Роберт Харрис

Фатерланд

Robert Harris

FATHERLAND

Copyright © 1992 by Robert Harris

All rights reserved

Карты выполнены Юлией Каташинской

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Иностранка®

* * *

Напряжение высочайшего уровня… Адреналин в режиме нон-стоп.

The Times

Умнейший автор бестселлеров из тех, кто работает сегодня.

Esquire

Доставляет истинное удовольствие как искусство сюжетопостроения, так и превосходное творение альтернативной истории…

Wordpress.com

И снова Харрису удалось с истинным искусством оживить историю.

The Washington Post

Свою альтернативную историю Харрис создал абсолютно конкретной.

The Guardian

Затягивает… Работа настоящего мастера.

The New York Times

* * *

Роберт Харрис родился в английском городе Ноттингем. Окончил Кембридж, работал журналистом на Би-би-си и политическим редактором газет «The Observer», «The Sunday Times», «The Daily Telegraph».

Как писатель начинал с публицистики, его первый художественный роман «Фатерланд» (1992), написанный в жанре альтернативной истории, стал бестселлером, и по нему был поставлен одноименный фильм.

На сегодняшний день Роберт Харрис — автор более десятка остросюжетных произведений, многие из которых экранизированы (в том числе такими мастерами мирового кино, как Роман Полански, — фильм «Призрак», 2010) и переведены на многие языки мира.

Благодарности

Хочу выразить признательность сотрудникам Библиотеки Винера в Лондоне за помощь, которую они оказывали мне в течение нескольких лет.

Также благодарю Дэвида Розенталя и особенно Робин Сисман, без которых работа над этой книгой вряд ли могла начаться — и уж точно не закончилась бы.

Нужно было грубой силой поставить у власти в Европе сто миллионов самоуверенных немецких хозяев и удержать их господство посредством монополии на техническую культуру и рабского труда вырождающихся, заброшенных, неграмотных кретинов, для того чтобы они могли располагать досугом и носиться по бесконечным автобанам, любоваться туристическими лагерями спортивного общества «Сила через радость», штаб-квартирой партии, военным музеем и планетарием, который фюрер должен был построить в Линце (его новом Гитлерополисе), бегать по местным картинным галереям и есть сдобные булочки с кремом под бесконечные записи «Веселой вдовы». Таким должно было стать немецкое тысячелетнее царство.

Хью Тревор-Ропер.

Образ мыслей Адольфа Гитлера

Иногда мне говорят: «Остерегайся! Тебе навяжут двадцать лет партизанской войны!»

Я в восхищении от такой перспективы: Германия будет оставаться в состоянии постоянной боевой готовности.

Адольф Гитлер, 29 августа 1942 года

Часть первая

Вторник, 14 апреля 1964 года

Клянусь тебе, Адольф Гитлер,

Как фюреру и канцлеру германского рейха,

Быть преданным и смелым.

Клянусь повиноваться до самой смерти

Тебе и вышестоящим лицам,

Которых ты назначишь.

Да поможет мне Бог.

Клятва СС

1

Всю ночь Берлин давили тяжелые тучи, постепенно рассеивающиеся по мере наступления хмурого утра. На западных окраинах города порывы ветра гоняли по озеру Хафель струи дождя.

Небо и вода слились в одну серую пелену, слабо разделенную только темной линией противоположного берега. Ни движения. Ни проблеска света.

Ксавьер Марш, следователь по делам об убийствах берлинской криминальной полиции — крипо, выбрался из своего «фольксвагена» и подставил лицо дождевым струям. Такой дождь всегда доставлял ему удовольствие. Его вкус и запах были ему хорошо знакомы. Этот холодный, пахнувший морем, с терпким привкусом соли дождь принесло с севера, с Балтики. На мгновение Марш перенесся на двадцать лет назад, в рубку подводной лодки, с потушенными огнями уходящей в темноту из Вильгельмсхафена.

Он взглянул на часы. Начало восьмого.

На обочине впереди него стояли еще три автомобиля. Владельцы двух спали за рулем. Из открытого окна третьего — патрульной машины регулярной полиции — орднунгполицай, или орпо, как ее называл каждый немец, — в сыром воздухе было слышно потрескивание радиопомех, перемежаемое врывающейся в эфир словесной скороговоркой. Вращающийся фонарь на крыше машины бросал свет на придорожный лес: синий — черный, синий — черный, синий — черный.

Марш огляделся, ища патрульных орпо, и увидел их у озера под не спасающей от дождя березой. Что-то белело у них под ногами. На валявшемся поблизости бревне сидел молодой человек в черном тренировочном костюме со значком СС на нагрудном кармане. Он сгорбился, упершись локтями в колени, обхватив голову руками, — воплощение безысходного отчаяния.

Марш в последний раз затянулся и щелчком отбросил сигарету. Она, зашипев, потухла на раскисшей дороге.

При его приближении один из полицейских поднял руку:

— Хайль Гитлер!

Не обращая на него внимания, Марш заскользил вниз по грязному берегу, чтобы осмотреть труп.

Это было тело старика — холодное, тучное, лишенное растительности и отвратительно белое. Со стороны оно могло бы показаться брошенной в грязь гипсовой статуей. Выпачканный труп лежал наполовину в воде лицом вверх, широко раскинув руки и откинув голову назад. Один глаз плотно закрыт, другой, злобно прищурившись, глядит в грязное небо.

— Как вас звать, унтервахтмайстер? — не отрывая глаз от тела, спросил Марш, обращаясь к полицейскому.

Тот взял под козырек:

— Ратка, герр штурмбаннфюрер.

Штурмбаннфюрер было эсэсовское звание, равнозначное военному рангу майора, и уставший как собака и промокший до нитки Ратка изо всех сил старался показать уважение к столь высокому чину. Даже не глядя на него, Марш знал, к какому типу служак тот относится: трижды безуспешно обращался с просьбами о переводе в крипо; покорная жена, подарившая фюреру футбольную команду детишек; жалованье двести рейхсмарок в месяц. Живы надеждами.

— Итак, Ратка, — негромко продолжал Марш, — когда его обнаружили?

— Чуть больше часа назад, герр штурмбаннфюрер. Мы заканчивали смену, патрулировали в Николасзее. Приняли вызов. Срочный. Были здесь через пять минут.

— Кто его нашел?

Ратка показал большим пальцем через плечо.

Молодой человек в тренировочном костюме поднялся на ноги. Ему нельзя было дать больше восемнадцати. Коротко подстрижен, так, что сквозь светлые волосы проглядывала розовая кожа. Марш заметил, что он избегает смотреть на тело.

— Фамилия?

— Рядовой СС Герман Йост, герр штурмбаннфюрер. — Он говорил на саксонском наречии, нервно, неуверенно, стараясь угодить. — Из военного училища «Зепп Дитрих» в Шлахтензее. — (Марш знал это заведение: уродливое сооружение из бетона и асфальта, построенное в 1950 году к югу от Хафеля.) — Я часто бегаю здесь по утрам. Было еще темно. Сначала я подумал, что это лебедь, — добавил он, беспомощно разведя руками.

Ратка презрительно фыркнул. Еще бы, курсант школы СС испугался одного-единственного мертвеца! Неудивительно, что войне на Урале не видно конца.

— Видели кого-нибудь еще, Йост? — дружелюбно, по-отечески продолжал расспрашивать Марш.

— Никого, герр штурмбаннфюрер. На площадке для пикников, это полкилометра отсюда, есть телефон. Я позвонил, потом вернулся и стал ждать полицию. На дороге не было ни души.

Марш снова взглянул на покойника. Ну и жирен. Килограммов на сто десять.

— Давайте-ка вытащим его из воды. — Он обернулся к дороге. — Пора будить наших спящих красавцев.

Ратка, переминаясь с ноги на ногу, ухмыльнулся.

Дождь усилился, и другой берег озера совсем исчез из виду. Капли барабанили по листьям деревьев и крышам автомашин. Ливень принес терпкий запах богато удобренной земли и гниющей растительности. Марш не замечал, что его волосы прилипли к голове, по спине текли струйки воды. Он знал: каждое дело, пусть самое будничное вначале, может стать для него интересным.

Ему сорок два года. Стройная фигура, седая голова и холодный взгляд серых, под цвет неба, глаз. Во время войны Министерство пропаганды называло подводников «серыми волками», и в некотором смысле это прозвище очень подходило Маршу — он был упорным сыщиком. Но по своей натуре он не был волком, не бегал в стае, больше полагался на свой мозг, нежели на мускулы. Поэтому скорее его можно было назвать «лисой», что и делали коллеги.

Погода для подводной лодки!

Он распахнул дверцу белой «шкоды». В лицо пахнуло нагретым спертым воздухом из автомобильной печки.

— Доброе утро, Шпидель! — потряс он костлявое плечо полицейского фотографа. — Пора и помокнуть.

Шпидель, вздрогнув, проснулся и сердито уставился на Марша.

Когда он подходил к следующей «шкоде», водитель уже опускал стекло.

— Все в порядке, Марш. Все в порядке, — тоном оскорбленного достоинства пропищал патологоанатом крипо, офицер медицинской службы СС Август Эйслер. — Оставьте свой казарменный юмор тем, кто его ценит.

Они собрались у кромки воды, за исключением доктора Эйслера, который встал в стороне, спрятавшись под допотопным черным зонтом. Шпидель ввернул лампочку вспышки и осторожно поставил правую ногу на ком глины. Выругался, когда набежавшая волна лизнула его ботинок:

— Вот дрянь!

Вспышка на мгновение высветила белые лица, серебряные нити дождя, темный лес. Из ближайших камышей на шум выплыл лебедь и стал ходить кругами в нескольких метрах от них.

— Гнездо стережет, — заметил юный эсэсовец.

— Еще один снимок вот отсюда, — указал Марш. — И отсюда.

Шпидель снова выругался, вытаскивая из грязи промокший ботинок. Дважды сверкнула вспышка.

Марш наклонился и взял тело под мышки. Оно было жестким, словно резина на холоде, и скользким.

— Ну-ка помогите.

Полицейские с обеих сторон ухватили труп за руки, пыхтя, приподняли его и поволокли по грязному берегу на пропитанную водой траву. Разгибаясь, Марш поймал взгляд Йоста.

На старике были спустившиеся до колен голубые плавки. В ледяной воде половые органы съежились — в черных волосах белели крошечные яички.

Левая ступня — до низа икры — отсутствовала.

Так и должно быть, подумал Марш. День будет непростым. Начинаются интересные события.

— Герр доктор, будьте любезны, ваше мнение.

Не скрывая раздражения, Эйслер грациозно шагнул вперед, снимая на ходу перчатку. Не отпуская зонта, тяжело наклонился и ощупал пальцами культю.

— Гребной винт? — спросил Марш. Ему встречались тела, вытащенные из водоемов с оживленным движением — озера Тегелер и реки Шпрее в Берлине, из Альстера в Гамбурге, — которые выглядели так, будто над ними поработали мясники.

— Нет, — Эйслер отнял руку, — давнишняя ампутация. Правда, довольно умелая. — Он с силой нажал кулаком на грудь мертвеца. Изо рта и пузырями из ноздрей хлынула грязная вода. — Трупное окоченение, довольно длительное. Смерть наступила двенадцать часов назад. Возможно, позднее.

Он снова надел перчатку.

Сквозь деревья позади них послышался шум дизеля.

— Санитарная машина, — сказал Ратка. — Не слишком-то торопятся.

Марш подозвал Шпиделя:

— Сделайте еще снимок.

Следователь закурил, глядя на труп. Затем присел на корточки и посмотрел в открытый глаз покойника. Он оставался в таком положении довольно долго. Еще раз сверкнула вспышка фотоаппарата. Лебедь, взмахнув крыльями, приподнялся из воды и повернул к середине озера в поисках пищи.

2

Штаб-квартира крипо расположена на другом конце Берлина, в двадцати пяти минутах езды от Хафеля. Маршу требовались показания Йоста, и он предложил подбросить его до казармы, чтобы тот переоделся, но Йост отказался, ему хотелось поскорее с этим покончить. Поэтому, как только тело погрузили в «санитарку» и отправили в морг, они в маленьком четырехдверном «фольксвагене» Марша принялись кружить по забитым машинами улицам города.

Наступило мрачное утро, какие бывают в Берлине, когда широко известный «берлинский воздух» не столько бодрит, сколько просто пропитан влагой, которая тысячами морозных иголок колет лицо и руки. На Потсдамском шоссе редкие прохожие жались к стенам домов, спасаясь от струй воды из-под колес проходивших мимо машин. Сквозь испещренные дождем стекла они представлялись Маршу слепцами, нащупывающими дорогу.

Во всем этом не было ничего из ряда вон выходящего. Но именно это позднее поразит его больше всего. Все равно что попасть в тяжелую аварию: до нее ничего необычного, потом сам несчастный случай и только после — навсегда изменившийся мир. Ибо то, что из Хафеля выловили тело, было вполне будничным явлением. Такое случалось по крайней мере дважды в месяц — бродяги и разорившиеся бизнесмены, неосторожные ребятишки и безнадежно влюбленные подростки. Несчастные случаи, самоубийства и убийства; отчаяние, глупость, горе.

Телефон зазвонил в квартире Марша на Ансбахерштрассе в четверть седьмого. Звонок его не разбудил. Он лежал в полумраке с открытыми глазами, прислушиваясь к дождю. Последние месяцы он плохо спал.

— Марш? Нам сообщили, что в Хафеле нашли тело. — Это звонил ночной дежурный крипо Краузе. — Съезди взгляни.

Марш ответил, что его это дело не интересует.

— Интересно это тебе или нет, вопрос другой.

— Мне неинтересно, — повторил Марш, — потому что сегодня не мой день. Я дежурил на прошлой и позапрошлой неделе. — И за неделю до того, мог бы он добавить. — Сегодня у меня выходной. Посмотри еще раз в свой список.

На другом конце замолчали, потом Краузе снова взял трубку и неохотно извинился:

— Твое счастье, Марш. Я смотрел график на прошлую неделю. Можешь снова спать. Или… — хихикнул он, — или продолжать свое занятие.

Порыв ветра хлестнул дождем по окну и застучал о раму.

При обнаружении мертвого тела следовали принятому порядку: на место были обязаны немедленно выехать патологоанатом, полицейский фотограф и следователь. Следователи выезжали в порядке очередности, установленной в штаб-квартире крипо на Вердершермаркт.

— А кто дежурит сегодня, ради интереса?

— Макс Йегер.

Йегер. Марш сидел с ним в одном кабинете. Он взглянул на будильник и представил маленький домик в Панкове, где жил Макс с женой и четырьмя дочерьми: по будням он их видел только за завтраком. А Марш разведен и живет один. Он освободил вторую половину дня, чтобы побыть с сыном. Но пока предстояли долгие утренние часы, пустое время. Он подумал, что неплохо для разнообразия чем-нибудь заняться.

— Ладно, не трогай его, — сказал он. — Я все равно не сплю. Беру.

Это было почти два часа назад. Марш взглянул в зеркальце на своего пассажира. С тех пор как они покинули Хафель, Йост не произнес ни слова. Он напряженно сидел на заднем сиденье, глядя на проплывающие мимо серые здания.

У Бранденбургских ворот полицейский на мотоцикле флажком дал ему знак остановиться.

На Паризерплац под старый партийный марш, топая по лужам, кружили оркестранты СА в промокшей коричневой форме. Сквозь закрытые окна «фольксвагена» доносились приглушенные звуки барабанов и труб. У Академии искусств, съежившись под дождем, собралось несколько десятков зевак.

В это время года, проезжая по Берлину, нельзя было не встретить подобных репетиций. Через шесть дней наступит день рождения Адольфа Гитлера — День Фюрера, национальный праздник, — и все оркестры рейха выйдут на парад. Стеклоочистители отмеряли время, словно метрономы.

— Вот самое убедительное свидетельство того, — пробормотал следователь, глядя на толпу, — что при звуках марша немцы теряют голову.

Он повернулся к Йосту. Тот ответил слабой улыбкой.

Мелодия завершилась бряцанием тарелок. Раздались жидкие аплодисменты. Капельмейстер повернулся к публике и поклонился. А за его спиной музыканты кто шагом, кто бегом поспешили к автобусу. Полицейский на мотоцикле подождал, пока не очистится площадь, потом дал короткий свисток. Махнув рукой в белой перчатке, он пропустил их через Бранденбургские ворота.

Впереди открывалась Унтер-ден-Линден. Она утратила свои липы в тридцать шестом — результат официального вандализма в канун берлинских Олимпийских игр. На месте срубленных деревьев гауляйтер города Йозеф Геббельс воздвиг по обе стороны улицы десятиметровые каменные колонны, на каждой из которых, распахнув крылья, взгромоздился партийный орел. Сейчас с их клювов и кончиков крыльев капала вода.

Марш притормозил у светофора на перекрестке у Фридрихштрассе и свернул направо. Две минуты спустя они были на стоянке напротив здания крипо на Вердершермаркт.

Это было уродливое строение — шестиэтажное, массивное, закопченное чудовище времен Вильгельма, стоявшее на южной стороне площади. Последние десять лет Марш бывал здесь практически семь дней в неделю. Как часто жаловалась бывшая жена, он знал это место лучше собственного дома. Внутри здания, сразу же за скрипучей вращающейся дверью и часовыми-эсэсовцами, висела доска, оповещавшая, насколько тревожна ситуация с терроризмом. Четыре цвета по возрастающей обозначали степень опасности: зеленый, синий, черный и красный. Сегодня, как всегда, вывешен красный.

Двое часовых в стеклянной кабине при входе в вестибюль тщательно проверили документы. Марш предъявил удостоверение и расписался за Йоста.

В крипо было оживленнее обычного. В неделю, предшествующую Дню Фюрера, нагрузка на полицию увеличивалась втрое. По мраморному полу стучали каблучками секретарши с коробками личных дел. В воздухе стоял густой запах сырой одежды и мастики для пола. Группки служащих орпо в зеленом и крипо в черном перешептывались о свежих преступлениях. Над их головами с противоположных сторон вестибюля смотрели друг на друга пустыми глазницами бюсты фюрера и руководителя службы безопасности рейха Рейнхарда Гейдриха.

Марш отодвинул металлическую решетку лифта и пропустил внутрь Йоста.

Силы безопасности, которыми руководил Гейдрих, делились на три части. На нижней ступени иерархии находились орпо, или ординарные, обычные полицейские. Они подбирали пьяных, патрулировали автобаны, штрафовали за превышение скорости, производили аресты нарушителей порядка и мелких преступников, тушили пожары, дежурили на вокзалах и в аэропортах, отвечали на срочные вызовы, вылавливали — как сегодня — из воды утопленников.

На вершине — зипо, полиция безопасности. Зипо охватывала гестапо и собственную службу безопасности партии. Их штаб-квартира находилась в мрачном комплексе зданий вокруг Принц-Альбрехтштрассе, в километре к юго-западу от крипо. Они занимались вопросами терроризма, подрывной деятельности, контрразведки и преступлений против государства. У них были уши на каждом заводе, каждой фабрике, в каждой школе, больнице, столовой, в каждом городке, каждой деревушке, на каждой улице. Тело в озере могло иметь отношение к зипо только в том случае, если погибший был террористом или изменником.

И где-то между этими двумя, сливаясь с той и другой, находилась крипо — Пятый департамент Главного управления имперской безопасности. Она занималась расследованием преступлений как таковых — краж, ограблений банков, разбойных нападений, изнасилований и смешанных браков, вплоть до убийств. Утопленники в озерах — кто они такие и как туда попали — относились к ведению крипо.

Лифт остановился на втором этаже. Коридор чем-то напоминал аквариум. Слабый искусственный свет отражался от зеленого линолеума и зеленых стен. Тот же запах мастики для полов, что и в вестибюле, но здесь он еще сдобрен «ароматом» дезинфекции из уборной и затхлым табачным дымом. Вдоль коридора два десятка дверей из матового стекла, некоторые приоткрыты. Кабинеты следователей. Из одного раздавался звук неуверенно стучавшего по машинке пальца, в другом неумолчно звонил телефон.

