyaen. viii. 50), и (2) даже если предполагать, что он не был женат, то это условие было обычным в подобных декретах – его, конечно, можно было использовать и для человека, который, как можно было предположить, когда-нибудь будет иметь детей.

285

Bull. corr. hell. vi (1882), p. 29; Michel, No. 883, l. 16, 78. Ее статуя стояла на видном месте в одном из покоев, Michel, No. 594, l. 92.

286

Fränkel, Inschr. von Pergamon, No. 245 C, заставляет предполагать, что основной частью его задачи было установление границ, διανομή.

287

̔Ηρακλῆς κάρρων, Σέλευκε, Memnon 11 = F.H.G. iii. p. 533.

288

«Два века, которые протекли между завоеваниями Александра и кончиной Аттала Филометора, были эпохой величайшего процветания всех городов Малой Азии. Войны Аттала, Селевкидов и Птолемеев не влекли за собою слишком больших жертв и разорений для страны, и власть того, кто на данный момент оказывался победителем, находилась под слишком большой угрозой, чтобы власть эта могла стать тиранической. Среди этого бесконечного соперничества многолюдные и богатые города легко могли справляться со своими делами, получать привилегии и назначать высокую цену за свою верность» (Rayet, Milet et le golfe Latimique, i, p. 66; процитировано с одобрением у Haussoullier, Rev. de Philol. xxiv. (1900), p. 258).

289

Arr. Anab. vii. 23, 2.

290

J.H.S. xix. (1899), p. 335.

291

Diod., xx. 46; Plutarch, Dem. 10 f.; Athen. vi. 253 a; xv. 697 a.

292

Cassandrea, Michel, No. 323; Priene, Inscr. in the Brit. Mus. No. 401; Samothrace, Michel, No. 350.

293

О Птолемее см.: Diod., xx. 100, 3 f.; Paus. i. 8, 6; Michel, Nos. 595, 1198; Delamarre, Revue de Philologie, xx. (1896), p. 103 f. О Селевке: Haussoullier, Rev. de Philologie, xxiv. (1900), p. 319; Phylarch ap. Athen. vi. 254 f. В целом о почитании царей см.: Beurlier, De divinis honoribus Alexandro et sucessoribus eius redditis, Paris, 1890; Kornemann, Beiträge zur alten Geschichte, i. Leipzig, 1901. Моя статья на ту же тему была опубликована в English Historical Review, October 1901.

294

Babelon, p. xxxviii. Есть также монеты с именем Селевка, которые, судя по монограмме, происходят из Месемврии (Мисирри в Болгарии) и из Коэле на Херсонесе Фракийском. О Кассандрее см.: Plyaen. vi. 7, 2.

295

Babelon, p. xlviii. На некоторых из этих монет присутствует этолийский символ в виде челюсти кабана. Ввиду того факта, что Селевк погиб на самом пороге Европы, а Антиох, насколько мы знаем, никогда туда не переправлялся, дом Селевка никогда не мог осуществлять никакой власти в Этолии. Или же эти монеты были отчеканены властью царя в городе, который каким-то образом был связан с Этолийской лигой (таком, как позднее Киус, Лисимахия и Калхедон), или же, если они были отчеканены в Этолии, это, видимо, было сделано по приказу этолийских магистратов, которым на тот момент Антиох казался выгодным союзником. (С момента написания этого примечания я узнал от г-на Макдональда, что он считает, что европейское происхождение всех этих монет еще не доказано.)

296

У всех македонских домов, которые сражались за гегемонию с 315 г. до н. э., все еще были свои представители. Селевкиды были представлены Антиохом, чье господство было признано в Иране и Вавилонии; Антигониды – Антигоном Гонатом, сыном Деметрия, который все еще владел значительной частью Центральной и Южной Греции; через свою мать Филу Антигон по крови происходил от Антипатра, однако у дома Антипатра в любом случае все еще был один наследник по мужской линии – сын брата Кассандра, Филиппа; Птолемеев насчитывалось две ветви – в Европе это был Птолемей Керавн (чья мать Эвридика, как и Фила, была дочерью Антипатра), и его сводный брат Мелеагр; в Египте – Птолемей-младший и другие его братья; наконец, дом Лисимаха был представлен тремя сыновьями Арсинои, Птолемеем, Лисимахом и Филиппом. (О сыне Лисимаха Александре мы уже ничего не слышим после гибели Селевка.)

297

«Погибельное место» за Круглым столом короля Артура предназначалось для избранного, которому суждено найти Святой Грааль. Недостойного рыцаря, усевшегося на это кресло, ожидала гибель. (Примеч. пер.)

298

Just. xvii. 2, 9.

299

Следовательно, либо отряд гераклеотов не был отозван из имперского флота после того, как город порвал с Селевком, или же какой-то контингент был после кончины Селевка послан Птолемею Керавну, притом что Гераклея теперь стала откровенно враждебной дому Селевка.

300

Memnon 13 = F.H.G. iii. p. 534.

301

Just. xvii. 2, 10; xxiv. 1, 8; Trog. Prol. xvii.

302

Michel, No. 525.

303

Plutarch ap. Athen. vi. 254 f.

304

Michel, No. 525.

305

Strabo, XII. 543.

306

Carystius ap. Athen. XIII. 577 b.

307

Конечно, история о его варварском происхождении может быть и правдой, и он вполне мог быть именно тем, кем его грубо именует Павсаний, – «пафлагонским евнухом» (Paus. I. 8, 1). В таком случае историю про похороны могли придумать позже – чтобы, объяснив все несчастным случаем, как-то примирить его греческую национальность с тем фактом, что он был евнухом. (Недавно опубликованная надпись (J.H.S. xxii. p. 195) говорит, что имя его отца было Аттал. Имя в любом случае македонское.)

308

Paus., I. 8, 1.

309

Strabo, XIII. 623; Paus., I. 10, 4.

310

App. Syr. 63.

311

Memnon 15 = F.H.G. III. p. 534.

312

Memnon, loc. cit.

313

Memnon, loc. cit.; ср. гл. 20, p. 537. Я следую Низе (Niese, ii. P. 75), считая Гермогена, а не самого Патрокла командующим в Вифинии. Дройзен считал, что это Патрокл; Нойманн (Hermes xix. P. 165–185), который следует за ним, признает, что «с грамматической точки зрения подлежащим этого предложения может быть только Гермоген», но все-таки утверждает, что имеется в виду Патрокл, поскольку в противном случае мы бы еще услышали о нем в рассказе о дальнейшем ходе войны. Этот аргумент, конечно, был бы действенным, если бы Мемнон писал историю войны в Малой Азии вообще, а не просто в той степени, в которой это касалось Гераклеи.

314

Steph. Byz.; Memnon 20 = F.H.G. iii. p. 537; ср.: Fränkel, Inschr. von Perg. No. 65. Ни гора, ни поселение пока не были идентифицированы.

315

Trog. Prol. XVII; Just. XXIV. 1; Droysen ii. p. 621, предполагает, что Антиох при заключении этого мира отказался от всех притязаний на господство в Европе, но документальных свидетельств о его условиях нет.

316

Opibus quam militibus instructor, Just. XVII. 2, 13.

317

См. Приложение E.

318

νῦν τε παραγενόμενος ἐπὶ τοὺς τόπους τοὺς ἐπὶ τάδε τοῦ Ταύρου μετὰ πάσης σπουδῆς καὶ φιλοτιμίας ἅμα καὶ ταῖς πόλεσιν τὴν εἰρήνην κατεσκεύασεν καὶ τὰ πράγματα καὶ τὴμ βασιλείαν εἰς μείζω καὶ λαμπροτέραν διάθεσιν ἀγήγοχε, μάλιστα μὲν διὰ τὴν ἰδίαν ἀρετήν, εἶτα καὶ διὰ τὴν τῶμ φίλων καὶ τῶν δυνάμεων εὔνοιαν. Michel, No. 525.

319

τοῖς ἀδελφοῖς οὐκ ἀδελφὸς ἀλλὰ δήμιος γεγονώς, Memnon 20 = F.H.G. iii. p. 537.

320

Memnon 17 = F.H.G. iii. 535.

321

Strabo, XII. 544.

322

Memnon 16 = F.H.G. iii. 535.

323

Memnon 18 = F.H.G. iii. 535; Trogus, Prol. XXIV. Антиох начинает войну с лигой до своего (Антиоха) разрыва с Антигоном (οὔπω συρραγεὶς ̓Αντιγόνῳ: ср. Dio Cass. XLVIII. 28: συνερρωγότων … αὐτῶν εἰς τὸν πόλεμον). У Дройзена (III. 185) мы видим курьезную ошибку в переводе: «Антиох атаковал Никомеда перед тем, как он (то есть Никомед) соединился с Антигоном».

324

Just., XXV. 1, 1. См. Приложение F.

325

Just., XXIV. 5, 7.

326

Niese (ii, p. 22, note 6) предполагает (вопреки утверждению Павсания), что этот контингент был одним из селевкидских гарнизонов в Европе. Я не понимаю, почему нужно считать, что Антиох не смог бы послать отряд из 500 человек через Эгейское море.

327

Paus., X. 20 f.

328

Memnon 19 = F.H.G. iii. p. 535; Livy XXXVIII. 16.

329

Перечислены города этой лиги: Византий, Тиос, Гераклея, Халкедон и Киер – города, которые Гераклея как раз только что присоединила: они все еще фигурируют как независимые общины.

330

Paus., X. 23, 14; Trog. Prol. XXV.

331

Memnon 19 = F.H.G. iii. p. 535.

332

Paus., X. 19 f.; Diod., V. 26 f.; ср.: Brunn, Geschichte der griechischen Künstler (ed. 2) vol. i. p. 311 f.

333

Ср.: Paus., X. 21, 2.

334

Liv., XXXVIII. 16, 9.

335

Just., XXV. 2, 8.

336

Michel., No. 503.

337

Parthenius, περὶἐ ρωτ. παθημ. VIII. 1 (Sakolowski), процитировано у Haussoullier Revue de Phil. xxiv (1900), p. 321.

338

Jerome, Adv. Jov. I. 41.

339

Anth. Palat. VII. 492.

340

Plutarch, Parall. Min. 15.

341

Paus., X. 30, 9.

342

Ibid. 32, 4.

343

Memnon 19 = F.H.G. iii. p. 536.

344

Just., XVII. 2, 13; Lucian, Zeuxis, 8.

345

Так в надписях: авторы именуют их «толистобогиями».

346

В рассказе об этих поселениях присутствуют определенные расхождения. Приведенное выше описание, которое является общепринятым, взято у Страбона (XII. 567; Plin. V. § 146). Ливий (XXXVIII. 16, 12) говорит, что трокмы обитали на берегу Геллеспонта. Мемнон отводит толистобогиям Тавию, трокмам – Анкиру, а тектосагам – Пессинунт. Плиний, который приводит города в таком же порядке, как выше, в другом месте противоречит сам себе, говоря, что территория тектосагов находилась к востоку, в Каппадокии, и размещает трокмов в Меонии (sic) и Пафлагонии. Возможно, вся эта путаница произошла потому, что галаты не раз меняли места своего расселения до того, как окончательно осели, а может быть, отдельные группы галатов, принадлежавших к этим трем разным племенам, могли остаться на местах, смешавшись друг с другом, точно так же, как в современной Малой Азии турки, армяне, курды, кызылбаши и прочие живут бок о бок.

347

XII. 567.

348

Ch. 19 = F.H.G. iii. p. 536.

349

ὀψίγονοι Τιτῆνες ἀφ’ ἑσπέρου ἐσχατόωντος, Callim. Hymn. IV. 174; cf. Schol.

350

C.I.G. 4458.

351

Не доказано, что это прозвище было дано ему уже при жизни; с другой стороны, довод, что этого не было, поскольку у нас нет об этом данных, мало чего стоит, поскольку наши источники очень скудны.

352

App. Syr. 65.

353

Suid. Σιμωνίδης Μάγνης Σιπύλου, ἐποποιός. γέγονεν ἐπὶ Ἀντιόχου τοῦ Μεγάλου κληθέντος· καὶ γέγραφε τὰς Ἀντιόχου πράξεις καὶ τὴν πρὸς Γαλάτας μάχην, ὅτε μετὰ τῶν ἐλεφάντων τὴν ἵππον αὐτοῦ ἔφθειρεν. Очевидно, эта та самая знаменитая битва, в которой сражался Антиох Первый, а не Антиох Великий.

354

Lucian, Pro Lapsu inter Salut. 9.

355

Ibid. Zeuxis, 8.

356

XXXVIII. 16, 13.

357

Diod., XXII. 4.

358

То, что такие претензии рассматривались всерьез, очевидно из тех случаев, когда имена, характерные для одного царского дома, появлялись в другом, связанном с ним по женской линии, например, имя Лисимах в царской семье Птолемеев, имя Антипатр в доме Селевкидов; особенно имена Деметрий и Филипп (то есть имена Антигонидов), которые встречаются позднее у Селевкидов, как имена, характерные уже для их семьи.

359

Diog. Laert., VII. 1, 8; Vit. Arat.; Michel, No. 1295.

360

Michel, No. 373. Niese (ii, p. 101 f.) предполагает, что Птолемей I после битвы при Ипсе также присоединил снова области, которые в 309 г. до н. э. он занял на побережье Малой Азии. Что касается его владений в Карии, то Низе цитирует комментарий Иеронима на Дан., 11: 5: «tantae potentiae, ut… Cariam quoque obtineret, et multas insulas urbesque et regiones, de quibus non est huius temporis scribere». Относительно его владений в Галикарнессе Низе цитирует Inscr. ofthe Brit. Mus. No. 906 (Michel, No. 1198). Однако достоверно ли, что эта надпись относится именно к царствованию Птолемея I?

361

При вступлении на престол Антиоха Апаме не могло быть больше десяти или одиннадцати лет, Wilcken в Pauly-Wissowa под Apama (3).

362

Поскольку у Птолемея был отряд галльских наемников.

363

Paus., I. 7, 3.

364

Zeitschr. für Assyr. vii. P. 232. Эра, использовавшаяся в Сирии, начиналась осенью 312 г. до н. э.; вавилонская – осенью 311.

365

Paus., I. 7, 3.

366

Idyl. XVII, 88, 89 [пер. М.Е. Грабарь-Пассек].

367

Strabo, XIV. 671.

368

Антиохия, ̓Ισαυρί ας ἢ Λαμωτίς, Steph. Byz. См.: Droysen ii. p. 724. Она, конечно, могла быть основана Антиохом Эпифаном или одним из более поздних царей (Рамсей отождествляет ее с Антиохией близ Крага, Ramsay, Hist. Geog. p. 380).

369

Steph. Byz.; Strabo, XIV. 670; Amm. Marc., XIV. 8, 2.

370

Steph. Byz.; Stadiasmus Maris Magni (Müller, Frag. Geog. Graec. i.), § 190.

371

Steph. Byz.

372

Ptolemy V. 8. 2; о Краге см.: Strabo, XIV. 669. Считается, что место, где находилась эта Антиохия, отмечено остатками акведука между Селинти и Харадраном (Murray, Asia Minor (1895), p. 176). Дройзен дальше упоминает Антиохию παράλιος и еще одну Антиохию, которые, видимо, находились в Киликии и отличались от всех, упомянутых ваше, но их местоположение не может быть определено с уверенностью.

373

Strabo, XIV. 667.

374

Stadiasmus, § 216.

375

Strabo, XIV. 666.

376

Я не знаю никаких других следов господства Птолемеев в Ликии, кроме обновления Патары, которые можно было бы с уверенностью отнести к эпохе Птолемея II, то есть к эпохе его войн с Антиохом I и Антиохом II. Низе (ii, p. 102, note 3), Mahaffy (Empire of the Ptolemies, p. 487), Hassoullier (Revue de Philol. xxiv. (1900), p. 234, note 2) считают, что два декрета из Лиссы (Michel, Nos. 548, 549), датированные восьмым и одиннадцатым годами правления Птолемея, сына Птолемея, принадлежат к правлению Птолемея Филадельфа, то есть к 278–277 и 275–274 гг. до н. э., а не к правлению Птолемея III Эвергета, как предполагают Hicks (J.H.S. ix (1888), 88 f.) и Michel (loc. cit.). В качестве довода Низе приводит титул, описывающий царя, однако мне кажется вполне вероятным, что на местах мог все еще использоваться и более краткий титул, в то время как в центральных областях уже использовался пространный.

377

Comment. на Дан., 11.

378

Athen., XIV. 621 a.

379

Theoc. Idyl. XVII. 66.

380

Michel., Nos. 595, 1198.

381

См.: Niese ii. 104, note 2.

382

Эта надпись, опубликованная не так давно Оссулье (Revue de Philol. xxiv. (1900), p. 323), является первым свидетельством влияния Птолемеев в Милете при Филадельфе.

383

Rayet, Revue de Philol. xxiii (1899), p. 275; Hassoullier, ib. xxiv (1900), p. 323.

384

Michel, No. 486.

385

Поскольку молодой Антиох фигурирует в ней как соправитель, а вавилонские надписи 269 г. до н. э. называют Селевка все еще наряду с его отцом. Wilcken, Pauly-Wissowa, i. p. 2452.

386

В числе тринадцати городов, входивших в Ионийский союз (см. Michel, No. 485), были: Милет, Миунт, Приена, Эфес, Колофон, Лебед, Теос, Клазомены, Фокея, Самос, Хиос, Эритры, Смирна. Из них Милет, Самос и, возможно, Эритры (см. Niese, ii. p. 79, note 2) были (или когда-то были) во власти Птолемеев, однако большинство этих городов должны были быть представлены в посольстве к Антиоху, которое притязало на то, что говорит от имени всего союза. Надпись была найдена в Клазоменах; список послов утрачен после двух первых – это послы Эфеса и Лебеда.

387

Just., XXVI. 1, 1.

388

Ссылки см. в Niese ii. p. 131.

389

Было бы, таким образом, точно так же уместно называть селевкидских царей лидийцами, как и сирийцами. Выражение Юстина (если оно вообще соответствует чему-то в его источниках), видимо, показывает, что Малая Азия фактически считалась истинным домом первых Селевкидов. Селевк II, после того как его загнали за Тавр и вынудили сделать основной резиденцией своего правительства Сирию, «потерял свое царство» и стал «изгнанником». Seleucus quoque isdem ferme diebus amisso regno equo praecipitatus finitur, sic fratres quasi et germanis casibus exules ambo post regna scelerum suorum poenas luerunt (XXVII. 3, 12).

390

εἰς τὰς βασιλικὰς γραφὰς τὰς ἐν Σάρδεσιν, Revue de Philol. xxv (1901), p. 9.

391

С ипподромом (Polyb. VII. 17, 2) и театром (ib. 18, 3). После 188 г. до н. э. мы слышим о сардском демосе (ὁ δᾶμος ὁ Σαρδιανῶν), который посылает послов в Дельфы, Bull. corr. hell. V. (1891), p. 385.

392

См. Приложение G.

393

Michel, No. 35.

394

Polyb., XXI. 16 (13), 4.

395

ἐν τῇ σατραπείᾳ, Michel, No. 40. Надпись была найдена во Фригии.

396

Можно задаться вопросом, продолжала ли Кария образовывать отдельную сатрапию или была объединена с Лидией, поскольку можно было бы ожидать упоминаний о сатрапе Карии, если он вообще существовал, в рассказе о военных операциях Филиппа в этом регионе (см. с. 297). С другой стороны, Памфилия могла быть отделена от Ликии, поскольку она упоминается отдельно в надписи Птолемея III (Michel, No. 1239), однако упомянутые там регионы не обязательно являлись сатрапиями.

397

Michel, No. 526; Bull. corr. hell. x. (1886), p. 515; cf. Haussoulier, Revue de Philol. xxv (1901), p. 21.

398

Polyb., XXI. 16 (13), 4.

399

Например, Michel, Nos. 35, 40; cf. Haussoulier, Revue de Philol. xxv. (1901), p. 22. Форма этих рескриптов приводится в процитированных надписях; они открываются простым приветствием, в котором имя управителя фигурирует без именования его должности, Βασιλεὺς ̓Αντίοχος Μελεάγρῳ χαίρειν. Рескрипт, обращенный к Зевксису, начинается Βασιλεὺς ̓Αντίοχος Ζεύξιδι τῷ πατρὶ χαίρειν (Jostph. XII. § 148). Рескрипты к Мелеагру заканчиваются словом ἔρρωσο.

400

Bull. corr. hell. xv. (1891), p. 556; cf. Arr. Anab. I. 17, 7; III. 16, 4.

401

Haussoulier, Revue de Philol. xxv (1901), p. 9.

402

Например, Diod., XIX. 48, 5; Arr. Anab. IV. 18, 3 и в целом у Геродота.

403

См. Приложение H.

404

T. Reinach, Trois royaumes, p. 161.

405

Demosth. in Aristoc. § 141, 202. Возможно, его отец – тот самый Митридат, сын Родобата (sic), который подарил афинской Академии статую Платона, Diog. Laert. III. 20 (25). См.: Marquart, Philologus, liv. (1895), p. 491.

406

T. Reinach, Trois royaumes, p. 29.

407

Diod., XXXI. 19, 8.

408

Датировка Ариамна крайне неопределенна, T. Reinach, Trois royaumes, p. 14, note 1.

409

Аполлоний из Афродисия, ap. Steph. Byz. s.v. Ἄγκυρα. Сам рассказ является этиологической легендой, которая объясняет, как появилось название города Анкира. Дройзен считает, что случай, который якобы отражает эта легенда, произошел на берегах Черного моря (Droysen, iii. P. 264), Низе – что в Карии (ii. P. 129, note 9).

410

«Этот правитель был первым в своей династии, кто велел поместить свой портрет на монетах; он также был первым, кто заменил арамейское письмо греческим. Эти инновации говорят о сближении с эллинской цивилизацией» (T. Reinach, Trois royaumes, p. 31).

411

Strabo, XII. 562; cf. Polyb., XXV. 2, 9.

412

Paus., V. 12, 7. По крайней мере, согласно местной традиции некая статуя из слоновой кости изображала именно этого Никомеда. Может быть, именно он также предложил заплатить весь долг общины Книда, если ему отдадут Афродиту Праксителя, но точно так же это мог быть один из позднейших вифинских царей (Pliny, N.H. VII. § 127; XXXVI. § 21).

413

̓αντικρὺ ̓Αστάκου, Memnon 20 = F.H.G. iii. p. 536.

414

Liban., Orat. VI.

415

Memnon 22 = F.H.G. iii. p. 537.

416

Imhoof-Blumer, Die Münzen der Dynastie von Pergamon, p. 26.

417

Strabo, XIII. 623.

418

Fränkel, Inschrift. von Pergamon, No. 245.

419

J.H.S. xxii. p. 194.

420

Strabo, loc. cit.

421

Lucian, Macrob. 12.

422

Strabo, loc. cit.

423

См. Приложение I.

424

̓εν τῇ χώρᾳ τε καὶ συμμαχίᾳ, Michel, No. 35, l. 46; ib. l. 58.

425

Haussoullier (Revue de Philol. xxv. (1901) p. 27), если я его правильно понял, считает, что «царским доменом» (ἡ βασιλικὴχώ ρα) были особые земли, которые принадлежали короне внутри царства, то есть paradeisoi, унаследованные от персидских царей, и тому подобное. Мне кажется, что им было скорее само царство, отграниченное от территории греческих городов, которые теоретически находились вне царства.

426

ἡ φορολογουμένη χώρα используется Антигоном как эквивалент ἡ ἡμετέρα в отличие от территории Теоса, Michel, No. 34, l. 84, 85.

427

Селевк II обещал Смирне τήν πατρί δα (χώ ραν) ἀποδώ σειν, Michel No. 258. Это может указывать на захват территории города одним из предыдущих царей.

428

Fränkel, Inschr. von Pergamon, No. 245 C.

429

Haussoullier, Revue de Philol. xxv. (1901), p. 9.

430

Cf. Michel, No. 321; Demosth. De Fals. Leg. § 145.

431

Haussoullier, Revue de Philol. xxv. (1901), p. 32.

432

Michel, Nos. 503, 504.

433

Michel, No. 483; cf. Lenschau, De rebus Prienensium, p. 207.

434

Michel, No. 19, l. 100.

435

Polyb., V. 111, 4.

436

Inscr. in the Brit. Mus. No. 259. Дата надписи неизвестна.

437

Inscr. in the Brit. Mus. No. 401, 402.

438

Sext. Empir. adv. Gramm. 293 = p. 667, 15, Bekker.

439

Polyb., XXI. 43, 2.

440

παρακαλείτω]σαν δέ οἱ πρέσβεις τόμ βασι[λέα Ἀντίοχον πᾶσαν ἐπιμ] έλειαν ποιεῖσθαι τῶμ πόλε[ων τῶν Ἰάδων ὅπως καὶ τὸ λοιπὸ]ν ἐλεύθεραι οὖσαι καὶ δημο[κρατούμεναι μεθ’ ὁμονοίας πολι]τεύωνται κατὰ τοὺς πατρί[ους νόμους· ἀποφαινέτωσα]ν δὲ αὐτῶι οἱ πρέσβεις διότι [τοῦτο ποιῶν πολλῶν τε ἀγαθ]ῶν αἴτιος ἔσται ταῖς πόλε[σιν καὶ ἅμα ἀκόλουθα πράξει τῆι τ]ῶν προγόνων αἱρέσει. Michel, No. 486. «Его предки», как мы можем видеть по другой надписи, – это просто придворное выражение вместо «его отец Селевк»: конечно, при этом имеется в виду «традиционная для династии политика», как выразились бы мы.

441

Michel, No. 37. См. Приложение J.

442

Michel, Nos. 367, 457.

443

Michel, No. 37.

444

Патриот Малусий одолжил деньги практически беспроцентно Илионскому союзу – 300 золотых монет – на посольство к Антигону, Michel., No. 522.

445

Оссулье полагает, что Арридей, которого почтил Эфес (Inscr. of the Brit. Mus. No. 451), был экономом владений Лаодики и что он выступал как защитник Эфеса при ее дворе (Revue de Philol. xxv. (1901), p. 20).

446

Haussoullier, Revue de Philol. xxiv. (1900), p. 245 f.

447

Michel, No. 457. Рескрипты, связанные с конфликтом между Приеной и Милетом, от которых сохранились фрагменты (Inscr. in the Brit. Mus. Nos. 412, 414), могли исходить от одного из селевкидских царей (Lenschau), но, возможно, они более поздние (Haussoullier, Revue de Philol. xxv. (1901), p. 141).

448

Inscr. in the Brit. Mus. No. 403, l. 132 f. (имеется в виду царь Антиох II).

449

Michel, No. 417; C.I.G. No. 3184; Sonne, De arbitris externis (Quaest. Epig. Gott.), 1888.

450

Так, в случае с Баргилией царь назначил Теос, который прислал одного из своих граждан, чтобы тот разобрал дело на месте. См.: действия Антигона (Michel, No. 34, i. 30).

451

«…dem grossen aber in der Überlieferung fast verschollenen Städtegründer», E. Meyer, Hermes xxxiii. (1898), p. 643.

452

См.: анализ у Э. Мейера (loc. cit.) каталога Radet (De coloniis a Macedonibus in Asiam cis Taurum deductis, Paris, 1892).

453

Strabo, XII. 578.

454

Область, в которой находилась Лаодикея, была особенно подвержена землетрясениям и вулканической активности, поэтому ее и назвали Katakekaumene, «сожженная». Не следует путать эту Лаодикею с другой, восточной Лаодикеей, которая сама называлась Katakekaumene. Лаодикея Катакекавмена не находилась в области, именовавшейся Катакекавменой.

455

Strabo, XIII. 630.

456

Возможно, что повторное основание этих городов как Антиохий относится к эпохе Антиоха III.

457

Strabo, XIV, 663; cf. Ramsay, Historical Geography of Asia Minor, p. 171.

458

Киперт считает, что Антиохия и Филомелий были связаны дорогой через Парорейю; по его мнению, обе они были станциями на большой дороге, но вряд ли на деле речь идет о чем-то большем, чем крутая горная дорога для вьючного скота (Ramsay, Church in the Roman Empire, p. 28; Murray, Asia Minor, p. 148).

459

Strabo, XII, 577.

460

Эта колония, возможно по недосмотру, опущена в каталоге Раде.

461

Berard, Bull. corr. Hell. xv. (1891), p. 556. Haussoullier, Revue de Philol. xxv. (1901), p. 24. Г-н Махаффи (Empire of the Ptolemies, p. 492) говорит, что эта надпись показывает, «что власть Египта распространилась и вверх, на горные перевалы» от берега. Но еще надо доказать, что эта надпись – египетская: скорее всего, она все-таки селевкидская. Хорошо известная надпись с декретом Антиоха II (Michel, No. 40) была найдена по соседству в Дурдуркаре.

462

Strabo, XIV, 660; cf. C.I.G. 2691 f.; Revue des Études Greques, xii. (1899), p. 345 f.

463

Steph. Byz.

464

Strabo, XIV. 660.

465

Стратоникея πρὸς τῷ Ταύ ρῳ, упомянутая у Страбона (XIV. 660) и описанная как πολίχνιον προσκεί μενον τῷ ὅρει, пока не идентифицирована.

466

Strabo, XIII. 625.

467

Steph. Byz. ἀπὸ Σελεύκου τοῦ Νικάτορος Λυσιμάχῳ πολεμοῦντος, καὶ ἀκούσαντος ὅτι θυγάτηρ αὐτῷ γέγονε, τὴν πόλιν ἐκάλεσε Θυγάτειρα. Название это местное: С. Рейнак и Рэмзи (Historical Geography, p. 114, note) предполагают, что оно означает «город». Фактически мне не кажется, что это доказывает неосновательность легенды; греки могли и сохранить местное имя, поскольку оно судьбоносным образом совпало с фактом рождения дочери, и следует признать любопытным, что в случае с такой важной колонией, как Тиатира, не было никаких попыток заменить местное имя именем, заимствованным у царского дома. Однако общая недостоверность подобных легенд делает подозрительной и эту.