— Нервный центр неустанной борьбы против преступных врагов национал-социализма, — произнес Марш, цитируя заголовок одного из последних номеров партийной газеты «Фелькишер беобахтер». Он помолчал и, увидев пустой взгляд Йоста, добавил: — Шучу.

— Извините? — не расслышал тот.

— Бог с ним.

Он толкнул дверь и включил свет. Кабинет был чуть больше темного чулана или тюремной камеры, его единственное окошко выходило во двор с потемневшими кирпичными стенами. Одна стена комнаты заставлена полками: обветшавшие тома законов и судебных решений в кожаных переплетах, руководство по криминалистике, словарь, атлас, указатель берлинских улиц, телефонные справочники, папки дел с наклейками: «Браун», «Хундт», «Штарк», «Задек» — бюрократические надгробные надписи, увековечившие память о некоторых давно забытых жертвах. По другую сторону кабинета четыре шкафа с досье. На одном из них похожий на паука цветок. Его два года назад в разгар невысказанной и безответной страсти к Ксавьеру Маршу поставила там немолодая уже секретарша. Теперь он засох. Вот и вся мебель, если не считать еще двух придвинутых к окну деревянных письменных столов. Один принадлежал Маршу, а другой Максу Йегеру.

Марш повесил пальто на крючок у двери. Когда была возможность, он предпочитал не надевать форму, и сегодня, в связи с утренним ливнем, оделся в серые брюки и толстый синий свитер. Он подвинул Йосту стул Йегера:

— Садитесь. Кофе?

— Будьте добры.

В коридоре была кофеварка.

— Получили снимки, как они забавлялись в постели. Можешь представить? Погляди-ка, — услыхал Марш голос Фибеса из ФБЗ, отделения сексуальных преступлений. Тот хвастался своей последней удачей. — Горничная сфотографировала. Смотри, можно разглядеть каждый волосок. Эта девушка станет профессионалом.

Что там могло быть? Марш нажал кнопку кофеварки, и она выбросила пластмассовый стаканчик. Небось, подумал он, офицерская жена и батрак-поляк, присланный из генерал-губернаторства для работы на огороде. Такое уже случалось: сердце женщины, муж которой был на фронте, покорял мечтательный, душевный поляк. Похоже, их застала с поличным и сфотографировала ревностная девица из Союза немецких девушек, стремящаяся угодить властям. По Закону 1935 года о расовой чистоте это считалось сексуальным преступлением.

Он еще раз нажал кнопку кофеварки.

В народном суде состоится слушание дела, которое в назидание другим будет подробно смаковаться в «Дер Штюрмер». Жене дадут два года в Равенсбрюке. Разжалование и бесчестье для мужа. Двадцать пять лет поляку, если повезет. А скорее всего — смертная казнь.

— Трахались! — пробормотал мужской голос, а инспектор Фибес, скользкий тип лет пятидесяти с гаком, от которого десять лет назад с инструктором СС по лыжному спорту сбежала жена, разразился хохотом. Марш со стаканчиками кофе в обеих руках вернулся в кабинет и изо всех сил захлопнул за собой дверь ногой.

Имперская криминальная полиция,

Вердершермаркт, 5/6, Берлин

ЗАЯВЛЕНИЕ СВИДЕТЕЛЯ

Мои имя и фамилия Герман Фридрих Йост. Родился 23.2.45 года в Дрездене. Я курсант военного училища «Зепп Дитрих» в Берлине. Сегодня в 5:30 утра я начал свою обычную тренировочную пробежку. Я предпочитаю бегать один. Обычно бегу в западном направлении через Грюневальдский лес к Хафелю, потом на север вдоль берега озера до ресторана «Линдвердер» и далее на юг до казарм в Шлахтензее. В трехстах метрах к северу от дороги на Шваненвердер я увидел предмет, лежащий в воде у берега озера. Он оказался телом мужчины. Я побежал по тропинке к находящемуся в полукилометре телефону и сообщил в полицию. Потом вернулся и стал ждать прибытия властей. Все время шел сильный дождь, и я никого не видел.

Я делаю это заявление добровольно в присутствии следователя крипо Ксавьера Марша.

Рядовой СС Г. Ф. Йост

8:24, 14.4.64 г.

Марш откинулся на стуле и разглядывал молодого человека, когда тот писал свое заявление. Лицо без резких черт. Розовая и нежная, как у младенца, кожа, прыщавая вокруг рта, белесый пушок над верхней губой. Марш сомневался, бреется ли он.

— Почему вы бегаете в одиночку?

Йост передал бумагу с заявлением:

— Это дает мне возможность думать. Хорошо раз в день побыть одному. В казарме нечасто остаешься один.

— Давно курсантом?

— Три месяца.

— Нравится?

— Да как же! — Йост отвернулся к окну. — Только начал учиться в Геттингенском университете, а тут призвали в армию. Скажем, это был не самый счастливый день в моей жизни.

— Что изучали?

— Литературу.

— Немецкую?

— А какую же еще? — Йост слабо улыбнулся. — Надеюсь вернуться в университет, когда отслужу свои три года. Хочу стать учителем, писателем. Только не солдатом.

Марш возразил:

— Если ты так уж не любишь военных, тогда что тебе делать в СС?

Ответ ему был известен заранее.

— Это все отец. Он с самого начала состоял в отряде личных знаменосцев Адольфа Гитлера. Знаете, что бывает в этих случаях? Я его единственный сын.

— Должно быть, до чертиков не нравится.

Йост пожал плечами:

— Переживу. И мне сказали — разумеется, неофициально, — что на фронт не пошлют. В офицерской школе в Бад-Тольце нужен ассистент, читать курс о вырождении американской литературы. Это похоже на мой предмет. Вырождение. — Он осмелился еще раз улыбнуться. — Может быть, стану специалистом в этой области.

Марш засмеялся и снова взглянул на заявление. В нем что-то было не так, и теперь он это увидел.

— Не сомневаюсь, что станешь. — Он отложил заявление и встал из-за стола. — Желаю успехов в учебе.

— Разрешите идти?

— Конечно.

Йост облегченно поднялся на ноги. Марш взялся за ручку двери:

— Еще один вопрос. — Он повернулся и пристально поглядел в глаза курсанта СС. — Почему ты мне лжешь?

У Йоста дернулась голова.

— Что?..

— Ты утверждаешь, что покинул казарму в пять тридцать. Вызвал полицию в пять минут седьмого. Шваненвердер находится в трех километрах от казарм. Ты в хорошей форме — бегаешь каждый день. Под таким дождем лениться не станешь. Если ты неожиданно не захромал, то должен был прибежать к озеру задолго до шести. Итак, в твоем заявлении не упоминается — сколько это будет? — о двадцати минутах из тридцати пяти. Что ты делал, Йост?

Юноша был потрясен.

— Возможно, я позже вышел из казармы. Или, может быть, сначала сделал пару кругов по беговой дорожке…

— Может быть, может быть… — грустно покачал головой Марш. — Эти факты можно проверить, и я предупреждаю: тебе придется туго, если я докопаюсь до правды и предъявлю ее тебе. Ты гомосексуалист, не так ли?

— Герр штурмбаннфюрер! Ради бога…

Марш положил руки Йосту на плечи:

— Мне наплевать. Возможно, ты каждое утро бегаешь в одиночку, чтобы встретиться в Грюневальде минут на двадцать с каким-нибудь парнем. Это твое дело. Для меня это не преступление. Я интересуюсь исключительно мертвым телом. Ты что-нибудь видел? Что ты все-таки делал?

Йост затряс головой:

— Ничего. Клянусь вам.

Большие светлые глаза наполнились слезами.

— Прекрасно, — отпустил его Марш. — Подожди внизу. Я договорюсь, чтобы тебя отвезли в Шлахтензее. — Он открыл дверь. — Не забывай, что я сказал: лучше, если ты мне скажешь правду сейчас, чем я узнаю ее потом.

Йост колебался, и на миг Маршу показалось, что он что-то скажет, но тот вышел в коридор и зашагал прочь.

Марш позвонил в гараж и вызвал машину. Положил трубку и остановился у окна, глядя сквозь грязное стекло на стену напротив. Потемневший кирпич блестел под пленкой воды, стекавшей с верхних этажей. Не слишком ли он надавил на парня? Возможно. Но бывает, что правду можно добыть только из засады, взять врасплох внезапной атакой. Лгал ли Йост? Разумеется. Но тогда, если он гомосексуалист, он вряд ли мог бы позволить себе не лгать: всякий, кого уличали в «антиобщественном поступке», прямым ходом попадал в трудовой лагерь. Задержанных за гомосексуализм эсэсовцев направляли на Восточный фронт в штрафные батальоны. Мало кто оттуда возвращался.

Марш за последний год встречал десятки молодых людей, подобных Йосту. С каждым днем их становилось все больше. Бунтующих против родителей. Подвергающих сомнению устои государства. Слушающих американские радиостанции. Распространяющих плохо напечатанные экземпляры запрещенных книг — Гюнтера Грасса и Грэма Грина, Джорджа Оруэлла и Дж. Д. Сэлинджера. Они главным образом протестовали против войны с поддерживаемыми американцами советскими партизанами, которая перемалывала людей к востоку от Урала вот уже двадцать лет и которой, казалось, не будет конца.

Он внезапно устыдился своего обращения с Йостом и подумал было спуститься вниз и извиниться. Но потом, как всегда, решил, что его долг перед погибшим важнее всего. Он искупит свое грубое обращение, если установит его личность.

Дежурная часть берлинской криминальной полиции занимает на Вердершермаркт почти весь третий этаж. Марш, перешагивая через ступеньку, поднимался туда. У входа часовой с автоматом потребовал пропуск. Глухой стук электронных замков — и дверь открылась.

В половину задней стены — усеянная лампочками карта Берлина. Созвездие, оранжевое в полумраке, обозначает сто двадцать два городских полицейских участка. Левее вторая карта, еще больше размером, — всего рейха. Красными лампочками отмечены города, достаточно большие, чтобы там создавались собственные отделения крипо. Центр Европы полыхает огнем. Далее к востоку его интенсивность постепенно падает, а за Москвой лишь несколько разрозненных искр, мерцающих в темноте, как огоньки костров. Планетарий преступности.

Дежурный по Берлинскому округу Краузе сидел на возвышении под картами. Он был на телефоне и приветливо помахал рукой подошедшему Маршу. Перед ним за стеклянными перегородками с наушниками и микрофонами сидело около десятка женщин в накрахмаленных белых блузках. Чего только не доводилось им слышать! Из поездки на Восток возвращается домой унтер-офицер танковой дивизии. Поужинав, он достает пистолет и убивает жену и одного за другим троих детей. Потом разбрызгивает по потолку собственные мозги. Сосед в истерике вызывает полицию. Сообщение попадает сюда и, прежде чем поступить этажом ниже, в коридор с потрескавшимся зеленым линолеумом и затхлым табачным запахом, подвергается проверке, оценивается и излагается в сжатом виде.

Позади дежурного офицера секретарь в форме наносила с кислой физиономией данные на доску со сводкой ночных происшествий. Она состояла из четырех колонок: опасные преступления, преступления с применением насилия, происшествия, несчастные случаи со смертельным исходом. Каждая из категорий в свою очередь делилась на четыре раздела: время, источник информации, подробности, принятые меры. Все смерти и увечья за обычную ночь самого большого в мире города с десятимиллионным населением умещались в виде условных знаков на нескольких квадратных метрах белого пластика.

С десяти часов прошлого вечера было десять смертельных случаев. Самое тяжелое происшествие — 1М2Ж4Д — трое взрослых и четверо детей погибли в автомобильной катастрофе в Панкове вскоре после одиннадцати. Меры не принимались — дело можно передать орпо. В Кройцберге при пожаре сгорела семья, у бара в Веддинге поножовщина, в Шпандау до смерти избили женщину. Прерванное утро самого Марша записано последним — 06:07 (О) (означавшее, что сообщение поступило от орпо) 1М Хафель — Марш. Секретарь отступила в сторону и громко щелкнула колпачком ручки.

Краузе закончил телефонный разговор и смотрел с виновато-миролюбивым видом.

— Марш, я уже извинился перед тобой.

— Забудь об этом. Мне нужен список пропавших. Район Берлина. Скажем, за последние сорок восемь часов.

— Нет проблем. — Краузе облегченно вздохнул и повернулся на вращающемся стуле к женщине с кислым выражением лица. — Вы слышали, что просит следователь, Хельга? Проверьте, не поступило ли что-нибудь еще за последний час. — Он снова повернулся к Маршу, глядя на него красными от недосыпания глазами. — По мне, хватило бы и часа. Но любая неприятность вокруг этого места — знаешь, что это значит.

Марш посмотрел на карту Берлина. Большая часть ее покрыта серой паутиной улиц. Но слева два ярких цветных пятна: зеленое пятно Грюневальдского леса и протянувшаяся вдоль него голубая лента Хафеля. В озере в форме человеческого зародыша свернулся остров, связанный с берегом тонкой пуповиной.

Шваненвердер.

— У Геббельса дом все еще там?

Краузе кивнул:

— И у остальных.

Это было одно из наиболее фешенебельных мест в Берлине, по существу, правительственная закрытая территория. С дороги просматривались несколько десятков больших домов. У входа на дамбу — часовой. Прекрасное место для уединения, идеальное с точки зрения безопасности, удобное для частных причалов; и уж совсем не подходящее для того, чтобы обнаружить труп. Труп вынесло на берег менее чем в трехстах метрах от острова.

Краузе заметил:

— Местные орпо называют его «фазаньей тропой».

Марш улыбнулся: на уличном жаргоне «золотыми фазанами» называли партийных вождей.

— Нехорошо слишком долго оставлять мусор у таких дверей.

Вернулась Хельга.

— Лица, объявленные пропавшими с воскресного утра и до сих пор не обнаруженные. — Она вручила Краузе длинный печатный список имен, тот мельком взглянул на него и передал Маршу.

— Вполне достаточно, чтобы загрузить тебя работой. — Он находил это забавным. — Я бы посадил на него твоего приятеля, толстяка Йегера. Помнишь, ведь этим делом нужно было заняться ему?

— Спасибо. Я хотя бы начну.

Краузе покачал головой:

— Ты же работаешь за двоих. Никакого продвижения, и платят хреново. Ты что, чокнутый?

Марш свернул в трубочку список пропавших. Наклонился и легонько постучал ею по груди Краузе.

— Забываешься, приятель, — сказал он. — Работа делает тебя свободным.

Лозунг трудовых лагерей.

Он повернулся и стал пробираться между рядами телефонисток. У себя за спиной он расслышал, как Краузе убеждал Хельгу:

— Вы же понимаете, что я имел в виду? Ничего себе шуточки!

Марш вошел в кабинет как раз в ту минуту, когда Макс Йегер вешал пальто.

— Зави! — распахнув руки, воскликнул Йегер. — Мне уже передали из дежурной части. Ну что я могу тебе сказать?

Он был в форме штурмбаннфюрера СС. На черном мундире еще оставались следы завтрака.

— Отнеси на счет моего старого доброго сердца, — сказал Марш. — И не слишком радуйся. На трупе не было ничего такого, что позволило бы установить его личность, а в Берлине с воскресенья числятся пропавшими сто человек. Чтобы только просмотреть список, понадобится несколько часов. А я обещал после обеда забрать к себе сына, так что тебе придется заняться этим одному.

Он закурил и рассказал о деталях: месте обнаружения тела, отсутствии ступни, подозрениях относительно Йоста. Йегер слушал, бормоча про себя. Это был неповоротливый, неопрятный здоровяк двухметрового роста с неуклюжими руками и ногами. Ему было пятьдесят, почти на десять лет больше, чем Маршу, но они сидели в одном кабинете с 1959 года и нередко работали по одному делу. Сослуживцы на Вердершермаркт за спиной в шутку называли их лисой и медведем. В том, как они, с одной стороны, пререкались, а с другой — выгораживали друг друга, было что-то от старой супружеской пары.

— Вот список пропавших. — Марш сел за стол и развернул список: фамилии, даты рождения, время исчезновения, адреса сообщивших. Йегер наклонился к списку из-за его плеча. Он курил толстые душистые сигары, которыми провонял его мундир. — Если верить доброму доктору Эйслеру, наш покойник скончался вчера где-то после шести часов вечера, так что, возможно, хватились его самое раннее часов в семь-восемь. Может быть, даже ждут, что он объявится нынче утром. Поэтому его может не оказаться в этом списке. Но нам следует рассмотреть две другие возможности, не так ли? Первая: он исчез до того, как погиб. Вторая — и мы по горькому опыту знаем, что такое возможно, — Эйслер напутал со временем наступления смерти.

— Этот малый не годится и в ветеринары, — заметил Йегер.

Марш быстро сосчитал:

— Сто две фамилии. Я бы дал нашему покойнику лет шестьдесят.

— Для верности, скажем, пятьдесят. Никто не сохранит свою лучшую форму, похлебав двенадцать часов водичку.

— Верно. Итак, исключаем из списка всех родившихся после тысяча девятьсот четырнадцатого года. Должна остаться дюжина фамилий. С опознанием совсем легко: не отсутствовала ли ступня у дедушки? — Марш сложил листок, разорвал пополам и передал одну половинку Йегеру.

— Где возле Хафеля есть участки орпо?

— В Николасзее, — начал Макс, — Ваннзее, Кладове, Гатове. В Пихельсдорфе, но это уже слишком далеко к северу.

Следующие полчаса Марш по очереди обзванивал каждый из них, включая Пихельсдорф, интересуясь, не передавали ли в участки одежду и нет ли среди местных бродяг человека, похожего на найденного в озере. Ничего. Он занялся своей частью списка. К половине двенадцатого, исчерпав все возможные фамилии, Марш встал и потянулся.

— Господин Никто.

Йегер кончил звонить десятью минутами раньше и курил, глядя в окно.

— Известный малый, правда? По сравнению с ним даже ты пользуешься чьей-то любовью. — Он вынул изо рта сигару и стал собирать прилипшие к языку крошки табака. — Я поинтересуюсь; в дежурной части, может, будут еще какие-то фамилии. Оставь это мне. Желаю хорошо провести время с Пили.

В уродливой церкви напротив штаб-квартиры крипо только что закончилась утренняя служба. Стоя на другой стороне улицы, Марш наблюдал, как священник в надетом поверх церковного облачения поношенном плаще запирает двери. В Германии власти не одобряли религию. Сколько прихожан, подумал Марш, бросили вызов шпикам гестапо и пришли на службу? Полдюжины? Священник опустил в карман тяжелый железный ключ и обернулся. Увидел смотрящего на него Марша и, пряча глаза, поспешно скрылся, словно его застали в момент незаконной сделки. Марш застегнул шинель и вслед за ним окунулся в скверное берлинское утро.

3

Строительство Триумфальной арки началось в 1946 году, а работы были завершены ко Дню национального пробуждения в 1950 году. Творческий замысел принадлежал самому фюреру, и проект основывался на его собственных набросках, сделанных в годы Борьбы.

Пассажиры туристического автобуса — по крайней мере те, кто понимал, — усваивали эту информацию. Они поднимались со своих мест или наклонялись в проходе, чтобы лучше видеть. Ксавьер Марш, разместившийся в середине автобуса, взял сына на колени. Экскурсовод, женщина средних лет в темно-зеленой форме Имперского министерства туризма, стояла, широко расставив ноги, спиной к ветровому стеклу, и простуженным голосом говорила в микрофон:

— Арка воздвигнута из гранита. Ее объем — два миллиона триста шестьдесят пять тысяч шестьсот восемьдесят пять кубических метров. — Она чихнула. — Парижская Триумфальная арка уместится в ней сорок девять раз.

Махина арки на миг нависла над ними. Затем они внезапно оказались внутри громадного ребристого каменного туннеля длиннее футбольного поля, выше пятнадцатиэтажного здания, со сводчатой, как у собора, кровлей. В предвечерней мгле на восьми полосах движения мелькал свет передних фар и задних огней.

— Высота арки — сто восемнадцать метров. Сто шестьдесят восемь метров в поперечнике и сто девятнадцать в глубину. На внутренних стенах выбиты имена трех миллионов солдат, погибших за фатерланд в войнах тысяча девятьсот четырнадцатого — тысяча девятьсот восемнадцатого и тысяча девятьсот тридцать девятого — тысяча девятьсот сорок шестого годов.