468

Michel, No. 15. Неизвестно, где находилась Филетерия. На Лике примерно в десяти милях к северу от Тиатиры находилась Атталия (Radet, Bull. corr. hell. xi. (1887), p. 168 f., p. 397 f.), но мне кажется невероятным, что власть Пергама простиралась так далеко на восток в 263 г. до н. э.

469

Рэмзи идентифицирует его с Адрианутерами, которые, несомненно, возникли на месте более раннего греческого города.

470

У современного Селедика, Radet, Bull. corr. hell. xi (1887), p. 108 f.

471

Imhoof-Blumer, Numism. Zeitschr. Iii. p. 306.

472

Radet, De coloniis, p. 67; Foucart, Bull. corr. hell. xi. (1887), p. 101; Murray, Asia Minor, p. 85.

473

Ramsay, Historical Geography, p. 86.

474

Eus. I, p. 249.

475

Брак детей одного отца, если у них были разные матери (но не единоутробных братьев и сестер!), был дозволен аттическими законами. Брак полных братьев и сестер, который, конечно, для сознания эллинов был инцестом (Athen. XIV. 621 a), для династии Селевкидов не доказан вплоть до 196 г. до н. э., хотя уже Птолемей II начал эту традицию в Египте.

476

Zeitschr. für Assyr. vii. pp. 226, 234; viii. P. 108; Schrader, Keilschr. Biblioth. iii. 2, p. 136.

477

Это вполне возможно, поскольку такая ситуация соответствовала тому, как поступил Селевк I с Антиохом.

478

John of Antioch, frag. 55 = F.H.G. iv. p. 558; Trog. Prol. xxvi.

479

Michel, No. 486.

480

Michel, No. 526. Cf. Wilken, Pauly-Wissowa, i. p. 2454.

481

Hegesander ap. Athen. I. 19 d; Aristodemus ap. Athen. VI. 244 f; Sext. Emp. adv. gramm. 293.

482

Wilcken, Pauly-Wissowa, i. p. 2455.

483

Phylarch. ap. Athen. X. 438 c; Aelian. Var. Hist. II. 41.

484

Pythermus ap. Athen. VII. 289 f. Может быть, то, что на некоторых монетах Антиоха II фигурирует тип, изображающий Геракла, восседающего на скале с дубинкой в руках, – отнюдь не совпадение, Babelon p. lx, f.

485

Hegesander ap. Athen. I. 19 c.

486

Эти характеристики менее очевидны на монете, воспроизведенной на иллюстрации I, чем на некоторых других.

487

Между 260 и 256 гг. до н. э., Reinach, Trois Royaumes, p. 17.

488

Syncell. i. p. 523.

489

Eus. I. p. 251; Diod., XXXI. 19, 6.

490

Strabo, XII. 534; cf. Reinach, Trois Royaumes, p. 18.

491

Reinach, Trois Royaumes, p. 161.

492

На его монетах – ΖΙΑΗΛΑ.

493

Polyb., IV. 50, 9. Тибоэт – видимо, еще один способ написать по-гречески то же самое вифинское имя.

494

Memnon, 22 = F.H.G. iii. p. 537; Tzetzes, Chil. Iii. 950 f.; Plin. N.H. VIII. 144; Polyb., IV. 50, 1; cf. Reinach, Trois Royaumes, p. 100 f.

495

Eus. I. p. 249; Justin XXVIII. 1, 2; Agatharchides, frag. 19 = F.H.G. iii. p. 196. Ошибку у Юстина (ad fratrem Antiochum, 1, 4) следует объяснить не так, как ее объясняет Белох, предполагая, что это относится к племяннику Стратоники Антиоху Гиераксу, но считая, что в своем источнике Юстин прочел, что Стратоника была названа (совершенно правильно) сестрой царя Антиоха II, который правил на момент ее брака.

496

После постановления Ионийского союза (Michel, No. 486, см. p. 150), где среди послов фигурирует уроженец Эфеса.

497

Athen., XIII. 593 a.

498

Polyaen., V. 25; Frontin. Strateg. III. 2, 11; cf. Niese ii. P. 134, note 6.

499

Trog. Prol. XXVI.

500

App. Syr. 65.

501

H. von Prott (Rhein. Mus. liii. (1898), p. 471 f.) отождествляет Птолемея, командовавшего в Эфесе, с тем Птолемеем, который фигурирует как соправитель в папирусах до 259–258 гг. до н. э., но после этой даты исчезает. Это кажется вполне вероятным. Однако, когда фон Протт идет дальше и отождествляет его и с Птолемеем, сыном Лисимаха, который на какой-то момент оказался на македонском троне, а также с Птолемеем, отцом верховной жрицы Береники, и говорит нам, что этот Птолемей последовал за своей матерью Арсиноей в Египет, где царь Птолемей усыновил его и признал своим наследником, он, как мне кажется, предлагает теорию, которая не подтверждается фактами. Столь значительное событие – то, что дом Лисимаха вновь так решительно вышел на первый план, – не могло не оставить следов даже в наших фрагментарных источниках. Птолемей из Эфеса в обоих этих случаях не мог упоминаться просто как сын своего приемного отца, раз его истинное родство было столь блистательным и политически значимым.

502

Athen., XIII. 593 b.

503

Niese (ii. P. 135) относит именно к этому моменту завоевание Эфеса каким-то Антиохом, описанное у Фронтина (Strateg. III. 9, 10). Низе (ii. P. 135) цитирует Inscr. in the Brit. Mus. Nos. 403, 423, чтобы доказать, что Антиох II вынес суждение в споре между Приеной и Самосом и что это должно значить, что Самос в тот момент находился под его властью. Но в No. 423 вообще ничего не говорится о Самосе, и мне не очевидно, что в No. 403 Антиох упоминается с какой-то другой целью помимо датирования некоторых событий его царствованием, что было вполне возможно как раз потому, что в сфере его влияния находилась Приена.

504

Memnon 23 = F.H.G. iii. p. 538.

505

Niese (ii. P. 137) связывает этот конфликт между Антиохом и Византием с войной, в которой Византий за некоторое время до этого подорвал мощь Каллатиса, города, который, как полагает Низе, находился под защитой Селевкидов. Если же, однако, Антиох вмешался в это как покровитель Каллатиса, кажется маловероятным, что Гераклея, метрополия Каллатиса, так яростно противостояла ему.

506

Polyaen., IV. 16.

507

Чтения разнятся: ἐπολιό ρκει, ἐπόρθει.

508

«Дружеские связи» этих галатов с Византием, о которых пишет Низе (ii. P. 138), видимо, состояли в том, что варвары вымогали у греков все более и более тяжкую дань или же угрожали уничтожить поля (Polyb., IV. 46).

509

ἀπόγονος ὑπάρχουσα Ἱππομά[χου] τοῦ Ἀθηναίου, ὃς κατήγ[α]γεν τ[ή]ν τ[ε] [ἐλ]ευθερίαν καὶ δημοκρατίαν παρ[ὰ β]ασ[ιλέως Ἀντι]όχου το[ῦ] Θεοῦ, Haussoulier, Revue de Philol. xxv. (1901), p. 6.

510

Joseph. Arch. XII. § 125.

511

Haussoulier, Revue de Philol. xxv. (1901), p. 20.

512

̔ο ̓επι τῆς ̓Εφέσου, Phylarch. ap Athen. XIII. 593 b. Мы не знаем, был ли это гражданский управитель или командующий царским гарнизоном.

513

Michel, No. 40.

514

Ibid. No. 525.

515

Ibid. No. 486.

516

Ibid. No. 457.

517

Ibid. No. 19.

518

Just., XXVI. 3. Апама из-за характерной для Юстина небрежности названа тут Арсиноей.

519

Jerome, in Dan. 11.

520

Plin., VII. § 123. Эта история ошибочно отнесена к другому персонажу – Эрасистрату, Plin. XXIX. § 5.

521

Athen., II. 45 c.

522

Mahaffy, Empire of the Ptolemies, p. 171.

523

Plin., VII. § 33.

524

Eus., I, p. 251.

525

App. Syr. 65; Val. Max. IX. 14; Plin. VII. § 53; Jerome in Dan. 11, 6.

526

Он был достаточно взрослым, чтобы несколько лет спустя лично участвовать в войне. Сказано, что около 240 г. до н. э. его младшему брату Антиоху было четырнадцать (Just., XXVII. 2, 7). По такому подсчету в 246 г. ему было восемь.

527

Val. Max. IX. 14; Plin. VII. § 53.

528

Jerome ad Dan. XI. 6 упоминает Икадиона и Геннея; последний – видимо, тот же самый, что Кеней у Валерия Максима.

529

Val. Max. IX. 10.

530

Polyaen., VIII. 50.

531

Just., XXVII. 1, 4.

532

Невозможно сказать, какие именно, за исключением Магнесии-на-Сипиле; в их числе не были Смирна или Магнесия-на-Меандре (Michel, No. 19), Милет (Haussoullier, Revue de Philol. xxv. (1901), p. 125 f.), Эфес (Flinders Petrie Papyr.). Позиции Лаодики были сильны в Малой Азии; может быть, речь скорее идет о городах Сирии.

533

Just., XXVII. 1, 5.

534

Polyaen., VIII. 50; Just., XXVII. 1, 7.

535

Haussoullier, Revue de Philol. xxv. (1901), p. 126.

536

Polyaen., VIII. 50.

537

Just., XXVII. 1, 8.

538

Inscr. in the Brit. Mus. No. 403, l. 134.

539

Michel, No. 1239.

540

Flinders Petrie Papyri (Mahaffy), Part II. No. 45; Köhler, Sitzungb. Der könig. Akad. zu Berlin, 1894, p. 445 f.; Wilcken, Griechische Papyri, p. 52.

541

Michel, No. 1239.

542

Athen., XIII. 593 c.

543

Trog. Prol. XXVII; следует читать Antigonus Andro proelio navali Sophrona vicerit (C. Müller) вместо рукописного Antigonum Andro proelio navali ophrona vicerit.

544

См. Приложение K.

545

Smyrnaean Inscr. (Michel, No. 19), l. 1–3; l. 42, 43.

546

Smyrnaean Inscr., l. 19, 20.

547

Michel, No. 258, Smyrnaean Inscr. l. 11, 12.

548

Smyrnaean Inscr. l. 11.

549

Ассулье предполагает, что игры, о которых идет речь, состоялись в 238 г. до н. э. Может быть, это были и предыдущие игры, 242 г.

550

Michel., No. 258.

551

Just., XXVII. 1, 9.

552

Ciliciam autem amico suo Antiocho gubernandam tradidit et Xanthippo alteri duci provincias trans Euphraten, Jerome in Daniel, 11, 9. Теория Нибура и Дройзена, согласно которой Антиох, о котором здесь идет речь, – это Антиох Гиеракс, младший брат Селевка, сейчас в целом отвергнута (Белох, Вилькен, Буше-Леклерк, Низе, Ассулье). Возможно предположение (Lenschau, De rebus Prienensium, p. 204), что это Антиох ὑπὸ τοῦ βασιλέως Πτολεμαίου τεταγμένος, который появляется в деле Самоса и Приены (Inscr. in the Brit. Mus. No. 403, l. 153). Если это так, Оссулье, возможно, прав, предполагая, что провинцией Антиоха было все побережье от Киликии до Ионии (в той мере, в которой оно подчинялось Египту) Revue de Philol. XXV. (1901), p. 145.

553

Just., XXVII. 2, 1.

554

Eus. I. p. 251. Запись в Chronicum Paschale относит примерно к этому же времени основание Каллиникона на Евфрате, но, как отмечает Низе, хроника настолько кишит ошибками, что вряд ли можно придавать этому свидетельству большое значение. В любом случае очевидно, что в записи есть неточность: она датирует событие первым годом 134-й Олимпиады (244–243 до н. э.), но при этом приводятся имена консулов 242 г.

555

Just., XXVII. 2, 4.

556

Ibid. 2, 6.

557

Такой вывод из этого текста сделал Нибур, и, хотя его отождествление Антиоха Гиеракса с другом царя Птолемея следует отвергнуть, мне кажется, что его выводы в целом правильны. Альтернативная интерпретация (Wilcken, Pauly-Wissowa, i. p. 2457), согласно которой Селевк хотел только того, чтобы Антиох персонально пришел ему на помощь во главе селевкидских войск в Малой Азии, кажется неудовлетворительной. Вряд ли Селевк добивался именно того, чтобы во главе войск встал четырнадцатилетний мальчик, – ему нужны были сами войска; если бы они подчинялись только ему, то Селевку достаточно было просто приказать своим полководцам привести их.

558

Michel, No. 39.

559

Я следую Ассулье (Revue de Philol. xxii (1898), p. 121; xxiv. (1900), p. 257), придерживаясь более старой точки зрения, что цари, о которых идет речь, – это Селевк II и Антиох Гиеракс, а не Селевк I и Антиох I (Зольдау, Вилькен и др.). С другой стороны, мне кажется более вероятным, что посвящение было совершено до формальной уступки страны за Тавром Антиоху, чем после этого, как предполагает Ассулье (Revue de Philol. xxv. (1901), p. 140). Безусловно, письмо к городу, расположенному в Малой Азии, не могло быть подписано именем одного царя Селевка, когда Малая Азия уже была передана Антиоху.

560

Just., XXVII. 2, 6.

561

Ibid. 2, 9. Белох предполагает, что Юстин здесь неправильно понял свой источник, где было сказано, что Птолемей заключил мир после войны, продолжавшейся десять лет, а не мир на десять лет. Конечно, это возможно; но в наших текстах, возможно, заключается еще много других ошибок, которые мы все-таки не можем исправлять по собственному произволу, не впадая при этом в безграничный скептицизм.

562

Just., XXVII. 2, 7.

563

καὶ τὴν μητέρα συλλαμβάνουσαν εἶχεν, Plutarch, De frat. Amore, 18.

564

См. Приложение L.

565

Eus. I, p. 251.

566

Гиеракс, конечно – не официальное прозвище, а принятая в народе кличка – Ястреб.

567

Lucian, Macrob. 13.

568

Memnon 24 = F.H.G. iii. p. 538.

569

Reinach, Trois royaumes, p. 164.

570

Memnon 24 = F.H.G. iii. p. 538.

571

Eus. I. p. 251; Just., XXXVIII. 5, 3. См. Приложение M.

572

Евсевий говорит: «в Каппадокии». Возможно, это следует понимать так, что Анкира находилась в той части Фригии, которую Селевк позволил Митридату присоединить к своему каппадокийскому царству. Произошедшая здесь битва, как кажется, была попыткой Селевка перерезать коммуникации между Сардами и Понтийским царством.

573

Eus. I. p. 251; Just., XXVII. 2, 10; Trog. Prol. XXVII; Plutarch, De frat. amore, 18.

574

Polyaen., VIII. 61; Athen. XIII. 593 c: оба автора заимствовали из Филарха.

575

Eus., I. p. 251.

576

Just., XXVII. 2, 11.

577

Eus., loc. cit.

578

Just., XXVII. 2, 12.

579

Eus., I. p. 251.

580

E. Gardner, Handbook of Greek Sculpture, p. 452 f.

581

Paus., X. 15, 3, trans. Frazer (русский перевод С.П. Кондратьева).

582

Liv., XXXVIII. 16, 14.

583

Paus., I. 8, 1 (trans. Frazer, vol. i. p. 11).

584

νικήσας μάχῃ Γαλάτας (Polyb., XVIII. 41, 7), что Ливий (XXXIII. 21, 3) переводит как victis deinde proelio uno Gallis.

585

XIII. 624.

586

Prol., XXVII.

587

XXVII. 3, 2.

588

Fränkel, Inschr. von Perg. No. 23 = C.I.G. 3536.

589

Fränkel, Nos. 20, 24.

590

Ibid. No. 22.

591

Ibid. No. 247.

592

Обсуждался вопрос (довольно бессодержательный, как мне кажется), сражался ли Аттал с галлами «как с нацией» или же как с наемниками Антиоха. Галлы не составляли единого государства, но были свободным элементом, который вел себя одинаково злокозненно вне зависимости от того, разбойничали ли они ради себя или во имя какого-нибудь селевкидского, вифинского или понтийского государя. Даже когда они сражались как наемники, они, а не их наниматели оставались, видимо, хозяевами положения. Аттал действительно и сам использовал отряды галлов в одном случае (Polyb., V. 77 f.), однако, судя по всему, под их власть он не попал, и именно поэтому ему пришлось прервать с ними отношения.

593

Strabo, XIII. 624.

594

Polyb., V. 77 f.

595

Об этом говорит ее собственное имя, имя ей сестры (Лаодика) и тот факт, что селевкидский царь выбрал свою супругу из этой семьи.

596

Polyb., XXII. 20 (русский перевод Ф. Мищенко).

597

Susemihl, Geschichte der griech. Lit. in der Alexand. vol. i. p. 4.

598

δικαστὴς βασιλικῶν τῶν περὶ τὴν Αἰολίδα, Demetrius of Scepsis ap. Athen. XV. 697 c.

599

Strabo, XIII. P. 603.

600

См.: Frazer, Pausanias, vol. ii. P. 322.

601

Niese (ii. p. 156, note 1) считает тот факт, что в надписи из Смирны говорится, что одна из копий союзного договора между Смирной и Магнесией должна быть установлена в храме в Гринее на территории Пергама, доказательством того, что Аттал был союзником Селевка. Однако, если надпись из Смирны относится ко времени до битвы при Анкире, она ничего говорит о том времени, когда ситуация в Малой Азии сильно изменилась.

602

Syr. 65.

603

См. Приложение N.

604

Монеты, обычно приписываемые Антиоху Гиераксу, не могут, как сказал мне г-н Макдональд, относиться к нему, поскольку их находят не в Малой Азии, а на дальнем востоке империи. Это ставит перед нумизматами двойную проблему: 1) чьи же это монеты? и 2) где же тогда монеты Антиоха Гиеракса? Пока, как считает г-н Макдональд, удовлетворительного ответа на эти вопросы нет.

605

Eus. I. p. 251.

606

Polyb., V. 74, 4; cf. VIII. 22, 11.

607

Polyb., V. 74, 4 f. Согласно одной из реконструкций Френкеля (Fränkel, Inschr. von Perg. No. 25), у нас есть эпиграфическое свидетельство союза между Антиохом и писидийцами: ἀπὸ τῆς παρ[ὰ τῆς πρὸς…] καὶ τοὺς Σελ[γεῖς καὶ ̓Αντίοχον μάχης]. Но с большей вероятностью мы должны реконструировать здесь τους Σελ[εύκου στρατηγούς]. См.: Gäbler, Erythrä, p. 48.

608

Polyaen., IV. 17, φίλος ὢν ̓Αρσά βης MSS. Форма ̓Αρσά μης встречается на монетах, Babelon, Rois de Syrie, p. cxciii.

609

Другая его дочь была матерью царя Аттала, так что на тот момент он уже должен был быть пожилым человеком. Страбон (XIII. 624) говорит нам, что Антиохида, мать Аттала, была «дочерью Ахея», и обычно считается, что Ахей, о котором тут идет речь, – отец Андромаха и Лаодики, супруги Селевка II. Конечно, это мог быть и другой, более ранний Ахей, отец отца Андромаха.

610

Polyaen., IV. 17; Trog. Prol. XXVII.

611

Возможно, что именно это родство имел в виду Юстин, когда назвал Ариамна socerum suum, «его тестем».

612

Just., XXVII. 3, 7; Trog. Prol. XXVII.

613

Eus., I. p. 253; cf. Fränkel, Inschr. von Perg. Nos. 26–28.

614

Eus., I. p. 253; Trog. Prol. XXVII; Just., XXVII. 3, 9 f.; Ael. Hist. An. VI. 44; Solin. 45; Plin. N.H. VIII. § 158.

615

Eus., I. 251, 253; Just., XXVII. 3, 12.

616

В какой-то период своего царствования Селевк II, как показывают его монеты, носил бороду. Конечно, это было не очень обычно среди высших классов греческого мира в то время, за исключением философов и поэтов; иногда бороду отращивали в знак траура. Из-за этой бороды Селевк получил прозвище Погон, «Борода», Polyb., II. 71, 4.

617

Polyb., IV. 48, 7.

618

Есть следующие основания предполагать, что война возобновилась: 1) Что Селевкия-в-Пиэрии была владением Селевкидов на момент восстания Стратоники, но опять оказалась в руках Птолемеев при восшествии на престол Антиоха III; 2) что Андромах, брат супруги Селевка II, командовал войсками, направленными против Антиоха Гиеракса около 230 г. до н. э., но был захвачен египтянами за некоторое время до 220 г. Ни один из этих доводов не является достаточным свидетельством. Предположение о заключении окончательного мира основано на том, что Полибий (V. 67) именует попытку Антиоха III захватить Келесирию προφανὲς ἀδίκημα и говорит о египетском после: εἰς παρασπόνδημα τὴν Θεοδότου προδοσίαν καὶ τὴν ἔφοδον ἀνάγοντες τὴν Ἀντιόχου. Следует, однако, заметить, что Полибий предполагает, что, поступая так, они преувеличивали, τό παρὸν ηὖξον ἀδίκημα.

619

Эта война в Карии известна только по двум упоминаниям: Ἀντίγονος… τὸν προκείμενον ἐτέλει πλοῦν εἰς τὴν Ἀσίαν, Polyb., XX. 5, 11. Quo (i. e. Demetrio) mortuo tutelam filii eius Philippi suscepit Antigonus, qui Thessaliam, Moesiam, Cariam subegit, Trog. Prol. XXVIII (Beloch (Beiträge zur alt. Gesch. ii. 1902) считает, что эта экспедиция произошла до кончины Антиоха Гиеракса).

620

App. Syr. 66; Polyb., IV. 48; Eus., I. 253; Jerome, in Daniel, 111, 10; Trog. Prol. XXVIII. // Смутное время, о котором рассказывается в этой главе, специально изучалось U. Köhler, Die Gründung des Königreichs Pergamon – Histor. Zeit. xlvii. (1882), p. 1 f.; Koepp, Rhein. Mus. xxxix. (1884), p. 209 f.; Beloch Histor. Zeit. lx. (1888), p. 500 f.; Bouché-Leclercq, Le Règne de Séleucus II (прекрасное обобщение материала и обсуждение различных теорий), перепечатано из Revue d. Universités d. Midi, iii. (1897) и у Haussoullier, loc. cit.

621

Страбон, XVI. 749 f.

622

Ibid. 753.

623

Полибий, V. 45, 8; Страбон, XVI. 753.

624

Полибий, V.59.9.

625

ἐρυμνοτάτη, Страбон, XVI. 749.

626

Страбон, XVI. 749; Полибий, V. 59.

627

Malalas, p. 198 (Bonn).

628

Аппиан. Сирийские дела, 63.

629

Элий Спартиан. Адриан, 14.

630

Полибий, V. 59, 10.

631

До Малалы упоминаний об Антиохийском озере нет, однако аргумент ex silentio не может считаться доводом за то, что его не существовало в более ранние времена.

632

Malalas, p. 200.

633

Страбон, XVI. 750; Libanius, Antioch., p. 289.

634

Malalas, p. 201.

635

τοῦ πλήθους τῶν οἰκητόρων ἐστι κτίσμα, Страбон, XVI. 750.

636

Antioch. p. 309.

637

Это сделал Деметрий, сын Антигона Полиоркета, после кончины Селевка, как говорит Малала; какой смысл можно извлечь из этого путаного сообщения – загадка.

638

Paus., VI. 2, 4.

639

См.: реверс монеты Тиграна на Иллюстрации IV.

640

Стандартная работа по Антиохии: Karl Ottfried Müller, Antiquitates Antiochenae (1839), однако важным дополнением к литературе на эту тему является статья: R. Förster в Jahrbuch d. kaiserl. deutsch. archäolog. Instututs, xii. p. 103 (1897).

641

Strabo, XVI. 750 и ссылки в Müller, Antiq. Antioch. p. 46; см. также: Ritter, Erdkunde, viii. 2te Abtheil. 3ter Abschnitt.

642

Philologus xvii. (1861), p. 345. Интересная и малоизвестная надпись.

643

Strabo, XVI. 752. Малала (p. 203) странным образом говорит, что Селевк назвал Апамею Пеллой потому, что так именовалась богиня Тихе – покровительница Апамеи, и добавляет еще одно объяснение: что сам Селевк был уроженцем Пеллы. Если дейстительно существовало более раннее македонское поселение под названием Пелла, где почиталась его богиня-покровительница, как Тихе Пеллы, то Селевк вполне мог приказать из суеверных причин, чтобы старое имя продолжали использовать для ритуальных целей.

644

Diod., XXXIII. 4 a.

645

Strabo, XVI. 752.

646

Steph. Byz. s.v.

647

Strabo, XVI. 751.

648

Itiner. Anton.

649

Strabo, XVI. 760.

650

Steph. Byz. s.v.; Hierocl. p. 712; Σελεύκεια πρὸς Βήλῳ, Ptolem.; Seleucia ad Belum, Plin. V. § 82; Σελευκό βολος, Theoph. Chron. p. 533 (Bonn). Возможно, это то же самое, что Σέλευκος πόλις περὶ τῇ ἐν Συρίᾳ Ἀπαμείᾳ, Steph. Byz.

651

Syr. 57.

652

Λαοδίκεια ἡ πρὸς Λιβάνῳ, Strabo, XVI. 755; Itiner. Anton.; Polyb., V. 45, 7.

653

Strabo, XVI. 755; Joseph. Arch. XIV. § 40 и т. д.

654

Walpole, The Ansayrii, iii. p. 246.

655

У Страбона (XVI. 751) Киррестика, видимо, не включает плато Берои.

656

Ptolem., V. 15, 18; App. Syr. 57.

657

Ael. Hist. An. XII. 2.

658

Polyb., V. 50, 7. f.

659

Ibid. V. 57, 4.

660

Он располагался на месте теперешней деревни Курус в сорока милях к северо-западу от Алеппо на склонах Тавра.

661

XVI. 751.

662

Droysen ii. p. 663, note 10. Любопытно, что на монетах он назван Σελευκίδος. Понятие «Селевкида», видимо, включало и Киррестику.

663

Droysen (ii. p. 728) подозревает, что Страбон (XVI. 749) путает Зевгму у Самосаты с Зевгмой, которая лежала ниже, но, как мне кажется, веских оснований для этого нет.

664

Plin., V. § 86; Procop. De aedific. ii. 9; Lucian, Quom. hist. conscrib. 24, 28.

665

Steph. Byz.

666

«Анабасис»; Alexander.

667

Isidore, 1; Pliny, VI. § 119; App. Syr. 57.

668

Droysen (ii. p. 742) полагает, что не был, и считает, что Каллиникон мог находиться в месте, именуемом Харугла (то есть Гераклея), а Никефорий – в Ар-Ракке, немного ниже. Каллиникон и Никефорий отождествлены на карте Киперта.

669

Steph. Byz.; App. Syr. 57.

670

Plin., V. § 86.

671

κατὰ Θάψακον, Steph. Byz.

672

Steph. Byz.; Plutarch, Crass. 17; Dio Cass., XL. 13.

673

Isidore, 1.

674

Mesopotamia tota Assyriorum fuit, vicatim dispersa praetor Babylona et Ninum. Macedones eam in urbes congregavere propter ubertatem soli: Pliny, VI. § 117.

675

Isidore, 1.

676

Dio Cass., XL. 12.

677

Municipium… conditum Macedonum manu priscorum. Amm. Marc., XIV. 3, 3.

678

Isidore, 1; Tac. Ann. VI. 41. У Страбона и Птолемея «Анфемусией» называется не город, а область. Когда Страбон говорит об Аборре, что она находится περὶ τὴν ̓Ανθεμουσίαν (XVI. 748), он, возможно, говорит несколько небрежно и имеет в виду только то, что эта река находится в Северо-Западной Месопотамии.

679

P. 53.

680

Joseph. Arch. XX. § 68; Plutarch, Lucull. 25; Strabo, XVI. 747; Theophylact. III. pp. 123, 134.

681

Plutarch, Ser. num. vind. 21.

682

C.I.G. No. 6856.

683

Polyb., V. 51, 1.

684

Некоторые поселения, упомянутые Плинием (VI. § 118): Диоспеге, Полителия, Стратоникея и Антиохия Арабида (если это не то же самое, что Антиохия-Нисибида), могут относиться к этому региону. Из названий городов, основанных в Сирии и у «варваров дальше вглубь материка» (включая, возможно, Западный Иран, но не Парфию), которые приводит Аппиан (Syr. 57), следующие неизвестны по другим источникам: Перинф, Каллиполь, Ахея (если это не Гераклея в Мидии), Астак, Тегея и Герея.

685

Я не знаю, как мы можем в точности доказать это, но это можно считать само собой разумеющимся, ибо эта система относится к самой сути города-государства. Мы знаем, что τὰ τέλη имелась в Селевкии в Пиэрии (Gûrob papyrus, Sitzungb. der Akad. z. Berlin, 1894, p. 445 f.), συναρχίαι – в Антиохии (ib.), в Дамаске – ̓εγχώριοι ̓αρχαί, Suidas s. Antipater of Damascus. В случае Антиохии главные магистраты носили титул стратегов (Michel, No. 550), но декрет, где встречается это название, относится ко времени Антиоха IV Эпифана.

686

Упоминается о буле в Антиохии (Michel, No. 550) и в Газе (из 500 человек): она, конечно, не находилась под властью Селевкидов до эпохи Антиоха III (Joseph. Arch. XIII. § 364).

687

Müller, Antiq. Antioch. p. 30.

688

В Антиохии ὁι ̔απὸ τοῦ γυμνασίου νεανίσκοι (Köhler, Sitzb. Berl. 1894, p. 445 f.), которые, несомненно, идентичны ἔφηβοι (Polyb., XXXI. 3, 12). Та партия в Иерусалиме, что хотела превратить город в эллинистическую Антиохию, считала едва ли не главным в этом деле гимнасий (1 Макк., 1: 14; ἐὰν ἐπιχωρηθῇ διὰ τῆς ἐξουσίας αὐτοῦ γυμνάσιον καὶ ἐφηβεῖον αὐτῷ συστήσασθαι καὶ τοὺς ἐν Ιεροσολύμοις Ἀντιοχεῖς ἀναγράψαι (если предоставлено ему будет властью его устроить училище для телесного упражнения юношей и писать Иерусалимлян Антиохиянами), 2 Макк., 4: 9).

689

Liv., XXXVII. 17, 10 (пер. А.И. Солопова).

690

Ibid. XXXV. 49, 8; Plutarch, Titus, 17.

691

παραγενόμενος δ’ εἰς τὴν Συρίαν καὶ καταφρονήσας τῶν ἀνθρώπων, Polyb., XXXII. 2, 6.

692

Posidonius ap. Athen. V. 210 f и XII. 527 c (пер. Н.Т. Голинкевича).

693

Ларисса, чьи жители, судя по всему, сохранили свой героический характер (см. с. 175), возможно, взбунтовалась и отказалась от своей зависимости от Апамеи.

694

Posidonius ap. Athen. IV. 176 b (пер. Н.Т. Голинкевича; монавл и фотинга – виды флейт).

695

Cicero, Pro Arch. 3.

696

Мелеагр Гадарский (который, правда, был сирийского происхождения) в одной из своих эпитафий просит приветствовать его на любом языке, который является для прохожего родным – арамейским «салам», финикийским «аудони» (?) или греческим «хайре» (Anth. Pal. VII. 419).

697

Libanius, Antioch. p. 291.

698

Я не знаю, высказывалось ли уже предположение, что конический символ представляет образ горы в миниатюре.

699

Paus., III. 16, 8.

700

Steph. Byz. s.v. Laodicea.

701

Malalas, p. 203.

702

Lucian, De Syr. Dea 45–47.

703

Babelon, p. clxx.

704

Ibid. p. clxxiii.

705

C.I.G. No. 4474.

706

Becker-Marquardt, Handb. d. rom. Alt. iii. p. 258, note 1801.

707

Ссылки в Müller, Antiquitates Antiochenae, p. 29; см. также Philost. Apoll. I. 16. Малала упоминает любопытный обычай, согласно которому каждый год в определенный день арамейские жители Антиохии ходили, стучались в дома греков и говорили что-то, что передается как Ψυχὴ Ἰοῦς σωζέσθω (да будет душа Ио спасена.).

708

Anth. Pal. VII. 417.

709

Nöldeke, Ueber Mommsen’s Darstellung der römischen Herrschaft in Orient. Zeitschr. d. deutsch. morgenl. Gesell. xxxix. (1885), p. 331 f.

710

Strabo, XVI. 757.

711

Socrates, Hist. ecc. I. 19.

712

См.: Susemihl, Geschichte der griech. Lit. in d. Alexanderzeit; Зенон из Сидона (стоик), i. p. 73; Диодор из Тира (перипатетик), i. p. 154; Антипатр Тирский (стоик), ii. p. 247; Зенон из Сидона (эпикуреец), ii, p. 261; Диотим из Тира (сторонник Демокрита), ii, p. 279; Боэций из Сидона (перипатетик), ii. p. 307.

713

Susemihl ii. p. 551.

714

Strabo, XIV. 671; Mela I. § 71.

715

Strabo, XIV. 672, 673.

716

Ibid. 675; Arrian Anab. II. 5, 9.

717

Susemihl, Gesch. d. gr. Lit. i. p. 75 f.

718

Susemihl i. p. 82.

719

Ibid. p. 84.

720

Ibid. p. 85.

721

Ibid. p. 87.

722

Ibid. ii. P. 243.

723

Ibid. p. 4.

724

Ibid. p. 14.

725

Афинодор (по прозвищу Кордилион) из Тарса (Susemihl ii. p. 246); Афинодор из Каны (id. p. 248); Ксенарх из Селевкии (id. p. 321).

726

Susemihl i. p. 118.

727

Ibid. Ii. P. 258.

728

XIV. 673 (пер. Г.А. Стратановского).

729

Susemihl ii. p. 518.

730

Ibid. i. p. 284 f.

731

Ibid. p. 280.

732

Ibid. ii. p. 178.

733

Babelon, p. cxxxii.

734

Ibid. p. clvi f.

735

P. 63.

736

См. Приложение О.

737

Страбон, XVI. 749. То, что официальным названием этих подразделений Селевкиды действительно была сатрапия, подтверждается надписью, C.I.G. No. 4474.

738

Michel, No. 525.

739

Это, конечно, было обычным обозначением Сирии в официальном языке древней Персидской империи, Ездра 4: 10; Babelon, Perses Achémenides, p. xlv.

740

Polyaen., IV. 15.

741

Eus., I. 251.

742

См.: v. Prott, Rhein. Mus. liii. (1898), p. 475.

743

Παμφύλοισί τε πᾶσι καὶ αἰχμηταῖς Κιλίκεσσι | σαμαίνει, Theoc., XVII. l. 87.

744

Head, Hist. Num. p. 675.

745

Ibid. p. 672.

746

Michel, No. 373; cf. Winckler, Altorientalische Forschungen, 2te Reihe, ii. p. 295.

747

Head, p. 666.

748

Droysen iii. p. 312; Head, p. 666.

749

Strabo, XVI. 754.

750

Strabo, XVI. 749.

751

Just., XXVIII. 1; Agatharchides ap. Joseph. Con. Ap. I. § 206 f. (F.H.G. iii. p. 196). Обычно эту историю приводят в доказательство того, что в этот момент Селевкия была под властью Селевкидов (так у Niese ii. p. 168). То, что она была на какой-то момент захвачена Селевком, конечно, возможно, но в нашей истории это прямо не сказано. Задержка Стратоники в Селевкии могла стать причиной того, что ее все-таки задержали преследователи, даже если она была захвачена и не в самой Селевкии.

752

Нав., 7: 21. Сеннаар – название одной из областей Вавилонии в Ветхом Завете. (Примеч. пер.)

753

Вопрос о том, была ли какая-либо морская торговля между Вавилонией и другими странами до эпохи греческого владычества, является спорным; см.: Speck, Handelsgeschichte des Altertums, §§ 107, 135.

754

Xen. Cyrop. VIII. 6, 22; Plutarch, De exilio, 12, etc.

755

Arist. Pol. III. 13.

756

Hdt., I. 183; Arr. Anab. III. 16, 4.

757

Plutarch, Apophth. Ξέρξου, 2.

758

Arist. Pol. III. 3.

759

Ibid. II. 6.

760

Βαβυλὼν δ’ ἡ πολύχρυσος πάμμεικτον ὄχλον πέμπει σύρδην, Aesch. Persae, 52.

761

Xen. Cyrop. VII. 2, 11.

762

Arr. Anab. VII. 21, 5; Strabo, XVI. 739, 740.

763

Hdt., I. 193 (пер. Г.А. Стратановского).

764

Arr. Anab. VI. 29, 5, 6; Philostr. Vita Apoll. I. 25; Plin. N.H. VIII. § 196; Paus., V. 12, 4; Plutarch, Cato Major, 4; Mart. VIII. 28, 17; Justinian, Pandect. XXXIV. 2, 25; Reber, Ueber altchalädische Kunst, Zeitschr. f. Assyr. i. (1886), p. 291 f. Судя по всему, здесь также производился особый сорт красной или пурпурной краски (Philostr. Epist. 54). Много пишут о вавилонских мазях и благовониях, но можно усомниться, действительно ли они производились здесь и насколько их импортировали в Вавилонию из Индии. В любом случае у вавилонян было принято умащать ароматами все тело (Hdt. I. 195; Athen., XV. 692 c; Pollux, VI. 104; Hor. Odes ii. 11, 16; Tibull. III. 6, 63. Cf. Aesch. Ag. 1271, Σύ ριον ἀγλάϊσμα, т. е. ̓Ασσύ ριον = вавилонская). Как можно понять из отдельных упоминаний, другие ремесла, такие как изготовление печатей, резьба (Hdt. I. 195), плетение корзин (Strabo, XVI. 740) и кроватей из пальмовых веток (Theophr. Plant. II. 6, 6), имели лишь местное значение.

765

I. 194.

766

Plutarch, Symp. 2, 2, 12.

767

Arr. Anab. VII. 7, 6.

768

Hdt., IV. 44.

769

Arist. Oec. II. 34.

770

III. 89 f.

771

Я привожу эквиваленты в рупиях, поскольку из-за меняющегося соотношения серебра и золота сравнение с золотым стандартом вводило бы читателя в заблуждение.

772

I. 192 (пер. Г.А. Стратановского).

773

D.G. Hogarth. The Nearer East, p. 134.

774

См. с. 26–27.

775

Strabo, XV. 732.

776

Strabo, XV. 728; Xenophon, Cyrop. VIII. 6, 22.

777

τοῦ πολέ μου τὸ ἆθλον, Arr. Anab. III. 16, 2.

778

На своих монетах он велел начертать свое имя на арамейском – Mazdai,מזדי. Babelon, Les Perses Achémenides, p. xliii f.

779

В цитадели оставили гарнизон из 700 македонцев, Diod., XVII. 64; cf. Curt. V. 1, 43.

780

Гарпал заведовал и другими сокровищницами, помимо вавилонской – например, сокровищницей Экбатаны (Arr. Anab. III. 19, 7), а его власть простиралась и на Северную Сирию и Киликию (Athen. 595 d), однако, как можно понять, именно Вавилон был его штаб-квартирой (Diod., XVII. 108; Plutarch, Alex. 35; Athen. 595 a, b, c). Диодор допускает неточность, называя Гарпала сатрапом.

781

Arr. Anab. VII. 17.

782

Strabo, XVI. 738.

783

Tiele, Babyl.-assyr. Gesch. P. 603; cf. Michel, No. 32.

784

Strabo, XV. 731.

785

Theophr., IX. 4, 1.

786

Abydenus, frag. 8, F.H.G. IV. p. 284.

787

Arr. Anab. VII. 19.

788

Ibid. VII. 21, 7.

789

Plin. N.H. VI. § 138. Андреас весьма подробно обсуждает местоположение этого города в своей статье: Pauly-Wissowa, s. “Alexandreia, No. 13”.

790

См. с. 38–39.

791

Diod., XIX. 91, 2.

792

Вавилон – древнееврейская форма от Bab-ilu, город смешения языков.

793

Hdt. I. 180, 3.

794

Anab. II. 4, 12. Возможно, это то же самое, что и Σεμιρά μιδος διατείχιμα у Страбона (II. 80; XI. 529).

795

Steph. Byz. Χαρμάνδη.

796

Xen. Anab. I. 5.

797

Abydenus, frg. 8, F.H.G. IV. p. 283.

798

Diod., II. 7, 3. Курций называет цифру 365 (V. 1, 26); рукописи Страбона (XVI. 738) дают 385, но чаще предполагается, что это ошибка переписчика.

799

Curt., V. 1, 26; Strabo, XVI. 738. Diod. (II. 7, 4), следуя Ктесию, говорит о фатомах, а не футах, но это всего лишь то самое неумелое вранье, которого только и можно ожидать от Ктесия.

800

Curt., V. 1, 26 f.; Arr. Anab. VII. 25.

801

Diod., II. 10; Curt., V. 1, 32 f.; Strabo, XVI. 738; Berosus, frag. 14 (F.H.G. II. P. 507); Abydenus, frag. 8 (F.H.G. IV. p. 284).

802

Diod., XIX. 100, 7; Plutarch, Dem. 7.

803

Diod., loc. cit.; Arr. Anab. VII. 25; Plutarch, Alex. 76.

804

Ср. Philostr. Vit. Apoll. I. 25.

805

Diod., loc. cit. Philostr. loc. cit.; Berosus, frag. 14; ср. Perrot et Chipiez, L’art dans l’antiquité, ii. P. 703 f.; Delitzsch, Babylon (Leipzig, 1901).

806

На приведенную здесь точку зрения можно возразитть, что, в то время как холм под названием Эль-Каср, безусловно, соответствует дворцу на восточном берегу реки, на западном соответствующего холма нет. Однако здесь река, судя по всему, изменила свое течение к западу, и, таким образом, следы другого дворца были уничтожены.

807

Strabo, XVI. 739.

808

Strabo, XVI. 739; Plin. N.H. VI. § 123.

809

Schrader, Zeitschr. d. deut. morg. Gesell. xxiii (1869), p. 371; Nöldeke, Die semit. Sprachen, p. 41 f.; Gutbrod, Zeitschr. f. Assyr. Vi. (1891), p. 26.

810

Curt., V. 1, 6; Plutarch, Apophth. Ξέρξου, 2.

811

См. Приложение P.

812

У Страбона (XVI. 745) Адиабена названа τῆς Βαβυλωνίας μέρος. См.: Pauly-Wissowa, art. „Babylonia“.

813

Polyb., V. 69, 5; cf. 48, 16. В это можно усомниться, поскольку есть основания подозревать, что в одном из следующих пассажей содержится путаница, и поскольку название Парапотамия применялось и к другим областям, Strabo, XVI. 753.

814

Πυθιάδην τὸν τῆς Ἐρυθρᾶς θαλάττης (ἔπαρχον), Polyb., V. 46, 7; cf. 48, 13; 54, 12.

815

Numenium ab Antiocho rege Mesenae propositum, Plin., VI. § 152. См.: Saint Martin, Recherches sur l’histoire et la géographie de la Mesène et de la Characène (1838); E. Schwartz в Kern’s Inschrift. v. Magnesia (1900), p. 171.

816

Hogarth, The Nearer East (1902), p. 261.

817

Syr. 58.

818

Plin., VI. § 122.

819

Neque in barbarum corrupta, sed conditoris Seleuci retinens, Tac. Ann. VI. 42.

820

Paus., I. 16, 3.

821

Strabo, XVI. 743. Судя по всему, похожим образом выражались и при Сасанидах: под «Вавилоном» имели в виду Ктесифон, Winckler, Altor. Forsch. 2te Reihe, iii. p. 529.

822

Следует обратиться к Winckler, Altor. Forsch. 2te Reihe, iii. (1901), p. 509. Хотя многое здесь мне кажется сомнительными предположениями, вполне возможно, что Опис, великий город на нижнем Тигре в эпоху ассирийцев и персов, располагался рядом с Селевкией, так что новое поселение, основанное Селевком, вобрало в себя не только Вавилон, но и этот старый город.

823

Polyb., V. 54, 10. Это слово считается или производным от арамейского dîn с артиклем (Pauly-Wissowa), или же это слово объясняется как эквивалент персидского dihkane (Saint Martin). Однако единственное упоминание о них у Полибия никак не гарантирует, что они вообще были магистратами; на основании этого пассажа можно предположить и что они были политической партией.

824

Polyb., V. 48, 12.

825

ἡ πόλις // Δημοκράτην Βυττάκου // τὸν στρατηγὸν καὶ ἐπιστά- // την τῆς πόλεως, τεταγμέ- // νον δὲ καὶ ἐπὶ τῶν ἀκρο- // φυλακίων, καλοκἀγαθίας // ἕνεκεν. // Haussoulier, Rev. d. Philol. xxiv. (1900), p. 332. (Следует заметить, что У. Келер сомневается в вавилонском происхождении этой надписи. Он полагает, что она была поставлена в Антиохии на Оронте при Антиохе IV: „Zwei Inschriften aus der Zeit Antiochos IV“, перепечатка из Sitzungb. Berl. 1900.)

826

Strabo, XVI. 739; Paus., I. 16, 3; VIII. 33, 3.

827

Keilschriftl. Biblioth. iii. 2, 136 f.

828

Droysen ii. P. 745; Pauly-Wissowa, I, p. 2664; Schwartz в Kern Inschr. Magnesia, p. 171.

829

Polyb., V. 45, 4.

830

Plin., VI. § 132; Xen. Anab. II. 4, 13.

831

Plin., VI. § 132; Schwartz, loc. cit.

832

Иногда этот регион именовался не Ситтакеной, а Аполлониатидой, Strabo, V. 732; Polyb., V. 43 f.; Isidore, 2. Эта Аполлония упоминается у Steph. Byz., и, возможно, имеется в виду в App. Syr. 57. Артемита, которая заняла место древнего города Халасара, судя по всему, стала главным городом этой области, Strabo, XI. 519; XVI. 744; Plin., VI. § 117.

833

Strabo, XVI. 744; Plin., VI. § 135.

834

Kern. Inschr. v. Magnesia, No. 61. Может быть, эти последние две Селевкии были переименованными Александриями?

835

Susemihl, Gesch. d. griech. Lit. i. p. 82.

836

Susemihl, ii. p. 385.

837

Ibid. i. p. 605.

838

Ibid. i. p. 763.

839

Arr. Anab. VII. 26.

840

Diod., XIX. 55, 7.

841

Dayakku – это не личное имя, а «господин области», «гауграф», Tiele.

842

Spiegel, Eranische Alt. ii. P. 237 f.

843

Ксенофонт, «Киропедия», VIII. 8, 11.

844

Геродот, I. 153.

845

Justi, в Geiger, Grundriss der iran. Philol. vol. ii, p. 395 f.

846

Ис., 1: 13–14. (Примеч. пер.)

847

Tiele, Geschichte der Religion im Altertum (Gotha, 1895), vol. ii.

848

Xen., Cyrop., VIII. 1, 40; 3, 1; Diod., II. 6, 6.

849

Xen., Ages. 9, 3; Strabo, XV. 735.

850

Xen., Cyrop. VIII. 2, 5 f.

851

Xen., Cyrop. VIII. 8, 15 f.; Strabo, XV. 734; Hdt. IX. 80.

852

Plutarch, Pelop. 30; Artax. 22.

853

Cyrop. I. 4, 11 [пер. В.Г. Боруховича].

854

Anab. I. 2, 27; Cyrop. VIII. 2, 8.

855

Hdt., I. 192.

856

Точно так же и галлы в Малой Азии считались и самыми ценными наемниками, и – если они были предоставлены самим себе – величайшей угрозой порядку и цивилизации. Однако свободные воинственные племена Азии всегда представали перед правителями этих земель в таком двойственном аспекте. Точно так же дело обстоит и с племенами Северо-Западной Индии в наше время. Они одинаково охотно вступают на службу под британским флагом или разоряют британские владения.

857

Polyb., V. 27, 3.

858

Plin., VI. § 43.

859

Strabo, XI. 524.

860

Strabo, XI. 524. Droysen (ii. p. 749) ставит под вопрос идентификацию Раг, Европа и Арсакии у Страбона. Древний город мидийцев, город греков и город парфян могли различаться местоположением и в то же время быть достаточно близки друг к другу, чтобы иногда считаться одним и тем же.

861

Plin., VI. § 48; Aolin. 48; Amm. Marc., XXIII. 6, 39.

862

Strabo, XI. 524; Steph. Byz.; Eustath. ap. Dion. Perieg. 918.

863

Plin., VI. § 43; Strabo, XI. 524.

864

Plin., VI. § 115.

865

Kern. Inschr. v. Magnesia, No. 61.

866

Steph. Byz.

867

Ibid.

868

Polyaen., VII. 40. Единственный довод в пользу того, что эта история произошла при Селевкидах, – это то, что она похожа на предшествующую историю Силеса и 3000 персов. Однако она может относиться к тому моменту, когда в Персии правили местные князья, и в пользу этого предположения могло бы говорить то, что мятежники были колонистами, а тот, кто подавлял мятеж, – иранцем.

869

Plin., VI. § 113. См.: Tomaschek (Pauly-Wissowa, i. p. 1408).

870

X. 28, 7.

871

Считается, что современный Шахруд соответствует месту расположения Гекатомпил.

872

App. Syr. 57; cf. Curt. VI. 2, 15, Hecatompylos condita a Graecis.

873

App. Syr. 57; cf. Steph. Byz.

874

Plin., VI. 15, § 44. Дройзен предполагает, что это относится к границе между царством Аршакидов и царством Атропата. Точно так же это может относиться к более древней эпохе Мидийской империи. То, что это место получило греческое название Каллиопа потому, что прежнее, местное, название звучало похоже, как уверяет Бруннхофер, вполне возможно, но уж никак не «несомненно» (Irân und Turan, p. 41).

875

XI. 508.

876

Polyb., X. 31, 6.

877

Strabo, XI. 508.

878

Steph. Byz.

879

Justin (XIII. 4, 23) пишет: Parthos Philippus, Hyrcanos Phrataphernes (sortitur). Если автор здесь не просто путает раздел в Вавилоне с разделом в Трипарадисе, то можно считать, что на момент назначения Филиппа местному сатрапу позволили сохранить Гирканию, точно так же, как Атропат сохранил Малую Мидию в то время, как Великая Мидия перешла к Пифону.

880

Судя по всему, это наиболее разумная интерпретация Justin XLI. 4, 1: Post mortem Alexandri… nullo Macedonum dignante, Parthorum imperium Stagnori, externo socio, traditur. В XIII. 4, 23, описывая, как он говорит, раздел в Вавилоне, Юстин пишет, согласно имеющемуся у нас тексту, Sogdianos Sulceus Stagnor. Стасанор был родом из Сол на Кипре (Strabo, XIV. 683), а Sulceus, несомненно, надо понимать как Soleus. В Трипарадисе он был переведен из Арии в правители Бактрии и Согдианы. При вавилонском разделе его оставили командовать Арией. Юстин, перепутав два раздела, «удвоил» и Стасанора: он отвел ему Арию под его собственным именем и Согдиану – под испорченным именем Стагнор.

881

Возможно, излишне уточнять, что название провинции Ария не имеет ничего общего с Арианой – современным Ираном (Irân), греческим ̓Αριανή – названием всего плато. (Чтобы быть абсолютно точным, я должен был бы везде писать «Иран» (Îrân).)

882

Plin., VI. § 93. «Артакабена», очевидно, всего лишь другой способ написания того же персидского названия, которое передается как «Артакоана». То, что Плиний говорит о них как о двух отдельных городах, отнюдь не является доводом против такого предположения, так как зачастую его проницательности не хватает на то, чтобы при небольших вариантах форм в его различных источниках уловить, что речь идет об одном и том же названии. Например, через несколько строк далее мы видим, что Дранги и Заранги упоминаются как отдельные названия.

883

Strabo, XI. 514; XV. 723.

884

Артакоана и Александрия у Плиния, очевидно, не идентичны, как и в пассаже Страбона, где он пишет πόλεις δὲ Ἀρτακάηνα καὶ Ἀλεξάνδρεια καὶ Ἀχαΐα (XI. 516). Но они могли находиться рядом, может быть, на противоположных берегах реки и вместе называться Александрией. Иначе трудно понять, как могло быть так, что Александрия оказывается великим городом на большой дороге, и при этом Артакоана multo pulchrius sicut antiquius и к тому же гораздо больше. Следует помнить, что на Востоке вопрос об идентичности нового города с тем, который он заменил, зачастую оказывается довольно туманным, поскольку новый город может находиться на значительном расстоянии от старого и тем не менее называться тем же именем. Согласно Томашеку (Pauly-Wissowa ‘Artakoana’), Артакоана соответствовала цитадели современного Герата, а Александрия – нижнему городу.

885

Strabo, XI. 516.

886

Видимо, этот город доказывает существование Ахея-старшего, которое можно предполагать и по другим причинам, поскольку селевкидский город в этих местах должен был возникнуть до мятежа парфян (250 до н. э.). Конечно, если Аппиан прав, относя основание Ахеи ко временам Селевка Никатора, то необходимо следует предположить и наличие старшего Ахея.

887

App. Syr. 57; Ptolem., VI. 17, 7; Amm. Marc., XXXIII. 6, 69.

888

App. Syr. 57.

889

Strabo, XI. 516 (пер. Г.А. Стратановского).

890

Plin., VI. § 47.

891

̓Αντιόχεια ἡ καλουμένη ἔνυδρος (MS ἄνυδρος), Isidor. 14.

892

Strabo, XI. 516.

893

Возможно, существовал и еще один греческий город – Селевкия, выше по Мургабу, где он выходит из гор. Droysen ii. p. 673.

894

Plutarch, De fort. Alex. 5.

895

Strabo, XI. 514; XV. 723.

896

Diod., XIX. 48, 2.

897

Иногда его относят к Дрангиане (Arr. Anab. IV. 6, 6; cf. III. 27, 4; Ptol. VI. 19, 4), иногда к Арахосии (Polyb., XI. 34).

898

Их называли «белыми индийцами», Isid. 10.

899

См. Приложение Q.

900

Arr. Anab. V. 6, 1.

901

Reclus, Geograph. Univ. ix, p. 119.

902

Согласно Arr. Ind. 25, одежда и оружие оритов были индийскими, но не их язык и обычаи. Конечно, не следует придавать слишком большого значения тому, что древние говорят по поводу лингвистического или этнографического родства.

903

Arr. Anab. VI. 21.

904

Diod., XVII. 104, 8.

905

Мы следуем тексту Plin., VI. § 97 по Detlefsen: Haec tamen digna memoratu produntur: Arbis (MSS. Abhis или Abies) oppidum a Nearcho conditum in navigatione et (MS. опустить et или читать ea) flumen Arbim (MSS. Nabrum или Nabrim) navium capax.

906

IX. 10, 7.

907

См. Приложение R.

908

Steph. Byz.

909

Strabo, XI. 514; XIV. 723.

910

О том, что сатрапия Паропанисиды не распространялась к югу от Кабула и что эта река, очевидно, была границей между ней и Арахосией, говорит выражение Арриана (Anab. IV. 22, 5): σατράπην δὲ Τυρίεσπιν κατέστησε τῆς τε χώρας τῆς Παραπαμισαδῶν καὶ τῆς ἄλλης ἔστε ἐπὶ τὸν Κωφῆνα ποταμόν.

911

Спутники Александра отождествляли Гиндукуш с Кавказом.

912

В 50 милях от Ортоспаны (Кабула), согласно Плинию (VI. § 61). Нет данных, которые позволяли бы определить ее местоположение. Основные предположения: Бамиан (Риттер), местность вблизи Чарикара и Горбанда (Уилсон, Дройзен, Керст), Парван (Томашек). Томашек (Pauly-Wissowa, i. p. 1389), видимо, ошибается, говоря, что Страбон располагает Александрию на «трех путях» (τρίοδος).

913

Mahâvança, глава 29, p. 171 (Махавамса («Великая хроника») – историческая поэма V–VI вв. н. э. на языке пали).

914

В Diod., XVII. 83 чтения варьируются между ἄλλας πόλεις и ἄλλην πόλιν.

915

Plin., VI. § 92. Tomaschek (Pauly-Wissowa, i. p. 1389) предполагает, что вместо «Картана» следует читать «Гариана», поскольку арабские географы упоминают о существовании Гарианы в этом регионе.

916

Oppidum ab Alexandro conditum, Plin. ib.

917

Steph. Byz.

918

Strabo, XI. 516.

919

В ежегодную дань, которую афганскому эмиру присылают из Бадахшана, включены пятьсот коней.

920

Strabo, XI. 514; XV. 723.

921

XI. 517.

922

XII. 5, 13.

923

Diod., XVIII. 7, 2.

924

Arr. Anab. IV. 1, 3; Plin., VI. § 49. Cf. Ptol. I. 11, 7.

925

Ptol., VI. 12, 6. Томашек (Pauly-Wissowa, i. p. 1389) отождествляет ее с Бейкендом или Нахшебом в Бухаре.

926

Steph. Byz.

927

Ptol., VI. 12, 6; VIII. 23, 14. Вполне возможно, что Птолемей имеет в виду город, который первоначально назывался Александрией Эсхатой на Яксарте.

928

Steph. Byz.

929

По поводу отождествления Зариаспы и Бактры см.: Kaerst, Gesch. d. hellenist. Zeitalt. i. p. 345, note 4.

930

Polyb., XXIX. 12, 8.

931

Diod., XIX. 48.

932

Gutschmid, Irân, p. 23.

933

Principio Babylona cepit; inde auctis ex victoria viribus Bactrianos expugnavit, Just., XV. 4, 11.

934

Strabo, XV. 726.

935

Название Кармания, видимо, было образовано греками от имени главного города – Карманы; местное название Кармании было Jûtija.

936

Plin., VI. § 107. Томашек (Pauly-Wissowa, i. p. 1390) отождествляет ее с современным Гулашгирдом.

937

Как Ормуз: «богатства Ормуза или Инда», Мильтон.

938

Arr. Ind. 33.

939

Arr, Anab. IV. 4, 1.

940

Diod., XVII. 83, 2.

941

Curtius, IX. 10, 7.

942

Мы уже видели поселение критян в Гиндукуше. Предводитель греческих мятежников в Бактрии был энианцем (Diod., XVIII. 7, 2).

943

Упоминаются фракийцы в восточных колониях (Θρᾷκες ἐκ τῶν ἄνω κατοικιῶν): Diod., XIX. 27, 5.

944

См.: Strabo, III. 160. Он говорит о городе Эмпорий в Испании, где это произошло в старину: τῷ χρόνῳ δ’ εἰς ταὐτὸ πολίτευμα συνῆλθον μικτόν τι ἔκ τε βαρβάρων καὶ Ἑλληνικῶν νομίμων, ὅπερ καὶ ἐπ’ ἄλλων πολλῶν συνέβη (С течением времени обе народности объединились в одну общину с одинаковым государственным устройством, которое представляло некоторое смешение из варварских и греческих установлений, что имело место и у многих других племен. – Пер. Г. Стратановского).

945

Kern, Inschr. v. Magnesia, No. 61.

946

Strabo, XI. 509 (пер. Г. Стратановского). Ср. выражение Исократа, предчувствовавшего македонское завоевание Востока: Ἢν γὰρ ταῦτα πράττῃς, ἅπαντές σοι χάριν ἕξουσιν, οἱ μὲν Ἕλληνες ὑπὲρ ὧν ἂν εὖ πάσχωσιν, Μακεδόνες δ’ ἢν βασιλικῶς ἀλλὰ μὴ τυραννικῶς αὐτῶν ἐπιστατῇς, τὸ δὲ τῶν ἄλλων γένος, ἢν διὰ σὲ βαρβαρικῆς δεσποτείας ἀπαλλαγέντες Ἑλληνικῆς ἐπιμελείας τύχωσιν, Philip. 154.