Она снова чихнула. Пассажиры почтительно вытянули шеи, вглядываясь в Список павших. Это была смешанная публика. Группа увешанных фотоаппаратами японцев, американская пара с девочкой возраста Пили, немецкие колонисты из Остланда и с Украины, приехавшие в Берлин на День Фюрера. Когда проезжали Список павших, Марш смотрел в сторону. Где-то там были имена его отца и обоих дедов. Он наблюдал за экскурсоводом. Сочтя, что на нее никто не смотрит, та отвернулась и быстро вытерла рукавом нос. Автобус вновь выехал под моросящий дождь.

— Покидая арку, мы въезжаем на центральную часть проспекта Победы. Проспект был спланирован рейхсминистром Альбертом Шпеером и завершен в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году. Его ширина — сто двадцать три метра и длина пять и шесть десятых километра. Он шире и в два с половиной раза длиннее Елисейских Полей в Париже.

Выше, длиннее, больше, шире, дороже… Даже победив, думал Марш, Германия страдала комплексом неполноценности, свойственным парвеню, выскочке. Все приходилось сравнивать с тем, что есть у иностранцев…

— Открывающийся с этой точки вид к северу вдоль проспекта Победы считается одним из чудес света.

— Одно из чудес света, — прошептал Пили.

И это действительно было чудо, даже в такой день, как сегодня. Перед ними открылся забитый транспортом проспект со вставшими стеной по обеим сторонам творениями Шпеера из стекла и гранита: зданиями министерств, учреждений, крупных магазинов, кинотеатров, жилыми домами. В конце этого потока света, подобно рассекающему волны серому гигантскому кораблю, возвышался Большой зал рейха с куполом, наполовину скрытым низкими облаками.

Колонисты одобрительно переговаривались между собой.

— Словно гора, — сказала женщина, сидевшая позади Марша с мужем и четырьмя мальчиками.

Наверное, они всю зиму мечтали об этой поездке. Брошюра Министерства туризма и мечта побывать в апреле в Берлине, должно быть, согревали их в снежные безлунные ночи в тысяче километров от дома, где-нибудь в Минске или Киеве. Как они сюда попали? Возможно, с туристической группой, организованной обществом «Сила через радость»: два часа лета на «юнкерсе» с остановкой в Варшаве. Или три дня езды в семейном «фольксвагене» по автобану Берлин — Москва.

Пили соскользнул с колен отца и, пошатываясь, прошел вперед, ближе к шоферу. Марш ущипнул себя за переносицу — нервная привычка, приобретенная… когда? Думается, во время службы на подводной лодке, когда винты английских кораблей работали так близко, что сотрясался корпус, и когда никто из экипажа не знал, не будет ли следующая глубинная бомба последней. Его списали с флота в 1948 году по болезни, подозревали туберкулез. Год лечился. Потом, за неимением лучшего, он поступил в звании лейтенанта в маринекюстенполицай, береговую полицию, в Вильгельмсхафене. В том же году он женился на Кларе Эккарт, медсестре, с которой познакомился в туберкулезной клинике. В 1952 году его взяли в гамбургскую крипо. В 1954 году, когда Клара ожидала ребенка, а брак их уже рушился, Марша с повышением перевели в Берлин. Пауль — Пили — родился ровно десять лет и один месяц назад.

Что не получилось? Он не винил Клару. Она не изменилась. Она всегда была сильной женщиной, желавшей от жизни простых вещей: дом, семью, друзей, доброго к себе расположения. После десяти лет на флоте и двенадцати месяцев практически в изоляции он вступил в мир, который едва узнавал. Когда он ходил на работу, смотрел телевизор, обедал с друзьями, даже когда спал с женой, ему порой казалось, что он все еще на борту подводной лодки, плывет под поверхностью повседневной жизни, одинокий, настороженный.

Он забрал Пауля в полдень из дома Клары — одноэтажного домика в невзрачном поселке послевоенной застройки в южном пригороде Лихтенраде. Остановка на улице, два гудка, взгляд на окно, не шевельнулась ли занавеска. Таков заведенный порядок, молчаливо достигнутый пять лет назад после развода, — способ избежать неловких встреч; ритуал, который терпели каждое четвертое воскресенье, если позволяла работа, в соответствии со строгими положениями Имперского закона о браке. Редко когда он встречался с сыном по вторникам, но теперь были школьные каникулы — с 1959 года ребят вместо Пасхи распускали на недельные каникулы в день рождения фюрера.

Дверь отворилась, и появился Пауль, словно стеснительный парнишка, которого против воли вытолкнули играть на сцену. Он был в новенькой форме детской нацистской организации — пимпфов — хрустящей черной рубашке и темно-синих шортах. Сын молча забрался в машину. Марш, смущаясь, прижал его к себе.

— Выглядишь как большой. Как в школе?

— Все в порядке.

— Как мама?

Мальчик пожал плечами.

— Чем бы нам заняться?

Снова неопределенное движение плечами.

Они пообедали в современном заведении со стульями и столами из пластика на Будапештерштрассе, напротив зоопарка: отец и сын. Один заказал пиво и сосиски, второй — яблочный сок и гамбургер. Марш заговорил о пимпфах, и тут личико Пили озарилось радостью. До того, как стать пимпфом, ты был ничем, «не носил формы, не участвовал в собраниях и не ходил в походы». В организацию разрешали вступать с десяти лет и оставаться в ней до четырнадцати, когда ты становился полноправным членом организации гитлеровской молодежи — гитлерюгенда.

— Я был первым в списке принятых!

— Молодец.

— Надо пробежать шестьдесят метров за двенадцать секунд, — рассказывал Пили, — прыгнуть в длину и толкнуть ядро. Потом поход — целых полтора дня. Написать об учении партии. А еще надо знать наизусть «Хорст Вессель».

Маршу даже показалось, что сын вот-вот ее запоет, и он поспешно спросил:

— А где кинжал?

Пили, сосредоточенно наморщив лоб, полез в карман. Как он похож на мать, подумал Марш. Такие же широкие скулы и пухлый рот, такие же серьезные, широко расставленные карие глаза. Пили аккуратно положил перед ним кинжал. Он взял его в руки и вспомнил день, когда получил свой. Когда это было? В тридцать четвертом? Волнение мальчугана, который верит, что его приняли в общество мужчин. Он повернул кинжал другой стороной, и на рукоятке ярко блеснула свастика. Взвесил его на ладони и вернул сыну.

— Горжусь тобой, — сказал он. — Чем займемся? Можно сходить в кино. Или в зоопарк.

— Хочу прокатиться на автобусе.

— Но мы же катались прошлый раз. И до этого.

— Не важно. Хочу на автобусе.

— Большой зал рейха — самое большое здание в мире. Он возвышается больше чем на четверть километра, и в отдельные дни — как, например, сегодня, посмотрите — верхнюю часть его купола не видно. Диаметр самого купола — сто сорок метров, и купол римского собора Святого Петра уместится в нем шестнадцать раз.

Они доехали до начала проспекта Победы и въезжали на Адольф-Гитлерплац. С левой стороны площадь ограничивалась зданием штаба верховного командования вермахта, с правой — новой имперской канцелярией и Дворцом фюрера. Прямо — здание Большого зала. Вблизи он уже не выглядел таким серым, как издалека. Теперь им было видно, о чем говорила экскурсовод: что колонны фасада были из красного гранита, добытого в Швеции, а по бокам располагались золотые изваяния Атласа и Теллуры, несущих на плечах сферы, изображающие Небо и Землю. Само здание было кристально-белым, как свадебный пирог. Тускло-зеленый купол из листовой меди. Пили так и остался впереди.

— В Большом зале проводятся только самые торжественные церемонии Германского рейха. Он вмещает сто восемьдесят тысяч человек. Одно интересное непредвиденное явление: дыхание такого количества людей собирается под куполом и образует облака, которые выпадают в виде легкого дождя. Большой зал — единственное здание в мире, образующее собственный климат…

Марш все это уже слышал. Он глядел в окно, а видел лежащее в грязи тело. Плавки! О чем думал старик, купаясь в понедельник вечером? Берлин вчера еще со второй половины дня затянуло темными тучами. И когда наконец разразилась гроза, дождь стальными прутьями сек по улицам и крышам, заглушая гром. Может быть, самоубийство? Подумать только: забрести в холодное озеро, поплыть в темноте, рассекая воду, к середине, видеть, как над деревьями сверкают молнии, и ждать, когда усталость сделает все остальное…

Пили вернулся на место и возбужденно подпрыгивал на сиденье.

— Папа, а мы фюрера увидим?

Видение исчезло, и Маршу стало стыдно. Опять один из тех снов наяву, о которых, жалуясь, говорила Клара: «Даже когда ты здесь, на самом деле ты не с нами».

Он ответил:

— Вряд ли.

И снова экскурсовод:

— Справа Имперская канцелярия и резиденция фюрера. Длина ее фасада составляет ровно семьсот метров, что на сто метров длиннее фасада дворца Людовика XIV в Версале.

По мере продвижения автобуса здание канцелярии медленно раскручивалось, подобно спящему на краю площади китайскому дракону: мраморные колонны и красная мозаика, бронзовые львы, позолоченные силуэты, готические письмена. Под развевающимся знаменем со свастикой почетный караул из четырех эсэсовцев. Ни одного окна, но на высоте пятого этажа в стену встроен балкон, на котором появлялся фюрер в тех случаях, когда на площади собирались миллион людей. Даже теперь под балконом торчало несколько десятков зевак, глазеющих на плотно закрытые ставни. Бледные от ожидания лица. А вдруг…

Марш взглянул на сына. Пили, не отрываясь, смотрел на балкон, словно распятие, сжимая в кулачке кинжал.

Они вышли из автобуса там же, откуда началась экскурсия, — у Готенландского вокзала. Был уже шестой час. Меркли последние следы естественного света. День с отвращением отделывался от самого себя.

Двери вокзала извергали людей: солдат с вещевыми мешками в сопровождении девушек или жен, иностранных рабочих с картонными чемоданами и перевязанными веревками потрепанными узлами, колонистов, завороженно глазеющих на толпу и яркие огни после двухдневного путешествия из степных далей. Повсюду люди в форме. Темно-синей, зеленой, коричневой, черной, серой, цвета хаки. Похоже на завод после окончания смены. Стук металла и пронзительные свистки, как на заводе, заводские запахи жара и смазки, спертого воздуха и металлических опилок. Со стен кричали восклицательные знаки: «Будь постоянно бдителен!», «Внимание! Немедленно сообщайте о подозрительных свертках!», «Террорист не дремлет!».

Отсюда поезда высотой в дом по четырехметровой колее направлялись к аванпостам империи — в Готенланд (бывший Крым) и Теодерихсхафен (бывший Севастополь), в генеральный комиссариат Таврида и его столицу Мелитополь, в Волынь-Подолию, Житомир, Киев, Николаев, Днепропетровск, Харьков, Ростов, Саратов… Это была конечная станция пути из нового мира. Объявления по местной радиосети о прибытии и отправлении перемежались с увертюрой из «Кориолана». Марш попытался взять Пили за руку, когда они пробирались сквозь толпу, но мальчик вырвался.

Потребовалось четверть часа, чтобы выбраться из подземного гаража, и еще столько же, чтобы покинуть забитые улицы вокруг вокзала. Они ехали молча. Только когда машина уже подъезжала к Лихтенраде, Пили неожиданно выпалил:

— Ты асоциальный, правда?

Такое необычное слово вылетело из уст десятилетнего ребенка и было так тщательно произнесено, что Марш чуть не расхохотался. Асоциальный, нарушающий общественные интересы: один шаг до предателя, если пользоваться партийным лексиконом. Не участвовал в зимней кампании по сбору средств. Не вступал в бесчисленные национал-социалистские ассоциации. В нацистскую лыжную федерацию. В ассоциацию нацистских пеших туристов. В нацистский автомобильный клуб. В нацистское общество служащих криминальной полиции. Однажды в Люстгартене он даже наткнулся на шествие, организованное нацистской лигой обладателей медалей за спасение утопающих.

— Чепуха.

— А дядя Эрих говорит, что правда.

Эрих Хельфферих. Выходит, теперь он уже «дядя» Эрих. Фанатик хуже не придумаешь, освобожденный чиновник берлинской штаб-квартиры партии. Лезущий не в свое дело очкарик, самозваный детский руководитель… Марш впился руками в баранку. Хельфферих начал встречаться с Кларой год назад.

— Он говорит, что ты не приветствуешь как положено фюрера и отпускаешь шутки в адрес партии.

— Откуда он все это знает?

— Он говорит, что в штаб-квартире партии на тебя заведено дело и скоро до тебя доберутся. — мальчик готов был заплакать от стыда. — Я думаю, он прав.

— Пили!

Они подъезжали к дому.

— Ненавижу тебя. — Это было сказано спокойным, ровным голосом. Сын вышел из машины. Марш открыл свою дверь, побежал по дорожке за ним. Он услышал, как в доме залаяла собака.

— Пили! — позвал он еще раз.

Дверь открылась. Там стояла Клара в форме женского нацистского общества. Марш разглядел и маячившую позади нее одетую в коричневое фигуру Хельффериха. Собака, молодая немецкая овчарка, прыгнула на грудь Пили, но тот, растолкав всех, скрылся в доме. Марш хотел пройти за ним, но Клара встала на пути:

— Оставь мальчика в покое. Убирайся. Оставь всех нас в покое.

Она поймала пса за ошейник и оттащила назад. Под его визг дверь захлопнулась.

Позднее, возвращаясь в центр Берлина, Марш продолжал думать о собаке. Единственное живое существо в доме, подумал он, которое не носит формы.

Если бы он не чувствовал себя так скверно, то рассмеялся бы.

4

— Целый день кошке под хвост, — произнес Макс Йегер. Было половина восьмого вечера, и он натягивал шинель у себя на Вердершермаркт. — Ни личных вещей, ни одежды. Просмотрел список пропавших аж до четверга. Никаких результатов. Так что с предполагаемого времени смерти прошло больше суток и ни одна живая душа его не хватилась. Ты уверен, что это не какой-нибудь бродяга?

Марш покачал головой:

— Слишком упитан. И у бродяг не бывает плавок. Как правило.

— И в довершение всего, — Макс последний раз пыхнул сигарой и погасил ее, — мне вечером идти на партийное собрание. Тема: «Немецкая мать — народная воительница на внутреннем фронте».

Как и все следователи крипо, включая Марша, Йегер имел звание штурмбаннфюрера СС. В отличие от Ксавьера, в прошлом году он вступил в партию. Марш не осуждал его: чтобы продвинуться по службе, нужно было состоять в НСДАП.

— И Ханнелоре идет?

— Ханнелоре? Обладательница бронзового Почетного креста «Германская мать»? Конечно идет. — Макс поглядел на часы. — Самое время выпить по кружке пива. Что скажешь?

— Сегодня нет, спасибо. Я спущусь с тобой.

Они попрощались на ступенях здания крипо. Помахав коллеге рукой, Йегер повернул налево, к бару, а Марш двинулся направо — к реке. Он шел быстрым шагом. Дождь перестал, но в воздухе висел серый туман. На черной мостовой мерцал свет довоенных уличных фонарей. Со стороны Шпрее, приглушенный домами, раздавался в тумане низкий звук сирены, предупреждавшей суда об опасности…

Он повернул за угол и пошел вдоль реки, ощущая на лице приятную вечернюю прохладу. Вверх по течению с пыхтением двигалась баржа с единственным фонарем на носу. За кормой кипела темная вода. В остальном царила тишина. Ни машин, ни людей. Город словно растворился в темноте. Он нехотя покинул реку, пересек Шниттельмаркт и направился по Зейдельштрассе. Через несколько минут он входил в берлинский городской морг.

Доктор Эйслер ушел домой. Вполне естественно. «Я люблю тебя, — раздавался женский шепот в безлюдной приемной, — и хочу рожать тебе детей». Смотритель в замызганном белом халате неохотно оторвался от телевизора и проверил удостоверение Марша. Сделал отметку в журнале, взял связку ключей и жестом пригласил посетителя следовать за ним. Позади них раздались звуки музыкальной темы ежедневной «мыльной оперы» имперского телевидения.

Двустворчатые двери вели в коридор, похожий на десятки таких же на Вердершермаркт. Где-то, подумалось Маршу, должен быть имперский директор, ведающий изготовлением зеленого линолеума. Он прошел за смотрителем в лифт. С грохотом захлопнулась металлическая решетка, и они спустились в подвальный этаж.

У входа в хранилище под вывеской «Не курить» они оба, двое профессионалов, закурили — нет, не для того, чтобы уберечься от запаха трупов (помещение заморожено — никакого зловония от разложения), а чтобы нейтрализовать едкие пары дезинфицирующей жидкости.

— Вам нужен старик? Поступивший в начале девятого?

— Верно, — ответил Марш.

Смотритель потянул за большую ручку и распахнул тяжелую дверь. Их встретил поток холодного воздуха. Режущий глаза свет люминесцентных трубок освещал белый кафельный пол, слегка наклоненный от каждой стены к узкому желобу посередине. В стены были встроены тяжелые металлические ящики, похожие на те, в которых хранят карточки картотеки. Смотритель снял с крючка рядом с выключателем дощечку для записей и пошел вдоль ящиков, проверяя номера.

— Вот он.

Он сунул дощечку под мышку и с силой дернул ящик. Тот выдвинулся из стены. Подошедший Марш отогнул белое покрывало.

— Если хотите, можете идти, — сказал он, не оглядываясь. — Когда закончу, позову.

— Не велено. Правила.

— На случай, если я подделаю улики? Будьте любезны, оставайтесь.

При повторном знакомстве покойник не выглядел лучше. Грубое мясистое лицо, маленькие глазки и жесткие складки губ. Череп почти полностью лысый, за исключением случайной пряди седых волос. Острый нос с углублениями по обе стороны переносицы. Должно быть, много лет носил очки. Лицо без особых примет, но на обеих щеках симметричные кровоподтеки. Марш сунул покойнику палец в рот, но обнаружил лишь десны. В какой-то момент обе искусственные челюсти выпали изо рта.

Марш спустил покрывало до самого низа. Широкие плечи, туловище сильного мужчины, только-только начинающего толстеть. Он аккуратно сложил покрывало на несколько сантиметров выше культи. Он всегда уважительно относился к мертвым. Ни один врач, обслуживающий высшее общество на Курфюрстендамм, не обращался со своими клиентами так заботливо, как Ксавьер Марш.

Он подул на руки и залез во внутренний карман пальто. Вынул небольшую жестяную коробочку и две белые карточки. Во рту ощущалась горечь сигареты. Он взялся за кисть трупа (какая холодная!.. это всегда поражало его) и разогнул пальцы. Аккуратно прижал кончик каждого пальца к подушечке с черной краской в жестяной коробочке. Потом поставил коробочку, взял одну из карточек и по одному стал прижимать к ней пальцы. Справившись с левой, он повторил весь процесс с правой рукой старика. Смотритель наблюдал как завороженный. Черные пятна на белых руках смотрелись ужасно.

— Сотрите краску, — приказал Марш.

Штаб-квартира имперской крипо находится на Вердершермаркт, но все полицейское хозяйство — криминалистические лаборатории, архивы, оружейный склад, мастерские, камеры предварительного заключения — расположено в здании берлинского полицайпрезидиума на Александерплац. В эту-то широко протянувшуюся прусскую крепость напротив самой оживленной станции городской железной дороги и направился Марш. Это заняло пятнадцать минут быстрой ходьбы.

— Так чего ты хочешь?

Голос, полный раздражения и скептицизма, принадлежал Отто Котху, заместителю начальника дактилоскопического отдела.

— Вне очереди, — повторил Марш и еще раз затянулся сигаретой. Он хорошо знал Котха. Два года назад они задержали банду вооруженных грабителей, убивших полицейского в Ланквитце. Котх тогда получил повышение. — Знаю, что у тебя невыполненных заявок хватит до столетия фюрера. Знаю, что на тебя наседает зипо со своими террористами и бог знает кем еще. Но сделай это ради меня.