947

Strabo, II. 69.

948

ὁ τῶν τόπων ἡγησάμενος τούτων Πατροκλῆς, Strabo, II. 74. У Plin., VI. § 58 он именуется Praefectus classis.

949

Arr. Anab. VII. 16, 1.

950

Strabo, II. 68, 70.

951

Müller, F.H.G. ii. p. 442 f.; Neumann, Hermes xix. (1884), p. 165 f.; Susemihl, Gesch. der griech. Lit. in d. Alex. i. p. 657 f.; W.W. Tarn, Journ. of Hell. Stud. Xxi. (1901), p. 10 f. В последней цитируемой статье, весьма ценной и информативной, полностью проанализирована тема путешествий и теорий Патрокла. Г-н Тарн считает, что Патрокл говорил только о связи между Каспийским и Аральским морями, а географы неправильно его поняли. Однако, несмотря на аргументы Тарна, мне кажется слишком поспешной попытка править географов таким образом, ибо они все-таки видели работу Патрокла, а для нас она утрачена.

952

Ἄντισσα, πόλις… Ἰνδικῆς, ἣν ἀναγράφει Φίλων καὶ Δημοδάμας ὁ Μιλήσιος, Steph. Byz. (F.H.G. ii. p. 444, frag. 2).

953

Plin., VI. § 49. Ассулье недавно опубликовал надпись из Милета (Revue de Philol. xxiv. 1900, p. 245), где тот, кто предлагал декрет (декрет в честь Антиоха, изданный при жизни его отца) – Демодам, сын Аристида. Практически не приходится сомневаться, что это и есть исследователь Яксарта.

954

Plin., VI. § 31. Источником этого утверждения назван император Клавдий; проследить его далее невозможно.

955

Как предположил У.У. Тарн в процитированной выше статье.

956

Just., XLI. 2, 5 f.

957

Niese ii. p. 141. Личность Андрагора является большой проблемой. Юстин пишет, что Александр назначил некоего Андрагора правителем Парфии, и назван он при этом «знатным персом» (XII. 4, 12). Про этого Андрагора больше ничего не сообщается: он не фигурирует ни при разделе империи в Вавилоне в 323 г. до н. э., ни при разделе в Трипарадисе. Однако сатрап Парфии во время скифского вторжения именуется в рассказе Юстина Андрагором (XLI. 4, 7).

958

Само это имя иранское; иранскими же, согласно Гутшмиду, являются названия племени даев и его подразделений – парнов, ксанфиев и писсуров. Таким образом, мы должны либо предположить близкое родство между этими кочевниками и оседлыми иранцами, или же считать, что они подверглись влиянию иранцев – достаточно сильному, чтобы это повлияло и на их название.

959

Isidor. 11.

960

Hic (Arsaces) solitus latrociniis et rapto vivere, accepta opinione Seleucum a Gallis in Asia victum, solutus regis metu, cum praedonum manu Parthos ingressus Andragoran oppressit sublatoque eo imperium gentis invasit, Just., LI. 4, 7. Παρθυαῖοι τῆς ἀποστάσεως τότε ἦρξαν ὡς τεταραγμένης τῆς τῶν Σελευκιδῶν ἀρχῆς, App. Syr. 65.

961

Официальная эра царства Аршакидов датируется первым годом 133-й Олимпиады (Eus., I. 07 f.; cf. G. Smith, Assyrian Discoveries, p. 389), то есть 248–247 гг. до н. э. У Юстина содержится еще одно противоречивое утверждение: A cuius (i. e. Nicatoris Seleuci) pronepote Seleuco primum defecere primo Punico bello, L. Manlio Vulsone, M. Atilio Regulo consulibus. Это консулы 256–255 гг. до н. э., а Селевк II вступил на престол только в 246 г. Обычно считается, что следует читать C. Atilio вместо M. Atilio, и в этом случае имеются в виду 250–249 гг. Это согласовалось бы с датой 3 года 132-й Олимпиады, которая приводится у Eus. Canon. (Schoene ii, p. 120).

962

Percy Gardner, Parthian Coinage, p. 18.

963

Arr. Parth. Frag. 1 (F.H.G. iii. p. 586 f.).

964

ὁ δ’ Ἀρτοξέρξης Ἀρσίκας πρότερον ἐκαλεῖτο, Plutarch, Artox. 1.

965

Syncell. p. 539. Арриан (как его текст отражен у Фотия) называет Аршакидов τοῦ υἱοῦ Ἀρσάκου τοῦ Φριαπίτου ἀπόγονοι; при нынешнем состоянии наших знаний мы объяснить этого не можем.

966

Arr. Parth. frag. 1.

967

Синкелл, который также утверждает, что следует Арриану, заменяет Ферекла на некоего Агафокла, ἔπαρχος τῆς Περσίδος. Возможно, в том, что касается титула, он ближе к истине, чем Фотий; название провинции, конечно, абсурдно в данном контексте.

968

Strabo, XI. 515 (οἱ περἱ Εὐθύδημον – явно описка; ср. чуть дальше τῶν περὶ Διόδοτον), Just., XLI. 4, 5; Trog. Prol. XLI.

969

См. с. 154 f.

970

Прямо не сказано, что Птолемей лично дошел до самой Бактрии, διέβη τὸν Εὐφράτην ποταμὸν καί, τὴν Μεσοποταμίαν καὶ Βαβυλωνίαν καὶ Σουσιάνην καὶ Περσίδα καὶ Μηδείαν καὶ τὴν λοιπὴν (γῆν) πᾶσαν ἕως Βακτριανῆς ὑφ’ ἑαυτῷ ποιησάμενος, cf. Michel, No. 1239. Если Птолемей лично дошел только до Селевкии на Тигре и здесь получил признание своего авторитета от сатрапов дальнейших провинций, то фразеология надписи была бы вполне оправданной.

971

Комментарий Иеронима к Книге Даниила, 11.

972

Strabo, XI. 515. Сам Синкелл, возможно, несет отвественность за путаницу, когда утверждает, что первый Аршак и Теридат были сатрапами Бактрии, Syncell. p. 539. Возможно, в основе этих утверждений лежит тот факт, что Аршак впервые стал известен миру как правитель области в Бактрии.

973

Just., XLI. 4, 7.

974

XII. 4, 12. Возможно, что источник, которому следовал Юстин, говорил не о династии Аршакидов, а о полунезависимой династии в Парфии, которую заменили Аршакиды. Юстин, говоря о «царях парфян», должен был, конечно, иметь в виду Аршакидов. Монеты, на которых начертано имя Андрагора, не именуют его царем.

975

Just., XLI. 4, 9. Следует отметить, что нумизматы скептически относятся к возможности существования второго Диодота. На монетах фигурирует только один портрет. Однако, с моей точки зрения, это не слишком убедительный довод.

976

Strabo, XI. 513.

977

Just., XLI. 4, 10.

978

Обычно считается, что речь идет о мятеже в Сирии, организованном Стратоникой: Agatharchides ap. Joseph. c. Apion. I. § 206 = F.H.G. iii. p. 196. Таким образом, предполагается, что ἡ ὰπὸ Βαβυλῶνος στρατεία в этом пассаже – экспедиция Селевка против Аршака. Юстин (XLI. 5, 1) говорит: Revocato deinde Seleuco novis motibus in Asiam (то есть в Малую Азию), что скорее указывает на какие-то события в войне между братьями.

979

Just., XLI. 5, 2. Название этого региона сохранилось в имени города Бавард в Хорасане: согласно Бруннхоферу (Irân und Turan, p. 40), его первоначальное название – Апаварта или Апаворта.

980

Strabo, XI. 517.

981

Diod., XIX. 48, 5.

982

Ibid. 47.

983

Polyaen., VII. 39.

984

Polyaen., VII. 40.

985

Michel, No. 19, l. 104.

986

Polyaen., IV. 15.

987

Malalas, p. 38; cf. p. 119.

988

Strabo, XV. 701.

989

ἀφῆκεν αὐτὸν ἄρχειν ὧν ἐβασίλευε σατράπην καλούμενον, Plutarch, Alex. 60.

990

Arr. Anab. V. 8, 3.

991

В Arr. Anab. VI. 15, 4, назван Оксиарт. Однако известный нам Оксиарт, тесть Александра, был сатрапом Паропанисады, и трудно предположить, что он правил одновременно и этой сатрапией, и сатрапией на нижнем Инде, как думает Низе (Niese, i. p. 503), поскольку у них нет общих границ. Возможно, тут какая-то путаница, разобраться в которой мы уже не можем.

992

Arr. Anab. VI. 27, 2.

993

Curtius, X. 1, 21.

994

Diod., XIX. 14, 8.

995

Ibid. 44, 1.

996

По-гречески Σανδρόκοττος или Ἀνδρόκοττος.

997

Just., XV. 4.

998

Шиваджи – индийский военачальник и царь из племени маратхов (ум. 1680), основатель Маратхской империи (см.: Гаскойн Б. Великие Моголы: потомки Чингисхана и Тамерлана. М.: Центрполиграф, 2010).

999

Plutarch, Alex. 62.

1000

Ibid. De seipsum citra inv. laud. 10.

1001

В индийских источниках – Нанда; Нандрус, видимо, в Just., XV. 4, 16.

1002

Г-н В.Э. Смит в своей полезной книге об Ашоке (Rulers of India Series, 1901) относит завоевание Пенджаба Чандрагуптой к «холодному сезону, последовавшему за кончиной Александра в Вавилоне летом 323 г. до н. э.»: судя по всему, он вообще не обращает внимание ни на раздел в Трипарадисе, ни на карьеру Эвдама.

1003

Низе считает, что княжество Таксила к западу от Гидаспа не было подчинено Чандрагупте и что его правителем был Софит, чьи монеты найдены близ Пешавара.

1004

Г-н В.Э. Смит (Asoka, p. 66) цитирует Страбона, который-де утверждал, что Селевк уступил «значительную часть Арианы», но такого Страбон не пишет. Уступая Арахосию, Кабул и даже Гедросию новому индийскому царству, Смит, я полагаю, переходит даже границы вероятного, не говоря уж о доказанном.

1005

App. Syr. 55; Strabo, XV. 689, 724; Just., XV. 4, 20.

1006

Plutarch, Alex. 62.

1007

F.H.G. ii. p. 398; Susemihl, Gesch. d. griech. Lit. i. p. 547 f.

1008

О Деимахе см.: F.H.G. ii. p. 440; Susemihl i. p. 656. Прозвище Биндусары – Амитрагхата, как мне кажется, не встречается в индийских источниках, но, видимо, оно является оригиналом имени, которое этот царь носит в греческих источниках: Ἀμιτροχάδας.

1009

Plin., VI. § 58.

1010

Gardner, Greek and Scythic Kings of Bactria and India, p. liii.

1011

Phylarch. Frag. 37 = F.H.G. i. p. 344.

1012

Hegesander, frag. 43 = F.H.G. iv. p. 421.

1013

Niese i. p. 508.

1014

«И главное завоевание, по мнению его величества, – это завоевание посредством Закона; оно осуществляется его величеством как в своих собственных владениях, так и в соседних царствах на протяжении до шести сот лиг – даже до того места, где обитает царь греков (Yôna raja) Антиох, и за этим Антиохом, где обитают четверо царей, по-разному называемых: Птолемей, Антигон, Маг и Александр» (то есть Александр II, царь Эпира); «и точно так же здесь, во владениях царя, среди ионийцев» (то есть пенджабских греков). Vincent A. Smith, Asoka, p. 131; Corp. Inscr. Indic. i. p. 86. На момент сдачи этой книги в печать у меня еще не было возможности ознакомиться с работой E. Hardy, Asoka (Mainz, 1902).

1015

В 191 г. до н. э. ему было пятьдесят (Polyb., XX. 8, 1).

1016

Eus., I. 253; Jerome, In Dan. 11, 10.

1017

Теперь в основном уже не пользуется популярностью точка зрения, согласно которой Антиох-ребенок на монетах (Babelon, p. lxxiv) и Антиох, который упомянут без прозвища в надписи из Селевкии (C.I.G. 4458), – это младенец-сын Селевка III, провозглашенный царем в момент смерти своего отца (Wilcken, Niese). Низе в основном тексте соглашается с этим мнением, но отказывается от него в примечании (ii. p. 777).

1018

Jerome, loc. cit.

1019

Найдены монеты с именем царя Молона, Babelon p. lxxxvi, Catalogue, p. 60.

1020

Значение этого прозвища неясно. Швайгхойзер предполагает, что речь идет о том, что его рост был значительно выше обычного; Мюллер (F.H.G. iii. p. 167) – что это относится к лодкам, которые использовали пираты и которые назвались ἡμιόλια.

1021

Niese, ii. p. 360, note 2.

1022

ἠσφαλισμένος δὲ καὶ τὰ κατὰ τὰς παρακειμένας σατραπείας διὰ τῆς τῶν προεστώτων εὐνοίας καὶ δωροδοκίας, Pol. V. 43, 6. Это сложный момент. Правители двух сатрапий на севере (Парфии и Атропатены) уже стали независимыми царями и были выше мелкого подкупа, именуемого словом δωροδοκία; сатрап Персиды был родным братом Молона, сатрапы Вавилонии и Сузианы остались верны Антиоху. Остается только Кармания.

1023

Polyb., V. 55, 1.

1024

Удивительно, что практика отправляться на зимние квартиры, которая выглядит вполне понятно в Греции, сохранилась у греческой армии в климате Багдада.

1025

Таким образом, царское звание, на которое претендовал Молон, было полностью проигнорировано.

1026

Niese ii. p. 366.

1027

Либба (местоположение неизвестно), возможно, близ Ниневии.

1028

«Под защитой этой реки и Лика (Большой Заб), а также Капра (Малый Заб)», – пишет Полибий. Поскольку две последние реки впадают в Тигр с востока, то не очень понятно, как они могут защитить армию на западном берегу. В любом случае атака, которой опасался Гермий, должна была быть атакой с фланга, из Мидии.

1029

По отношению к вожакам восставших Антиох повел себя как персидский царь, по отношению к воинам – как македонец.

1030

Вход в эту страну через Брохи и Герру все еще был в руках египтян.

1031

Это обрывистая высота Ра’с-аш-Шакка. Теупросопон – это финикийский P’nê-El (Пенуэль).

1032

Это поселение было основано Птолемеями: его назвали Филотерой в честь сестры Птолемея II; вполне возможно, это тот город, который известен нам под позднейшим названием Тивериада.

1033

3-я книга Маккавеев, 1: 4.

1034

Polyb., V. 83, 3.

1035

Polyb., V. 85, 13 (пер. Ф.Г. Мищенко).

1036

Согласно Иерониму, in Dan. 11, per deserta fugiens paene captus est.

1037

Polyb., V. 86, 9 (пер. Ф.Г. Мищенко).

1038

Ср.: Ibid. XV. 25, 13.

1039

См. Приложение S.

1040

Автор имеет в виду страницу издания Л. Диндорфа (Ioannis Malalae Chronographia / Ed. L. Dindorf. Bonnae: impensis E. Weberi, 1831 (Corpus scriptorum historiae byzantinae, 32). (Примеч. пер.)

1041

Как объясняет это Б. Кайль, те, кто погибали в сражении, обычно возвращались домой лишь в виде «двух пригоршней белого пепла, замкнутых в медной урне».

1042

Κούρου … ἐμ πεδίῳ.

1043

Перевод Г.А. Тароняна цитируется по изданию: Габелко О.Л. История Вифинского царства. СПб., 2005. С. 146. (Примеч. пер.)

1044

βαρύτατος ἦν τότε καὶ φοβερώτατος τῶν ἐπὶ τάδε τοῦ Ταύρου βασιλέων καὶ δυναστῶν, Polyb., IV. 48, 12.

1045

Polyb., VIII. 22, 11.

1046

Polyb., V. 74, 5.

1047

εἶχεν δὲ βραχεῖαν τότε ῥοπήν, ὡς ἂν ὑπ’ Ἀχαιοῦ συνεληλαμένος εἰς τὴν πατρῴαν ἀρχήν, Polyb., IV. 48, 2. τὸν μὲν Ἄτταλον εἰς αὐτὸ τὸ Πέργαμον συνέκλεισε, τῶν δὲ λοιπῶν πάντων ἦν ἐγκρατής, ibid. 11.

1048

Polyb., IV. 48, 1.

1049

Polyb., IV. 51.

1050

Trog. Prol. XXVII.; Phylarch. ap. Athen. II. 58 c; Polyb., V. 90, 1.

1051

Polyb., IV. 49, 2; cf. V. 77, 1.

1052

πᾶσι δ’ ἦν φοβερὸς καὶ βαρὺς τοῖς ἐπὶ τάδε τοῦ Ταύρου κατοικοῦσι, Polyb., V. 77, 1.

1053

Polyb., V. 78, 6.

1054

Ibid. 77, 4 f. Эфес, греческие города Карии и в большой степени южное побережье были, как следует помнить, подданными Птолемея, который, как показывают его переговоры после Рафии, был дружелюбно настроен к Ахею.

1055

Polyb., V. 73, 3. (Здесь и далее цитаты из Полибия приводятся в переводе Ф.Г. Мищенко. – Примеч. пер.)

1056

Хотя Полибий дает нам целый ряд имен – Μυσῶν κατοικίαι, Карсеи или Карсеида, Дидима-Тейхе, Пелекас, река Мегист, – идентификация их все еще не определена, и поэтому мы не можем убедительно построить маршрут похода Аттала. Смелая теория Radet, Revue des Universités du Midi, nouv. sér. ii. (1896), p. 1 f., скорее всего, мало кого убедит. Против нее возражают Низе (ii, 391, note 6) и Holleaux, Revue des Univ. du Midi, iii. p. 409 f.

1057

Niese ii. p. 779.

1058

Niese ii. p. 392, note 1.

1059

Мы знаем, что Аттал и Антиох были союзниками, но на каких условиях был заключен этот союз – установить невозможно. См.: Niese ii. p. 392, note 2.

1060

«Вот, ты думаешь опереться на Египет, на эту трость надломленную, которая, если кто опрется на нее, войдет тому в руку и проколет ее!» (Ис., 36: 6). (Примеч. пер.)

1061

Исайя, 30: 7.

1062

Этолийцы, как и критяне, были прирожденными горцами; Александр постоянно использовал гипаспистов для подъема в крутые горы.

1063

Polyb., VIII. 22, 9 f.

1064

Polyb., VIII. 23, 10.

1065

В Кешти-Агыле в двух километрах к югу от мыса Гидра (Лица-Бурну) слова Ὥροι Περγαμηνῶν были начертаны на скале, Bull. corr. hell. v. (1881), p. 283. Однако мы не знаем, к какой эпохе относится эта надпись.

1066

Восьмая книга Полибия, к которой относится этот фрагмент, судя по всему, не идет дальше 4-го года 141-й Олимпиады.

1067

Видимо, именно это и есть более правильная форма этого названия, а не Армосата, как значится в рукописях Полибия.

1068

Он именуется там υἱὸς τῆς ἁδελφῆς αὑτοῦ κατὰ φύσιν. Это заставило Блау (Zeitsch. f. Num. vii, p. 35) и Бабелона (Rois de Syrie, p. cxcv) считать его природным (= незаконным) сыном Антиоха в нашем смысле слова. Но это, как указывает Низе (Niese, ii. p. 397), является ошибкой. Выражение κατὰ φύσιν по-гречески – это не «незаконный» в противоположность «законному» ребенку, а противоположность приемному сыну – κατὰ θέσιν. Митридат был фактически сыном сестры Антиоха, но он был усыновлен и стал сыном кого-то еще. Кого именно? Об этом ничего не говорится, но само это молчание предполагает, что его усыновил сам Антиох. Я подозреваю, что это тот самый Митридат, который упоминается в качестве сына Антиоха у Ливия (XXXIII. 19, 9).

1069

Polyb., VIII. 25.

1070

Иоанн Антиохийский, F.H.G. iv. P. 557. См. Приложение А.

1071

Zeitschr. f. Assyr. viii. p. 109.

1072

Polyb., IX. 43, 6.

1073

Согласно хронологической системе Полибия, момент, о котором идет речь, попадает на 3-й год 142-й Олимпиады = июль 210 – июль 209 г. до н. э. Поскольку визит Антиоха в Экбатаны относится к началу кампании, то это должен быть 209 г.

1074

Несомненно, это объясняется анархией, которая последовала после египетского вторжения, и показывает, насколько зловещие последствия этого вторжения преследовали дом Селевкидов вплоть до конца его истории.

1075

Polyb., X. 27. Бабелон предполагает, что один из видов золотых монет Антиоха III (исключительных размеров) представляет собой добычу из Экбатаны (Rois de Syrie, p. lxxxi). (Мистер Макдональд не думает, что эта теория верна.)

1076

Его личное имя неизвестно.

1077

Polyb., X. 28.

1078

Ibid., 29.

1079

Polyb., X. 30–31, 4.

1080

Ibid., 31, 5 f.

1081

XLI. 5, 7.

1082

Более известна также под названием Теджен. (Примеч. пер.)

1083

ΤΑΓΟΥΡΙΑΝ MS., Ταπουρίαν (Hultsch), τὰ Γουρίανα (Gutschmid).

1084

Polyb., X. 49.

1085

Ibid. XXIX. 12, 8.

1086

В тексте Полибия нет ничего такого, что заставляло бы предполагать (как, видимо, это понимает Гутшмид: Gesch. Irans), что Эвтидем угрожал призвать кочевников в свою страну в качестве союзников.

1087

Polyb., XI. 34.

1088

Niese (ii. p. 401) приписывает Антиоху III в этот момент восстановление Александрии (Харакс): я следую Гутшмиду и отношу это событие ко времени Антиоха IV, хотя правда и то, что очень мало данных в пользу той или другой точки зрения.

1089

Strabo, XVI. 766 f.; Diod., III. 42; Plin., VI. § 147; Agatharcides, F. Geog. G. i. 177, 189; Птолемей, VI. pp. 7, 16. См.: Speck, Handelsgeschichte, i. p. 566.

1090

Современный Бахрейн, центр добычи жемчуга в Персидском заливе, сейчас [в 1902 г.] принадлежит Британии.

1091

Polyb., XIII. 9.

1092

Цитата из псалма 102: 5. (Примеч. пер.)

1093

Babelon, p. xlii отрицает, что Антиох III – это Антиох Никатор на бактрийских монетах. Бактрийские цари не стали бы дорожить, как он говорит, «воспоминаниями о царе, который… всегда должен был быть ненавистен в этой стране». Однако Бабелон забывает, что отношения между Антиохом и Эвтидемом в конечном счете стали весьма сердечными.

1094

XI. 34, 15. В XV. 37 он описан как «человек широких замыслов, отважный, настойчивый в осуществлении задуманных планов».

1095

Солы – самый восточный город, названный Ливием (который читал Полибия). Иероним (в комментарии на Книгу Даниила, 11: 15) считает, что Антиох захватил Малл в 197 г. до н. э.

1096

Niese (ii. p. 406, примечание 4) предполагает, что протекторат Птолемеев над Кикладами прекратился, но доводы, которые он приводит, трудно назвать решающими. Мы знаем, что Самос все еще был египетским (Polyb., III. 2, 8); случай с Лесбосом сомнителен (Niese ii. p. 357, примечание 1). [Деламарр приводит данные, которые показывают, что Македония вытеснила Египет с Киклад: Revue d. Philol. xxvi. (1902), p. 301 f.]

1097

Polyb., XV. 20, 1; ср. V. 107, 1.

1098

Polyb., XV. 25, 13 f.

1099

App. Mac. 4.

1100

παρασπονδούντων μὲν ἁλλήλους, Polyb., XV. 20, 6.

1101

Polyb., XVI. 1, 8.

1102

Ibid., 1, 9.

1103

В 220 г. до н. э. Родос и Пергам были враждебны друг другу (Polyb., IV. 48, 2).

1104

Аттал был союзником этолийцев против Филиппа в Союзнической войне.

1105

«Агафокл был столь распущенным и гордым, что ранее подчиненные Египту провинции восстали и сам Египет волновали мятежи» (Tantae enim dissolutionis et superbiae Agathocles fuit, ut subditae prius Aegypto provinciae rebellarent, ipsaque Aegyptus seditionibus vexaretur): Иероним, комментарий к Даниилу, 11. Сам Агафокл погиб в 203 г. до н. э., однако раздоры при александрийском дворе продолжались.

1106

Селевкидские монеты чеканились в Тире уже в 112 г. до н. э. до начала Селевкидской эры, то есть в 201–200 г. до н. э.: Babelon, Rois de Syrie, p. lxxxv. Niese (ii. p. 578) приводит дату 201 г. до н. э.

1107

Polyb., XVI. 1, 8. Почти несомненно, что именно этот Зевксис оставил по себе память в надписи, обнаруженной в Мазин-Калесси (Древний Амизон): Ἰδριεὺς Ἐκατό[μνου ἀνέθηκε·] Ζεῦξις Κυνάγου Μακεδὼν τοὺς ἀγροὺς τῶ[ι θεῷ… ἀποκατέστησε], Sitzungb. Berl. 1894, p. 916.

1108

Polyb., XVI. 24.

1109

Polyb., II. 12, 8.

1110

Finito igitur Punico bello… Romani iam clarissima gloria noti legatos ad Ptolomaeum Aegypti regem miserunt auxilia promittentes, quia rex Syriae Antiochus bellum ei intulerat. Ille gratias Romanis egit, auxilia non accepit; iam enim fuerat pugna transacta: Eutropius, III. 1.

1111

Suet. Claud. 25.

1112

Niese абсолютно отвергает его (ii. p. 153, note 4), но другие примеры того, когда города пытались получить для себя привилегии или помощь, заручившись заступничеством других государств, – например, Смирна и Селевк II, Лампсак и Массалия, Антиох III и Теос, как мне кажется, показывают широкомасштабную дипломатическую деятельность такого рода, свидетельства которой мы находим не только в сочинениях историков.

1113

Polyb., XVI. 27, 5.

1114

XXX. 1, 2.

1115

Antiochum, socium et amicum populi Romani, Liv., XXXII. 8, 13.

1116

Liv., XXXII. 27, 1. Niese (ii. p. 607, примечание 4) заявляет, что вся история с этой атакой на Пергам вымышлена, но, как мне кажется, на это нет достаточных оснований. Он приводит следующие доводы: 1) Аттал был полностью занят в Келесирии; 2) дружеские отношения между Атталом и Антиохом никогда не прерывались. Однако первое соображение можно отбросить, если считать, что Антиох уже завершил завоевание Келесирии, а второе выглядит как petitio principii (логическая ошибка, когда в качестве аргумента для доказательства используется довод, который еще должен быть доказан. – Пер.).

1117

Liv., XXXI. 43, 5.

1118

Polyb., XVI. 39.

1119

Паней (современный Баниас) – название города, который позднее был там построен. Это упомянутая в Евангелиях «Кесария Филиппа».

1120

Polyb., XVI. 18 f.

1121

Иероним, комментарий на Книгу Даниила, 11: 15.

1122

Polyb., XVI. 39, 3. Таким образом, после Рафии Антиоху пришлось дважды завоевывать Келесирию. Это реальный факт, который лежит в основе утверждения Иосифа (Arch. XII. § 131), что Антиох завоевал ее до кончины Птолемея Филопатора. Из этой информации Иосиф сделал поспешный вывод, что Скопас застал эту страну под властью Селевкидов.

1123

Polyb., XVI. 22a.

1124

Polyb., XVI. 18, 1; XXIX. 12, 8.

1125

Liv., XXXIII. 19.

1126

Ibid. 20, 8 f.

1127

Иероним, комментарий на Книгу Даниила, 11: 17.

1128

Выше я предположил, что он был приемным сыном Антиоха, сыном его сестры κατ̀α φύσιν, о котором упоминал Полибий.

1129

Liv., XXXIII. 19, 9 сл.

1130

Иероним (в комментарии на Книгу пророка Даниила, 11) включает Малл в число городов, захваченных Антиохом во время этого похода. Тот факт, что об этом не упоминает Ливий, который писал, имея перед собой сочинение Полибия, и то, что Малл находится близко к Сирии, как мне кажется, говорит о том, что Малл был отбит Антиохом раньше.

1131

Polyb., XVIII. 41a; Liv., XXXIII. 20.

1132

Polyb., XVIII. 45, 10 f.; Dio Cass. frag. 60.

1133

Liv., XXXIII. 20, 12. Иероним утверждает, что Антиох завоевал Родос (!) и Самос.

1134

Polyb., XXXI. 7, 6.

1135

Bull. corr. hell. x. (1886), pp. 1111 f.; Delamarre, Revue de Philol. xxvi. (1902), p. 324.

1136

Polyb., V. 72.

1137

Ibid. XXI. 44.

1138

Liv., XXXVII. 16, 7.

1139

См. Приложение B.

1140

Lib., XXXIII. 30, 3; Polyb., XVIII. 44, 4.

1141

Liv., XXXIII. 18.

1142

Polyb., XVIII. 48, 2; 50, 1; Liv., XXXIII. 35, 2; 39, 2.

1143

Liv., XXXVII. 17, 5.

1144

Liv., XXXIII. 18, 22; ср.: Polyb., XXXI. 7, 6: Στρατονίκειαν ἐλάβομεν ἐν μεγάλῃ χάριτι παρ’ Ἀντιόχου καιʼ Σελεύκου. Точка зрения Белоха (Histor. Zeitschr. ix. p. 501 f.), согласно которой это относится к Селевку II, не нашла поддержки. Мы должны понять, что речь идет о том Селевке, который вскоре стал играть значительную роль при своем отце, если только мы вместе с Нибуром (с которым согласен Хультч) не исправим текст на Ἀντιόχου τοῦ Σελεύκου.

1145

Polyb., XVIII. 41a, 2.

1146

Ad extremum Ephesos: Иероним, комментарий к Книге Даниила, 11.

1147

Liv., XXXIII. 38, 1.

1148

Ibid. 38, 4.

1149

Polyb., V. 77, 6; 78, 6.

1150

Liv., XXXIII. 38, 1 f.

1151

Michel, No. 529.

1152

Ibid. No. 467.

1153

O. Kern. Inschrift. v. Magnesia, No. 18.

1154

Michel, No. 252.

1155

Ibid. Nos. 52, 53, 57.

1156

См. Приложение C.

1157

Гегесианакт из Александрии Троады имел некоторую репутацию как литератор: его несколько раз цитирует Афиней. См.: Susemihl, Gesch. d. griech. Lit. in d. Alex. ii. 31 f.

1158

Polyb., XVII. 47; Liv., XXXIII. 34.

1159

Liv., XXXIII. 38, 8 f.

1160

До 202 г. до н. э. она принадлежала Этолийской лиге: Polyb., XV. 23, 8.

1161

Liv., XXXIII. 38, 10 f.; App. Syr. 1.

1162

Polyb., XVIII. 49. 2–52, 5; Liv., XXXIII. 39 f.; App. Syr. 2 f.; Diod., XXVIII. 12; Just., XXXI. 1, 3.

1163

Liv., XXXIII. 41; App. Syr. 4.

1164

App. Syr. 4.

1165

Согласно Ливию, это был 195 г. до н. э., согласно Аппиану и Непоту – 196. Niese (ii. p. 671, примечание 2) уверенно говорит о 196.

1166

Liv., XXXIII. 45. 6–49, 7; App. Syr. 4; Nepos, Hannibal, 7; Justin, XXXI. 1, 7 f.

1167

Liv., XXXIII. 31, 6.

1168

Polyb., XVIII. 11, 5.

1169

Liv., XXXIII. 31, 6.

1170

Ibid. XXXIV. 25, 2.

1171

Новое посольство было отправлено Антиохом в Рим после второй кампании во Фракии.

1172

Или же, если правильна дата, которую Ливий приводит для прибытия Ганнибала в Эфес, то это было лето 195 г. до н. э. Если правильна более ранняя дата приезда Ганнибала, то мы знаем, как Антиох провел 195 г.

1173

ἀιδίῳ καὶ δυσχερεῖ πολέμῳ, Polyb., IV. 45, 5.

1174

App. Syr. 6.

1175

Liv., XXXV. 12.

1176

Ibid. 12, 15 f.

1177

Liv., XXXIV. 60; App. Syr. 7; Just., XXXI. 3, 5 f.; Nepos, Hannib. 8.

1178

Liv., XXXIV. 61, 1 f.; App. Syr. 8; Just., XXXI. 4, 1.

1179

Strack, Dynastie der Ptolemäer, p. 196.

1180

См. Приложение D.

1181

Liv., XXXV. 13, 4 f.

1182

Возможно, это было то самое посольство, о котором упоминает Аппиан (Syr. 6), говоря, что оно было послано из Эфеса после второй кампании Антиоха во Фракии (то есть во второй половине 194 г. до н. э. по хронологии, принятой у Низе). Ливий (XXXIV. 57, 6) упоминает Мениппа и Гегесианакта в качестве глав этого посольства; к ним Аппиан добавляет Лисия. Поскольку Аппиан нередко путает похожие события, то очень может быть, что Лисий фигурирует здесь только потому, что он появлялся вместе с Гегесианактом в другом посольстве, двумя годами раньше.

1183

Liv., XXXIV. 57 f.; Diod., XXVIII. 15. Аппиан и Юстин говорят, что главой этого посольства был Публий Сципион, а Ливий упоминает, что об этом рассказано в истории Ацилия. Nissen (Kritish. Unters. p. 167 f.) полагает, что Сципион действительно отправился в Азию в составе более позднего посольства, которое Аппиан путает с посольством Сульпиция. В целом я полагаю, что, скорее всего, посольство Сципиона – выдумка. Его беседа с Ганнибалом позволяла показать драматическую ситуацию. // (Гай Ацилий жил во II в. до н. э.; ссылаясь на его книгу, написанную по-гречески, Ливий приводит анекдот о беседе Ганнибала и Сципиона (XXXV. 14, 5): Ганнибал якобы сказал, что ставит на первое место среди полководцев Александра Македонского, на второе – царя Пирра, а на третье – себя, но если бы он победил Сципиона, то считал бы себя первым; это очень польстило римлянину. – Примеч. пер.)

1184

Diod., XXXI. 19, 6; Polyb., IV. 2, 8; Justin XXIX. 1, 4.

1185

Reinach, Trois royaumes, p. 36.

1186

Diod., XXXI. 19, 7; App. Syr. 5.

1187

Polyb., XXI. 20, 8.

1188

App. Syr. 5.

1189

Liv., XXXV. 13, 6 f.

1190

Liv., XXXIV. 61; App. Syr. 8; Just., XXXI. 4, 1 f.

1191

Nepos, Hannib. 8. Я думаю, что это единственное место, где есть хоть какое-то упоминание об этом эпизоде.

1192

Liv., XXXV. 14, 1 f.; Polyb., III. 11, 1 f.

1193

Liv., XXXV. 15.

1194

Liv., XXXV. 16–17, 2. Согласно Аппиану (Syr. 12), Антиох старался (или в Апамее, или через Минниона) обеспечить автономию Родоса, Византия и Кизика. Это утверждение подтверждают свидетельства о взаимодействии Антиоха с первыми двумя государствами. Рассказ Аппиана весьма небрежен. Он путает переговоры римлян с Антиохом в Апамее и встречу с Миннионом в Эфесе; он также говорит, что новости о кончине младшего Антиоха дошли до отца только вскоре после его отъезда в Грецию той осенью.

1195

Среди πρόξενοι в Дельфах во второй половине 194 г. до н. э. фигурирует Александр, сын Антиоха Акарнийского, и его сыновья Филипп и Антигон (Michel, No. 655). Очевидно, что в этой семье было принято давать имена, распространенные в македонских царских домах.

1196

Liv., XXXV. 17, 3–18, 8.

1197

App. Syr. 15; ср. Tacitus, Ann. II. 68: Non Philippum Atheniensibus, non Pyrrhum aut Antiochum populo Romano perinde metuendos fuisse.

1198

Liv., XXXV. 34, 3 f.

1199

Liv., XXXV. 33.

1200

Ibid. 22, 1.

1201

Liv., XXXV. 23.

1202

Ibid. 24.

1203

Polyb., XXI. 31, 13.

1204

Письмо Тита к фессалийским Киретиям (Michel, No. 44), в котором городу гарантировалась какая-то собственность, которая была конфискована римлянами, может относиться к дипломатическим маневрам того времени.

1205

Liv., XXXV. 31.

1206

Ibid. 32.

1207

Liv., XXXV. 34–39.

1208

Смирна уже в 195 г. до н. э. воздвигла храм богине Роме: Tac. Ann. IV, 56.

1209

Polyb., III. 11; Liv., XXXV. 19.

1210

Liv., XXXV. 42.

1211

Ibid. 43, 1–3.

1212

Ibid., 43, 4 f.

1213

Ibid. 43, 6.

1214

Liv., XXXV. 46, 5 f.

1215

Niese ii. p. 8.

1216

Партия богачей среди этолийцев была представлена в Совете более чем пропорционально: Brandstädter, Gesch. des Aetolisch. Landes, p. 308.

1217

Liv., XXXV. 43, 7–14, 9; Polyb., XX, 1. Аппиан (Syr. 12) говорит, что избрание Антиоха в качестве στρατηγὸς αὐτοκράτωρ произошло до миссии Фоанта в Азию.

1218

Liv., XXXV. 39.

1219

Niese (ii. p. 692, примечание 4) указывает, что Катон Старший был послан из Рима в этот момент, чтобы сотрудничать с Фламининам, и действовал в Коринфе, Патрах, Эгии и Афинах: Plutarch, Cato Major, 12.

1220

Liv., XXXV. 50, 5; Polyb., XX, 2.

1221

Liv., XXXV. 50, 3.

1222

Ibid. 48 f.; Plutarch, Titus, 17.

1223

Μικυθίων Μικυλίνος Χαλκιδεύς, Michel No. 655. l. 230. Аппиан (Syr. 12) утверждает, что он был полководцем Антиоха, путая его с Мениппом!

1224

Liv., XXXV. 46.

1225

Liv., XXXV. 50, 5 f.; App. Syr. 12; Diod., XXIX. 1.

1226

Liv., XXXVI. 5; Polyb., XX. 3.

1227

Liv., XXXVI. 6; Polyb., XX. 7.

1228

Liv., XXXVI. 20, 3.

1229

Niese (ii. p. 693, примечание 2) предполагает, что якобы его предком был Геракл, внебрачный сын Александра. Точно так же возможно, что это был Александр-младший. Когда тайно избавляются от царевичей, то практически всегда начинают ходить рассказы про то, что им втайне удалось спастись. Ведь даже и в наши дни во Франции есть персонаж, который заставил многих людей поверить, что является потомком Людовика XVII! (Людовик XVII (1785–1795) – сын казненных французских короля и королевы Людовика XVI и Марии-Антуанетты. За него или его потомков себя выдавали многие самозванцы. – Пер.)

1230

Liv., XXXV. 47; App. Syr. 13.

1231

Liv., XXXVI. 6 f.; App. Syr. 14.

1232

Liv., XXXIX. 28.

1233

Как отмечает Flathe (Geschichte Macedonicus, ii. p. 424, примечания), трудно поверить, «что Антиох действительно изложил свои условия так, как об этом говорит Филипп. Что бы подумали об этом все греки и этолийцы?».

1234

Liv., XXXVI. 8; App. Syr. 16.

1235

Liv., XXXVI. 9–10, 1.

1236

Liv., XXXVI. 10; App. Syr. 16.

1237

Liv., XXXVI. 1.

1238

Ibid. 11; App. Syr. 16; Polyb., XX. 8; Diod., XXIX. 2; Just., XXXI. 6, 3.

1239

Plutarch, Philop. 17.

1240

Liv., XXXVI. 11; App. Syr. 14.

1241

Liv., XXXVI. 2.

1242

Ibid. 3.

1243

Niese (ii. p. 696, примечание 1) заявляет, что посольство Птолемея – выдумка, потому что если бы он действительно предложил помощь, то римляне бы ее приняли. Но что мы можем знать о том, какие соображения на этот счет были на уме у римлян?

1244

Liv., XXXVI. 4.

1245

Ibid. 3, 13.

1246

Ibid. 13.

1247

Филипп из Мегалополя теперь попал в руки царя Филиппа, который опустился до того, что стал высмеивать жалкого самозванца. Он приказал своим войскам приветствовать его как царя и сам поздоровался с ним, как с братом – «глумливо… отнюдь не к украшению своего достоинства» (haud sane decoro maiestati suae ioco).

1248

Это Домокос, известный нам по прошлой греко-турецкой войне. (Сражение при Домокосе состоялось 17 мая 1897 г. и закончилось победой турок. – Пер.)

1249

Liv., XXXVI. 14.

1250

Согласно Ливию (XXXVI. 14, 5), гарнизоны в городах, захваченных до разделения римской и македонской армий, составляли 4000 человек. Параллельный пассаж у Аппиана (Syr. 17) говорит: εἶλον δε καὶ τῶν Ἀντιοχείων ἐς τρισχιλίους. Низе предполагает, что 400 воинов у Ливия состояли из 3000 селевкидских бойцов и 1000 афаманцев и других. Гарнизоны, плененные римлянами в ходе их наступления из Лариссы, были разоружены и препровождены в Деметриаду, за исключением 1000, которые добровольно согласились служить под знаменами Филиппа. Конечно, на все эти цифры нельзя слишком полагаться.

1251

Liv., XXXVI. 15; App. Syr. 17.

1252

Liv., XXXVI. 16.

1253

Согласно Аппиану, сначала там увидели этолийских перебежчиков.

1254

Liv., XXXVI. 17–19; App. Syr. 18–20; Plutarch, Cato Major, 13 f.; Justin, XXXI. 6, 5.

1255

Liv., XXXVI. 20.

1256

Ibid. 31.

1257

Ibid. 20.

1258

Liv., XXXVI. 20 f.; 31, 3; 33, 6; Plutarch, Titus, 16.

1259

Liv., XXXVI. 41.

1260

Liv., XXXVI. 41; App. Syr. 21.

1261

Liv., XXXVI. 42.

1262

«Царь задумывался о том, что над ним одержали верх даже в отсутствие родосского флота, а второй раз родосцы не запоздают» (Nec comissuros Rhodios ut iterum morarentur) (Liv., XXXVII. 8, 2) «Чем сильней запоздали родосцы прошлым летом, тем раньше – на весеннее равноденствие – они послали корабли в этот раз…» (Rhodii, quo magis cessatum priore aestate erat, eo…), (etc. ibid. 9, 5).

1263

Liv., XXXVI. 43, 11; XXXVII. 10; 12, 5.

1264

Bull. corr. hell. vi. (1882), p. 36, l. 67.

1265

Homolle, Bull. corr. hell. viii. (1884), p. 85. См.: von Schoeffer, Pauly-Wissowa, iv. p. 2484.

1266

«…Собираясь идти к Хиосу, который служил им житницей и на который везли свой груз все суда, отправлявшиеся из Италии» (Id erat horreum Romanis, eoque omnes ex Italia missae onerariae derigebant cursum.) (Liv., XXXVII. 27, 1).

1267

Liv., XXXVI. 42.

1268

App. Syr. 22.

1269

Liv., XXXVI. 43.

1270

Liv., XXXVI. 44.

1271

Гавань Эфеса находилась внутри материка, в целых четырех милях от открытого моря: она была связана с ним каналом и рекой Каистр.

1272

Liv., XXXVI. 8, 5.

1273

Ibid. XXXVI. 45; App. Syr. 22.

1274

Кимы: Liv., XXXVII. 11, 15; Колофон: ibid. 26, 6; Клазомены, Polyb., XXI. 48, 5; Кос: Liv., XXXVII. 11, 13.

1275

Liv., XXXVII. 8; App. Syr. 13.

1276

Ibid. 14, 3; 27, 4.

1277

Liv., XXXVII. 8.

1278

Ibid. 9; App. Syr. 23; Polyb., XXI. 6, 7.

1279

Liv., XXXVII. 10 f.; App. Syr. 24; Polyb., XXI. 6.

1280

Liv., XXXVII. 9, 1–4; 11, 15; App. Syr. 25; Polyb., XXI. 6. Приобретение в это время Антиохом Самоса, о котором говорят Аппиан и Иероним, является выдумкой (Niese ii. p. 727, примечание 2).

1281

Liv., XXXVII. 12.

1282

Ibid. 13, 1–7.

1283

Ibid. 13, 8–10. App. (Syr 25) упоминает командира пиратов Никандра: именно он отбил это нападение.

1284

Liv., XXXVII. 14; Suidas, sub voc. ἕρμα.

1285

Liv., XXXVII. 14. Те подкрепления, которые, как говорит Ливий, привел Эмилий, «судя по всему, остались на бумаге» (Nise ii. p. 729, примечание 3).

1286

Liv., XXXVII. 15.

1287

Галикарнас и Кос уже помогли флоту союзников до этого похода: Liv., XXXVII. 10, 11; 11, 13.

1288

Bull. corr. hell. x. (1886), p. 301; cf. Liv., XXXVIII. 13, 2.

1289

Polyb., XXI. 48, 4.

1290

Liv., XXXVII. 17.

1291

Liv., XXXVII. 18 f.

1292

Niese ii. p. 721, примечание 1.

1293

Liv., XXXVII. 6, 2.

1294

Ibid. 60, 7.

1295

Ibid. 7, 8–16; 31, 2; App. Syr. 23; Maced. 9, 5.

1296

Liv., XXXVII. 18.

1297

Polyb., XXI. 10.

1298

Ibid.

1299

Liv., XXXVII. 19.

1300

Ibid. 21, 4 f. (см.: Meinschke, Symbolae ad Eumenis historiam, p. 89 f.).

1301

Ibid. 20, 1–21, 4; App. Syr. 26; ср. Polyb., XXI. 9; Michel., No. 1220.

1302

Liv., XXXVII. 21.

1303

Liv., XXXVII. 22, 1.

1304

Ibid. 22, 2 f.

1305

Ibid. XXXV. 48, 6.

1306

Состав флота был следующий: // (1) Отряд, который Эвдам привел с Самоса – 13 кораблей // (2) Открытые корабли, которые присоединились к его отряду на Родосе – 6 // (3) Отряд Памфилида – 13 // (4) Дозорные корабли с карийского берега – 4 // Всего – 36 кораблей

1307

Liv., XXXVII. 23.

1308

Ibid. 24; Nepos, Hannib. 8.

1309

Polyb., XXXI. 11; Liv., XXXVII. 25.

1310

Liv., XXXVII. 26.

1311

Niese (ii. p. 736) предполагает, что до этих пор римляне соблюдали религиозную неприкосновенность Теоса, которую они согласились признать несколько лет тому назад.

1312

Liv., XXXVII. 27.

1313

Ibid. 28.

1314

Ibid. 29.

1315

Liv., XXXVII. 30; XL. 52; App. Syr. 27.

1316

Liv., XXXVII. 31; App. Syr. 28; Diod., XXIX. 5.

1317

Liv., XXXVII. 32.

1318

См.: Niese ii. p. 738, примечание 3.

1319

Polyb., XXI. 13; Liv., XXXVII. 34; Just., XXXI. 7, 4; Dio Cass. Frag. 62.

1320

Небольшие гарнизоны оставались в Эносе и Маронее (Liv., XXXVII. 60), однако после эвакуации Лисимахии они потеряли связь с селевкидским двором.

1321

Polyb., XXI. 14; Liv., XXXVII. 35; App. Syr. 29.

1322

Memnon 26 = F.H.G. III. p. 589.

1323

Византий, который был тесно связан с Гераклеей, помогал римлянам во время этой войны, согласно Тациту (Ann. XII. 62); однако этот пассаж очень неясен. Тот факт, что Гераклид был жителем Византия, ничего не говорит о политике его родного города.

1324

Polyb., XXI. 15; Liv., XXXVII. 36; Diod., XXIX. 8.

1325

Liv., XXXVII. 37; Just., XXXI. 8.

1326

Место его брата занял Гней Домиций: App. Syr. 30.

1327

Diod., XXIX. 8, 2.

1328

Liv., XXXVII. 37; App. Syr. 30.

1329

Liv., XXXVII. 38.

1330

Ibid. 39, 1–6; App. Syr. 30.

1331

У Аппиана – Миндис.

1332

Liv., XXXVII. 39, 7–43, 11; App. Syr. 31–36; Just., XXXI. 8, 5 f. Согласно официальному римскому отчету, где неточность в цифрах не должна быть слишком большой, селевкидские потери составили 50 000 пехотинцев и 3000 конников убитыми; в плен попало 1400 и 15 слонов с их махутами. Римляне, со своей стороны, потеряли менее 300 пехотинцев, 24 римских (или италийских) воина и 25 пергамских воинов; были и раненые.

1333

Liv., XXXVII. 44, 5; App. Syr. 36 f.

1334

Liv., XXXVII. 44; Polyb., XXI. 16. За ними последовали Траллы и Магнесия-на-Меандре.

1335

Liv., XXXVII. 45.

1336

Polyb., XXI. 16; Liv., XXXVII. 45; Diod., XXIX. 10; App. Syr. 38; Just., XXXI. 8, 8.

1337

Polyb., XXXI. 17, 11; Liv., XXXVII. 45, 20; App. Syr. 39.

1338

Polyb., XXI. 24; Liv., XXXVII. 55.

1339

Polyb., XXI. 24, 10; Liv., XXXVII. 56.

1340

Liv., XXXVIII. 13, 8.

1341

Polyb., XXI. 43; Liv., XXXVIII. 37, 8; Diod., XXIX. 13.

1342

Polyb., XXI. 44; Liv., XXXVIII. 37, 11.

1343

Ключевая фраза не сохранилась у Полибия, а у Ливия испорчена: excedito urbibus agris vicis castellis cis Taurum montem usque ad Tanaim amnem et ea (a Paris.) valle Tauri usque ad iugum (ab iuga Bamb.) qua in Lycaoniam (Lycaonia Bamb.) vergit. См. статью Моммзена, процитированную ниже. (В русском переводе Ливия А.И. Солопов, отмечая, что текст испорчен, предлагает следующий перевод: «Он должен оставить города, области, селения и крепости по сю сторону горы Тавра вплоть до реки Галиса и от долины Тавра вплоть до того кряжа, что поворачивает к Ликаонии». – Пер.)

1344

Polyb., XXI. 45; Liv., XXXVIII. 38; App. Syr. 39; Mommsen, Römische Forschungen, ii. p. 511 f.; E. Meyer, Rhein. Mus. Neue Folge xxxvi. (1891), p. 120 f.

1345

Polyb., XXI. 46; Liv., XXXVIII. 39.

1346

2 Цар., 11: 1.

1347

Азия была официальным обозначением царства Эвмена. Ἀττάλῳ τι χαλεπήνας, τῷ βασιλεῖ τῆς Ἀσίας τῆς περὶ τὸ Πέργαμον, τὴν γῆν ἐδῄου τὴν Ἀσιάδα, App. Mith 3. Ex Asia… redierunt legati, qui renuntiarent Eumenem in ea, Antiochum in Syria, Ptolemaeum in Alexandria sese convenisse, Liv., XLII. 26.

1348

В качестве анклава в границах домена родосцев? Или же он сообщался с владениями Эвмена на материке через Милиаду?

1349

ὅσαι δ²Ἀτταλῳ σύνταξιν ἐτέλουν, Polyb., XXI. 48, 2. Следует заметить, что к плате, которую требовал пергамский царь, здесь применяется термин σύνταξις – эвфемизм, посредством которого (как мы уже видели на с. 93) пытались скрыть тот неприглядный факт, что греческий город платил дань.

1350

Polyb., XXI. 48; Liv., XXXVIII. 39; ср. Strabo, XIV. 667.

1351

Liv., XXXVII. 3, 10.

1352

Дан., 11: 18.

1353

Диодор пишет об Ардоате около 315 г. до н. э. как о царе (XXXI. 19, 5). Зиаэл около 250 г. до н. э. бежал πρὸς τὸν Ἀρμενίων βασιλέα (Memnon 22). Отрывок из Полибия начинается словами῾Ότι Ξέρξου βασιλεύοντος πόλεως Ἀρμόσατα (Polyb., VIII. 25). Ни один из этих пассажей не таков, чтобы его формулировке можно было бы придавать особое значение, но в этот момент это уже подтверждается монетами (Babelon, Rois de Syrie, p. cxciii. f.).

1354

Некий Оронт был сатрапом Армении в 317 г. до н. э. (Diod., XIX. 23, 3). Если это был предок армянской царской династии, то не следует удивляться тому, что в роду это имя часто встречалось – этого бы и следовало ожидать.

1355

Strabo, XI. 528, 531; Plutarch, Lucull. 31. В самом факте пребывания Ганнибала в Армении нет ничего неестественного. Однако он не согласуется с предположением, что на тот момент Артаксий был другом Рима.

1356

Есть отчеканенные неким Аршаком монеты со знаком, который профессор Гарднер истолковал как дату – 125 г. селевкидской эры (188–187 до н. э.). На этом факте Гутшмид построил теорию о том, что греческий город Апамея в Мидии был в тот момент захвачен парфянами. Но теперь мистер Рот датирует эти монеты примерно 125 г. до н. э., Num. Chron. 3rdseries, vol. xx. pp. 181–202.

1357

Удачная метафора Старка, Gaza, p. 428.

1358

Zeitschr. f. Assyr. Viii. P. 109.

1359

Diod., XXVIII. 3; XXIX. 15; Strabo, XVI. 744; Eus. P. 253; Just., XXXII. 2, 1. Несомненно, этот рассказ происходит из Полибия. Есть и другая история, от более позднего автора: «Он был убит товарищами, которых в пьяном виде оскорбил на пиру» (a sodalibus quos temulentus in convivio pulsaverat occisus est), Aurel. Vict. De vir. Ill. 54. Мы не знаем, восходят ли эти сведения к какому-либо современному источнику. При таких обстоятельствах вполне понятно, что в Сирии ходили разные слухи по поводу события, которое случилось в глуши – в холмах Луристана.

1360

Дан., 11: 19.

1361

Niese, Kritik der Makk. (1900), p. 79.

1362

Polyb., XXI. 16, 5.

1363

Liv., XXXVIII. 26, 3.

1364

Ibid. 37, 5.

1365

Конечно, ее назвали в честь селевкидской бабушки Стратоники, чьей бабушкой, в свою очередь, была Стратоника, дочь Деметрия Полиоркета.

1366

Polyb., XXI. 47; Liv., XXXVIII. 37, 5; 39, 6; Strabo, XII. 540.

1367

Reinach, Mithridate Eupator, p. 34.

1368

Мы не знаем, какие отношения были у этого Митридата: 1) с селевкидским царем; 2) с Артаксием. Хотя он и именуется сатрапом, судя по всему, в отношениях с Фарнаком он действует как независимая сила. То, что он идентичен с Митридатом, племянником Антиоха III, как это считает возможным Рейнак (Mithridate, p. 41, примечание), мне кажется маловероятным, поскольку Полибий совершенно ничего не говорит о том, что Антиох сделал своего племянника независимым династом: Полибий четко говорит, что он отверг совет своих друзей так поступить (ὁ δέ βασιλεὺς τούτων μέν οὑδενὶ προσέσχε), Polyb., VIII. 25. Разумеется, имя Митридат было так же обычно среди иранцев в то время, как и соответствующее ему Аполлоний среди греков.

1369

Были ли это те десять кораблей, которые селевкидский двор уже не мог содержать после мира при Апамее?

1370

Polyb., XXII. 10, 4; 12, 13; Diod., XXIX. 17.

1371

Diod., XXIX. 24.

1372

Он был послан из Рима в качестве посланника к Пруссию и Селевку в 183 г. до н. э., Polyb., XXIII. 5. Именно во время этой поездки к Пруссию он подстроил гибель Ганнибала, который все еще жил там под защитой вифинского царя.

1373

Liv., XLII. 12; Polyb., XXV. 4, 8; Michel, No. 1298.

1374

App. Syr. 45; Eus. I. p. 253. Я не знаю, есть ли какие-либо сведения, позволяющие датировать этот обмен, за исключением года смерти Селевка (176–175 до н. э.). Антиох жил в Афинах. Аппиан с уверенностью говорит так, как будто пребывание Антиоха в Афинах было кратким (по дороге в Сирию), но поскольку он, очевидно, принимал участие в общественной жизни Афин, то вполне возможно, что на самом деле оно продолжалось дольше.

1375

Деметрий, сын Селевка, родился около 185 г. до н. э., и в это время Деметрий, законный сын Филиппа, был еще жив.

1376

Дан., 11: 20. Ср.: Σελεύκου… ἀπράκτως ἅμα καί ἀσθενῶς (βεβασιλευκύτος). App. Syr. 66.

1377

Bull. corr. hell. i. (1877), p. 285.

1378

2 Макк., 3.

1379

App. Syr. 45.

1380

У нас нет прямой информации о деятельности Гелиодора, однако невероятно, что если бы он принял корону, то он оставил бы маленького сына Селевка в живых. По моему предположению, этот сын-младенец является загадочным ребенком на монетах (иллюстрация II, № 5). Его сходство с Селевком IV очень заметно. Мистер Макдональд предпочитает считать мальчика на монетах старшим сыном Антиоха III, но этому Антиоху было уже лет десять, когда он стал соправителем своего отца, а ребенок на монете выглядит младше.

1381

Есть афинские монеты 175 г. до н. э. с его именем и селевкидским слоном. См.: Reinach, Rev. d. Études Greques, 1888, p. 163 f.

1382

App. Syr. 45; Michel, No. 550.

1383

Иероним в комментарии на Книгу Даниила, 11: 21.

1384

Дан., 11: 21 сл. (перевод моего брата, с некоторыми исправлениями в тексте). (Нами здесь используется синодальный перевод Библии. Брат, о котором говорит автор, – востоковед Энтони Эшли Бивен (1859–1933). Существенным отличием предложенного Э.Э. Бивеном перевода от русского является то, что вместо «войдет в мирные и плодоносные страны» он предлагает «нападет на самых богатых людей каждой страны (провинции)». – Пер.)

1385

Polyb., XXXI. 21, 3.

1386

Joseph. Arch. XII. § 236.

1387

Diod., XXX. 7, 2; Иоанн Дамасский, frag. 58 (F.H.G. iv. p. 558). Во Второй книге Маккавеев, конечно, рассказывается, что Антиох казнил Андроника за убийство Онии.

1388

Liv., XLII. 6; Just., XXXIV. 3, 2.

1389

Источником для рассказа про разбрасывание денег (и камней) являются мемуары царя Птолемея Эвергета II (у Афинея, X. 438 e). У Птолемея не было причин любить своего дядюшку, и вряд ли он стал бы умалчивать о его причудах.

1390

Granius Licinianus XXVIII.

1391

Polyb., XXVI. 1; Liv., XLI. 20; Diod., XXIX. 32.

1392

О его всеобщей популярности свидетельствует Первая книга Маккавеев, 6: 11. В этом враждебном царю рассказе он размышляет на смертном одре: «А был я полезен и любим во владычестве моем».

1393

(ὡς ἕκατον) ἀπιστεῖν εἰ περὶ μίαν καὶ αὐτὴν φύσιν τοσαύτην ἀρετὴν καὶ κακίαν ὑπάρξαι δυνατόν ἐστιν, Polyb., XXXI. 4, 9.

1394

Ἀντίοχος ὁ βασιλεὺς ἦν καὶ πρακτικὸς καὶ μεγαλεπίβολος καὶ τοῦ τῆς βασιλείας προσχήματος ἄξιος, Polyb., XXVIII. 18. ἡ τοῦ τότε βασιλεύοντος μεγαλοψυχία διάδηλος ἐγένετο τοῖς Ἕλλησιν, ibid. XXIX. 24, 13. In duabus tamen magnis honestisque rebus vere regius erat animus, Liv., XLI. 20.