Котх откинулся на стуле. В книжном шкафу позади него Марш разглядел книгу Артура Небе по криминалистике, изданную тридцать лет назад, но до сих пор считающуюся классическим трудом. Небе с 1933 года был руководителем крипо.

— Что там у тебя? — протянул руку Котх.

Марш передал карточки. Котх, взглянув, кивнул.

— Мужчина, — начал Марш. — Лет шестидесяти. Уже день, как мертв.

— Представляю, как он себя чувствует. — Котх снял очки и потер глаза. — Хорошо. Кладу на самый верх.

— Как долго?

— Должны получить ответ к утру. — Котх снова надел очки. — Чего я не пойму, так это откуда ты знаешь, что этот человек, кем бы он ни был, был преступником.

Марш вовсе не знал этого, но не хотел давать Котху предлог увильнуть от обещания.

— Уж поверь мне, — сказал он.

Марш вернулся домой в одиннадцать. Дряхлый лифт не работал. На лестнице, застеленной потертым коричневым ковром, пахло кухней — вареной капустой и подгоревшим мясом. Проходя мимо дверей второго этажа, он услышал, как ссорилась молодая пара, жившая под ним.

— И ты еще можешь так говорить!

— Так ты же ничего не сделала! Ничего!

Хлопнула дверь. Заплакал ребенок. Кто-то в ответ на всю мощь запустил радио. Симфония многоквартирного дома. Когда-то это был фешенебельный дом. Теперь же, как и для многих его обитателей, для него наступили более тяжелые времена. Он поднялся еще на этаж и вошел в квартиру.

В комнатах было холодно, отопление, как обычно, не включено. В квартире пять помещений: жилая комната с хорошим высоким потолком, выходящая окнами на Ансбахерштрассе, спальня с железной койкой, небольшая ванная и совсем крошечная кухня; еще одна комната, которой он не пользовался, была забита вещами, оставшимися от семейной жизни. Марш так и не распаковал их за пять лет. Его дом. Он был больше сорока четырех квадратных метров — стандартного размера «фольксвонунг», «народной квартиры», но не намного.

До Марша здесь проживала вдова генерала люфтваффе. Она жила там с военных лет и довела квартиру до плачевного состояния. В свой второй выходной, ремонтируя спальню, он содрал заплесневевшие обои и обнаружил спрятанную под ними сложенную до очень малых размеров фотографию. Портрет в технике сепии, в размытых коричневых и кремовых тонах, изготовленный в одной из берлинских студий и датированный 1929 годом. Семья на фоне нарисованных деревьев и полей. Темноволосая женщина смотрит на младенца у себя на руках. Муж горделиво выпрямился позади нее, положив руку ей на плечо. Рядом с ним мальчик. С тех пор портрет стоит у него на каминной доске.

Мальчик возраста Пили. Сегодня он был бы ровесником Марша.

Кто были эти люди? Как сложилась судьба ребенка? Он несколько лет задавал себе эти вопросы, но медлил с поиском разгадок — вопросов, занимавших его ум, хватало и на службе. Потом, как раз накануне прошлого Рождества, по непонятной ему самому причине — просто из-за смутного растущего беспокойства, совпавшего с днем его рождения, не более, — он занялся поисками ответа.

В записях домовладельца указывалось, что с 1928 по 1942 год квартира сдавалась некоему Вайссу Якобу. Но на Якоба Вайсса не было полицейского досье. Он не был зарегистрирован в качестве выехавшего, заболевшего или умершего. Запросы в архивы армии, флота и люфтваффе не подтверждали, что он был призван на военную службу. На месте фотостудии была мастерская по прокату телевизоров, архивы студии утеряны. Никто из молодых людей в конторе домовладельца Вайссов не помнил. Они бесследно исчезли. Вайсс — в переводе «белый» — пустое место. К этому времени он в душе знал правду — возможно, знал всегда, — но все же однажды вечером он отправился по квартирам в поисках свидетелей. И хотя он был полицейским, все равно обитатели дома смотрели на него как на сумасшедшего, когда он задавал вопросы. За исключением одной женщины.

— Это были евреи, — ответила старая карга из мансарды, захлопывая дверь перед его носом.

Конечно же. Во время войны все евреи были эвакуированы на Восток. Все об этом знали. Но что стало с ними потом — этот вопрос на людях, да и не только на людях, никто, если он был в здравом рассудке, не задавал, будь он даже штурмбаннфюрером СС.

И с этого времени, как он теперь видел, стали портиться его отношения с Пили; он стал просыпаться до света и добровольно браться за расследование первого попавшегося дела.

Марш несколько минут постоял, не зажигая света и глядя на машины, движущиеся к югу, к Виттенбергплац. Потом прошел в кухню и налил себе изрядную порцию виски. Рядом с раковиной лежал номер «Берлинер тагеблатт» за понедельник. Он прихватил его с собой в комнату.

У Марша была своя привычка читать газеты. Он начинал с конца, где писали правду. Если писали, что лейпцигские футболисты побили кельнских со счетом четыре — ноль, можно было не сомневаться в этом — партия еще не придумала способа переписать по-своему спортивные результаты. Другое дело обзор спортивных новостей: «ДО ТОКИЙСКОЙ ОЛИМПИАДЫ ВСЕ МЕНЬШЕ ВРЕМЕНИ. ВПЕРВЫЕ ЗА 28 ЛЕТ В НЕЙ МОГУТ ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ США. ГЕРМАНСКИЕ СПОРТСМЕНЫ ПО-ПРЕЖНЕМУ СИЛЬНЕЙШИЕ В МИРЕ». Потом реклама: «НЕМЕЦКИЕ СЕМЬИ! ВАС МАНЯТ РАДОСТИ ГОТЕНЛАНДА — РИВЬЕРЫ РЕЙХА!» Французская парфюмерия, итальянские шелка, скандинавские меха, голландские сигары, бельгийский кофе, русская икра, английские телевизоры — разбросанные по страницам плоды из рога изобилия империи. Рождения, браки и смерти: «ТЕББЕ Эрнст и Ингрид — сын для фюрера. ВЕНЦЕЛЬ Ганс, 71 год, истинный национал-социалист — глубоко скорбим».

И одинокие сердца:

«Возраст — пятьдесят лет. Врач, чистый ариец, ветеран битвы под Москвой, имеющий намерение заняться земледелием, желает иметь мужское потомство путем брака со здоровой, целомудренной, молодой, скромной, бережливой женщиной-арийкой, привычной к тяжелому труду: широкие бедра, широкие ступни и отсутствие сережек имеют значение…

Вдовец шестидесяти лет желает снова сочетаться браком с представительницей нордической расы, готовой подарить ему ребенка, с тем чтобы старая фамилия не вымерла по мужской линии».

Полосы, посвященные искусству: кинозвезда Зара Леандер, все еще пользующаяся успехом, в «Женщине Одессы», эпическом повествовании о переселении южных тирольцев, в настоящее время идущем в «Глория Паласте». Статейка музыкального критика с нападками на «вредные негроидные плаксивые завывания» группы молодых англичан из Ливерпуля, выступающей перед немецкой молодежью в переполненных залах Гамбурга. Герберт фон Караян будет дирижировать оркестром, который исполнит специально в честь дня рождения фюрера Девятую симфонию Бетховена — Европейский гимн — в лондонском «Альберт-холле».

Редакционная статья о студенческих антивоенных демонстрациях в Гейдельберге: «ПРЕДАТЕЛИ ДОЛЖНЫ БЫТЬ СОКРУШЕНЫ СИЛОЙ!» «Тагеблатт» всегда следовала твердой линии.

Некролог: какой-то старый бонза из Министерства внутренних дел. «Всю жизнь отдал служению рейху…»

Новости рейха: «С ВЕСЕННЕЙ ОТТЕПЕЛЬЮ ВОЗОБНОВИЛИСЬ БОИ НА СИБИРСКОМ ФРОНТЕ! ГЕРМАНСКИЕ ВОЙСКА УНИЧТОЖИЛИ ТЕРРОРИСТИЧЕСКИЕ ГРУППЫ ИВАНА!» В столице рейхскомиссариата Украины Ровно за организацию убийства семьи немецких колонистов казнены пятеро главарей террористов. Помещена фотография новейшей ядерной подводной лодки «Гросс-адмирал Дениц» на новой базе в Тронхейме.

Всемирные известия. В Лондоне объявлено, что король Эдуард и королева Уоллис «в целях дальнейшего укрепления тесных уз уважения и привязанности между народами Великобритании и Германского рейха» в июле посетят рейх с государственным визитом. В Вашингтоне считают, что последняя победа президента Кеннеди на предварительных выборах повысила шансы его избрания на второй срок…

Газета выскользнула из рук заснувшего Марша и свалилась на пол. Через полчаса зазвонил телефон.

— Извини, что разбудил, — начал с сарказмом Котх. — У меня впечатление, что дело считается срочным, или позвонить завтра?

— Нет-нет, — окончательно проснулся Марш.

— Тебе очень понравится. Просто прелесть. — Впервые в жизни Марш услышал, чтобы Котх смеялся. — Надеюсь, ты меня не разыгрываешь? Вы там с Йегером ничего не затеяли?

— Так кто это?

— Сначала немного истории. — Котх смаковал новость и не собирался торопиться. — Нам пришлось копнуть очень глубоко, прежде чем мы нашли отпечатки. Очень глубоко. Но мы отыскали. В лучшем виде. Никакой ошибки. На твоего подопечного есть настоящее личное дело. Он был арестован всего раз в жизни. Нашими коллегами в Мюнхене. Сорок лет назад. Точнее, девятого ноября двадцать третьего года.

Последовало молчание. Прошло пять, шесть, семь секунд.

— Ага! Вижу, что даже ты понимаешь, что означает эта дата.

— «Старый боец». — Марш потянулся за сигаретами. — Как его зовут?

— Верно. Старый товарищ. Арестован вместе с фюрером после «пивного путча». Ты выудил из озера одного из славных зачинателей национал-социалистской революции. — Котх снова засмеялся. — Будь тот, кто его нашел, поумнее, оставил бы его там, где он лежал.

— Как его зовут?

После того как Котх повесил трубку, Марш, нещадно дымя, минут пять метался по комнате. Потом трижды позвонил по телефону. Первый звонок Максу Йегеру. Второй — дежурному офицеру на Вердершермаркт. Третий — еще по одному из берлинских номеров. Заспанный мужской голос ответил, уже когда Марш собирался повесить трубку.

— Руди? Это Ксавьер Марш.

— Зави? Ты что, рехнулся? Уже полночь.

— Не совсем. — Марш ходил взад-вперед по вылинявшему ковру с аппаратом в руке, прижав подбородком трубку. — Мне нужна твоя помощь.

— Ради бога!

— Что ты можешь рассказать мне о человеке по имени Йозеф Булер?

В эту ночь Маршу снился сон. Он снова был под дождем на берегу озера, и там лицом в грязи лежало тело. Он взялся за плечо, дернул изо всех сил, но не смог сдвинуть его с места. Тело было из побелевшего серого свинца. Когда он повернулся, чтобы уйти, мертвец схватил его за ногу и потянул к воде. Он царапал землю, стараясь уцепиться пальцами, но они уходили в мягкую грязь, не за что было удержаться. Хватка трупа была невероятно мощной. И когда они стали погружаться в воду, лицо мертвеца вдруг стало лицом Пили, искаженным яростью, нелепым в своем стыде, пронзительно выкрикивающим: «Ненавижу тебя… Ненавижу тебя… Ненавижу…»

Часть вторая

Среда, 15 апреля

Detente (фр.)

1. Ослабление (чего-либо туго натянутого), расслабление (мускулов).

2. Ослабление (политической напряженности).

1

Вчерашний дождь казался дурным воспоминанием, следов его на улицах почти не осталось. Солнце, чудесное, благосклонное ко всему солнце прыгало зайчиками и сверкало в витринах магазинов и окнах домов.

В ванной рычали и стонали проржавевшие трубы, из душа лилась струйка холодной воды. Марш брился отцовской опасной бритвой. Сквозь открытое окно ванной до него доносились звуки просыпающегося города: вой и грохот первого трамвая; отдаленный шум машин на Тауентциенштрассе; шаги ранних пешеходов, спешащих к большой станции городской железной дороги на Виттенбергплац; стук поднимаемых жалюзи в булочной напротив. Не было и семи, и не исключалась возможность, что погода еще может испортиться.

Форма — доспехи власти — была разложена в спальне.

Коричневая рубашка с черными кожаными пуговицами. Черный галстук. Черные бриджи. Высокие черные сапоги (густой запах начищенной кожи).

Черный мундир на четыре серебряные пуговицы; на погонах — три параллельные серебристые нити, на левом рукаве — красно-бело-черная повязка со свастикой, на правом — ромб с буквой «К» готическим шрифтом, обозначающей криминальную полицию.

Черный ремень с портупеей. Черная фуражка с серебряной мертвой головой и партийным символом — орлом. Черные кожаные перчатки.

Марш оглядел себя в зеркале: оттуда на него смотрел штурмбаннфюрер СС. Он вынул из туалетного столика служебный пистолет, девятимиллиметровый «парабеллум», проверил его и сунул в кобуру. Потом вышел навстречу утру.

— Не мало?

Рудольф Хальдер лишь улыбнулся в ответ на язвительное замечание Марша и разгрузил свой поднос: сыр, ветчина, салями, три яйца вкрутую, горка черного хлеба, молоко, чашка дымящегося кофе. Он аккуратно поставил тарелки в ряд на белой льняной скатерти.

— Насколько я знаю, завтраки, которыми кормит имперская служба безопасности, обычно не такие щедрые.

Они сидели в ресторане отеля «Принц Фридрих Карл» на Доротеенштрассе, на полпути между штаб-квартирой крипо и зданием имперского архива, где служил Хальдер. Марш часто здесь бывал. «Фридрих Карл» был недорогим пристанищем для туристов и коммерсантов, но завтраками здесь кормили хорошими. Над входом вяло колебался европейский флаг — двенадцать золотых звезд, по числу стран Европейского сообщества, на синем фоне. Марш предполагал, что управляющий, герр Брекер, купил его по случаю и вывесил, чтобы залучить иностранных клиентов. Не похоже, чтобы это возымело действие. Взгляд на более чем скромную клиентуру ресторана и скучающий персонал давал основания полагать, что здесь нет опасности быть подслушанным.

Как обычно, люди старались держаться подальше от формы Марша. Каждые несколько минут, когда к станции «Фридрихштрассе» подъезжал поезд, в здании тряслись стены.

— Это все, что ты берешь? — спросил Хальдер. — Кофе? — Он покачал головой. — Черный кофе, сигареты и виски. Никудышная диета. Если подумать, то я ни разу не видел, чтобы после твоего развода с Кларой ты когда-нибудь как следует поел. — Он разбил одно яйцо и стал очищать его от скорлупы.

Марш подумал: из всех нас меньше всего изменился Хальдер. Под жирком и ослабевшими мышцами, свидетельствующими о том, что он вступил в средний возраст, все еще скрывался долговязый новобранец, который более двадцати лет назад прямо из университета попал на U-174. Он был радистом, плохим радистом, спешно подготовленным и направленным на службу в 1942 году, в период самых больших потерь, когда Дениц подчистил всю Германию, чтобы набрать пополнение. Тогда, как и теперь, он носил очки в проволочной оправе, а жидкие рыжие волосы торчали сзади утиным хвостом. Во время плавания, когда остальные члены команды отращивали бороды, Хальдер отрастил на щеках и подбородке оранжевые пучки волос и стал похож на облинявшего кота. Сам факт, что он попал служить на подводную лодку, был ужасной ошибкой, анекдотом. Руди был неуклюж и неповоротлив, он был создан природой быть ученым, а не подводником. Каждый поход он обливался потом от страха и страдал от морской болезни.

И тем не менее он пользовался популярностью. Экипажи подводных лодок были суеверны, и каким-то образом прошел слух, что Руди Хальдер приносит счастье. Поэтому его лелеяли, покрывали его ошибки, давали возможность лишние полчаса поваляться, вздыхая, на койке. Он стал своего рода талисманом. Когда наступил мир, Хальдер, удивленный тем, что остался жив, возобновил занятия на историческом факультете Берлинского университета. В 1958 году он вошел в группу ученых, работавших в имперском архиве над официальной историей войны. Он прошел полный круг, сгорбившись над бумагами, собирая по частям ту великую стратегию, крошечной испуганной частицей которой когда-то был сам. В 1963-м была опубликована работа «Подводный флот, операции и тактика, 1939–1946 годы». Теперь Хальдер участвовал в работе над третьим томом истории сражений германской армии на Восточном фронте.

— Это все равно что работать на заводах «Фольксваген» в Фаллерслебене, — говорил Хальдер. Он откусил и стал жевать яйцо. — Я делаю колеса, Иекель — дверцы, а Шмидт устанавливает мотор.

— И много еще работы? Надолго?

— О, думаю, на всю жизнь. Средств не жалеют. Каждый выстрел, каждая перестрелка, каждая снежинка, каждый чох. Кто-то даже собирается писать официальную историю официальных историй. Что до меня, лет пять еще поработаю.

— А потом?

Хальдер смахнул с галстука крошки яичной скорлупы:

— Кафедра в небольшом университете где-нибудь на юге. Домик в сельской местности с Ильзой и детишками. Еще пара книг с почтительными отзывами. Мои запросы скромны. Кроме всего прочего, такая работа дает ощущение, что в конечном счете ты смертен. А что касается… — Он вынул из внутреннего кармана листок бумаги. — Прими от имперского архива.

Это была фотокопия страницы из старого партийного справочника. Четыре снимка чиновников в форме, каждый сопровождался краткой биографией — Брюн, Бруннер, Бух и Булер.

Хальдер сказал:

— «Указатель видных деятелей НСДАП». Издание 1951 года.

— Хорошо его знаю.

— Согласись, хорошенькая компания.

Найденный в Хафеле покойник, несомненно, был Булер. Он настороженно и серьезно, поджав губы, глядел на Марша сквозь очки без оправы. Лицо бюрократа, лицо адвоката; лицо, которое можно видеть тысячу раз и быть не в состоянии описать; отчетливое во плоти, неопределенное в памяти; лицо человека-машины.

— Как видишь, — продолжал Хальдер, — столп национал-социалистской респектабельности. Вступил в партию в двадцать втором — это исключительно почетно. Работал поверенным у Ганса Франка, личного адвоката фюрера. Заместитель президента Академии германского права.

— «Государственный секретарь в генерал-губернаторстве, 1939 год, — читал Марш. — Бригадефюрер СС». Бригадефюрер, боже правый. — Он вынул записную книжку и взялся за перо.

— Почетное звание, — пояснил Хальдер с набитым ртом. — Сомневаюсь, стрелял ли он хоть раз в жизни. Это был чисто кабинетный чиновник. Когда в тридцать девятом Франка послали управлять тем, что осталось от Польши, он, должно быть, в качестве главного бюрократа взял с собой своего старого партнера по адвокатским делам Булера. Попробуй-ка ветчины. Очень вкусная.

Марш быстро писал в книжке.

— Сколько времени Булер был на Востоке?

— Полагаю, двенадцать лет. Я просмотрел указатель за тысяча девятьсот пятьдесят второй год. Там на Булера нет данных. Так что пятьдесят первый, должно быть, стал его последним годом.

Марш перестал писать и постучал ручкой о зубы.

— Извини, я тебя на пару минут оставлю.

В вестибюле была телефонная будка. Он позвонил на коммутатор крипо и попросил соединить со своим номером. Голос в трубке проворчал:

— Йегер.

— Слушай, Макс. — Марш повторил ему то, что рассказал Хальдер. — Здесь упоминается жена. — Он поднял листок бумаги поближе к тусклой лампочке в кабине и скосил на него глаза. — Эдит Тулард. Сможешь ее разыскать? Чтобы определенно опознать труп.

— Она умерла.

— Что?