1395

Дан., 8: 23.

1396

οἱ μὲν γὰρ ἀφελῆ τινα αὐτὸν εἶναι ὑπελάμβανον, Polyb., XXVI. 1, 7.

1397

Ἐπιφανὴς μὲν κληθείς, Ἐπιμανὴς δ᾽ ἐκ τῶν πράξεων ὀνομασθείς, Polyb., XXVI. 1, 1.

1398

ἐξ ὧν εἰς ἀπορίαν ἦγε τῶν ἀνθρώπων τούς ἐπιεικεῖς, Polyb., XXVI. 1, 7. Интересно сравнить с этими разнообразными мнениями античных авторов суждения современных ученых за последние двадцать лет: // «Одаренный Антиох IV Эпифан, ум которого помутился, отчего пострадало и государство» (Gutschmid, Iran, p. 40). // «То, что он понимал меньше всего, – это та страна, которой он правил» (Renan, Histoire du peuple d’Israël, iv. p. 302). // «Это была истинно деспотическая натура… мрачная и тираническая, как показывает нам его обращение с Иудеей» (Schürer, Gesch. d. jüd. Volk, i. p. 191). // «Интересную характеристику этого оригинального человека дает нам Полибий… Искаженная ненавистью карикатура на А. в иудейской литературе (Книги Маккавеев, Книга пророка Даниила и т. д.), естественно, совершенно бесполезна для оценки деятельности А.» (Wilken в Pauly-Wissowa, i. p. 2476). // А мы еще говорим о «суде потомства»!

1399

Συρίας καὶ τῶν περὶ αὐτὴν ἐθνῶν ἐγκρατῶς ἦρχε, App. Syr. 45.

1400

σατράπην μὲν ἔχων ἐν Βαβυλῶνι Τίμαρχον, App. Syr. 45. В сфере его правления находились ближние иранские провинции. Он именуется σατράπης Μηδίας, Diod., XXXI. 27a. Резиденцией правительства восточной части царства, конечно, была вавилонская Селевкия.

1401

2 Макк., 4: 30.

1402

2 Макк., 4: 19: см. примечание Гримма. Тир чеканил монеты с головой Антиоха в 175 г. до н. э. (Babelon, p. cix), и, таким образом, он мог быть одним из мест, где рано сделали выбор в пользу Антиоха.

1403

Polyb., XXXI. 6, 5.

1404

Liv., XLII. 6.

1405

Liv., XLII. 26.

1406

2 Макк., 4: 20.

1407

1 Макк., 1: 17.

1408

Парфянское царство должно было отрезать Селевкидов от Индии, мешая им пополнять ряды войска новыми слонами.

1409

Diod., XXX. 15.

1410

Выражение во 2-й книге Маккавеев, 4: 21 – πρωτοκλίσια, или же, согласно другому чтению, πρωτοκλήσια, как предполагают, является другим названием того, что у Полибия (XXVIII. 12, 8) именуется ἀνακλητήρια и описывается как «празднество провозглашения, обычаем установленное в Египте для царей, когда они приходят в возраст» (τὰ νομιζόμενα γίνεσθαι τοῖς βασιλεῦσιν ὅταν εἰς ἡλικίαν ἔλθωσιν).

1411

2 Макк., 4: 21.

1412

Polyb., XXVII. 19.

1413

Diod., XXXI. 27a.

1414

Polyb., XXVIII. 1.

1415

Иероним (комментарии к Дан., 11) пишет cum modico populo, и за ним следует мистер Махаффи (Empire of the Ptolemies, p. 333): считаю своим приятным долгом отметить, что мое понимание этих египетских кампаний в основном совпадает с его точкой зрения (выраженной на с. 494 его книги). Однако, судя по всему, мистер Махаффи не заметил, что выражение Иеронима происходит от неправильного понимания древнееврейского в стихе 23.

1416

Zeitschr. f. Assyr. viii. p. 110.

1417

2 Макк., 9: 23. Мать этого ребенка, которую Антиох IV, видимо, сделал своей супругой в 175 г. до н. э., носила имя Лаодика (Michel, No. 1096). Была ли она его сестрой или царевной из какой-то другой династии, мы не знаем.

1418

Согласно Иоанну Антиохийскому, frag. 58 (F.H.G. iv. p. 558), он присутствовал на битве, но Полибий пишет: «Будучи еще вне опасности, на большом расстоянии от неприятеля…» (ἐκτὸς γενόμενον τῶν δεινῶν καὶ τοσοῦτον τόπον ἀποστάντα τῶν ἐχθρῶν, XXVIII. 21).

1419

Polyb., XXVIII. 21; Diod., XXX. 17.

1420

«Побуждаемый опасным положением царства, народ провозгласил уже царем Птолемея-младшего» (ἤδη γὰρ συνέβαινε τότε τὸν νεώτερον Πτολεμαῖον ὑπὸ τῶν ὄχλων ἀναδεδεῖχθαι βασιλέα διὰ τὴν περίστασιν, Polyb., XXIX. 23).

1421

Eus., I. p. 161.

1422

καὶ ὁ μὲν Πτολεμαῖος οὐ προσδεχθεὶς ὑπὸ τῶν Αἰγυπτίων προσφεύγει τῷ γαμβρῷ (на самом деле, конечно, дяде) Ἀντιόχῳ, Иоанн Антиохийский, frag. 58.

1423

Diod., XXXI. 1. Вилькен (Pauly-Wissowa, i. p. 2473) считает, что это было уже второе вторжение в Египет, поскольку Филометор уже находился в руках Антиоха до того, как оно началось (Liv., XLV. 11, 8). Согласно принятой нами точке зрения, последовательность событий делает такое предположение ненужным. До момента после битвы близ горы Касий египтяне были агрессорами, а Антиох защищался. Тогда произошло преждевременное бегство Филометора, и Антиох затем перешел в наступление и вторгся в Египет.

1424

Liv., XLIV. 19.

1425

Дан., 11: 26.

1426

Diod., XXX. 14; 18; Polyb., XXVIII. 18.

1427

Liv., XLIV. 19.

1428

Какую позицию при этом приписывал себе Антиох? Иероним (Дан., 11: 21 сл.) говорит, что он сам торжественно провозгласил себя царем в Мемфисе с соблюдением всех традиционных египетских обрядов (ex more Aegypti regnum accipiens), и мы знаем, что от его имени в Египте чеканились монеты (Babelon, page c). Между тем в рассказе Полибия он везде выступает как защитник Птолемея Филометора. Даже свидетельство монет неоднозначно, ибо, как замечает мистер Махаффи, замечательно то, что, хотя на них и есть его имя, он, судя по всему, избегал помещать на монеты свое изображение (Empire of the Ptolemies, p. 336).

1429

Liv., XLIV. 19. См.: Strack, Dynastie der Ptolemäer, p. 197.

1430

Polyb., XXVIII. 12. Мне кажется, что Низе (Kritik der Makk. p. 90) слишком спешит, когда уверяет, что Птолемей, о котором идет речь, – это Филометор.

1431

Polyb., loc. cit.

1432

Ibid. XXVIII. 19.

1433

Мне приходило в голову, что такие же щедрые раздачи в других местах и могут объяснять наличие египетских монет, которые Антиох чеканил от собственного имени, причем он в то же время, очевидно, считал Птолемея Филометора формально царем. Можно себе представить, что он изготовил особые деньги для таких раздач или для оплаты своим войскам: надпись на монетах должна была увековечивать память дарителя. Все существующие монеты – бронзовые, но жителям Навкратиса Антиох мог оказать особую милость, раздавая золото.

1434

Polyb., XXVIII. 20.

1435

Polyb., XXVIII. 23.

1436

Liv., XLIV. 19. Ливий относит это посольство с жалобой к 168 г. до н. э. Это следует признать невозможным, поскольку к тому времени ситуация уже изменилась из-за примирения Филометора и Эвергета (Bandelin, De rebus Aegyptios et Romanos intercedentibus, Diss. inaus. Halis Saxonum, 1893). В таком случае либо рассказ о самой миссии неверен практически во всех деталях, либо неверна дата. Вторая поправка кажется меньшим насилием над текстом.

1437

Liv., XLV. 11.

1438

Союз Антиоха с Птолемеем Филометором, судя по всему, отражен в документе, записанном историком Гераклидом по прозвищу Лемб (F.H.G. iii. p. 167; Susemihl, Gesch. d. griech. Lit. i. p. 501).

1439

Polyb., XXIX. 25. Я считаю, что это посольство было отправлено до примирения Филометора и Эвергета или хотя бы до того, когда о нем стало известно в Риме, поскольку Антиох, судя по всему, быстро нанес удар после этого примирения, и, таким образом, вряд ли оставалось время для того, чтобы новости о примирении достигли Рима, чтобы Нумисий добрался до Антиохии, остался бы там, пока не убедился в безрезультатности своей миссии, потом уехал бы, и, наконец, чтобы новости о его неудаче добрались до Ахеи до того, как произошла атака Антиоха.

1440

Polyb., XXIX. 4, 9.

1441

Polyb., XXVIII. 22. История из сомнительного источника говорит о том, что Антиох также предоставил римлянам индийских слонов для македонской войны. Polyaen., IV. 21 (20).

1442

Дан., 11: 27.

1443

Liv., XLV. 11; Polyb., XXIX. 23.

1444

Polyb., XXIX. 26.

1445

Polyb., XXIX. 23 f.

1446

Polyb., XXIX. 27; Liv., XLV. 12; Diod., XXXI. 2; Vell. Paterc. I. 10; App. Syr. 66; Just., XXXIV. 3, 1 f. Valer. Max. VI. 3.

1447

Polyb., XXIX. 27, 8.

1448

Дан., 11: 30.

1449

2 Макк., 10: 13. Очевидно, это тот Птолемей из Мегалополя, который упоминается у Polyb., XVIII. 55, 6 и XXVII. 13. Его не следует путать с Птолемеем, сыном Агесарха, отправившимся с важной миссией в Рим в 203 г. до н. э. (Polyb., XV. 25, 13), и упоминается вместе с Птолемеем из Мегалополя в Polyb., XVIII. 55.

1450

Liv., XLV. 13.

1451

Heliodorus, frag. 6, F.H.G. iv. p. 425.

1452

Polyb., XXXI. 3; Diod., XXXI. 16.

1453

Polyb., XXXI. 5; 6, 7.

1454

Polyb., XXVI. 1, 11; Liv., XLI. 20; Vell., Paterc. I. 10; Paus., I. 18, 6; Vitruv., III. 2, 8; VII. Praef. 15, 17. См.: Frazer, Pausanias, vol. ii. p. 178 f.

1455

Paus., I. 21, 3; V. 12, 4.

1456

2 Макк., 9: 15.

1457

Polyb., XXVI. 1, 11. Можно сомневаться, является ли фраза Ливия Delon aris insignibus statuarumque copia ornavit (XLI. 20) чем-то большим, чем вольным переводом Полибия.

1458

Paus., V. 12, 4. Высказывалось предположение, что это была Завеса из Храма в Иерусалиме, которую Антиох увез.

1459

Strabo, XVI. 750. См.: Müller, Antiquit. Antioch. P. 54; Förster, Jahrb. d. kaiserl. deutsch. archäol. Instituts, xii. (1897), p. 117 f.

1460

Orationes (Reiske), vol. iv. pp. 1048, 1057.

1461

См. с. 173.

1462

Liv., XLI. 20; Gran. Licin., XXVIII. Мне представляется, что таинственное выражение в Книге Даниила (11: 38) – «богу (или богине) крепостей на месте его будет он воздавать честь» – может указывать на почитание богини Ромы вместе с Юпитером – при этом, конечно, у этой богини в качестве ее эмблемы была стенная корона.

1463

Происхождение этого изображения точно не известно. Аммиан Марцеллин приписывает его Антиоху Эпифану, rex ille iracundus et saevus (XXII. 13, 1); то же самое пишет и Gran. Licin. (XXVIII.); однако Малала (p. 307) – Диоклетиану. Бабелон, с другой стороны, считает, что его поставил уже Селевк Никатор, поскольку Зевс Олимпийский постоянно встречается на его монетах, и он был восстановлен или заменен только Антиохом IV (Rois de Syrie, p. xcv).

1464

Just., XXXIX. 2, 5.

1465

Chron. P. 205.

1466

Мистер Фрэзер (Pausanias, ii. p. 229) предполагает, что золотая Горгона в Афинах, которую там поставил Антиох, «должна была служить оберегом от дурного глаза». Я не знаю, заметил ли он любопытное подтверждение этого предположения, которое дает антиохийский Харонион, приписывавшейся тому же самому Антиоху.

1467

Libanius, Orat. (Reiske), i. p. 311.

1468

Tac. Hist. II. 80. Городской декрет, найденный в Пергаме (Michel, No. 550), первоначально считался антиохийским. Если это действительно так, то формулы там очень напоминают аттические (Niese, Kritik d. Makk. p. 30). Но мне кажется, что может быть прав и Олло (Holleaux), предполагая, что город, издавший этот декрет, – Афины (Rev. d. Études Greques, xiii. (1990), p. 258 f.).

1469

Niese, loc. cit.

1470

Polyb., XXXI. 3. Эти 3000 πολιτικοὶ ἱππεῖς, возможно, включали в себя и «всадников» из других греческих городов Сирии.

1471

Babelon, p. ci., cii.

1472

Plin., V. § 93; App. Mith. 96. Стефан Византийский упоминает о некоей Антиохии в Лидии, которая была названа в честь Антиоха Эпифана. Очень маловероятно, но не совершенно невозможно (принимая во внимание взаимоотношения Селевкидского и Пергамского царств), чтобы Эвмен позволил городу принять имя в честь Антиоха в качестве любезности по отношению к союзнику.

1473

Babelon, p. cvi.

1474

Imhoof-Blumer, Zeitsch. f. Num. X. pp. 267, 286.

1475

Babelon, p. 81 f.

1476

Plin., V. § 86.

1477

Steph. Byz.

1478

Babelon, p. 79.

1479

Babelon, p. 83 f. Некоторые из монет Триполиса несут на себе голову Афины вместо царской. Рувье отождествляет эту Лаодикею с Беритом (Rev. Numism. 1896, pp. 377–396); см. также: Clermont-Ganneau in Rev. Archéol. Xxx. (1897), p. 301.

1480

Babelon, p. cii., ciii. Нам следует избегать предположения, что легенда на многих из таких монет – «антиохийцев в…» (таком-то месте) предполагает, что Антиох вывел туда извне новую колонию и что они образовывали особую группу «антиохийцев» в данном городе. Пример Иерусалима показывает, что это не так. Вся группа граждан города, который назвали Антиохией, считалась антиохийцами; согласно принятому в греческом языке выражению, слова Ἀντιοχεῖς οἱ ἐν Πτολεμαΐδι обозначают «граждане Антиохии-в-Птолемаиде». Новая колония в городе могла быть, а могла и не быть.

1481

1 Макк., 1: 41.

1482

1 Макк., 1: 42.

1483

Несомненно, эллинский город пользовался определенными привилегиями, и неэллинская община, таким образом, не могла стать эллинским городом без разрешения царя.

1484

2 Макк., 4: 9.

1485

Документальное свидетельство такого культа в Сирии до Антиоха Эпифана дает надпись из Селевкии-в-Пиерии, которая относится к царствованию Селевка IV (C.I.G. No. 4458).

1486

Я сомневаюсь, что может быть случайным совпадением то, что, согласно иранскому представлению, нимб света (qarêno) должен был отличать истинного, прирожденного царя (Spiegel, Eran. Altertums. Ii. p. 44).

1487

Я уже выдвигал аргументы в пользу этой идентификации в Journal of Hellenic Studies, xx. (1900), p. 26 f. Возможно, следует отметить, что Иосиф бен-Горион изображает Антиоха, который поставил свое изображение во многих странах в качестве предмета поклонения (Wellhausen, Der arabische Josippus, p. 13). Но конечно же, утверждение из такого источника имеет очень малую историческую ценность.

1488

Дан., 11: 37.

1489

Babelon, p. 85, No. 671.

1490

Joseph. Arch. XII. § 258. Низе защищает его подлинность, Kritik d. Makk. P. 107.

1491

У Антиохии, Иерополя, Селевкии и Александрии форма Зевса общая, что, как считает Бабелон, изображает статую, поставленную Антиохом в Антиохии: она была скопирована с Зевса Стратия в Никомедии (Babelon, p. cxii). Здесь опять-таки мы видим нечто, что может быть ключом к אֱל֙הַֹּ֙ מָעֻֽז֔יִּם (ĕlōah mā‘uzzîm – «божество крепостей». – Пер.) у Даниила.

1492

Grenfell and Mahaffy, Revenue Laws, p. 119.

1493

2 Макк., 6: 2.

1494

1 Макк., 1: 21 сл.; 2 Макк., 5: 15 сл.

1495

Lucian, De Syria Dea.

1496

Gran. Licin., XXVIII. В этом пассаже богиня именуется Дианой.

1497

Polyb., XXXI. 4.

1498

Diod., XXXI. 19, 7 f.

1499

Polyb., XXXI. 17, 2.

1500

Diod., XXXI. 19a.

1501

1 Макк., 3: 37.

1502

Polyb., XXXI. 11, 1: 1 Макк., 3: 28 сл.

1503

App. Syr. 45; Diod., XXXI. 17a.

1504

Операции Антиоха на Востоке названы у Тацита, Hist. V. 8 «войной с парфянами» (Parthorum bellum).

1505

Just., XLI. 5, 6; Isidor. 7.

1506

Head, Hist. Num. p. 66; ср.: Strabo, XV. 736.

1507

Plin., VI. § 152. Он был ab Antiocho rege Mesenae propositus, и Гутшмид считает, что имеется в виду Антиох IV, Irân, p. 40.

1508

Если принять схему профессора П. Гарднера, то следует сказать, что это началось со времени Фриапатия. Однако монеты с надписью «Филэллин», которые, согласно системе профессора Гарднера, раньше Митридата, мистер Рот считает более поздними (Num. Chron. third series, vol. xx. p. 181 f.).

1509

Безусловно, Рим по отношению к Востоку должен считаться эллинистической державой.

1510

Steph. Byz. Ἀγβάτανα.

1511

Gutschmid, Irân, p. 41.

1512

Plin., VI. § 138.

1513

Ibid. § 147.

1514

Polyb., XXXI. 11; App. Syr. 66; 1 Макк., 6: 1–4; 2 Макк., 9: 1 сл. Обычно считается, что пассаж в 2 Макк., 1: 12 сл. связан с Антиохом IV; Niese (Kritik d. Makk., p. 19) относит его к Антиоху VII (Сидету). Следует признать, что если бы одно и то же событие фактически повторилось третий раз, то это перешло бы все границы вероятия, и это, безусловно, заставляет нас предполагать необыкновенный недостаток воображения: конец Антиоха VII обставили теми же событиями, что фактически произошли во время гибели Антиоха III и Антиоха IV.

1515

Polyb. сообщает, что он потерял рассудок из-за какого-то сверхъестественного воздействия (δαιμονήσας), и история в 2 Макк., 9: 7 (у автора ошибочно 8: 7. – Пер.) про то, что он упал со своей колесницы, может быть правдой, поскольку она плохо согласуется с сенсационным описанием его болезни как разложения плоти. Если эта история – правда, то это скорее говорит об эпилепсии. Нельзя не предположить, что у Антиоха IV некоторая примесь безумия присутствовала всю жизнь.

1516

Niese, Kritik d. Makk. p. 78 f. В одном источнике присутствует любопытная деталь – можно сомневаться в ее историчности. «Когда его тело везли в Антиохию, лошади внезапно испугались – его унесло рекой, и оно уже не появилось» (corpus eius cum Antiochiam portaretur, exterritis subito iumentis in fluvium abreptum non comparuit), Gran. Licin., XXVIII.

1517

К северу Лидда, Рамафаим (современная Байт-Рима?) и Аферема (в пяти милях к северо-востоку от Вифлеема) находились вне иудейской территории; на западе – Газара; на юге граница проходила около Бет-Сура.

1518

Agatharch. frag. 19 (F.H.G. iii. p. 196); App. Syr. 50.

1519

Утверждение, что иудеи платили ежегодно 300 талантов Селевку I (Sulpic. Sever. Hist. Sac. II. 17, 4), не подтверждается никакими надежными источниками.

1520

Polyb., XVI. 39. См. Приложение E.

1521

При Птолемеях некий персонаж назван ὁ τεταγμένος ἐπὶ Κοίλης Συρίας (Polyb., V. 40, 1), и титул «стратега» приводится в Polyb., V. 87, 6.

1522

Κοίλης Συρίας καὶ Φοινίκης στρατηγὸς πρώταρχος, 2 Макк., 10: 11. См. Приложение в следующем примечании.

1523

См. Приложение F.

1524

Schürer iii. p. 56 f.

1525

Joseph. Con. Ap. I. § 176.

1526

Ссылки приведены в Schürer iii, pp. 23, 24; Büchler, Tobiaden und Oniaden, p. 213.

1527

Pseudo-Hecataeus ap. Joseph, Con. Ap. § 187 f.

1528

Joseph. Con. Ap. II. § 35; Bell. II. § 487.

1529

Joseph. Arch. XII. § 119.

1530

Joseph. Con. Ap. II. § 39.

1531

Ibid. Arch. XII. § 148 f.

1532

Например, «рескрипт Кира» (Joseph. Arch. XI. § 1122 f.), роман об Александре и Иаддуе (ibid. § 306), Псевдо-Аристей.

1533

Шюрер и Рэмзи являются основными представителями точки зрения, которая принимает все утверждения Иосифа в целом; других взглядов придерживается Г. Виллрих (H. Willrich) в Juden und Griechen (1895) и Judaica (1900). Рескрипты Антиоха III обсуждаются в Büchler, Tobiaden und Oniaden (1899), p. 143 f.: автор высказывается против их подлинности. Niese (ii. p. 579) говорит, что их подлинность «весьма подозрительна». См. также: Schlatter, Jason von Kyrene (1891).

1534

Спор вращается в основном вокруг вопросов об исторической основе истории о потомке Товии – Иосифе, легенде Аристея о происхождении Септуагинты и личностях Аристобула (2 Макк., 1: 10) и Эвполема. Уже процитированные авторы (Шюрер, Виллрих, Шлаттер, Бюхлер) и Wellhausen, Isr.jud. Geschichte, 3rd edition приводят литературу по поводу этих споров. На реальности миссии Эвполема в Рим настаивает Низе (Kritik d. Makk. p. 88).

1535

Clearchus ap. Joseph. I. Con. Ap. § 179; Megasthenes, frag. 41 (F.H.G. i. p. 437).

1536

Дан., 7: 23.

1537

По поводу споров об истории до Маккавеев и той роли, которую в ней играл дом Товии I, я должен отослать читателя к уже процитированным немецким работам. Пассажи, на которых основываются все наши знания о доме Товии, это: 2 Макк., 3: 11; Joseph. Arch. XII. § 160 f.; 239 f.; Bell. I. § 31 f.

1538

1 Макк., 1: 11 сл.; 2 Макк., 4: 7 сл. По поводу этого ключевого вопроса согласны обе Маккавеевские книги. По поводу того, что последовало за этим, нашим единственным источником является Вторая книга Маккавеев, если не считать беглых упоминаний у Иосифа, Bell. I. § 31 f.; Arch. XII. § 237 f. Два утверждения Иосифа отличаются и друг от друга, и от Второй книги Маккавеев: здесь открывается бесконечное поле для предположений и реконструкции. Конечно, судьба Второй книги Маккавеев в историографии в последнее время изменилась к лучшему. После того как ее оценивали чрезвычайно пренебрежительно, и даже если на ней приходилось основываться, то на этот источник всегда ссылались с презрением, она нашла себе защитника в лице самого Низе (Kritik der beiden Makkabäerbücher, 1900); ей будет отведено почетное место в следующем томе его Geschichte der griechischen und makedonischen Staaten. Весьма поучительный пример опровержения «общепринятого» мнения.

1539

2 Макк., 4: 22. (Примеч. пер.)

1540

Пс., 12: 1 (в русской традиции 11: 1. – Пер.).

1541

Они были более щепетильны, чем «Никет, сын Ясона из Иеросолимы», который сделал вклад в праздник в честь Диониса в Карии примерно в середине II в., Le Bas and Waddington, iii. No. 294.

1542

Упражнения в греческом гимнасии подразумевали, безусловно, полную наготу – оскорбление для чувств восточных людей (Thuc., I. 6, 6), но не для современного европейского кодекса приличий. Ношение европейской шляпы и до сего дня остается величайшим прегрешением для мусульман; одно из худших оскорблений в Каире – «пусть Господь оденет на тебя в шляпу!».

1543

См. Приложение G.

1544

Цитата из Евангелия от Иоанна (10: 11 сл.), где пастух-наемник противопоставляется «доброму пастырю», который искренне заботится об овцах. (Примеч. пер.)

1545

«По прошествии двух лет» (то есть в 168–167 гг. до н. э., после второго вторжения в Египет, согласно 1 Макк., 1: 29). Низе, в соответствии с точкой зрения, согласно которой ограбление Храма произошло в 168 г. до н. э., располагает это событие годом позже, Kritik d. Makk. P. 93.

1546

1 Макк., 1: 54.

1547

Фраза пророка Исайи, 64: 5. (Примеч. пер.)

1548

Переписку между самарянами и Антиохом (Joseph. Arch. XII. § 258 f.) многие считают «ядовитой подделкой» иудеев. Ее подлинность защищает Низе (Kritik d. Makk., p. 107). Когда говорят о самарянах, то часто упускают из виду, что они, несомненно, как и иудеи, были разделены на две партии. Письмо, которое приводит Иосиф, могла послать партия эллинистов: не обязательно вся самарянская община должна была принимать в этом участие. Вполне можно поверить, что подобное письмо мог бы послать Менелай и его друзья.

1549

Дан., 11: 32.

1550

1 Макк., 2: 29 сл.

1551

Согласно 1 Макк., 2: 1, Иуда был сыном Маттафии, сына Иоанна, сына Симеона; Иосиф (Arch. XII. § 265) говорит, что Симеон был сыном Хасмонея (Асмонея, древнееврейское Hashmûnai). Wellhausen (Israel u. jüd. Gesch. p. 253) считает, что упомянутый в Первой книге Маккавеев Симеон и есть тот самый Ашмон и что это ошибка из-за неверного перевода. Если так, то получается, что Асмоней был прапрадедом Иуды. В другом месте (Bell. I. § 36) Иосиф называет Асмонея отцом Маттафии и, следовательно, дедом Иуды. Наконец, Низе вообще игнорирует Маттафию или идентифицирует его с Асмонеем (как и Schlatter, Jason v. Kyrene, p. 10) и считает Асмонея отцом Иуды (Kritik d. Makk. P. 43 f.).

1552

Низе (см. предыдущее примечание). Шюрер в последнем издании своей работы (1901) заявляет, что аргументы Низе его не убедили (p. 202, примечание 42).

1553

Сейчас на предполагаемом месте древнего Модиина в Израиле построен новый город, названный в честь Маккавеев – Модиин-Маккабим-Реут. (Примеч. пер.)

1554

1 Макк., 2: 42.

1555

Эта фаза борьбы кратко очерчена в 2 Макк., 8: 5–7. В Первой книге Маккавеев она очерчена подробнее – в описании поражений Аполлония и Серона (ἄρχων τῆς δυνάμεως Συρίας). Официальную должность кого-либо из них определить невозможно. Титул Серона взят из Ветхого Завета, 4 Цар., 5: 1 – «Нееман, военачальник царя Сирийского, был великий человек»: Καὶ Ναιμὰν ὁ ἄρχων τῆς δυνάμεως Συρίας ἦν ἀνὴρ μέγας = שַׂר־צבְָ֨א מלֶֽךֶ־ְאֲרָ֜ם (śar-ṣəḇā meleḵ-’ărām), См. Приложение H.

1556

Согласно 1 Макк., 2: 2, он был третьим братом из пяти; согласно Иосифу (Bell. I. § 37), он был старшим, и Низе считает, что это самое вероятное. Обычно считается, что прозвище Маккавеев происходит от слова מַקבָׇה – «молот».

1557

1 Макк., 3: 46; ср.: Суд., 20: 1; 1 Цар., 7: 5, 10: 17.

1558

2 Макк., 9: 19. Низе выступает за его подлинность (Kritik d. Makk., p. 30). См. Приложение I.

1559

«Добрым иудеям» (τοῖς χρηστοῖς Ἰουδαίος). Использование слова χρηστός в политическом смысле для одобренной властями партии вполне обычно: Pseudo-Xen. De rep. Ath., passim; «Людей не много честных…» (ὀλίγον τὸ χρηστόν), Аристофан, «Лягушки», 783.

1560

Мне кажется очень удачным предположение Низе, что Антиох был выбран почетным стратегом в ставшем аттическим городе Иерусалиме.

1561

Перевод в нашей Библии noisome sickness ничем не оправдан, если это понимать в каком-то другом смысле, кроме «опасная болезнь». Греческое выражение никак не предполагает, что она была как-то неприятна для других людей. (Английское noisome чаще всего значит «мерзкий, зловонный, отвратительно пахнущий». В русском синодальном переводе «подвергшись тяжкой болезни», в оригинале – ἀσθενείᾳ δυσχέρειαν ἐχούσῃ; древнегреческое δυσχερής буквально означает «трудный, мучительный, неприятный». – Пер.)

1562

2 Макк., 11: 1.

1563

Надписи в Дельфах того времени говорят о рабах-иудеях как о чем-то само собой разумеющемся. В одной (Wescher-Foucart, Inscriptions recuillies à Delphes, No. 364) мы читаем σῶμα ἀνδρεῖον ᾧ ὄνομα Ἰουδαῖος (=Ἰούδας?) τὸ γένος Ἰουδαῖον.

1564

1 Макк., 3: 38–4: 25; 1 Макк., 8: 8 – 29.