— Умерла больше десяти лет назад. Я проверил в архивах СС — даже обладатели почетных званий должны сообщать о ближайших родственниках. У Булера не было детей, но я нашел следы его сестры. Она вдова, ей семьдесят два года, зовут Элизабет Тринкль. Живет в Фюрстенвальде. — (Марш знал это место: небольшой городок примерно в сорока пяти минутах езды к юго-востоку от Берлина.) — Местная полиция везет ее прямо в морг.

— Встретимся там.

— Еще одна новость. У Булера в Шваненвердере дом.

Это объясняло, почему труп оказался именно там, где был найден.

— Молодец, Макс. — Марш повесил трубку и пошел в ресторан.

Хальдер покончил с завтраком. Когда вернулся Марш, он бросил салфетку и откинулся на стуле.

— Отлично. Теперь я почти смогу вынести предстоящую разборку полутора тысяч донесений и команд по Первой танковой армии Клейста. — Он принялся ковырять в зубах. — Нам надо чаще встречаться. Ильза постоянно спрашивает: «Когда ты приведешь к нам Зави?» — Он наклонился к Маршу. — Слушай, у нас в архиве работает одна женщина — изучает историю Союза немецких девушек в тысяча девятьсот тридцать пятом — тысяча девятьсот пятидесятом годах. Потрясающая! Муж, бедняга, в прошлом году пропал без вести на Восточном фронте. Одним словом: ты и она. Что ты на это скажешь? Скажем, на следующей неделе вы оба у нас.

Марш улыбнулся:

— Ты так добр ко мне.

— Это не ответ.

— Правда. — Он постучал пальцами по фотокопии. — Можно взять?

Хальдер пожал плечами:

— Само собой.

— И последнее.

— Давай.

— Государственный секретарь генерал-губернаторства. Чем он мог конкретно заниматься?

Хальдер развел руками. Кисти были густо покрыты веснушками, из-под манжет выбивались ярко-рыжие клочья волос.

— Они с Франком обладали неограниченной властью. Делали что хотели. В то время главной проблемой, по-видимому, было переселение.

Марш записал в книжке слово «переселение» и обвел его кружком.

— Как это происходило?

— Это что? Семинар? — Хальдер выстроил перед собой треугольник из тарелок — две маленькие слева и одна побольше справа — и сдвинул их вплотную друг к другу. — Все это — Польша до войны. После тридцать девятого западные области, — он постучал по маленьким тарелкам, — были включены в состав Германии. Имперский округ Данциг — Восточная Пруссия и имперский округ Вартеланд. — А это, — он отодвинул большую тарелку, — стало генерал-губернаторством. Осколком государства. Обе западные области были онемечены. Понятно, это не моя сфера, но я видел некоторые цифры. В тысяча девятьсот сороковом году они поставили целью довести плотность населения до ста немцев на квадратный километр. И сумели добиться этого за три года. Неслыханная операция, если учесть, что война все еще продолжалась.

— Скольких людей это коснулось?

— Одного миллиона. Управление СС по проблемам евгеники находило немцев в местах, которые тебе и не снились: в Румынии, Болгарии, Сербии, Хорватии. Если твой череп соответствовал нужным измерениям и ты был из подходящей деревни, тебе просто выдавали билет.

— А Булер?

— Ах да. Чтобы освободить место миллиону немцев в новых имперских округах, им пришлось выселить миллион поляков.

— И они направились в генерал-губернаторство?

Хальдер завертел головой и украдкой оглянулся вокруг, не подслушивает ли кто, — люди называли это «немецким взглядом».

— Им также пришлось заниматься евреями, которых высылали из Германии и западных территорий — Франции, Голландии, Бельгии.

— Евреями?

— Да, да. Только давай потише. — Хальдер говорил так тихо, что Маршу, чтобы расслышать, пришлось наклониться над столом. — Представляешь, какой был хаос. Перенаселение. Голод. Болезни. Можно догадываться, что там и сейчас отхожее место, что бы они ни говорили. Еженедельно газеты публиковали, телевидение и радио передавали обращения Восточного министерства, приглашавшие колонистов в генерал-губернаторство. «Немцы! Требуйте принадлежащее вам по праву рождения! Бесплатная усадьба! Гарантированный доход в первые пять лет!» Рекламные объявления изображали живущих в роскоши счастливых колонистов. Но обратно просачивались сведения и о подлинном положении дел — неплодородная земля, каторжный труд и захудалые городишки, куда немцам приходилось возвращаться по вечерам из страха перед налетами местных партизан. В генерал-губернаторстве было хуже, чем на Украине, хуже, чем в Остланде, даже хуже, чем в Москве.

Подошел официант предложить еще кофе. Марш отказался. Когда тот удалился на недосягаемое для слуха расстояние, Хальдер продолжил все тем же тихим голосом:

— Франк управлял всем из замка Вавель. Должно быть, там размещался и Булер. Мой приятель работает в генерал-губернаторстве в официальных архивах. Боже, он такое рассказывает… Роскошь, очевидно, была невероятная. Что-то из времен Римской империи. Картины, гобелены, сокровища, награбленные у церквей, драгоценности. Взятки деньгами и натурой, если понимаешь, что я имею в виду. — Голубые глаза Хальдера светились, брови плясали.

— И Булер имел к этому отношение?

— Кто знает? Если нет, то он, пожалуй, был единственным, не связанным с этим делом.

— Это, возможно, объясняет, откуда у него дом в Шваненвердере.

Хальдер тихонько присвистнул:

— Вот тебе и ответ. Мы с тобой, друг мой, были не на той войне. Запертые в вонючем металлическом гробу в двух сотнях метров от поверхности воды в Атлантике. А могли бы жить в силезском замке, спать на шелках в компании с парой молоденьких полек.

У Марша еще было что расспросить, но не было времени. Когда они выходили, Хальдер сказал:

— Итак, ты придешь пообедать у меня с коллегой, занимающейся Союзом немецких девушек?

— Я подумаю.

— Может быть, нам удастся уговорить ее носить форму. — Стоя у входа в гостиницу с глубоко засунутыми в карманы руками и в дважды обернутом вокруг шеи длинном шарфе, Хальдер стал еще больше похож на студента. Вдруг он хлопнул себя ладонью по лбу. — Начисто забыл! А ведь собирался сказать тебе. Вот память… На прошлой неделе в архив приходили двое парней из зипо и расспрашивали о тебе.

Марш почувствовал, как с лица исчезла улыбка.

— Гестапо? Что им было нужно?

Ему удалось сохранить легкий, непринужденный тон.

— О, обычный набор. «Как он вел себя во время войны? Придерживается ли он каких-либо твердых политических взглядов? Кто его друзья?..» В чем дело, Зави? Продвижение по службе или что-нибудь еще?

— Должно быть. — Он приказал себе расслабиться. Возможно, всего лишь обычная проверка. Не забыть спросить Макса, не слыхал ли он что-нибудь о новой проверке персонала.

— Ну тогда, если станешь начальником крипо, не забывай старых друзей.

Марш рассмеялся:

— Не забуду. — Они обменялись рукопожатиями. Когда расходились, Марш произнес: — Интересно, были ли у Булера враги?

— Не сомневайся, — ответил Хальдер.

— Кто же тогда они?

Хальдер пожал плечами:

— Для начала тридцать миллионов поляков.

Единственной живой душой на втором этаже здания на Вердершермаркт была уборщица-полька. Когда Марш выходил из лифта, она стояла к нему спиной. Ему был виден только широкий зад, покоящийся на пятках черных резиновых сапог, да красная косынка на волосах, которая качалась в такт ее движениям — она скребла щеткой пол. Она тихо пела про себя на родном языке. Он протиснулся мимо нее и вошел в кабинет. Когда дверь закрылась, Марш услышал, как она запела снова.

Еще не было девяти. Он повесил фуражку у двери и расстегнул пуговицы мундира. На его столе лежал большой коричневый пакет. Он открыл его и вытряхнул содержимое — фотография с места преступления. Глянцевые цветные снимки тела Булера, развалившегося, словно загорая, на берегу озера.

Он снял со шкафа старенькую пишущую машинку и понес к своему столу. Достал из проволочной корзинки два листа неоднократно использованной копирки, два листа тонкой бумаги и один бланк отчета, разложил их по порядку и вставил в машинку. Закурил и несколько минут глядел на засохший цветок.

Потом принялся печатать.

РАПОРТ

Содержание: неопознанное тело (мужчина).

От: штурмбаннфюрера СС К. Марша. 15.4.64 г.

Имею честь доложить о следующем:

1. Вчера в 06:28 мне было приказано присутствовать на изъятии тела из озера Хафель. Тело обнаружил в 06:02 стрелок СС Герман Йост и сообщил в местную полицию (заявление прилагается).

2. Поскольку не было сообщений об исчезновении лиц, соответствующих описанию, я договорился о проверке отпечатков пальцев объекта в архиве.

3. Это дало возможность опознать объект как доктора Йозефа Булера, члена партии, имеющего почетное звание бригадефюрера СС. Объект в 1939–1951 гг. был государственным секретарем в генерал-губернаторстве.

4. Предварительное обследование на месте штурмбаннфюрером СС доктором Августом Эйслером указывает в качестве вероятной причины смерти утопление, а предполагаемое время смерти — вечер или ночь 13 апреля.

5. Объект проживал в Шваненвердере, поблизости от места обнаружения тела.

6. Не было никаких явно вызывающих подозрение обстоятельств.

7. Полное вскрытие будет произведено после официального опознания объекта родственниками.

Марш вынул рапорт из машинки, подписал и, выходя из здания, передал рассыльному.

В морге на Зейдельштрассе на жесткой деревянной скамье сидела выпрямившись пожилая женщина. На ней был коричневый твидовый костюм, коричневая шляпка с уныло торчащим пером, грубые коричневые туфли и серые шерстяные носки. Она смотрела прямо перед собой, сжав лежавшую на коленях сумочку, не обращая внимания на санитаров, полицейских, проходящих по коридору опечаленных родственников. Рядом с ней, сложив на груди руки и вытянув ноги, сидел со скучающим видом Макс Йегер. Он отвел в сторону подошедшего Марша:

— Она здесь десять минут. Почти не разговаривает.

— В шоке?

— Думаю, да.

— Давай закончим с этим делом.

Пожилая женщина не подняла глаз, когда Марш сел рядом на скамью. Он сказал тихо:

— Фрау Тринкль, меня зовут Марш. Я следователь берлинской криминальной полиции. Нам необходимо завершить отчет о смерти вашего брата и нужно, чтобы вы опознали его тело. Потом мы отвезем вас домой. Вам понятно?

Фрау Тринкль повернулась к нему. У нее было худое лицо, тонкий нос (как у брата), тонкие губы. Брошь с камеей застегивала на костлявой шее ворот отделанной оборками темно-красной блузки.

— Вам понятно? — повторил штурмбаннфюрер.

Она глядела на него не тронутыми слезой ясными серыми глазами.

— Вполне.

Речь отрывистая и сухая.

Они прошли через коридор в маленькую без окон приемную. Пол из деревянных плит. Стены выкрашены зеленой клеевой краской. Чтобы оживить мрачное помещение, кто-то налепил туристические плакаты компании немецких имперских железных дорог: вид Большого зала ночью, Музей фюрера в Линце, озеро Штарнбергер в Баварии. С четвертой стены плакат сорвали, оставив на штукатурке оспины, словно следы пуль.

Стук за дверьми возвестил о прибытии тела. Закрытое покрывалом, его ввезли на металлической тележке. Двое служителей в белых халатах поставили ее посередине комнаты — словно стол с закусками, ожидающий гостей. Они покинули комнату, и Йегер закрыл дверь.

— Вы готовы? — спросил Марш.

Она кивнула. Он отвернул покрывало, и фрау Тринкль встала у его плеча. Она наклонилась вперед, и в лицо следователю ударил терпкий запах мятных лепешек, духов и камфары — запах старой женщины. Она долго смотрела на труп, потом открыла рот, словно собираясь что-то сказать, но лишь вздохнула. Закрыла глаза. Марш поймал ее, когда она падала.

— Это он, — произнесла женщина. — Мы не встречались десять лет, он потолстел, я никогда не видела его без очков с тех пор, как он был ребенком. Но это он.

Фрау Тринкль сидела на стуле под плакатом с изображением Линца, низко склонившись, голова между коленями. Шляпка свалилась. На лицо упали жидкие пряди седых волос. Тело Булера увезли.

Открылась дверь. Это вернулся Йегер со стаканом воды, который он насильно вложил в худую руку женщины.

— Выпейте это.

Она помедлила, потом поднесла к губам и отхлебнула.

— Я никогда не падаю в обморок, — сказала она. — Никогда.

Стоя сзади нее, Йегер скорчил рожу.

— Конечно, — поддержал сестру Булера Марш. — Мне нужно задать несколько вопросов. Вам лучше? Остановите меня, если устанете. — Он достал записную книжку. — Почему вы десять лет не виделись с братом?

— После смерти Эдит, его жены, между нами не осталось ничего общего. Во всяком случае, мы никогда не были близки. Даже в детстве. Я на восемь лет старше его.

— Его жена умерла давно?

Она задумалась.

— По-моему, в пятьдесят третьем. Зимой. У нее был рак.

— И с тех пор от него ни единой весточки? А другие братья и сестры были?

— Нет. Нас было двое. Иногда он писал. Две недели назад я получила от него письмо. Он поздравлял меня с днем рождения.

Фрау Тринкль пошарила в сумочке и достала листок почтовой бумаги хорошего качества, плотной, кремового цвета, с вытисненным сверху изображением дома в Шваненвердере. Текст тоже вытиснен каллиграфическим шрифтом, содержание сугубо официальное: «Дорогая сестра! Хайль Гитлер! Шлю поздравления по случаю дня рождения. Горячо надеюсь, что ты, как и я, в добром здравии. Йозеф». Марш сложил и вернул листок. Неудивительно, что никто его не хватился.

— Не упоминал ли он в других письмах о чем-нибудь таком, что бы его беспокоило?

— А что ему было беспокоиться? — брызгая слюной, выкрикнула она. — Во время войны Эдит получила наследство. Деньги у них были. Он жил на широкую ногу, должна вам сказать.

— Детей не было?

— Он был бесплодным, — ответила женщина будничным тоном, словно говоря о цвете волос. — Эдит так переживала. Думаю, что это ее и убило. Она в одиночестве сидела в том огромном доме — это был рак души. Она очень любила музыку, прекрасно играла на рояле. Помню, у них был «Бехштейн». А он… такой холодный, равнодушный.

— Значит, вы были о нем невысокого мнения, — пробормотал в другом конце комнаты Йегер.

— Да, не очень. Мало кому он нравился. — Она обернулась к Маршу. — Я овдовела двадцать четыре года назад. Муж был штурманом в люфтваффе. Его сбили над Францией. Я не осталась в нужде — ни в коей мере. Но пенсия… очень мала, если привыкнешь жить немного лучше. За все это время Йозеф ни разу не предложил мне помочь.

— Что у него с ногой? — снова вмешался Йегер. В его голосе чувствовалась неприязнь. Он явно решил в этом семейном конфликте встать на сторону Булера. — Как это случилось? — Судя по его виду, он считал, что, возможно, она украла эту ногу.

Старая женщина игнорировала его и отвечала Маршу:

— Сам он об этом не говорил, но Эдит мне рассказала. Это случилось в тысяча девятьсот пятьдесят первом году, когда он все еще был в генерал-губернаторстве. Он ехал с охраной из Кракау в Каттовиц [здесь и далее употребляются немецкие названия польских городов: Кракау — Краков, Каттовиц — Катовице, Аушвиц — Освенцим, Литцманнштадт — Лодзь, Позен — Познань, Бреслау — Вроцлав и др.]. Польские партизаны устроили засаду. Эдит говорила, что это была мина. Водителя убило. Йозефу повезло — потерял только ногу. После этого он ушел с государственной службы.

— И, несмотря на это, он плавал? — Марш заглянул в записную книжку. — Знаете, когда мы нашли его, он был в плавках.

Фрау Тринкль ответила скупой улыбкой.

— Брат был фанатиком во всем, герр Марш, будь то политика или здоровье. Он не курил, никогда не притрагивался к спиртному, каждый день физически упражнялся, несмотря на… инвалидность. Так что я ничуть не удивлюсь, если он плавал. — Она поставила стакан и взяла шляпку. — Если можно, я бы хотела вернуться домой.

Марш встал и протянул руку, помогая ей подняться.

— Чем занимался доктор Булер после тысяча девятьсот пятьдесят первого года? Ему было сколько?.. чуть больше пятидесяти?..

— Довольно странно. — Она открыла сумочку и достала зеркальце, посмотрела, прямо ли сидит шляпка, нервными, резкими движениями пальцев заправила выбившиеся пряди. — До войны брат был честолюбив. Работал по восемнадцать часов круглую неделю. Но после Кракау махнул на все рукой. Даже не вернулся к юриспруденции. Более десяти лет после смерти Эдит он просто сидел в своем огромном доме и ничего не делал.

Двумя этажами ниже, в подвальном помещении морга, военврач СС Август Эйслер из отдела ВД2 (патология) криминальной полиции с удовольствием мясника занимался своим привычным делом. Грудная клетка была вскрыта по стандартному образцу: V-образный надрез, разрезы от каждого плеча до подложечной ямки, прямая линия вниз до лобковой кости. Эйслер запустил свои руки глубоко в брюшную полость, зеленые перчатки отливали красным, и выкручивал, резал, вытягивал. Марш и Йегер, прислонившись к стене у открытой двери, курили сигары Макса.

— Видели, что этот человек ел на обед? — спросил Эйслер. — Покажи-ка, Эк.

Ассистент Эйслера вытер руки о фартук и поднял прозрачный пластиковый мешок. На дне находилось небольшое количество чего-то зеленого.

— Салат-латук. Переваривается медленно. Часами держится в кишечнике.

Маршу приходилось работать с Эйслером и раньше. В позапрошлую зиму, когда из-за снегопада остановилось движение на Унтер-ден-Линден и отменили конькобежные соревнования на озере Тегелер, из Шпрее вытащили замерзшего до полусмерти шкипера баржи по имени Кемпф. Он скончался в машине «скорой помощи» по пути в больницу. Несчастный случай или убийство? Решающее значение имело время, когда он упал в воду. Глядя на лед, протянувшийся на два метра от берега, Марш прикинул, что он мог выжить в воде самое большее пятнадцать минут. Эйслер назвал сорок пять, и его мнение перевесило в глазах прокурора. Этого было достаточно, чтобы разрушить алиби второго помощника на барже. И повесить его.

Позднее прокурор, порядочный человек, придерживающийся старых взглядов, пригласил Марша к себе и запер дверь. Потом показал ему «доказательства» Эйслера: копии документов со штампом «Совершенно секретно», помеченные «Дахау, 1942 год». Это был отчет об экспериментах по замораживанию, проводившихся на обреченных на смерть узниках исключительно в рамках департамента генерального военного врача СС. Людей заковывали в наручники и погружали в чаны с ледяной водой, периодически вынимая для измерения температуры, и так до тех пор, пока они не погибали. Там были снимки голов, торчащих между плавающими кусками льда, и диаграммы, иллюстрирующие предполагаемую и фактическую теплоотдачу. Опыты продолжались два года. Наряду с другими их проводил молодой унтерштурмфюрер Август Эйслер. В тот вечер Марш и прокурор пошли в бар в Кройцберге и напились до беспамятства. На другой день никто из них не обмолвился ни словом о том, что было. С тех пор они больше не разговаривали друг с другом.

— Если ты, Марш, думаешь, что я выдвину какую-нибудь фантастическую теорию, не надейся.

— От тебя ничего подобного не ожидаю.

— Я тоже, — засмеялся Йегер.

Эйслер оставил без внимания их веселое настроение.

— Несомненно, это утопление. В легких полно воды, так что, входя в озеро, он дышал.

— Нет ли ран? — спросил Марш. — Кровоподтеков?

— Может быть, ты хочешь подойти и заняться этим делом? Нет? Тогда поверь мне — он утонул. На голове нет ушибов и других повреждений, которые бы свидетельствовали о том, что его били или держали под водой силой.

— Может, сердечный или какой-нибудь другой приступ?