1565

Следует, однако, заметить, что, согласно цифрам, приведенным в Первой книге Маккавеев, которые, конечно, преувеличены, пропорция кавалерии в армии Лисия была меньше, чем в войске Никанора. Опыт предыдущей экспедиции должен был показать, что этот род войск не подходит для ведения войны в скалистых холмах Иудеи.

1566

См. Приложение J.

1567

Имена посланников в нашем тексте испорчены. Низе предполагает, что последний из упомянутых – Маний Сергий, которого послали с поручением с Гаем Сульпицием в 165 г. до н. э., Kritik, p. 78.

1568

1 Макк., 4: 46. (Примеч. пер.)

1569

Именовавшемся ἐγκαίνα (Иоанн, 10: 22) или же φῶτα (Joseph. Arch. XII. § 325); на раввиническом иврите – חֲנֻכָהּ (chanukkah, Псалом 30, заглавие). Праздник по своему характеру был похож на Праздник Кущ.

1570

App. Syr. 46; Polyb., XXXI. 12.

1571

1 Макк., 5: 25.

1572

Ibid. 5: 1 сл.

1573

Сражение с Тимофеем, династом из страны аммонеян, как сказано в 2 Макк., 8: 30, последовало непосредственно после поражения Никанора и Горгия.

1574

2 Макк., 12: 29 сл.

1575

2 Макк., 5: 28; 35.

1576

2 Макк., 10: 15.

1577

В 1 Макк., 6: 20 год 150 = 163–162 до н. э.; в 2 Макк., 13: 1 год 149 = 164–163 до н. э.

1578

Этот субботний год, как подсчитано, продолжался с осени 164 до осени 163 г. до н. э.

1579

1 Макк., 6: 20 сл.; Joseph. Bell. 1, § 41 f.

1580

2 Макк., 13: 24. Ηγεμονιδον, возможно, испорченное слово, а не имя стратега.

1581

2 Макк., 13: 3 сл.; Joseph. Arch. XII. § 383 f.

1582

2 Макк., 9: 29. Согласно Иосифу, Arch. XII. § 386, он был схвачен и казнен.

1583

Фрагмент Полибия (XXXI. 7) – это все, что у нас есть об этом загадочном случае. Юный царь Каппадокии, Ариарат V, послал к Антиоху, чтобы ему отдали останки его матери и сестры. Чтобы не провоцировать Лисия (и чтобы в результате тот ему не отказал), царь «воздерживался от расспросов относительно его злодеяния». Это заставляет предполагать, что Антиохида и одна из ее дочерей были убиты в Антиохии дворцовой кликой. Вполне могло быть так, что Антиохида, которая сама, как было в характере македонских принцесс, была женщиной хитрой, вмешалась в сирийскую политику. Может быть, она поддерживала Филиппа или пыталась каким-то образом спасти своего племянника от Лисия и его сообщников.

1584

Niese, Kritik, p. 83.

1585

Polyb., XXXI. 12.

1586

Ibid. 13.

1587

Polyb., XXXII. 6; App. Syr. 46.

1588

Polyb., XXXI. 19, 1 f.

1589

Polyb., XXXI, 12.

1590

Polyb., XXXI. 22.3.

1591

Diod., XXXI. 18; Valerius Max. V. 1.

1592

Естественно, можно подумать, что Аполлоний, сын Менеста, упомянутый в 2 Макк., 4, был отцом этого Менеста, но как примирить это с утверждением Полибия, что Аполлоний после восшествия Антиоха на престол удалился в Милет?

1593

Polyb., XXXI. 20–23.

1594

τοῖσ Ἀντιόχου τέκνοις, Polyb., XXXI. 12:4. У Антиоха Евпатора, видимо, был брат, которым якобы (как он позднее утверждал) был Александр Балас.

1595

2 Макк., 7: 1–4; 2 Макк., 14: 1 сл.; Joseph. Arch. XII. § 389 f.; App. Syr. 47; Eus., I. p. 253; Liv. Epit. XLVI.

1596

Τίμαρχον ἕνεκεν αὑτῶν βασιλέα εἶναι, Diod., XXXI. 27a.

1597

Возможно, имеются в виду персы, элимеи или народы холмов Западного Ирана. Найдены монеты Тимарха с изображением его головы в диадеме: он чисто выбрит – по греческому, а не по восточному обычаю; легенда – ΒΑΣΙΛΕΩΣ ΜΕΓΑΛΟΥ ΤΙΜΑΡΧΟΥ, Babelon, p. cxv.

1598

Diod., XXXI. 27a; Trogus, Prol. XXXIV; App. Syr. 47. Есть вавилонская надпись, датированная правлением Деметрия в 151 г. до н. э., то есть с апреля 161 до апреля 160 г. до н. э. Zeitschr. f. Assyr. viii. (1893), p. 110.

1599

Diod., XXXXI. 19, 8; 22; Polyb., XXXI. 17, 5 f.

1600

Diod., XXXI. 28; Just., XXXV. 1, 2.

1601

Polyb., XXXII. 4.

1602

Polyb., XXXII. 6; Diod., XXXI. 29 и 30; App. Syr. 47.

1603

Момент перехода от системы аристократической власти к власти личной отмечен Югуртинской войной, где олигархии определенно не удалось защитить торговые интересы и поддержать престиж Рима, и эту работу Марий вырвал из ее рук и взял на себя.

1604

2 Макк., 14: 3.

1605

См. Приложение K.

1606

1 Макк., 7: 13. Мне кажется, что интерпретация кажущегося противоречия в 2 Макк., 14: 6 (где Алким отождествляет «хасидов» с хасмонейской партией) вызывала ненужные затруднения. В религиозной войне они действительно связали себя с хасмонейской стороной, и такая связь, естественно, не могла закончиться сразу: происходило постепенное отчуждение, которое на некоторое время и обусловило определенную двойственность их позиции.

1607

1 Макк., 7: 19.

1608

2 Макк., 14: 14.

1609

1 Макк., 7: 21 сл.

1610

Возможно, это был тот самый Никанор, который командовал экспедицией против иудеев в 166–165 гг. до н. э. Согласно Иосифу (Arch. XII. § 402), это был Никанор, который участвовал в бегстве Деметрия из Рима. Но можно подозревать, что никаких оснований для такого утверждения у Иосифа не было, кроме того, что он знал из Полибия, что в тот момент с Деметрием был какой-то Никанор.

1611

2 Макк., 14: 12 сл.

1612

Эта фраза британского политика Джеральда Бальфура прозвучала в 1895 г. во время обсуждения требований «гомруля» (самоуправления) для Ирландии. Бальфур считал, что, даже если земельные реформы со стороны британского правительства не смогут «убить добротой» требования независимости, они должны облегчить жизнь простых ирландцев. (Примеч. пер.)

1613

1 Макк., 7: 33 сл.; 2 Макк., 14: 26 сл.; ср. Niese, Kritik, p. 85 f.

1614

См. Приложение L.

1615

1 Макк., 9: 1 сл.

1616

Ibid. 9: 23.

1617

Ibid. 9: 28 f.

1618

Гипотезы по этому поводу приведены у Schürer, примечание i, p. 224.

1619

1 Макк., 9: 50 сл. Schürer (i. p. 225, примечание 6) указывает, что, собственно, оскорбление состояло в том, что Алким убрал стену, которая отделяла внутренний двор от общей территории снаружи.

1620

См. с. 133.

1621

App. Syr. 47.

1622

Polyb., XXXII. 24; App. Syr. 47.

1623

Joseph. Arch. XIII. § 35 f.; Diod., XXXI. 32a; Just., XXXV. 1, 8; XXXVI. 1, 1.

1624

Polyb., XXXII. 25; Diod., XXXI. 32.

1625

Диодор говорит об Эвмене, и то, что Зенофан принял Александра, объясняется его дружбой с Эвменом, как если бы тот еще был жив. Хронологические соображения заставляют современных авторов без сомнения заменять Аттала Эвменом в начале пассажа Диодора. Эвмен скончался в 159 г. до н. э.; Ариарат прибыл в Рим только в 158-м (Müller, F.H.G. ii. p. xii, примечание). Однако мне отнюдь не кажется невозможным, что вторжение Деметрия в Каппадокию произошло до кончины Эвмена в 159 г. до н. э. и что признание Александра было одним из последних поступков в его жизни.

1626

См. Приложение M.

1627

Diod., XXXI. 32a.

1628

Wilcken в Pauly-Wissowa, ii. p. 2171, s.v. “Attalos, No. 10”.

1629

Diod., XXXI. 32b.

1630

Ariarathes, Cappadociae rex, consilio Demetrii regis Syriae et viribus pulsus regno, a senatu (!) restitutus est, Liv. Epit. XLVII.

1631

Diod., XXXI. 34; Polyb., III. 5, 2; XXXII. 22, 8; Just., XXXV. 1, 2.

1632

Polyb., XXXIII. 5.

1633

По мнению Вилькена, он должен был говорить, что его матерью была Лаодика, сестра Деметрия, и поэтому, соответственно, считает ex Laodice вместо ex pellice в Liv. Epit. XLIX. Основанием для такого утверждения служит то, что Андриск притязал на помощь Деметрия διὰ τὸ γένος (Zonaras, IX. 28). Но были и более ранние связи между домами Антиоха и Селевка, как свидетельствует само имя Деметрия, характерное для династии Антигонидов.

1634

Diod., XXXI. 40a; Liv. Epit. XLIX; Zonaras, IX. 28. См.: Wilcken, Pauly-Wissowa, i, p. 2142, s.v. “Andriskos, No. 4”.

1635

Just., XXXV. 1, 3 f.

1636

Polyb., XXXIII. 18. Рейнак предполагает, что здесь идет речь именно о той Лаодике – настоящей дочери Антиоха Эпифана, – которая потом вышла замуж за Митридата Эвергета, царя Понта, и стала матерью Митридата Великого (Mithridate Eupator, p. 51, note 1). Митридат – внук Антиоха Эпифана! В связи с этим можно задуматься по поводу наследственности…

1637

Just., XXXV. 1, 9.

1638

1 Макк., 10: 1 сл.; Joseph. Arch. XIII. § 35.

1639

Just., XXXV. 1, 6; App. Syr. 67; Eus., I. p. 255.

1640

Судя по всему, это подтверждают слова Юстина «цари снова начали войну» (regibus bellum restituentibus).

1641

Joseph. Arch. XIII. § 58 f.; Just., XXXV. 1, 10 f. Можно предположить, что первоначальным источником обоих этих рассказов мог быть Полибий. То, в каком году Александр Балас наследовал Деметрию, подтверждают монеты, датируемые 162 г. селевкидской эры – от этого года есть монеты обоих царей. 162 г. длился от октября 151 г. до октября 150 г. до н. э., и военная кампания вряд ли могла бы начаться до весны 150-го.

1642

App. Syr. 67.

1643

1 Макк., 10: 51 сл.

1644

Babelon, p. cxxiv. Бабелон выражает сомнение по поводу того, действительно ли ΕΥΠΑΤΟΡΟΣ на монете из Британского музея – правильное чтение, и считает, что это изуродованное ΘΕΟΠΑΤΟΡΟΣ. М-р Дж. Ф. Хилл показал мне эту монету: на ней достаточно ясно читается ΕΥΠΑΤΟΡΟΣ. М-р Хилл говорит мне, что в чтении никаких сомнений нет.

1645

Schürer (i. p. 227, note 11) считает, что это и было его первоначальное имя, цитируя Just., XXXV. 1, 6, «подучили некоего Баласа, молодого человека самого низкого происхождения» (subornat propalam [leg. Balam] quendam, extremae sortis iuvenem). Однако если Балас – это имя сирийского происхождения, то, конечно, более вероятно, что его дали Александру уже в Сирии.

1646

1 Макк., 10: 68. Александр возвратился в Антиохию. Иосиф, пересказывая эти события, пишет ἐκ τῆς Φοινίκης.

1647

«Финикийский» стандарт.

1648

Babelon, p. cxxv. Птолемей чеканил монету от своего собственного имени в Птолемаиде в 161 г. селевкидской эры (= 152–151 гг. до н. э., ibid. p. cxxvi). Однако это не должно предполагать, что он правил страной. Антиох Эпифан, как мы уже видели, чеканил от своего имени монету в Египте, поддерживая при этом притязания Филометора.

1649

Just., XXXV. 2, 2.

1650

Его имя предполагает египетское происхождение.

1651

Liv. Epit. L.

1652

Diod., XXXIII. 3.

1653

Περὶ τῶν ἐν Συρίᾳ βασιλεθσάντων.

1654

Athen., V. 211 a.

1655

Иосиф здесь, конечно, просто пересказывает 1-ю книгу Маккавеев.

1656

1 Макк., 9: 58 сл.

1657

Ibid. 9: 71 сл.

1658

1 Макк., 10: 3 сл.

1659

Я следую Веллхаузену, считая, что мы должны видеть в этом празднике праздник кущей 152 г., поскольку мне кажется невозможным, чтобы Александр захватил Птолемаиду уже в 153 г. В таком случае надо было бы исправлять хронологию 1-й книги Маккавеев, поскольку октябрь 152 г. до н. э. приходится на 161 г. селевкидской эры.

1660

1 Макк., 10: 15 сл.

1661

1 Макк., 10: 59 сл., στρατηγὸς καὶ μεριδάρχης: Шюрер полагает, что это – эквивалент гражданского и военного наместника. См. Приложение F.

1662

Diod., XXXIII. 5.

1663

Если Деметрий Сотер женился в 162 г. до н. э., а Деметрий II родился в 161-м, то в 147-м ему было бы четырнадцать. Однако очень возможно, что тот Антигон, которого убил Аммоний, как раз и был старшим сыном Деметрия I.

1664

См. Приложение N.

1665

Очевидно, из Птолемаиды, 1 Макк., 10: 68; Joseph. Arch. XIII. § 87.

1666

Согласно Malalas, p. 207, именно в 148 г. до н. э. Антиохию поразило первое великое землетрясение в ее истории. Если так, то последовавшее за этим бедственное положение, конечно, должно было разжечь пламя политического недовольства. Однако известие Малалы выглядит подозрительно. Он говорит, что землетрясение произошло при царе Антиохе, см.: Müller, Antiq. Antioch. p. 14.

1667

1 Макк., 10: 69 сл. Иосиф в своем пересказе неправильно отражает ситуацию.

1668

Ibid. 11: 1 сл.; Strabo, XVI. 753.

1669

Это, видимо, показывает, что, как мы уже говорили выше, Птолемаида была резиденцией двора Александра. Кроме того, в руках Птолемея уже находилась его дочь, царица Клеопатра. Александр, как можно предположить, оставил ее и ее свиту при дворе в Птолемаиде (в том числе и Аммония), в то время как сам поспешил в Антиохию.

1670

См. Приложение O.

1671

1 Макк., 11: 39; Joseph. Arch. XIII. § 131; Diod., XXXIII. 4a. В Diod., XXXII. 9dарабский вождь, которому Александр доверил своего сына, именуется Диоклом.

1672

Diod., XXXII. 9c; Joseph. Arch. XIII. §§ 108, 112.

1673

1 Макк., 11: 13; Joseph. Arch. XIII. § 111 f.; Diod., XXXII. 9c; Just., XXXV. 2, 3; Liv. Epit. LII.

1674

Niese, Kritik, p. 81.

1675

Одна из рек, впадающих в Антиохийское озеро; о какой именно из них идет речь, неизвестно (Strabo, XVI. 751).

1676

Diod., XXXII. 9d и 10; 1 Макк., 11: 14 сл.; Joseph., XIII. § 116 f.; Liv. Epit. LII.

1677

1 Макк., 11: 18; Joseph. Arch. XIII. § 120.

1678

См. Приложение P.

1679

Это была очень большая сумма, которую выплатили в возмещение на будущее. Согласно Joseph., XII. § 158 ежегодная дань, которую первосвященник уплачивал правительству Птолемеев, равнялась 20 талантам. Утверждение Сульпиция Севера (Hist. Sac. II. 17, 4) – Iudaei annuum stipendium trecenta argenti talenta regi (i. e. Селевку I) dabant – не имеет никакой ценности.

1680

Лидда (современный Лод) была важным городом, который господствовал над дорогой из Иерусалима к побережью через долину Бет-Гурона. Возможно, там было поселение иудеев с первых дней возвращения из вавилонского пленения (Неем., 11: 35). Аферема (Эфраим, Иоанн, 11: 54) находилась примерно в пяти милях к северо-востоку от Вифлеема. Рамафем – город Самуила на горе Эфраим (1 Цар., 1); возможно, он же и есть евангельская Аримафея; точное место его расположения не известно.

1681

1 Макк., 11: 20 сл. «Правительство, мирящееся с мятежником, которого до сих пор преследовало, – один из самых обычных фактов в повседневной истории Востока» (Renan, Hist. du peuple d’Isr. iv, p. 397).

1682

1 Макк., 11: 38; Joseph. Arch. XIII. § 129 f.; Diod., XXXIII. 4.

1683

1 Макк., 11: 41 сл.; Joseph. Arch. XIII. § 133 f.

1684

Diod., XXXIII. 4.

1685

Ἀλεξάνδρου τις στρατηγός, Joseph. Arch. XIII. § 131. То, что он был рабом в царском доме, как пишет Аппиан (Syr. 68) – почти наверняка неправда.

1686

1 Макк., 11: 40; Joseph. Arch. XIII. § 131 f.

1687

Diod., XXXIII. 4a; Strabo, XVI. 752. Скорее всего, это были африканские слоны, принадлежавшие Птолемею. Все индийские слоны были уничтожены Октавием в 162 г. до н. э.

1688

Автор имеет в виду сюжет басни «Лягушки, просящие царя», который восходит к Эзопу и известен в России в пересказе И.А. Крылова. Лягушки остались недовольны тем, что боги послали им в качестве царя бревно; тогда Зевс сделал лягушачьим царем журавля (у Эзопа – змея), который начал их пожирать. (Примеч. пер.)

1689

1 Макк., 11: 56; Joseph. Arch. § 144.

1690

Liv. Epit. LII; Wilcken, Hermes, xxxix. P. 436 f.; Eus., I. 256. В Joseph., XIII. § 145 следует читать Σελεύκειαν вместо Κιλικίαν.

1691

Babelon, p. 119, No. 929.

1692

Strabo, XIV. 668. Берит был временно разрушен, Strabo, XVI. 755.

1693

Diod., XXXIII. 9.

1694

Babelon, p. 123 f. Монеты с именем Деметрия чеканились в Тире в годы (по селевкидскому летосчислению) 167, 168, 169, 170, 172, 173. Однако следы Трифона есть и в Араде, и в Библе. Rouvier, Journ. intern. 1900, p. 148; 1901, p. 44.

1695

1 Макк., 11: 57 сл.; Joseph. Arch. XIII. § 145 f.

1696

1 Макк., 11: 60 сл.; Joseph. Arch. XIII. § 148 f. Монеты Антиоха чеканились в Птолемаиде в 143–142 гг. до н. э. (Babelon, No. 996). Однако монету Деметрия, датированную 173 г. (то есть 140–139 до н. э.), Бабелон относит к Газе (No. 979). Если эта атрибуция верна, то это показывает, что Газа все-таки была отбита Деметрием.

1697

Галилея, конечно, в то время была языческой областью, где иудейского населения не было или же оно было незначительным.

1698

1 Макк., 11: 63 и 12: 24 сл.

1699

1 Макк., 11: 65 сл.

1700

Ibid. 12: 38.

1701

Ibid. 12: 33 сл.

1702

Ibid. 12: 35 сл.

1703

Ibid. 12: 1 сл.

1704

Ibid. 12: 39 сл.

1705

Согласно 1 Макк., 2: 65, Симон с самого начала был среди братьев-Хасмонеев «мужем совета», мозгом движения, рукою которого был Иуда. Конечно, если мы примем точку зрения Низе на 1-ю книгу Маккавеев, такое изображение ситуации следует отвергнуть.

1706

1 Макк., 13: 1–11; Joseph. Arch. XIII. § 194.

1707

Ibid. 13: 12 f.; Ibid. XIII. § 203 f.

1708

Babelon, p. cxxxviii.

1709

Liv. Epit. LV; 1 Макк., 13: 31; App. Syr. 68; Just., XXXVI. 1, 7; Diod., XXXIII. 28; Joseph. Arch. § 218. Монеты опровергают точку зрения Иосифа, который располагает смерть Антиоха VI после пленения Деметрия. Утверждение Ливия (Epit. LV), что Антиоху было десять лет, безусловно, неверно, поскольку Александр женился на Клеопатре только в 150 г. до н. э., и, таким образом, мальчик не мог быть старше самое большее семи. В Epit. LII можно прочитать bimulo admodum: согласно этому, Антиоху на момент кончины могло быть около четырех лет.

1710

Substitui a populo lavoraverat, Just., XXXVI. 1, 7; τοὺς δὲ φίλους… διέπεμπε πρὸς τοὺς στρατιώτας, ἐπαγγελλόμενος αὐτοῖς χρήματα πολλὰ δώσειν, εἰ βασιλέα χειροτονήσουσιν αὐτόν, Joseph. Arch. XIII. § 219.

1711

См. Приложение Q.

1712

На монетах.

1713

Diod., XXXIII. 28a.

1714

1 Макк., 13: 34 сл.

1715

Ibid. 13: 41 сл.

1716

Ibid. 13: 43 сл.; Joseph. Arch. XIII. § 215 f.

1717

См. Приложение R.

1718

Joseph. Arch. XIII. § 184 f.

1719

Diod., XXXIII. 28.

1720

Ibid. XXXIII. 28.

1721

Zeitschr. f. Assyr. viii (1893), p. 111. Надпись, опубликованная Kugler в Zeitschr. xv. (1901), p. 192, датирована третьим годом «Ни-и-ка-а…». Куглер считает, что это начало слова «Никатор». Хотелось бы быть в этом уверенным. Насколько мне известно, никакая другая клинописная табличка не дает прозвища царя или приводит дату его вступления на престол вместо эры Селевкидов. Если табличка действительно относится к третьему году Деметрия II, то это доказывает, что Вавилон принадлежал ему еще в 143–142 гг. до н. э.

1722

στρατεύσας δὲ επ²Ἀρσάκην εἰς Βαβυλῶνα, Eus., I. p. 256.

1723

См. Приложение S.

1724

Justin., XLI. 6, 1 f.

1725

Joseph. Arch. § 184 f.; Just., XXXVI. 1, 3 f.

1726

Just., XXXVI. 1, 5 f.

1727

Надпись 174 г. (апрель 138 – апрель 137 г. до н. э.) называет царем Аршака, Zeitschr. f. Assyr. viii. (1893), p. 111.

1728

Joseph. Arch. XIII. § 220 f.

1729

Posidonius ap Athen. VIII. 333 b = frag. 10 F.H.G. iii. p. 254; Strabo, XVI. 758.

1730

Eus., I. p. 255.

1731

Liv., XXXV. 48, 6.

1732

Strabo, XIV. 664.

1733

Вилькен пишет, что ему было шестнадцать (Pauly-Wissowa, i. p. 2478). Однако поскольку он там же дает 164 г. до н. э. как год его рождения, то «шестнадцать» – это либо ошибка в расчете, либо опечатка вместо «двадцать шесть». Однако Антиох Сидет не мог родиться в 164 г. до н. э. (см. Приложение R).

1734

App. Syr. 68.

1735

1 Макк., 15: 1 сл.

1736

Joseph. Arch. XIII. § 222.

1737

В противном случае – почему он тогда просто не высадился в Селевкии или в каком-нибудь из финикийских портов?

1738

1 Макк., 15: 10; Joseph. Arch. § 222. От имени Деметрия монеты чеканились в 173 г. селевкидской эры (= 140–139 гг. до н. э.) в Тире и Газе (Babelon, p. 127), от имени Антиоха в Тире в 174 г. селевкидской эры = 139–138 гг. до н. э. (Ibid. p. 137 f.).

1739

Сидет, конечно, только прозвище царя в народе. Наверное, вряд ли нужно говорить о том, что такие клички следует отличать от официальных прозвищ, но обычного читателя может запутать тот факт, что в современных работах принято называть некоторых из этих царей по официальным прозваниям, а некоторых – по прозвищам.

1740

1 Макк., 15: 10; Joseph. Arch. XIII. § 223.

1741

Аскалон, судя по всему, был местом расположения главного монетного двора Трифона в конце его царствования: Babelon, p. 137.

1742

У Фронтина (II. 13, 2) рассказана история о том, что Трифон по какому-то случаю задержал Антиоха, который гнался за ним, разбрасывая позади себя деньги.

1743

Charax, frag. 40 (F.H.G. iii. p. 644).

1744

1 Макк., 15: 37.

1745

Joseph. Arch. XIII. § 224; Strabo, XIV. 668.

1746

Just., XXXVI. 1, 9.

1747

1 Макк., 15: 26 сл.

1748

ἐπιστράτηγον (или, согласно другому чтению, στρατηγὸν τῆς παραλίας), 1 Макк., 15: 38. Греческий язык в 1 Макк. не вполне точно приводит греческие титулы, и поэтому мы не знаем, действительно ли Кендебей был стратегом всей Келесирии или же командовал только одной областью.

1749

1 Макк., 15: 38 сл.

1750

Joseph. Arch. XIII. § 236. См.: Schürer, i. p. 259, note 5.

1751

1 Макк., 16: 1 сл.

1752

Joseph. Arch. XIII. § 229.

1753

Joseph. Arch. XIII. § 237; Diod., XXXIV. 1; Just., XXXVI. 1, 10; Eus. i. p. 255.

1754

Joseph. Arch. XIII. § 244.

1755

Wilcken, Hermes, xxix. (1894), p. 442.

1756

Liv. Epit. LVII.

1757

Ibid. LIX; Julius Obsequens 28; Oros. V. 10, 4; см. Babelon, p. cxl, cxlv.

1758

Just., XXXVIII. 9; App. Syr. 67.

1759

Joseph. Arch. XIII. § 250 f.

1760

Just., XXXVIII. 10, 5 f.

1761

Joseph. Arch. XIII. § 251.

1762

Diod., XXXIV. 19.

1763

Just., XXXVIII. 10, 6.

1764

Michel, No. 1158; ср. «стал именоваться Великим» (magnus haberi coepit), Just., XXXVIII. 10, 6.

1765

Just., XXXVIII. 10, 8; Diod., XXXIV. 17, 2.

1766

Diod., XXXIV. 15; Just., XXXVIII. 10, 7; App. Syr. 68.

1767

Diod., XXXIV. 15 f.; Just., XXXVIII. 10, 9 f.; Eus., I. 255; Joseph. Arch. XIII. § 253; App. Syr. 68.

1768

Diod., XXXIV. 17, 2.

1769

Eus., I. p. 257. Обычно считается, что именно этот юный Селевк имелся в виду у Посидония, frag. 19, F.H.G. iii. p. 258.

1770

Just., XXXVIII. 10, 10.

1771

Diod., XXXIV. 19.

1772

Just., XLII. 1, 3; Diod., XXXIV. 21; Posidonius, frag. 21 (F.H.G. iii. p. 259); Trog. Prol. XLII.

1773

Athen., X. 439 e.

1774

Just., XXXVIII. 10, 11.

1775

Just., XLII. 1; Diod., XXXIV. 18.

1776

Ibid. XXXIX. 1, 1; Diod., XXXIV. 17.

1777

От Клеопатры у него было пятеро детей: две дочери, которые обе звались Лаодиками, и Антиох-старший умерли в детстве; два сына выжили – Селевк, которого взял в плен Фраат, и этот Антиох (Eus., I. p. 257).

1778

Eus., I. 257; App. Syr. 68; Joseph. Arch. XIII. § 271. На Делосе был найден пьедестал от статуи Кратера; он назван там τροφεὺς Ἀντιόχου Φιλοπάτορος, τῶν πρώτων φίλων βασιλέως Ἀντιόχου καὶ ἀρχίατρον καὶ ἐπὶ τοῦ κοιτῶνος τῆς βασιλίσσης, Michel., No. 1158.

1779

Очень трудно описать всю кошмарную путаницу семейных взаимоотношений Птолемеев в обычных терминах родства. Это была Клеопатра II, дочь Птолемея Эпифана и селевкидской Клеопатры (Клеопатры I). От своего старшего брата, Птолемея Филометора, она родила сирийскую царицу Клеопатру и Клеопатру III. На тот момент она была официально супругой своего второго брата – Птолемея Эвергета; однако Эвергет женился еще и на своей дочери, Клеопатре III.

1780

Just., XXXIX. 1, 2.

1781

Формулировка у Justin, XXXIX. 1, 3 может означать только, что в этот раз предводителя мятежа тоже звали Трифон, но тут можно заподозрить путаницу с предыдущим восстанием.

1782

Eus., I. p. 257.

1783

Joseph. Arch. XIII. § 267.

1784

Утверждение Eus., I. p. 257, что его выдавали за сына Александра Баласа – вероятно, ошибка.

1785

На арамейском Z’bînâ. Греческая форма Zabinas (Diod., Eus.) засвидетельствована в надписи. Letronne, Recues des Inscriptions greques de l’Egypte, ii. p. 61. У Иосифа он Зебина. Форма, которую приводит Трог, – Заббиней – видимо, испорченная. См. Приложение Z.

1786

Joseph. Arch. XII. § 254.

1787

App. Syr. 68; Eus., I. p. 257; Just., XXXIX. 1, 7; Joseph., XIII. § 268.

1788

Babelon, pp. cxlv, cliii.

1789

App. Syr. 69; Eus., i. p. 257; Just., XXXIX. 1, 9; Liv. Epit. LX.

1790

Найдены тетрадрахмы, на которых только ее имя и изображение: они датированы тем же годом, что и последние монеты Деметрия II (187 г. эры Селевкидов = 126–125 гг. до н. э.). Она фигурирует там как Βασίλισσα Κλεοπάτρα Θεὰ Εὐετηρία.

1791

App. Syr. 68.

1792

Babelon, p. cliii. См. Приложение T.

1793

Joseph. Arch. XIII. § 365.

1794

Just., XXXIX. 2, 1 f.

1795

Babelon, p. cl.

1796

Diod., XXXIV. 22.