— Возможно, — признал Эйслер. Эк передал ему скальпель. — Этого я не узнаю, пока не закончу полное исследование внутренних органов.

— Сколько времени на это потребуется?

— Сколько надо.

Эйслер встал слева от Булера. Он мягким движением, словно успокаивая головную боль, откинул волосы со лба покойного. Потом низко наклонился и воткнул скальпель в левый висок. Надрезал дугой верхнюю часть лица, как раз под линией волос. Послышался скрип металла о кость. Эк ухмыльнулся, глядя на них. Марш вдохнул полные легкие сигарного дыма.

Эйслер положил скальпель в металлическую чашку и залез пальцем в глубокий надрез. Начал постепенно снимать скальп. Марш отвернулся и зажмурился. Он молился, чтобы никого из тех, кого он любил, кто ему нравился или кого он лишь просто знал, никогда не осквернили кровавым вскрытием.

Йегер спросил:

— Итак, что ты думаешь?

Эйслер взял небольшую круглую ручную пилу. Включил ее. Она завизжала, как бормашина.

Марш последний раз затянулся сигарой:

— Думаю, что нам надо убираться отсюда.

Они вышли в коридор. Позади них в прозекторской было слышно, как менялся звук пилы по мере того, как она вгрызалась в кость.

2

Через полчаса Ксавьер Марш сидел за баранкой служебного «фольксвагена», следуя изгибам проложенного высоко над озером Хафельского шоссе. Иногда вид на озеро закрывали деревья. Потом новый поворот или деревья стоят пореже — и снова видна водная поверхность, бриллиантами искрящаяся под апрельским солнцем. По озеру легко скользили две яхты — два бумажных кораблика, два белых треугольника на голубом фоне.

Он опустил стекло и выставил наружу руку. Теплый ветерок тормошил рукав. По обе стороны дороги ветки деревьев пестрели зеленью поздней весны. Еще месяц, и машины будут следовать сплошным потоком: берлинцы побегут из города походить под парусами или поплавать, повеселиться на пикнике или просто поваляться под солнышком на одном из больших общественных пляжей. Но сегодня воздух пока еще прохладен и еще свежи воспоминания о зиме, так что дорога принадлежит Маршу. Он проехал стоящую как часовой кирпичную Башню кайзера Вильгельма, и дорога стала спускаться вниз, к озеру.

Через десять минут он оказался на месте, где было обнаружено тело. В хорошую погоду здесь все выглядело совсем иначе. Это была стоянка туристов, удобная площадка, известная как «Широкое окно». Там, где вчера была серая однообразная хмарь, сегодня открывалась величественная панорама озера, раскинувшегося на восемь километров до самого Шпандау.

Марш поставил машину и прошел по пути, которым бежал Йост, когда обнаружил тело, — по лесной тропинке, круто вправо и вдоль берега озера. Он проделал этот путь второй раз, потом третий, удовлетворенный вернулся в машину и поехал по низкому мосту в сторону Шваненвердера. Дорогу перегораживал полосатый красно-белый шлагбаум. Из будки появился часовой с винтовкой за спиной и дощечкой для записи в руке.

— Ваше удостоверение, пожалуйста.

Марш протянул в окошко свое удостоверение крипо. Часовой, изучив его, вернул и вытянул руку в приветствии:

— Все в порядке, герр штурмбаннфюрер.

— Каковы здесь правила?

— Останавливаем каждую машину. Проверяем документы и спрашиваем, к кому едут. Если возникают подозрения, звоним в дом и справляемся, ждут ли. Иногда обыскиваем машину. Это зависит от того, дома ли рейхсминистр.

— Ведете список приезжих?

— Так точно, герр штурмбаннфюрер.

— Будьте добры, посмотрите, были ли в понедельник вечером гости у доктора Йозефа Булера.

Часовой поправил за спиной винтовку и вернулся в будку. Марш видел, как он листал страницы журнала. Вернувшись, покачал головой:

— Весь день у доктора Булера никого не было.

— А сам он покидал остров?

— Мы не ведем запись постоянных жителей, герр штурмбаннфюрер, только гостей. И не проверяем уезжающих, только прибывающих.

— Хорошо.

Марш поверх часового посмотрел на озеро. Низко над водой с криком летали стаи чаек. У пристани пришвартовано несколько яхт.

— А как насчет берега? Он как-нибудь охраняется?

Часовой кивнул:

— Постоянно патрулирует речная полиция. Но в большинстве домов имеется столько сирен и собак, что хватит для охраны «кацет». Мы только отгоняем зевак.

«Кацет» удобнее выговорить, чем «концлагерь».

Вдали послышался звук мощных моторов. Часовой повернулся в сторону острова и посмотрел на дорогу.

— Минутку, пожалуйста.

Из-за поворота на большой скорости появился серый «БМВ» с включенными фарами, за ним длинный черный «мерседес», затем еще один «БМВ». Часовой шагнул назад, нажал кнопку. Шлагбаум поднялся. Часовой отдал честь. Когда колонна мчалась мимо, Марш мельком увидел пассажиров «мерседеса» — красивую молодую женщину с короткими светлыми волосами, возможно актрису или манекенщицу, и рядом с ней узнаваемый сразу острый профиль смотревшего прямо перед собой худого и морщинистого старика. Машины с ревом помчались в сторону города.

— Он всегда так быстро ездит? — спросил Марш.

Часовой со значением посмотрел на него:

— Рейхсминистр проводил предварительный отбор. К обеду возвращается фрау Геббельс.

— А, все ясно. — Марш повернул ключ зажигания, и «фольксваген» ожил. — Слыхали, доктор Булер скончался?

— Никак нет, — равнодушно ответил часовой. — Когда?

— В понедельник вечером. Его вынесло на берег в нескольких сотнях метров отсюда.

— Я слышал, что нашли тело.

— Что он был за человек?

— Я его почти не видел. Он нечасто выходил из дома. И гостей не принимал. Никогда не разговаривал. Вообще-то, многие здесь кончают таким образом.

— Который его дом?

— Его нельзя не узнать. На восточной стороне острова. Две высокие башни. Один из самых больших домов.

— Благодарю.

Въезжая на дамбу, Марш посмотрел в зеркальце. Часовой несколько секунд постоял, глядя ему вслед, потом снова поправил винтовку, повернулся и медленно направился в будку.

Шваненвердер был невелик, меньше километра в длину и полкилометра в ширину, односторонняя дорога петлей вилась по часовой стрелке. Чтобы добраться до владений Булера, Маршу пришлось проехать вокруг острова. Он ехал осторожно, приостанавливаясь каждый раз, как видел дом с левой стороны.

Место было названо по имени знаменитых колоний лебедей, которые обитали в южной части Хафеля. Оно стало модным в конце прошлого столетия. Большинство зданий сохранилось с того времени: огромные виллы с крутыми крышами и каменными фасадами во французском стиле в окружении длинных аллей, лужаек, скрытые от любопытных глаз высокими заборами и деревьями. На обочине не к месту торчала часть разрушенного дворца Тюильри — колонна и фрагмент арки, доставленные из Парижа давно умершим дельцом времен Вильгельма. Нигде никакого движения. Иногда сквозь решетки ворот попадались на глаза сторожевые псы, а один раз он увидел сгребающего листья садовника. Владельцы были либо в городе на работе, либо в отъезде, либо лежали во прахе.

Марш знал некоторых из них: партийные бонзы; магнат автомобильной промышленности, разжиревший на рабском труде; директор «Вертхайма», большого универсального магазина на Потсдамерплац, конфискованного у владельцев-евреев более тридцати лет назад; хозяин военных заводов; глава объединения, занимающегося строительством больших автобанов, ведущих вглубь восточных территорий. Он удивлялся, как Булеру удалось попасть в такую состоятельную компанию, но потом вспомнил замечание Хальдера: роскошь, словно в Римской империи.

— КП-семнадцать, говорит КХК. КП-семнадцать, ответьте, пожалуйста, — настойчиво обращался женский голос. Марш поднял трубку расположенного под щитком радиотелефона.

— Я КП-семнадцать. Продолжайте.

— КП-семнадцать, соединяю вас со штурмбаннфюрером Йегером.

Он находился у ворот виллы Булера. Сквозь металлические узоры Маршу были видны изгиб желтой дорожки и высокие башни, точно такие, как описал часовой.

— Ты напрашивался на неприятности, — пророкотал голос Йегера, — и мы их получили.

— Что у тебя?

— Не успел я вернуться, как явились двое наших почтенных коллег из гестапо. «Ввиду видного положения, которое занимал в НСДАП партайгеноссе Булер, бла-бла-бла, решено, что дело имеет отношение к безопасности страны».

Марш стукнул рукой по рулевому колесу:

— Вот дерьмо!

— «Все документы должны быть немедленно переданы в службу безопасности, расследующие дело офицеры должны доложить, в каком состоянии находится следствие, расследование силами крипо прекратить немедленно».

— Когда это было?

— Прямо сейчас. Они сидят в нашем кабинете.

— Ты им сказал, где я?

— Конечно нет. Я оставил их с чем есть и сказал, что попробую тебя разыскать. И пришел прямо в дежурку. — Йегер понизил голос. Марш представил, как он повернулся спиной к телефонистке. — Слушай, Зави, я не советую тебе лезть на рожон. Поверь, они настроены вполне серьезно. С минуты на минуту Шваненвердер будет кишеть гестаповцами.

Марш глядел на дом. Там было абсолютно тихо и безлюдно. Наплевать на гестапо.

И он решился.

— Мне тебя не слышно, Макс, — прокричал он. — Извини. Связь прерывается. Я ничего не понял из того, что ты сказал. Прошу сообщить, что связь не в порядке. Отбой. — И выключил приемник.

Не доезжая метров пятидесяти до дома, Марш увидел справа от дороги проселок, ведущий в заросшую лесом середину острова. Он дал задний ход, быстро проскочил на проселок и заглушил мотор. Потом побежал к воротам усадьбы Булера. Времени было в обрез.

Ворота были заперты. Этого следовало ожидать. Сам засов представлял собой прочный металлический брусок в полутора метрах над землей. Он встал на него носком сапога. По верху ворот, как раз у него над головой, в тридцати сантиметрах друг от друга торчали железные шипы. Ухватившись за них обеими руками, он подтянулся и закинул левую ногу. Рискованное дело. Некоторое время он сидел верхом на воротах, переводя дыхание. Потом спрыгнул на засыпанную гравием дорожку с внутренней стороны.

Дом был огромный, причем странной конструкции. Три его этажа завершались крутой шиферной крышей. Слева возвышались две каменные башни, о которых говорил часовой. Они примыкали к основному зданию. Во всю длину второго этажа протянулся балкон с каменной балюстрадой. Балкон поддерживали колонны. Позади них, наполовину спрятанный в тени, находился главный вход. Марш направился туда. Обе стороны дорожки обильно заросли неухоженными буками и елями. Бордюры запущены. Не убранные с зимы сухие листья перекатывались по газону.

Он прошел между колоннами. Первая неожиданность: дверь не заперта.

Марш остановился в прихожей и огляделся. Справа — дубовая лестница, слева — две двери, прямо — мрачный коридор, который, как он догадывался, вел на кухню.

Он подергал первую дверь. Она открывалась в обшитую деревянными панелями столовую. Длинный стол и двенадцать стульев с высокими резными спинками. Холод и затхлый запах запустения.

Следующая дверь вела в гостиную. Он продолжал откладывать в памяти детали. Ковры на натертом деревянном полу. Тяжелая мебель, обтянутая дорогой парчой. На стенах гобелены, тоже неплохие, насколько Марш разбирался. У окна рояль, на нем две большие фотографии. Марш повернул одну к свету, слабо пробивавшемуся сквозь пыльные освинцованные стекла. Тяжелая серебряная рамка с орнаментом из свастик. На фотографии Булер и его жена в день свадьбы, спускающиеся по ступеням. По обе стороны почетный караул штурмовиков, осеняющих счастливую пару дубовыми ветками. Булер тоже в форме штурмовика. Его жена с вплетенными в волосы цветами, пользуясь излюбленным выражением Макса Йегера, страшна, как корзина лягушек. На лицах ни улыбки.

Марш взял другую фотографию и тут же почувствовал, как похолодело в желудке. Снова Булер, на этот раз слегка наклонившись вперед и подобострастно пожимая руку другому человеку. Предмет его глубокого почтения стоял вполоборота к фотоаппарату, словно в момент рукопожатия кто-то стоявший позади фотографа отвлек его внимание. На снимке надпись. Чтобы разглядеть неразборчивый почерк, Маршу пришлось соскрести пальцем грязь со стекла. «Партайгеноссе Булеру, — прочел он. — От Адольфа Гитлера. 17 мая 1945 года».

Внезапно Марш услышал шум, словно кто-то стучал ногой в дверь. Затем повизгивание и вой. Он поставил снимок на место и вернулся в прихожую. Звуки раздавались в глубине дома.

Он вынул пистолет и прокрался вдоль коридора. Как он и предполагал, тот вел на кухню. Звуки повторились. Вроде бы испуганный плач и шаги. К тому же отвратительно пахло.

В конце кухни была еще одна дверь. Он крепко сжал ручку и рывком распахнул дверь. Мимо с шумом пронесся с широко раскрытыми от ужаса глазами пес в наморднике. Он мелькнул в коридоре, прихожей и выскочил через открытую дверь во двор. Пол кладовки был густо покрыт издающими вонь фекалиями, мочой и продуктами, которые пес сдернул с полок, но был не в состоянии съесть.

После такого Маршу хотелось бы задержаться на несколько минут и прийти в себя. Но времени не было. Он убрал «парабеллум» и быстро осмотрел кухню. В раковине несколько сальных тарелок. На столе недопитая бутылка водки, рядом пустой стакан. Дверь в подвал заперта; он решил ее не ломать. Направился наверх. Спальни, ванные — всюду та же атмосфера поизносившейся роскоши, следы ушедшей в прошлое шикарной жизни. И всюду, заметил он, картины — пейзажи, религиозные аллегории, портреты, покрытые толстым слоем пыли. Дом как следует не убирали месяцами, а то и годами.

На верхнем этаже одной из башен находилась комната, которая, должно быть, служила Булеру кабинетом. Полки учебников по юриспруденции, фолиантов с разбором судебных дел, сборников законодательных актов. У окна, выходящего на лужайку позади дома, большой письменный стол и вращающееся кресло. Длинный диван со сложенными одеялами — видно, на нем частенько спали. И снова фотографии. Булер в судейской мантии. Булер в эсэсовской форме. Булер в группе нацистских «шишек» (среди них Марш без особой уверенности разглядел Ганса Франка), видимо сидящих в первом ряду на концерте. Все фотографии по меньшей мере двадцатилетней давности.

Марш уселся за стол и посмотрел в окно. Лужайка вела к берегу Хафеля. Там был маленький причал с пришвартованной к нему моторкой с каютой, а за ним открытая до противоположного берега панорама озера. Вдали пыхтел паром Кладов-Ваннзее.

Он переключил внимание на письменный стол. Пресс-папье. Тяжелая бронзовая чернильница. Телефон. Он протянул к нему руку.

Телефон зазвонил.

Рука повисла в воздухе. Один звонок. Второй. Третий. Звук казался громче из-за царившей в доме тишины; пыльный воздух вибрировал. Четвертый. Пятый. Он положил пальцы на трубку. Шестой. Седьмой. Поднял ее.

— Булер? — старческий голос, скорее мертвый, чем живой; шепот из другого мира. — Булер? Отвечай же. Кто это?

Марш сказал:

— Друг.

Молчание. Щелчок.

Звонивший дал отбой. Марш положил трубку и стал быстро, наугад открывать ящики стола. Несколько карандашей, немного почтовой бумаги, словарь. Он один за другим до конца выдвигал нижние ящики и шарил рукой.

Ничего.

Нет, кое-что было.

В самой глубине ящика пальцы скользнули по небольшому гладкому предмету. Марш достал его. Маленькая записная книжка в черной кожаной обложке с вытисненными золотом орлом и свастикой. Он веером пролистал ее. Книжка-календарь члена партии на 1964 год. Сунув ее в карман, он поставил на место все ящики.

А пес Булера, скуля, бешено метался вдоль кромки воды, вглядываясь в другой берег Хафеля. Временами он приседал на задние лапы, чтобы через несколько секунд снова начать свой отчаянный бег. Марш теперь видел, что почти весь правый бок собаки покрыт засохшей кровью. Пес не обратил никакого внимания на спускавшегося к озеру Марша.

Каблуки звонко стучали по доскам причала. Сквозь щели между расшатанными досками была видна плещущаяся на мелководье мутная вода. Дойдя до конца причала, он ступил в лодку, закачавшуюся под его весом. На корме скопилось немного дождевой воды, с грязью и листьями, с радужными разводами на поверхности. Вся лодка пропахла горючим. Должно быть, где-то течь. Марш наклонился и подергал дверцу каюты. Она была заперта. Притенив лицо ладонями, он заглянул в иллюминатор, но внутри было слишком темно, чтобы разглядеть что-нибудь.

Он выпрыгнул из лодки и пошел обратно. Дерево причала от непогоды потемнело, за исключением одного места на противоположном от лодки конце. Здесь валялись мелкие оранжевые осколки, был виден мазок белой краски. Наклонясь, чтобы разглядеть эти следы, он увидел близ берега какой-то предмет, тускло мерцающий в воде. Он встал на колени и, держась левой рукой за причал и протянув как можно дальше правую, сумел его достать. Это был ножной протез, розовый и выщербленный, как старинная китайская кукла, с кожаными ремнями и стальными пряжками.

Первым их услышал пес. Он поднял голову, повернулся и затрусил по лужайке к дому. Марш тут же бросил свою находку обратно в воду в побежал следом за раненым животным. Выругав себя за глупость, он обогнул дом и встал в тени башен, так чтобы были видны ворота. Пес, рыча в намордник, бросался на их железные створки. По ту сторону Марш увидел двух человек, разглядывавших дом. Потом появился третий с огромными кусачками, которыми он захватил замок. Через десять секунд замок с треском поддался.

Трое гуськом вошли на участок. Пес отскочил назад. Как и Марш, все они были в черной эсэсовской форме. Один вынул что-то из кармана и направился к псу, вытянув вперед руку, словно предлагая ему угощение. Животное в страхе поджало хвост. Тишину нарушил выстрел, отдавшийся эхом на участке. Над лесом с гвалтом поднялись тучи грачей. Мужчина убрал пистолет в кобуру и махнул рукой одному из спутников. Тот ухватил пса за задние лапы и оттащил в кусты.

Все трое широким шагом направились к дому. Марш спрятался за колонной, медленно передвигаясь вокруг нее, чтобы его не увидели. Он подумал было, что ему нет нужды прятаться. Он мог бы сказать гестаповцам, что проводит обыск, что не получил сообщения Йегера. Но что-то в их поведении, в той небрежной жестокости, с какой они расправились с собакой, насторожило его. Они здесь уже бывали.

Они приблизились, и он смог различить их звания. Два штурмбаннфюрера и обергруппенфюрер — пара майоров и генерал. Какие соображения государственной безопасности потребовали личного участия гестаповского генерала? Обергруппенфюреру было под шестьдесят. Он был сложен как бык, с разбитым лицом бывшего боксера. Марш узнал его — видел по телевидению, на газетных фотографиях.

Кто же он?

Потом вспомнил. Одило Глобоцник. Известный в СС под прозвищем Глобус. Много лет назад он был гауляйтером Вены. Собаку убил Глобус.

— Ты — на первый этаж, — приказал Глобус. — Ты — проверь задние помещения.

Они достали пистолеты и исчезли в доме. Марш подождал с полминуты, затем направился к воротам. Он держался края участка, избегая дорожки, низко согнувшись, пробирался сквозь заросли кустарника. Не доходя пяти метров до ворот, он остановился перевести дух. Внутри их правой опоры находился малозаметный ржавый металлический ящик для почты — там лежал большой коричневый сверток.

Это безумие, подумал он. Полное безумие.

Он не побежал к воротам, зная, что ничто так не привлекает человеческий взгляд, как внезапное движение. Наоборот, он заставил себя не спеша выйти из кустов, словно это было самым естественным делом в мире, вынул сверток из почтового ящика и неторопливо прошел за ворота.

Он ожидал, что сзади раздастся крик или выстрел. Но единственным звуком был шорох деревьев на ветру. Подойдя к машине, он почувствовал, как трясутся его руки.

3

— Почему мы верим в Германию и фюрера?

— Мы верим в Бога, поэтому верим в Германию, которую Он создал в этом мире, и в фюрера, Адольфа Гитлера, которого Он ниспослал нам.

— Кому мы, прежде всего, должны служить?

— Нашему народу и нашему фюреру Адольфу Гитлеру.

— Почему мы повинуемся?

— По внутреннему убеждению, благодаря вере в Германию, фюрера. Движение и СС и преданность делу.

— Хорошо! — одобрительно кивнул преподаватель. — Хорошо. Через тридцать пять минут собираемся на южной спортплощадке. Йост, останьтесь. Остальные свободны!

Коротко подстриженные, в мешковатых светло-серых робах, курсанты СС походили на заключенных. Они шумно покинули класс, гремя стульями и топая сапогами по неструганым доскам пола. Сверху с большого портрета им благосклонно улыбался покойный Генрих Гиммлер. Одиноко стоявший в середине классной комнаты по стойке смирно Йост выглядел покинутым всеми. Некоторые курсанты, выходя, бросали на него любопытные взгляды. Кто же, как не Йост, было написано на их лицах. Йост — странный, нелюдимый, всегда третий лишний. Вечером в казарме его вполне могли снова избить.

Преподаватель кивком указал в конец комнаты:

— К тебе гость.

Оттуда, опершись на радиатор и скрестив руки на груди, на него смотрел Марш.

— Еще раз здравствуй, Йост, — сказал он.

Они пошли по широкому плацу. В одном углу перед группой новобранцев разглагольствовал гауптшарфюрер СС. В другом около сотни юношей в черных тренировочных костюмах под громкие команды послушно разгибались, сгибались, касались руками носков ног. Визит к Йосту напоминал Маршу посещение заключенных в тюрьме. Тот же специфический запах мастики, дезинфекции и кухонного варева. Те же уродливые бетонные здания. Те же высокие стены и патрулирующие часовые. Подобно концлагерю, училище «Зепп Дитрих» было огромным замкнутым учреждением, полностью отгороженным от мира.

— Можно где-нибудь уединиться? — спросил Марш.

Йост смерил его малопочтительным взглядом:

— Здесь никакого уединения. В этом все дело. — Они прошли еще несколько шагов. — Думаю, можно попробовать в казарме. Все сейчас в столовой.

Они повернули, и Йост повел следователя к низкому, выкрашенному в серый цвет зданию. Внутри было мрачно, сильно пахло мужским потом. Не менее сотни коек, стоящих в четыре ряда. Йост правильно угадал — казарма пустовала. Его койка находилась в центре, ближе к задней стене. Марш сел на грубое коричневое одеяло и предложил Йосту сигарету.

— Здесь нельзя.

Марш помахал перед ним пачкой:

— Давай. Скажешь, я приказал.

Йост с благодарностью взял. Он опустился на колени, открыл стоящий рядом с кроватью металлический рундучок и стал искать что-нибудь под пепельницу. Дверца была откинута, Марш видел, что находится внутри: стопка книжек в бумажных переплетах, журналы, фотография в рамке.

— Можно?

Йост пожал плечами:

— Конечно.

Марш взял в руки фото. Семейный снимок, напомнивший ему фотографию Вайссов. Отец в форме эсэсовца. Застенчивая мать в шляпке. Дочка — прелестная девочка со светлыми косами, лет четырнадцати. И сам Йост — с пухлыми щеками, улыбающийся, совсем не похожий на замученное, остриженное наголо существо, стоящее на коленях на каменном полу казармы.

Йост заметил:

— Изменился, верно?

Марш был потрясен и пытался скрыть это.

— Твоя сестра? — спросил он.

— Она еще учится в школе.

— А отец?

— Сейчас у него машиностроительное предприятие в Дрездене. Он был среди первых в России в сорок первом. Отсюда форма.

Марш внимательно вгляделся в суровую фигуру:

— Никак у него Рыцарский крест?

Высшая награда за храбрость.

— О да, — ответил Йост. — Настоящий герой войны. — Он взял фотографию и положил в рундучок. — А ваш отец?

— Он служил на имперском флоте, — сказал Марш. — Был ранен в первую войну. Так по-настоящему и не поправился.

— Сколько вам было, когда он умер?

— Семь.

— Вы о нем вспоминаете?

— Каждый день.

— Вы тоже служили на флоте?

— Почти. На подводной лодке.

Йост медленно покачал головой. Его бледное лицо порозовело.

— Все мы идем по стопам отцов, верно?

— Возможно, большинство. Но не все.

Некоторое время они молча курили. Марш слышал, что на плацу все еще продолжаются занятия физкультурой. «Раз, два, три… Раз, два, три…»

— Эти люди… — произнес Йост и снова задумчиво покачал головой. — У Эриха Кестнера есть стихотворение «Маленький марш». — Закрыв глаза, он продекламировал:

Вы любите ненавидеть и подходите к миру

с меркой ненависти.

Вы в человеке выкармливаете зверя,

Чтобы зверь этот рос внутри вас!

Чтобы зверь в человеке пожрал человека.

Марш почувствовал себя неловко, став свидетелем внезапного взрыва чувств в молодом человеке.

— Когда оно написано?

— В тридцать втором.

— Я его не знаю.

— Вы и не могли знать. Оно запрещено.

Последовало молчание. Потом Марш сказал:

— Мы теперь знаем личность обнаруженного вами покойника. Доктор Йозеф Булер. Видный чиновник генерал-губернаторства. Бригадефюрер СС.

— Боже мой, — схватился за голову Йост.

— Как видишь, дело приняло серьезный оборот. Прежде чем встретиться с тобой, я навел справки в караулке у главного входа. У них отмечено, что вчера утром ты, как обычно, покинул казарму в пять тридцать утра. Так что время, указанное в твоем заявлении, — полная бессмыслица.

Йост по-прежнему закрывал лицо ладонями. Между пальцами горела сигарета. Марш наклонился, забрал ее и погасил. Потом встал.

— Смотри, — сказал он. Йост поднял глаза, а Марш побежал на месте. — Это ты вчера, верно? — Марш изобразил, как он устал, стал пыхтеть, смахивать пот со лба. Йост невольно улыбнулся. — Хорошо. — Марш продолжал бег. — В лесу и на тропинке у озера ты на бегу думаешь о какой-нибудь книге или о том, как тебе ужасно плохо живется. Льет дождь, света мало, но вдалеке слева ты что-то замечаешь… — Марш обернулся. Йост напряженно смотрел на него. — …Не знаю что, но только не труп.

— Но…

Марш остановился и направил палец на Йоста:

— Мой совет: не залезай еще глубже в дерьмо. Два часа назад я снова был на месте, где было обнаружено тело, и проверил — ты никак не мог увидеть его с дорожки. — И снова побежал на месте. — Итак, ты что-то видишь, но не останавливаешься. Пробегаешь мимо. Но, будучи добросовестным парнем, ты, пробежав пяток минут, решил, что лучше вернуться и посмотреть еще разок. Вот тогда-то ты и заметил труп. И только тогда вызвал полицию.

Он сжал руки Йоста и поставил его на ноги.

— Беги со мной, — приказал он.

— Не могу…

— Беги!

Йост неохотно зашаркал ногами. Их сапоги стучали по каменным плитам.

— Теперь опиши, что ты видишь. Ты выбегаешь из лесу и бежишь по тропинке вдоль озера…

— Умоляю…

— Говори!

— Я… я вижу… автомашину, — начал Йост, закрыв глаза. — Потом троих людей… Сильный дождь… На них пальто, капюшоны — как монахи… Головы опущены… Поднимаются по склону от озера… Я… Я испугался… Перебежал через дорогу и спрятался в лесу, чтобы меня не увидели…

— Продолжай.

— Они садятся в машину и уезжают… Я жду, потом выхожу из лесу и обнаруживаю тело…

— Что-то ты пропустил.

— Нет, клянусь вам…

— Ты видел лицо. Когда они садились в машину, ты видел лицо.

— Нет…

— Йост, скажи мне, чье это лицо. Ты видел его. Ты его знаешь. Скажи.

— Глобус! — закричал Йост. — Я видел Глобуса!

4

Сверток, который он достал из почтового ящика Булера, лежал нераскрытый рядом с ним на переднем сиденье. Может, бомба, подумал Марш, заводя «фольксваген». В последние месяцы прокатилась волна взрывов таких бомб-свертков, оторвавших руки и головы у полудюжины правительственных чиновников. Этот сверток вполне мог породить заголовок на третьей странице «Тагеблатт»: «Во время загадочного взрыва около казарм погиб следователь».

Он объехал весь Шлахтензее, пока не отыскал магазин деликатесов, где купил буханку черного хлеба, вестфальской ветчины и бутылку шотландского виски. Солнце еще сияло, воздух был чист. Он направился на запад, назад к озерам, собираясь заняться тем, чего не делал много лет: устроить пикник.

После того как в 1934 году Геринга сделали главным егермейстером рейха, была предпринята попытка придать Грюневальду новый облик. Здесь посадили и каштаны, и липы, и буки, и березы, и дубы. Но сердцевиной его, как и тысячу лет назад, когда равнины Европы были покрыты лесами, сердцевиной его по-прежнему оставались унылые холмы, заросшие сосной. Из этих лесов за пять столетий до Рождества Христова вышли воинственные германские племена, и в эти леса победоносные германские племена вновь возвращаются спустя двадцать пять веков, главным образом в автофургонах и легковых машинах с автоприцепами и, как правило, в выходные дни. Немцы были расой лесных обитателей.

Марш остановился, забрал провизию и сверток, обнаруженный в почтовом ящике Булера, и стал осторожно подниматься по крутой тропинке в чащу. Через пять минут он добрался до местечка, откуда открывался прекрасный вид на Хафель и тающие в голубой дымке лесистые склоны. Разогретый воздух был насыщен приятным смолистым ароматом. Над головой прогрохотал подлетающий к берлинскому аэропорту большой реактивный самолет. Когда он исчез из виду, шум затих, и тишину нарушало только птичье пение.

Маршу пока не хотелось открывать сверток. При виде его он испытывал тревогу. Он уселся на большой камень — несомненно, специально для этого оставленный здесь муниципальными властями, — отхлебнул большой глоток виски и стал закусывать.

Об Одило Глобоцнике, Глобусе, Марш знал мало, только понаслышке. За последние тридцать лет его судьба поворачивалась, подобно флюгеру. Уроженец Австрии, строитель по профессии, он в середине тридцатых годов стал партийным руководителем в Каринтии и гауляйтером Вены. Затем был период опалы в связи со спекуляцией валютой, за которым, когда началась война, последовало назначение шефом полиции в генерал-губернаторстве — должно быть, там-то он и узнал Булера, подумал Марш. В конце войны новое понижение по службе и направление, насколько помнится, в Триест. Но со смертью Гиммлера Глобус вернулся в Берлин и теперь занимал в гестапо какое-то не совсем определенное положение, работал непосредственно на Гейдриха.

Это разбитое в драках зверское лицо нельзя было не узнать. Узнал же его Йост, несмотря на дождь и слабый свет. Портрет Глобуса висел в Зале славы училища, а сам Глобус всего несколько недель назад читал трепещущим от благоговейного страха курсантам лекцию о структуре полицейских служб рейха. Неудивительно, что Йост так испугался. Ему бы следовало не называть себя полиции по телефону и смыться до ее прибытия. А еще лучше в его положении было бы совсем не звонить.

Марш доел ветчину. Остатки хлеба раскрошил и разбросал по земле. Два черных дрозда, следивших за ним, пока он ел, опасливо вышли из подроста и стали клевать крошки.

Он достал записную книжку-календарь, найденную в столе Булера. Стандартный выпуск для членов партии, можно купить в любом писчебумажном магазине. Сначала полезные сведения. Фамилии членов партийной иерархии: министров, руководителей комиссариатов, гауляйтеров.

Государственные праздники: 30 января — День национального пробуждения, 21 марта — День Потсдама, 20 апреля — День Фюрера, 1 мая — Национальный праздник немецкого народа…

Карта империи с указанием времени езды по железной дороге: Берлин — Ровно — шестнадцать часов; Берлин — Тифлис — двадцать семь часов; Берлин — Уфа — четверо суток…

Записи в календаре были настолько скудны, что сначала он показался Маршу чистым, пустым. Просмотрел более тщательно. Напротив 7 марта стоял крошечный крестик. На 1 апреля Булер записал: «День рождения сестры». Еще один крестик напротив 9 апреля, 11 апреля пометка: «Штукарт, Лютер. Утро — 10». Наконец, 13 апреля, накануне смерти, Булер нарисовал еще один маленький крест. Вот и все.

Марш переписал даты в свою записную книжку. Открыл новую страницу. Смерть Йозефа Булера. Объяснения. Первое: смерть произошла случайно, гестапо узнало о ней за несколько часов до крипо, и, когда пробегал Йост, Глобус всего лишь осматривал тело. Абсурд.

Очень хорошо. Второе: Булер убит гестапо, и Глобус приводил приговор в исполнение. Опять абсурд. Приказ по операции «Ночь и туман» 1941 года все еще был в силе. Булера могли на вполне законных основаниях тайно умертвить в застенках гестапо, а его собственность была бы спокойно конфискована государством. Кто бы его оплакивал? Или задавал вопросы по поводу его исчезновения?

Итак, третье: Булер убит Глобусом, который, объявив факт его смерти вопросом государственной безопасности и взяв на себя расследование, заметал следы. Но почему крипо позволили впутаться во все это дело? Какие мотивы были у Глобуса? Почему тело Булера оставили на виду?

Марш откинулся на камень и закрыл глаза. Теплое солнышко на лице успокаивало. От виски по всему телу растекалось тепло.

Он спал не более получаса, когда услышал рядом с собой в кустарнике шорох и почувствовал, что кто-то трогает его за рукав. Он моментально проснулся, успев увидеть белый хвостик и задние ноги оленя, стрелой умчавшегося в лес. Сельская идиллия в каких-нибудь десяти километрах от центра рейха! Он встряхнулся и взял сверток.

Толстая коричневая бумага, аккуратно завернутая и облепленная клейкой лентой. Можно сказать, профессионально завернутая и заклеенная. Твердые линии и острые складки, экономное использование материала и труда. Образцовый сверток. Ни один известный Маршу мужчина не мог бы сделать такой сверток — должно быть, женская работа. Дальше знаки почтового отправления. Три швейцарские марки с изображением крошечных желтых цветов на зеленом фоне. Отправлена из Цюриха в 16:00 13 апреля 1964 года. То есть позавчера.

Вспотевшими от напряжения руками он с преувеличенной осторожностью стал разворачивать посылку. Сначала отклеил ленту, а потом медленно, сантиметр за сантиметром, стал расправлять бумагу. Частично развернув сверток, он увидел внутри коробку шоколада.

На крышке — светловолосые девушки в красных клетчатых платьях, танцующие на зеленом лугу вокруг украшенного цветами и лентами «майского дерева». Позади них на фоне ослепительно-синего неба возвышались белые вершины Альп. Черным готическим шрифтом напечатано: «Поздравления с днем рождения нашего любимого фюрера, 1964». Но странно: коробка была слишком тяжела для одного шоколада.

Он вынул перочинный нож и вскрыл целлофановую обертку. Осторожно поставил коробку на пень. Отвернув лицо и вытянув руки, кончиком ножа поднял крышку. Внутри зажужжал какой-то механизм. А потом:

Любовь невысказанная,

Верность нерушимая

Всю жизнь.

Струны поют

И говорят:

«Я люблю тебя».

Эхо в ответ:

«Скажи, что ты тоже желаешь меня».

Весь мир живет любовью,

И я тебя люблю.

Разумеется, только мелодия, без слов, но он хорошо их знал. Стоя в одиночестве на холме в Грюневальдском лесу, Марш слушал, как ящик играл вальс-дуэт из третьего действия «Веселой вдовы».

5

На обратном пути улицы в центре Берлина выглядели необычно тихими. Когда Марш добрался до Вердершермаркт, он узнал причину. В фойе на большой доске объявлений он прочел, что в половине пятого последует правительственное сообщение. Личному составу предлагалось собраться в столовой. Явка обязательна. Он вернулся как раз вовремя.

В Министерстве пропаганды появилась новая идея: лучшее время для важных сообщений — конец рабочего дня. Новость, таким образом, доходила до людей на публике, в товарищеской атмосфере — исключалась возможность для личного скептицизма или пораженчества. Кроме того, все сообщения по радио планировались так, что рабочие уходили домой чуть раньше, скажем без десяти пять вместо пяти, что создавало чувство удовлетворения, подсознательно связывало режим с хорошим настроением. Так было в те дни. В белоснежном Дворце пропаганды на Вильгельмштрассе работало больше психологов, чем журналистов.

Столовая наполнялась личным составом: офицерами, канцелярскими служащими, машинистками, шоферами. Стоя плечом к плечу, они служили живым воплощением национал-социалистского идеала. Четыре телевизионных экрана, по одному в каждом углу, под аккомпанемент музыки Бетховена показывали карту рейха с наложенной на нее свастикой. Время от времени вклинивался возбужденный голос диктора: «Германцы, приготовьтесь к важному сообщению!» В старые времена по радио раздавалась только музыка. И здесь прогресс.

Сколько таких событий запомнил Марш? В тридцать восьмом их вывели из классных комнат, и они услышали, что немецкие войска вступают в Вену и что Австрия вернулась в фатерланд. В актовом зале их небольшой гимназии под взглядами непонимающих учеников рыдал отравленный газами в Первую мировую их директор.

В тридцать девятом они с матерью были дома в Гамбурге. В пятницу, в 11 часов утра, из рейхстага транслировалась речь Гитлера: «Отныне я всего лишь первый солдат германского рейха. Я снова надеваю эту святую и дорогую для меня форму. Не сниму ее до тех пор, пока не наступит победа. Другого исхода я не переживу». Гром аплодисментов. На этот раз горестные рыдания сотрясали его мать. Марш, которому было семнадцать, стыдясь, отворачивался в сторону, ища глазами фотографию отца в блестящей форме немецкого имперского флота, и думал: «Слава богу. Наконец-то война. Может быть, теперь я смогу оправдать твои ожидания».

Следующие несколько заявлений по радио он слушал в море. Победа над Россией весной сорок третьего — торжество стратегического гения фюрера! Летнее наступление вермахта годом раньше отрезало Москву от Кавказа, Красную армию от нефтепромыслов Баку. Сталинская военная машина просто остановилась из-за отсутствия горючего.

Мир с англичанами в сорок четвертом — торжество контрразведывательного таланта фюрера! Марш помнил, как все подводные лодки были отозваны на свои базы на Атлантическом побережье для установки новой шифровальной системы. Вероломные англичане, сказали им, расшифровывали коды фатерланда. После своевременно принятых мер нетрудно было перехватывать британские торговые суда. В конце концов Англию голодом заставили сдаться. Черчилль и его банда поджигателей войны бежали в Канаду.

Мир с американцами в сорок шестом — торжество научного гения фюрера! Когда США одержали победу над Японией с помощью атомной бомбы, фюрер направил ракету «Фау-3», которая разорвалась над Нью-Йорком, продемонстрировав, что в случае американского удара он может нанести ответный удар. После этого война выродилась в кровопролитные стычки с партизанами на окраинах новой германской империи. Возник ядерный тупик, названный дипломатами «холодной войной».

Но заявления по радио делались и в дальнейшем. Когда в пятьдесят первом умер Геринг, до объявления о его смерти весь день играли серьезную музыку. Того же удостоился Гиммлер, погибший в шестьдесят втором, когда взорвался его самолет. Смерти, победы, войны, призывы к жертвам и реваншу, бесконечная тяжелая борьба с красными на уральском фронте с непроизносимыми названиями мест боев и наступлений: Октябрьское, Полуночное, Алапаевск…

Марш следил за лицами окружавших его людей. Вымученный юмор, отрешенность, страх. Люди, у которых на Востоке братья, сыновья и мужья. Они продолжали бросать взгляд на экраны.