1797

Babelon, p. cli; Rouvier, Journ. intern. d’arch. numism. Iii. (1900), p. 269.

1798

Diod., XXXIV. 22.

1799

Just., XXXIX. 1, 6.

1800

То, что Деметрий II в 128–127 гг. до н. э., как предполагает Kuhn (p. 13), распустил федерацию adelphoi demoi (Антиохия, Селевкия, Апамея и Лаодикея), мне кажется невозможным. Эта федерация должна была перестать существовать, когда Антиохия и Апамея оказались в руках Александра, а Селевкия – Деметрия.

1801

Just., XXXIX. 2, 5 f.; Eus., I. p. 257; Diod., XXXIV. 28 f.; Joseph. Arch. XIII. § 269. Об Антиохе Кизикене рассказывают (Clem. Alex. Protrept. 4, 52), что он заменил золотой колосс Зевса позолоченным; может быть, это отголосок деяний Забины.

1802

App. Syr. 69; Just., XXXIX. 2, 7.

1803

Его прозвания – Эпифан Филометор Каллиник, Babelon, p. clix; Bull. corr. hell. vii. P. 346.

1804

Posidonius, frag. 17 и 31, F.H.G. iii. pp. 257, 263.

1805

Plin., XX. § 264. Образцы его поэзии (весьма прозаичной) приводит Гален (Kuhn), XIV. P. 185.

1806

Diod., XXXIV. 34. Нельзя не поразиться сходству надписи Антиоха IX, которую приводит Диодор, с тем, что мы постоянно слышим о жизни восточных принцев в наши дни – то, как они усердно закупают велосипеды, фотоаппараты и все тому подобное.

1807

Trog. Prol. XXXIX; Liv. Epit. LXII.

1808

Чтение в Just., XXXIX. 3, 3 варьируется между exercitum Cypri и exercitum Grypi. В пользу первого чтения не только говорят более авторитетные рукописи, но оно поддерживается и 3, 6: tum peregrinos exercitus in certamina fratrum adductors.

1809

Joseph. Arch. XIII. § 327.

1810

Bull. corr. hell. viii. (1884), p. 105; Hermes, xxix. (1894), p. 436 f.

1811

Eus., I. p. 260. Камнем преткновения в данном случае является то, что монета из Аскалона, датированная 201 г. (то есть 112–111 гг. до н. э.), несет на себе изображение Грипа. Конечно, нумизматические данные могут быть обманчивыми. Есть, например, монета, безусловно отчеканенная при Кизикене, поскольку на ней – его имя, но при этом на ней есть изображение Грипа (Friedländer, Zeitschr. f. Num. vii. (1880), p. 227). В случае с Аскалоном монеты Кизикена чеканились там в 200 = 113–112 и в 202 = 111–110 гг. до н. э. (Babelon, p. clxiv). Таким образом, я думаю, что мы можем на исторических основаниях безусловно отвергнуть атрибуцию монеты Грипа у Бабелона Иерусалиму! (No. 1448). То, что столицей Кизикена был Дамаск, как пишет Бабелон (p. clxi), вполне возможно, хотя я не смог найти, на чем основано это утверждение.

1812

Триполис принадлежал Кизикену около 108 г. (Joseph. Arch. XIII. § 279). О монетах Кизикена, отчеканенных в Триполисе, см.: Babelon, p. 191.

1813

Head, p. 675.

1814

Ibid. p. 659.

1815

Ibid. p. 673.

1816

Rouvier, Journ. asiatique, 1898, p. 26.

1817

Wilcken, Hermes, xxix. (1894), p. 436 f.

1818

Gardner, Seleucid Kings, p. 91.

1819

Head, p. 679.

1820

Schürer, i. p. 268, note 22.

1821

См. Приложение U.

1822

Население, среди которого трудился Иисус и из которого, возможно, происходило большинство апостолов, в основном было неиудейского происхождения.

1823

Joseph. Arch. XIII. § 325; Liv. Epit. LXVIII.

1824

Just., XXXIX. 5, 5–6. См.: Schürer, i. p. 728 f.

1825

Нумизматы предполагают, что монеты некоего царя Сама принадлежат Коммагене и что он правил раньше, чем Митридат Каллиник, Babelon, p. ccviii.

1826

Mommsen, History of Rome (English Translation, 1894), iii. p. 382; Marquardt, Römische Staatsverw. i. p. 379.

1827

Frag. 36, F.H.G. iii. p. 265 (отрывок сохранился у Афинея, IV. 153 b. – Пер.).

1828

Eus., I. p. 259; Joseph. Arch. XIII. § 365; Trog. Prol. XXXIX.

1829

Об этом, судя по всему, говорит Страбон (XVI. 751).

1830

Его обычно считают Селевком VI, а Селевком V – сына Деметрия II, убитого Клеопатрой в 125 г. до н. э.

1831

Согласно Joseph. Arch. XIII. § 366, Селевк захватил его и казнил. Согласно Евсевию, лошадь Кизикена понесла и он оказался в рядах врага: видя, что плен неизбежен, царь покончил с собой. См. Приложение V.

1832

См. Приложение W.

1833

App. Syr. 69.

1834

Такова версия Аппиана и Иосифа Флавия. Евсевий говорит, что Селевк-де узнал, что жители Мопсуэстии собираются поджечь дворец, и предвосхитил свою судьбу, покончив с собой.

1835

Как этот Стратон был связан с Гераклеоном и с сыном Гераклеона – Дионисием?

1836

Тигран отвоевал Месопотамию у парфян год или два спустя: Reinach, Mithridate Eupator, p. 311.

1837

Его монеты датированы 227 = 86–85 гг. до н. э.

1838

О конце Антиоха Эвсеба сообщают по-разному. Согласно Аппиану (Syr. 49 и 70), его изгнал из царства Тигран. По Евсевию (Eus., I. p. 261), еще за несколько лет до того он бежал к парфянскому двору. Согласно Иосифу Флавию (Arch. XIII. § 371), он еще до этого пал смертью храбрых, сражаясь с парфянами из-за самийской царицы Лаодики.

1839

Strabo, XI. 532; Plutarch, Lucull. 21; Solin. 38, 9.

1840

Strabo, XVI. 751; Eutrop., VI. 14, 2.

1841

Свидетельство Цицерона (Verr. Act. II. IV. 27 f.), как мне кажется, следует предпочесть тому, что пишет Юстин (XL. 1, 3), – что в период правления Тиграна сын Антиоха «скрывался в каком-то укромном уголке Киликии». За ним следуют Кун и Вилькен, однако эти данные, как кажется, невозможно примирить не только с тем, что говорит Цицерон, но и с тем, как юные принцы сумели себя подать в Риме.

1842

Joseph., XIII. § 392.

1843

Strabo, XVI. 755.

1844

Ibid. XIV. 669; XVI. 759.

1845

Можно вспомнить о том, как парфянский двор, когда в 53 г. до н. э. пришла новость о поражении Красса, смотрел представление «Вакханок» Еврипида.

1846

Just., XL. 1, 2 f.

1847

Plutarch, Lucull. 21.

1848

Strabo, XVI. 749.

1849

App. Syr. 49.

1850

Ibid. 49 и 70.

1851

Вилькен приводит доводы в пользу того, что его официальным прозванием было то же, что и у его отца, – Эвсеб.

1852

Ср.: Strabo, XVI. 753.

1853

Diod., XL 1aи 1b.

1854

Был ли Антиох в этот момент пленником Сампсигерама? Кун считает, что это так и было; Вилькен думает, что это невозможно. То, что так дело обстояло раньше, – это точно; то, что так было потом, – тоже, поскольку именно Сампсигерам убил его. Вилькен остроумно предполагает, что Сампсигерам хотел, чтобы Антиох стал царем, чтобы Сирия не превратилась в римскую провинцию, и поэтому предоставил ему свободу, чтобы тот мог обратиться к Помпею, и что, когда Помпей отказался, он снова лишил его свободы. Где все это время был царь Филипп II, мы не имеем никакого представления.

1855

Eus., I. p. 261.

1856

Just., XL. 2, 3 f.

1857

Strabo, XVII. 796.

1858

Eus., I. p. 261. Есть специальная монография о Селевкидах после смерти Антиоха Сидета: Adolph Kuhn, Beiträge zur Geschichte der Seleukiden, Altkirch 1891.

1859

C.I.G. No. 4471.

1860

C.I.Att. iii. No. 557.

1861

C.I.G. Nos. 4725–4730.

1862

См. с. 59 и Mitteis, Reichsrecht u. Volksrecht, p. 9.

1863

Павсаний говорит о Птолемеях: ἔχαιρον γὰρ δὴ Μακεδόνες οἱ ἐν Αἰγύπτῳ καλούμενοι βασιλεῖς, καθάπερ γε ἦσαν (X. 7, 8. Ср.: VI. 3, 1).

1864

Michel, No. 467, 1229.

1865

Ibid. No. 1158.

1866

Ibid. No. 1297.

1867

Pelham, Outlines of Roman History, p. 22.

1868

ἐπὶ τὸκοινὸν τῶν Μακεδόνων πλῆθος, Diod., XVIII. 4, 3.

1869

κατηγορήσας δὲ Πτολεμαίου, κἀκείνου ἐπὶ τοῦ πλήθους ἀπολυομένου τὰς αἰτίας, καὶ δόξας μὴ δίκαια ἐπικαλεῖν, ὅμως καὶ τοῦ πλήθους οὐχ ἑκόντος πολεμεῖ (Arr Τὰ μετ’ Ἀλέξ. 28).

1870

Diod., XVIII. 36, 7.

1871

Ibid. XVIII. 37, 2.

1872

συνήγαγον ἐκκλησίαν καὶ τὴν ἐπιμέλειαν ἀπείπαντο, οἱ δὲ Μακεδόνες ἐπιμελητὴν εἵλαντο τὸν Ἀντίπατρον αὐτοκράτορα (Diod., XVIII. 39, 2).

1873

αὐτὸς δὲ συναγαγὼν τῶν τε στρατιωτῶν καὶ τῶν παρεπιδημούντων κοινὴν ἐκκλησίαν κατηγόρησε Κασάνδρου… συναγανακτούντων δὲ τῶν ὄχλων ἔγραψε δόγμα καθ’ ὃ τὸν Κάσανδρον ἐψηφίσατο πολέμιον εἶναι… ἐπιψηφισαμένων δὲ τῶν στρατιωτῶν τὰ ῥηθέντα διαπέστειλε πανταχῇ τοὺς κομιοῦντας τὸ δόγμα (Diod., XIX. 61, 3). См.: Niese i. p. 277, примечание 3; Köhler, “Das Reich des Antigonos”, Sitzungb. Berl. 1898, p. 834.

1874

App. Syr. 61; Plutarch, Dem. 38.

1875

Eus., I. 253; Иероним в комментарии на Книгу Даниила, 11: 10.

1876

Justin., XXXIV. 3, 6.

1877

Joseph. Arch. XIII. § 219.

1878

Justin., XXXVI. 1, 7.

1879

Конечно, правда то, что монархия была обычным явлением в греческих городах-государствах в форме тирании, но тирания считалась нарушением прав. Правда и то, что греческие философы искали разумную основу для монархии и описывали идеального монарха (Kaerst, Studien zur Entwickelung der Monarchie im Altertum), однако их теории не соответствовали обычным представлениям среднего грека «с улицы», тому, как в основном чувствовали и действовали греки.

1880

Polyb., XXIX. 24, 13.

1881

Plutarch, Anton. 54.

1882

Plaut. Trinum. IV. 2, 9.

1883

καυσίαν ἀλουργῆ, Athen., XII. 536 a.

1884

Athen. loc. cit.; Plutarch, Dem. 41.

1885

Xen. Cyrop. VIII. 3, 13.

1886

Ephippus ap. Athen., XII. 537 e.

1887

Plutarch, Anton. 26: 54.

1888

См. статьи Causia, Chlamys и Crepida в Daremberg – Saglio.

1889

Just., XV. 4.

1890

App. Syr. 56.

1891

Justin, loc. cit.

1892

Plutarch, Anton. 27.

1893

Knaak, art. “Aratos No. 6” in Pauly-Wissowa.

1894

Suidas.

1895

См. Приложение X.

1896

Rhein. Mus. N.F. lvi. (1901), p. 202 f.

1897

Согласно старому македонскому обычаю, никто не мог возлежать за столом, пока не убьет кабана, Hegesandr ap. Athen. I. 18 a. О любви персов к охоте см.: Spiegel, Eran. Alt. iii. p. 673.

1898

Polyb., XXII. 3, 8.

1899

Καὶ γὰρ καὶ τὰ τῶν πότων ἤδη Ἀλεξάνδρῳ ἐς τὸ βαρβαρικώτερον νενεωτέριστο (Arr. Anab. IV. 8, 2). О пирах Селевкидов см.: Posidonius, frags. 30, 31 (F.H.G. iii. p. 263).

1900

Hdt., I. 99.

1901

Demetrius of Scepsis ap. Athen. IV. 155 b.

1902

Xen. Anab. VII. 3, 33.

1903

Niese i. p. 43.

1904

Возможно, и первое поколение диадохов были многоженцами; у Деметрия Полиоркета в любом случае одновременно была больше чем одна жена. Я не думаю, что мы можем делать какие-то далекоидущие выводы из формулировки иероглифической надписи, где упоминаются Птолемей II и его «жены» (Strack, p. 67). Арсиноя, дочь Лисимаха, мать Птолемея III, была жива, когда он женился на Арсиное Филадельфе. Однако Арсиноя I, судя по всему, расторгла брак, и в этом случае это не было двоеженство, Schol. ad Theoc. 17, 128.

1905

φίλον συντάγμα, Polyb., XXXI. 3, 7.

1906

Возможно, неразумно было бы считать, что сам совет или термин «друзья» является заимствованием из какой-то конкретной традиции, хотя близкие параллели этому можно найти (например, в Древнем Египте, см.: Erman, trans. Tirard, p. 72): ведь такой совет должен существовать в любом монархическом государстве, и, естественно, с самого начала он должен был состоять из друзей царя.

1907

φοινικιστὴς βασίλειος, Xen. Anab. I. 2, 20; purpurati, Liv., XXX. 42, 6; XXXVII. 23, 7 и т. д.

1908

Hdt., III. 84.

1909

Plut. Eum. 8.

1910

Cyrop. VIII. 2, 8.

1911

1 Макк., 10: 20, 62, 89; 11: 58; Athen., V. 211 b.

1912

Rein. Mus. N.F. lv. (1900), p. 161 f.

1913

1 Макк., 10: 89; 11: 31; 2 Макк., 11: 1.

1914

Strack, op. cit. p. 170; Joseph., XII. § 148; 1 Макк., 11: 32; 2 Макк., 11: 22. То же самое обращение было обычно в письмах одного царя к другому (Hermes, xxix. (1894), p. 436). Если письмо, приведенное в 1 Макк., 10: 18, основано на каком-то подлинном документе, то удивительно, что к Ионафану уже обращаются «брат», хотя он, видимо, только был произведен в «друзья».

1915

τῶν πρώτων φίλων, 1 Макк., 10: 65; 11: 27; Michel, No. 1158. У Ливия упоминается princeps amicorum (XXXV. 15, 7), что, как можно подозревать, является ошибочным переводом τῶν πρώτων φίλων. Почетные σωματοφύλακες при Антиохе I, Athen., I. 19 d.

1916

1 Макк., 10: 89.

1917

Эти титулы не были наследственными, Strack, op. cit. p. 178. Однако, может быть, в особых случаях они могли бы стать таковыми по указу царя. Ср.: 1 Макк., 2: 18, νῦν οὖν… ποίησον τὸ πρόσταγμα τοῦ βασιλέως… καὶ ἔσῃ σὺ καὶ ὁ οῖκός σου τῶν φίλων τοῦ βασιλέως. Однако контекст, видимо, предполагает, что это значит лишь то, что семья в целом оставила по себе добрую память у царя.

1918

Ионафан, который был одним из τῶν πρώτων φίλων Деметрия II, был принят в ряды «друзей» Трифона, как будто бы заново (1 Макк., 11: 57).

1919

Гегесианакт из Александрии Троады стал «другом» Антиоха III за то, что прочел поэму в честь царя: Demetrius ap. Athen. IV. 155 b.

1920

ὁ προεστὼς τῶν ὅλων πραγμάτων, Polyb., V. 41. τὸν… ἐπὶ τῶν πραγμάτων τεταγμένον, Bull. corr. hell. i. (1877), p. 285. κατέλειπεν Λυσίαν… ἐπὶ τῶν πραγμάτων τοῦ βασιλέως, 1 Макк., 3: 32. τὸν ἐπί τῶν πραγμάτων, 2 Макк., 3: 7; 11: 1; 13: 2. τὸν προεστηκότα τῆς βασιλείας, Diod., XXXIII. 5 (πράγματα = βασιλεία). Cf. [πίστεως καὶ εὐνοίας] τῆς εἰς ἡμᾶς καὶ τὰ πράγματα, Philologus, XVII. p. 345.

1921

2 Макк., 11: 1.

1922

Лисий, Ласфен.

1923

Polyb., XXXI. 3, 16.

1924

Bull. corr. hell. viii. (1884), p. 106.

1925

App. Syr. 45. Я не нашел других упоминаний об этом. Надпись из Эризы (Bull. corr. hell. xv (1891), p. 556), судя по всему, относится к провинциальному, а не к имперскому чиновнику.

1926

Michel, No. 1158.

1927

В надписях, связанных с двором Понтийского царства, можно в некоторых деталях проследить аналогию с Селевкидами, например упоминание σύντροφος, также ἀρχίατρος и πρῶτοι φίλοι как определенного класса людей; возможно, соответствия казались бы более полными, если бы мы знали больше. Помимо главного врача, упомянутые там должности включают в себя: 1) ὁ τεταωμένος ἐπὶ τοῦ ἀπορρήτου; 2) ὁ ἐπὶ τοῦ ἐγχειριδίου; 3) ὁ τεταγμένος ἐπὶ τῶν δυνάμεων βασιλέως; 4) ὁ τεταγμένος ἐπὶ τῶν ἀνακρίσεων (Bull. corr. hell. vii. p. 354 f.).

1928

Xen. Anab. I. 9, 3.

1929

В древнем Македонском царстве Марсий из Пеллы именовался σύντροφος Александра (Suidas), и отражение этого обычая можно увидеть в выражении в 1 Макк., 1: 6, где полководцы Александра названы τοὺς συνεκτρόφους αὐτοῦ ἀπὸ νεότητος.

1930

Polyb., V. 82, 8.

1931

Bull. corr. hell. i. p. 285.

1932

2 Макк., 9: 29.

1933

Polyb., XXXI. 21, 2.

1934

Диодор у Деметрия I (Polyb., XXXI. 20, 3), Кратер – у Кизикена (Michel, No. 1158).

1935

Arr. Anab. IV. 13, 1 f.; Curtius, VIII. 6, 6; Suidas s.v. βασίλειοι παῖδες.

1936

Polyb., V. 82, 13.

1937

Ibid. XXXI. 3, 17. По поводу βασιλικοὶ παῖδες в царстве Антигонидов см.: Liv., XLV. 6, 7.

1938

Основные работы об армии и воинском деле в греческом мире это: Köchly, Rüstow, Gesch. d. griechisch. Kriegswesens (1852); H. Droysen, Heerwesen u. Kriegführung d. Griechen (1889); A. Bauer, “Die Kriegsalterthümer” in: Iwan von Müller, Handbuch d. klass. Alt. (1893); H. Liers, Das Kriegswesen d. Alten (1895); H. Delbrück, Gesch. d. Kriegskunst, vol. i. (1900). Мы, конечно, ожидаем тома работы г-на Омана The Art of War, где будет рассматриваться этот период.

1939

λαβὼν οὐ μόνον τοὺς φίλους καὶ τὰς δυνάμεις εἰς τὸ διαγωνίσασθαι περὶ τῶν πραγμάτων αὐτοῦ προθύμως ἀλλὰ καὶ τὸ δαιμόνοιν εὔνουν καὶ σύνεργον, Michel, No. 525, l. 9; cf. l. 16.

1940

1 Макк., 10: 37.

1941

οἱ ἀποταχθέντες ἀπὸ τῆς φάλαγγος, Michel, No. 19, l. 103. τὸ δέξιον κέρας упоминается как постоянное подразделение армии, 1 Макк., 9: 1.

1942

Plutarch, Titus, 17.

1943

Liv., XXXVII. 40, 1; XXXVI. 18, 2.

1944

Polyaen., IV. 2, 10.

1945

Delbrück (p. 363) считает, что щиты были только у воинов в первом ряду или рядах.

1946

Polyb., XVIII. 29. По вопросу о длине сариссы ученые писали очень много, см.: H. Droysen, p. 159; Bauer, p. 477; Delbrück, p. 369.

1947

Он изображен на монетах некоторых македонских царей.

1948

τὸν ἡγεμόνα τῶν ὑπασπιστῶν (при осаде Сард Антиохом III), Polyb., VII. 16, 2; μετὰ τῆς ἑταιρικῆς ἵππου καὶ τῶν ὑπασπιστῶν (при Панионе), XVI. 18, 7.

1949

Polyb., V. 79, 4; XXXI. 3, 5; Liv., XXXVII. 40, 7.

1950

Bauer, p. 446, считает, что и «серебряные щиты» Эвмена, и эти «серебряные щиты» были фалангитами, но мне кажется, что это очень маловероятно. Если воины фаланги действительно носили щиты, то они были очень небольшими (см.: Delbrück, loc. cit.).

1951

Hogarth, Philip and Alexander, p. 55; cf. Polyb., XV. 25, 3.

1952

τὸ κάλλιστον σύστημα… καὶ τῶν πεζῶν καὶ τῶν ἱππέων, Polyb., XVI. 19, 7.

1953

Polyb., V. 79, 4. Количество щитоносцев при Рафии достигало 10 000; 5000 «и другие» участвовали в шествии в Дафне, Polyb., XXXI. 3, 5.

1954

Bauer, p. 356.

1955

Liv., XXXVII. 40.

1956

Критяне отличались от других греческих наемников, пелтастов, Polyb., V. 53, 3; 65, 3 f.

1957

Liv., XXXVII. 40; App. Syr. 32.

1958

При Рафии фракийцев насчитывалось 1000; при Магнесии участвовал отряд из 3000 легковооруженных воинов, из которых часть была критянами и часть – жителями Тралл; еще одно подразделение из 1500 выходцев из Тралл упомянуто отдельно.

1959

Polyb., V. 79, 6.

1960

2500 мисийцев при Магнесии (Liv., XXXVII. 40, 8), 5000 в процессии в Дафне (Polyb., XXXI. 3, 4). Аполлоний, командир мисийцев, упоминается в 2 Макк., 5: 24. Несомненно, он был сирийским греком или македонянином, так что мисийский телохранитель находился под командованием царского офицера. Пишут, что Деметрий предложил иудеям в качестве особой привилегии разрешить им служить под командованием иудейских же офицеров, 1 Макк., 10: 37.

1961

При Рафии и Магнесии лук фигурирует как национальное оружие иранских племен.

1962

Племена Загроса (Κοσσαῖοι, Κορβῆναι, Κάρχοι), как считалось, διαφέρειν πρὸς τὰς πολεμικὰς χρέιας, Polyb., V. 44. Молон полагался в основном на своих сирийских пращников, ibid. 52, 5.

1963

H. Droysen, p. 159, примеч. 3, предполагает, что θυρεαφόροι, упомянутые у Polyb., X. 29, были как раз галлами.

1964

Liv., XXXVIII. 17, 3 f.

1965

Одно царское письмо начинается так: βασιλεὺς Ἀντίοχος στρατηγοῖς, ἱππάρχαις, πεζῶν ἡγεμόσι, στρατιώταις καὶ τοῖς ἄλλοις χαίρειν, J.H.S. xvi. (1896), p. 231.

1966

Polyb., V. 53, 4; XVI. 18, 7; XXXI. 3, 7.

1967

Liv., XXXVII. 40; App. Syr. 32; Polyb., XXXI. 3.

1968

ἑταιρικὴ ἵππος именуется τὸ κάλλιστον σύστημα τῶν ἱππέων, Polyb., XVI. 19, 7; агема называется τὸ καλούμενον ἄγημα κράτιστον εἶναι δοκοῦν σύστημα τῶν ἱππέων, ibid. XXXI. 3, 8.

1969

Polyb., V. 84, 1; cf. X. 49, 7.

1970

Ср.: Liv., XXXVII. 40, 11 и App. Syr. 32.

1971

XXXVII. 40, 6.

1972

τοῖς ἀπὸ Σελεύκου τοῦ Νικάτορος βασιλεῦσι γεγονότας συμμάχους κατὰ τὸ πρῶτον ἄγημα τῆς ἱππικῆς δυνάμεως, Diod., XXXIII. 4a. Похоже, что агем было больше одной.

1973

Xen. Cyrop. VI. 4, 1; VII. 1, 2.

1974

Liv., XXXVII. 40, 11.

1975

Polyb., XXXI. 3, 9.

1976

По тому, как Полибий говорит о ξυστοφόροι ἱππεῖς (V. 53, 2), я скорее полагаю, что использование этого выражения отличало некоторые подразделения армии.

1977

Bauer, p. 451. В селевкидской армии при Панионе (Polyb., XVI. 18, 7) и при Магнесии (Liv., XXXVII. 40, 13).

1978

Дж. Мильтон, «Возвращенный рай», кн. 3 (пер. С.А. Александровского). (Примеч. пер.)

1979

Polyb., V. 79, 3; Liv., XXXVII. 40, 8; App. Syr. 32.

1980

При Рафии (Polyb., V. 79, 8) они находились под командованием собственного шейха по имени Забдибель. При Магнесии: Liv., XXXVII. 40, 12.

1981

Polyb., V. 84, 4 f.; Liv., XXXVII. 39, 13. Эти утверждения до некоторой степени ошибочны. Африканский слон не меньше индийского; напротив, он больше. Однако Дельбрюк предполагает (и это весьма вероятно), что традиционный метод тренировки слонов в Индии превосходил эксперименты людей Птолемея (p. 212).

1982

Liv., XXXVII. 40, 4. Тридцать два бойца в 1 Макк., 6, 37 – это просто смешное преувеличение.

1983

αἷμα σταφυλῆς καὶ μόρων, 1 Макк., 6: 34.

1984

Armandi, Histoire militaire des élépahts, p. 259. Была обнаружена терракотовая фигурка слона, топчущего галла (Bull. corr. hell. ix. P. 485): возможно, она связана с победой Антиоха I над галлами и, очень вероятно, воспроизводит какую-то настоящую статую.

1985

В армии Селевка I: Diod., XX. 113, 4; Plutarch, Dem. 48. В армии Молона: Polyb., V. 53, 10. При Магнесии: Liv., XXXVII. 41.

1986

Theoc. Id. XV. 6 (пер. М.Е. Грабарь-Пассек. – Пер.).

1987

Plutarch, Eum. 8.

1988

Polyb., XXXI. 3, 10.

1989

Just., XXXVIII. 10, 1; Valer. Max., IX. 1, ext. 4.

1990

Polyb., XXXI. 3.

1991

Just., Loc. cit.; Diod., XXXIV. 17.

1992

В связи с описанием того, как Антиох отправлялся в поход у Юстина, интересно сравнить описание злополучной афганской экспедиции 1837 г. у Кэя, где лагерной прислуги тоже было в четыре раза больше, чем военных. «И так маршировала армия Инда в сопровождении тысяч и тысяч нагруженных багажом верблюдов и других вьючных животных, растянувшись на целые мили по стране; вместе с многочисленной лагерной прислугой она составляла один из тех гигантских движущихся городов, которые можно увидеть лишь тогда, когда индийская армия выступает в поход и вступает на вражескую землю» (Kaye, War in Afganistan, book iii, chapter i).

1993

App. Syr. 32.

1994

1 Макк., 6: 39 сл.

1995

Plutarch, Eum. 14.

1996

Ibid. Aemil. 18.

1997

Ibid. Sulla, 16.

1998

В логике – «предвосхищение основы» (доказательства), то есть выводы, основанные на предположениях, которые сами еще не доказаны. (Примеч. пер.)

1999

Crönert W. Der Epikureer Philonides // Sitzungsberichte der Preussischen Akademie der Wissenschaften zu Berlin. Jahrgang 1900, 2 Hbd. (Juli-December). S. 942–59. (Примеч. пер.)

2000

Старший брат автора – известный арабист и семитолог, профессор Энтони Эшли Бивен (1859–1933). (Примеч. пер.)

Content

Эдвин Роберт Бивен
Царство селевкидов
Величайшее наследие Александра Македонского

Книга первая

Глава 1 Эллинизм на Востоке

Глава 2 Природная среда

Глава 3 Пердикка

Глава 4 События на Востоке, 321–316 гг. до н. э

Глава 5 Селевк завоевывает Восток

Глава 6 От Ипса до смерти Селевка

Глава 7 Проблемы Малой Азии

Глава 8 Антиох I (Сотер)

Глава 9 Антиох II (Теос)

Глава 10 Селевк II (Каллиник) и Селевк III (Сотер)

Глава 11 Сирия

Глава 12 Вавилония

Глава 13 Иран

Глава 14 Индия

Глава 15 Первые годы правления Антиоха III (223–216 до н. э.)

Приложения

Книга вторая

Глава 16 Ахей

Глава 17 Возвращение Востока

Глава 18 Завоевание Палестины

Глава 19 Наступление на Запад

Глава 20 Война в Греции

Глава 21 Война в Азии

Глава 22 Мирный промежуток

Глава 23 Антиох IV и завоевание Египта

Глава 24 Антиох – явление божества

Глава 25 Антиох и евреи

Глава 26 Антиох V Евпатор и управление Лисия

Глава 27 Деметрий Сотер

Глава 28 Александр I и восхождение Птолемеев

Глава 29 Критская тирания

Глава 30 Антиох Сидет

Глава 31 Последняя агония

Глава 32 Правительство, двор и армия

Приложения

Сокращения, использованные в примечаниях

Примечания