«Германцы, приготовьтесь к важному сообщению!»

Что их ожидает на этот раз?

Столовая была заполнена почти до отказа. Марша прижали к колонне. В нескольких метрах от себя он видел Макса Йегера, перебрасывавшегося шутками с полногрудой секретаршей из ФА1 — юридического отдела. Макс через плечо девушки разглядел его и расплылся в ухмылке. Раздался барабанный бой. В помещении установилась тишина. Диктор сказал: «Мы ведем прямую передачу из Берлина, из Министерства иностранных дел».

На телеэкранах заблестел бронзовый барельеф. От нацистского орла, держащего в когтях земной шар, расходились яркие лучи, напоминавшие детский рисунок восходящего солнца. Перед ним стоял человек с густыми черными бровями и тяжелым подбородком — представитель Министерства иностранных дел Дрекслер. Марш подавил смех — можно подумать, что во всей Германии Геббельсу не удалось найти человека, который не был бы похож на закоренелого преступника.

— Дамы и господа, у меня для вас краткое заявление Имперского министерства иностранных дел. — Дрекслер обращался к журналистам, остающимся за камерой. Надев очки, он начал читать:

«В соответствии с давним и обоснованным желанием фюрера и народа Великого германского рейха жить в условиях мира и безопасности со странами мира, после обширных консультаций с нашими союзниками по Европейскому сообществу Имперское министерство иностранных дел от имени фюрера сегодня направило приглашение президенту Соединенных Штатов Америки посетить Великий германский рейх для личных переговоров с целью способствовать лучшему взаимопониманию между двумя нашими народами. Приглашение принято. Нам стало известно, что американская администрация сегодня утром предварительно сообщила: господин Кеннеди намерен встретиться с фюрером в Берлине в сентябре. Хайль Гитлер! Да здравствует Германия!»

Изображение постепенно исчезло, и после барабанного боя зазвучала мелодия национального гимна. Присутствующие в столовой запели. Марш представил мужчин и женщин в этот момент по всей Германии — на верфях, металлургических заводах, в учреждениях и школах грубые голоса сливались с высокими в одном вздымающемся к небесам оглушительном радостном реве: «Германия, Германия превыше всего! Превыше всего на свете!»

Его губы шевелились согласованно с другими, но не издавали ни звука.

— Нам от этого только еще больше долбаной работы, — сказал Йегер. Они вернулись в свой кабинет. Положив ноги на стол, Макс пыхал сигарой. — А ты еще считаешь, что день рождения фюрера — кошмар для службы безопасности! Можешь себе представить, что будет, когда в городе появится еще и Кеннеди?

Марш усмехнулся:

— Думаю, Макс, ты упускаешь из виду исторические масштабы этого события.

— Да положил я на исторические масштабы события! Я думаю о том, что спать мне не дадут. Бомбы уже теперь рвутся, как шутихи на фейерверке. Погляди-ка. — Йегер убрал ноги со стола и стал рыться в куче папок. — Пока ты забавлялся на Хафеле, нам здесь пришлось кое над чем потрудиться. — Он отыскал конверт и вытряхнул содержимое. Это были ЛВП. Личные вещи покойного. Из кучи бумаг он достал два паспорта и передал их Маршу. Один из них принадлежал офицеру СС Паулю Хану, другой — молодой женщине, Магде Фосс. — Хороша, правда? — начал Йегер. — Они только что поженились. Ехали с праздничного приема в Шпандау. Собирались в свадебное путешествие. Он ведет машину. Сворачивают на Навенерштрассе. Их обгоняет грузовик. Из кузова выпрыгивает парень с пистолетом. Наш эсэсовец теряет голову. Дает задний ход. Трах! Въезжает на тротуар, врезается в фонарный столб. Пока он пытается включить первую передачу — бах! — выстрел в голову. С женихом покончено. Крошка Магда выбирается из машины и бежит. Бах! Покончено и с невестой. Конец медового месяца. Конец, твою мать, всего. За одним исключением — родственники и друзья новобрачных за свадебным столом все еще пьют за здоровье молодых, и никто в течение двух часов не удосуживается сообщить гостям о случившемся.

Йегер высморкался в грязный носовой платок. Марш снова взглянул на паспорт девушки. Она прелестна — темноглазая блондинка; в двадцать четыре года лежит убитая в сточной канаве.

— Кто это сделал? — спросил он, возвращая паспорта.

Йегер стал загибать пальцы:

— Поляки. Латыши. Эстонцы. Украинцы. Чехи. Хорваты. Грузины. Красные. Анархисты. Кто знает? Сегодня это может сделать любой. Этот дурачок повесил на доске объявлений у себя в казарме открытое приглашение на прием. Гестапо считает, что уборщица, повар или кто-нибудь еще из обслуги увидел объявление и сообщил кому надо. Большинство подсобных работников в казармах — иностранцы. Сегодня днем всех их забрали. Бедняги.

Он положил паспорта и удостоверения личности обратно в конверт и бросил его в ящик стола.

— Как тебе это нравится?

— Съешь шоколадку. — Марш протянул коробку Йегеру. Тот открыл ее. Кабинет заполнила металлическая мелодия.

— Очень вкусно.

— Что ты знаешь о музыке?

— Что? О «Веселой вдове»? Да это же любимая оперетта фюрера. Моя мать была без ума от нее.

— Моя тоже.

От нее без ума была каждая немецкая мать. «Веселая вдова» Франца Легара. Впервые исполнена в Вене в тысяча девятьсот пятом году. Такая же приторная, как венские булочки с кремом. Легар умер в сорок восьмом. Гитлер послал на похороны личного представителя.

— Что еще можно сказать? — Йегер своей лапищей взял шоколадку и сунул в рот. — Откуда это у тебя? Тайная воздыхательница?

— Вынул из почтового ящика Булера. — Марш откусил конфету и поморщился от слишком сладкого вкуса вишневой начинки. — Подумай, у тебя нет друзей, но кто-то шлет тебе из Швейцарии дорогую коробку шоколада. Никакой записки. Коробка, которая играет любимую мелодию фюрера. Кто мог это сделать? — Он проглотил оставшуюся половину конфеты. — Может быть, отравитель?

— О, черт! — Йегер выплюнул остатки конфеты в руку, достал носовой платок и стал вытирать размазанную по пальцам и губам коричневую слюну. — Иногда я сомневаюсь, в здравом ли ты уме.

— Я методично уничтожаю важные для государства вещественные доказательства, — рассмеялся Марш. Он заставил себя съесть еще одну шоколадку. — Нет, хуже того — я поедаю эти доказательства, совершая тем самым двойное преступление: подрываю правосудие с корыстью для себя.

— Возьми отпуск, парень. Я серьезно. Тебе нужен отдых. Мой совет — выбрось на помойку эти долбаные шоколадки, и как можно быстрее. Потом отправляйся домой, поужинай у нас с Ханнелоре. Ты выглядишь так, словно давно уже нормально не ел. Гестапо забрало дело к себе. Заключение о вскрытии направляется прямо на Принц-Альбрехтштрассе. Дело закончено. Забудь о нем.

— Слушай, Макс… — И Марш рассказал ему о признании Йоста в том, что тот увидел Глобуса с трупом. Он достал записную книжку Булера. — Здесь записаны фамилии. Кто такие Штукарт и Лютер?

— Не знаю. — Лицо Йегера вдруг напряглось. — Более того, не хочу знать.

Крутые каменные ступени вели в полутьму. Внизу с коробкой в руках Марш заколебался. За левой дверью был вымощенный булыжником центральный двор, где стояли большие ржавые баки с мусором. Справа виднелась плохо освещенная дверь в архив.

Он сунул коробку с шоколадом под мышку и повернул направо. Архив крипо размещался в лабиринте комнат, примыкавших к котельной. Из-за близости котлов и паутины переплетавшихся на потолке труб с горячей водой здесь постоянно стояла жара. Царил умиротворяющий запах теплой пыли и пересохшей бумаги. Протянувшимся между колоннами сетчатым полкам с досье не было конца.

Архивариус, тучная женщина в засаленном мундире, бывшая когда-то надзирательницей в тюрьме в Плотцензее, потребовала удостоверение. Он передал его ей, как делал это по нескольку раз в неделю на протяжении последнего десятка лет. Она, как всегда, взглянула на удостоверение, словно никогда не видела его раньше, потом на его лицо, опять на удостоверение, потом вернула его и движением подбородка выразила нечто среднее между признанием и насмешкой. Погрозила пальцем.

— И не курить, — сказала она в пятисотый раз.

С полки рядом с ее столом он снял немецкий вариант «Кто есть кто?» — справочник в красном переплете толщиной в тысячу страниц. Кроме того, взял меньшее по размерам партийное издание «Указателя видных деятелей НСДАП» с фотографиями всех включенных в него лиц. Это была книга, которой в то утро пользовался Хальдер, чтобы установить личность Булера. Он перетащил оба тома на стол и включил настольную лампу. Вдалеке гудели бойлеры. В помещении архива было безлюдно.

Марш начал с партийного справочника. Он издавался почти ежегодно начиная с середины тридцатых годов. Зимой в темные, тихие послеобеденные часы он часто спускался сюда, чтобы в тепле полистать старые издания. Он с интересом следил, как менялись лица. В первых томах преобладали седые, шея шире головы, «охотники за красными» из штурмовых отрядов. Они, выпучив глаза, смотрели в аппарат, чисто вымытые, с напряженными лицами, словно деревенские трудяги прошлого века в лучшей воскресной одежде. Но к пятидесятым годам герои пивных схваток уступили место холеным технократам вроде Шпеера — выпускникам университетов со слащавыми улыбками и жестким взглядом.

Среди них был один Лютер. Имя: Мартин. Глядите-ка, товарищи, историческое имя. Но этот Лютер совсем не походил на своего знаменитого тезку и однофамильца. Толстая невыразительная физиономия, темные волосы, сильные очки в роговой оправе. Марш достал записную книжку.

Родился 16 декабря 1895 года в Берлине. В 1914–1918 годах служил в транспортной части германской армии. Профессия: перевозчик мебели. Вступил в НСДАП и отряды штурмовиков 1 марта 1933 года. Был депутатом берлинского муниципального совета от округа Далем. В 1936 году поступил на службу в Министерство иностранных дел. Вплоть до ухода в отставку в 1955 году возглавлял в Министерстве иностранных дел германский отдел. В июле 1941 года был утвержден заместителем государственного секретаря.

Подробности скудные, но Маршу их хватило, чтобы составить впечатление об этом человеке. Тупой и агрессивный уличный политик. И оппортунист. Как и тысячи других, Лютер поспешил вступить в партию через несколько недель после прихода Гитлера к власти.

Он быстро пролистал страницы и остановился на Штукарте Вильгельме, докторе права. Снимок сделан профессионально, в фотостудии, с полутонами, как снимают кинозвезд. Тщеславный человек. Весьма любопытное сочетание — вьющиеся седые волосы, твердый взгляд, квадратная челюсть и в то же время дряблый чувственный рот. Марш выписал кое-что.

Родился 16 ноября 1902 года в Висбадене. Изучал право и экономику в университетах Мюнхена и Франкфурта-на-Майне. Диплом с отличием в июне 1928 года. Вступил в партию в Мюнхене в 1922 году. Занимал различные должности в СА и СС. В 1933 году бургомистр Штеттина. 1935–1953 годы — государственный секретарь в Министерстве внутренних дел. Печатный труд: «Комментарий к германским расовым законам» (1936). В 1944 году получил звание почетного обергруппенфюрера СС. В 1953 году вернулся к частной юридической практике.

Этот совсем не похож на Лютера. Интеллектуал. Как и Булер, ветеран партии, птица высокого полета. Стать бургомистром Штеттина, портового города с почти 300-тысячным населением, в тридцать один год… Марша вдруг осенило, что он уже читал все это, и совсем недавно. Но где? Он не мог вспомнить. Закрыл глаза. Ну давай же!

«Кто есть кто?» не добавил ничего нового, за исключением того, что Штукарт оказался не женат, а Лютер жил с третьей женой. Он нашел в записной книжке чистый разворот, сделал три колонки, озаглавив их именами Булера, Лютера и Штукарта, и стал заполнять их датами. Составление хронологических таблиц было его излюбленным средством, способом отыскать порядок в тумане кажущихся случайными фактов.

Все они родились примерно в одно время. Булеру было шестьдесят четыре, Лютеру — шестьдесят восемь, Штукарту — шестьдесят один. Все они поступили на государственную службу в тридцатых годах — Булер в 1939-м, Лютер в 1936-м, Штукарт в 1935-м. Все они занимали примерно одинаковые должности — Булер и Штукарт были государственными секретарями, Лютер заместителем государственного секретаря. Все они вышли в отставку в пятидесятых годах — Булер в 1951-м, Лютер в 1955-м, Штукарт в 1953-м. Должно быть, все они знали друг друга. Все они встречались в десять утра в прошлую пятницу. Где здесь закономерность?

Марш откинулся на стуле и глядел на сплетение труб, извивающихся, словно змеи, по потолку.

И тут он вспомнил. Подавшись вперед, он стремительно вскочил на ноги.

Рядом с дверью находились подшивки «Берлинер тагеблатт», «Фелькишер беобахтер» и эсэсовской газеты «Дас шварце кор». Он лихорадочно перелистывал страницы «Тагеблатт», ища страницу с некрологами во вчерашнем номере. Вот она. Он видел ее вчера вечером.

Партайгеноссе Вильгельм Штукарт, в прошлом государственный секретарь Министерства внутренних дел, неожиданно скончавшийся от сердечной недостаточности в воскресенье, 13 апреля, останется в памяти как преданный национал-социалистскому делу член партии…

Земля зашаталась у него под ногами. Он чувствовал, что на него смотрит хранительница архивов:

— Вам плохо, герр штурмбаннфюрер?

— Нет, спасибо, я в порядке. Не окажете ли мне любезность? — Он взял листок запроса личных дел и написал фамилию, имя и дату рождения Штукарта. — Посмотрите, пожалуйста, нет ли личного дела этого человека?

Она взглянула на листок и протянула руку:

— Удостоверение.

Он передал ей удостоверение. Она лизнула карандаш к вписала в листок двенадцать цифр служебного номера Марша. Таким способом велся учет запросов личных дел следователями крипо с пометкой времени. Гестапо обнаружит, что он проявил интерес к делу спустя целых восемь часов после того, как ему приказали оставить дело Булера. Еще одно свидетельство отсутствия национал-социалистской дисциплины с его стороны. Ничего не поделаешь.

Хранительница выдвинула длинный деревянный ящик с карточками и стала перебирать их своими толстыми пальцами.

— Штрооп, — бормотала она, — Штрунк, Штрусс, Штюльпнагель…

Марш заметил:

— Вы прошли мимо.

Поворчав, женщина вынула розовый листок:

— Штукарт, Вильгельм. — Она взглянула на него. — Дело имеется. Нет на месте.

— У кого оно?

— Смотрите сами.

Марш наклонился. Дело Штукарта было у штурмбаннфюрера Фибеса из отдела крипо ФБЗ. Отдела сексуальных преступлений.

Виски и сухой воздух вызвали у него жажду. В коридоре рядом с архивом стоял автомат с охлажденной водой. Следователь налил стакан и стал думать, что делать.

Как бы поступил благоразумный человек? Легко ответить. Благоразумный человек поступил бы так, как каждый день делал Макс Йегер. Он надел бы шляпу и пальто и отправился домой к жене и детям. Но Маршу это не подходило. Пустая квартира на Ансбахерштрассе, ссорящиеся соседи и вчерашняя газета его не привлекали. Он сузил свою жизнь до такой степени, что оставалась одна работа. Если бы он изменил ей, что бы тогда осталось?

Было что-то еще, что каждое утро вытаскивало его из постели навстречу неприветливому дню. Это было желание знать. В работе полицейского всегда находилась новая точка пересечения, новый угол, за который можно заглянуть. Что представляла собой семья Вайссов, что с ней стало? Чей труп нашли на озере? Какая связь между смертью Булера и смертью Штукарта? Оно, это непреодолимое желание знать, его счастливый дар или его проклятие, было его движущей силой. Так что в конечном счете выбора не было.

Марш бросил бумажный стаканчик в корзину для мусора и пошел наверх.

6

Вальтер Фибес пил шнапс у себя в кабинете. Со стола, стоявшего у окна, на него смотрели выстроившиеся в ряд пять человеческих голов — белые гипсовые слепки с откидными черепными коробками, поднятыми, как сиденья в уборной, и открывающими красные и серые участки мозга — пять характерных родовых типов германской империи. На плакате слева направо в нисходящем — с точки зрения властей — порядке содержались определения каждого типа. Первая категория — чисто нордический. Вторая — преимущественно нордический. Третья — гармоничный метис со слабо выраженными альпийскими или средиземноморскими чертами. Эти группы годились для службы в СС. Остальные не могли находиться на государственной службе и укоризненно глядели на Фибеса. Четвертая категория — метис преимущественно восточно-балтийского или альпийского происхождения, пятая — метис неевропейского происхождения.

Марш принадлежал к категории один-два; Фибес, как назло, находился на самой грани третьей. Впрочем, среди расовых фанатиков редко можно было найти арийских суперменов с голубыми глазами — эти фанатики, по словам «Дас шварце кор», были «весьма озабочены тем, чтобы их принадлежность к расе считалась общепризнанной». В то же время болотистые окраины расселения германской расы патрулировались теми, кто был не слишком уверен в чистоте своей крови. Непрочное положение порождает хороших стражей границ. Самыми громогласными защитниками чистоты расы были кривоногий франконский учитель, выглядевший смешным в традиционных кожаных штанишках; баварский лавочник; рыжий тюрингский бухгалтер с нервным тиком и влечением к членам гитлерюгенда, тем, что помоложе; калеки и уроды, недоноски нации.

Это относилось и к Фибесу — близорукому, сутулому, кривозубому рогоносцу Фибесу, — которого рейх осчастливил такой работой, о которой он мечтал. Гомосексуализм и смешение рас заняли место изнасилований и кровосмешения среди караемых смертью преступлений. Аборт, «подрывное действие против расового будущего Германии», также карался смертной казнью. В шестидесятые годы с их терпимостью наблюдался большой рост половых преступлений такого рода. Фибес, любитель копаться в грязных простынях, трудился все часы, выделенные для этого фюрером, и был счастлив, по словам Макса Йегера, как свинья в конском дерьме.

Но не сегодня. В данный момент он в сбившемся набок парике и со слезами на глазах пил у себя в кабинете.

Марш сказал:

— Если верить газетам, Штукарт умер от сердечной недостаточности. — (Фибер заморгал.) — Но, по данным архива, личное дело Штукарта у тебя.

— Не могу ничего сказать.

— Разумеется, можешь. Мы же коллеги. — Марш сел и закурил. — Я так полагаю, что мы только и занимаемся тем, что спасаем «честь мундира».

— Не просто фамилии, — пробормотал Фибес. Он колебался. — Дай закурить.

— Бери. — Марш угостил коллегу сигаретой и щелкнул зажигалкой. Фибес опасливо, как школьник, затянулся.

— Признаюсь, Марш, это дело здорово меня потрясло. Этот человек в моих глазах был героем.

— Ты его знал?

— Естественно, ведь он был очень известен. Но лично никогда не встречал. А почему ты им интересуешься?

— Государственная тайна. Это все, что могу сказать. Сам знаешь.

— А, теперь понятно. — Фибес налил себе изрядную порцию шнапса. — У нас с тобой много общего, Марш.

— Да ну?

— Точно. Ты единственный следователь, который так же долго сидит на работе, как я. Мы отделались от жен и детей, от всего этого дерьма. Живем одной работой. Когда дела идут хорошо, и нам хорошо. Когда плохо… — Его голова упала на грудь. Через минуту он спросил: — Книгу Штукарта читал?

— К сожалению, нет.

Фибес достал из стола и протянул Маршу потрепанный том в кожаном переплете. «Комментарий к немецким расовым законам». Марш пролистал ее. Здесь были главы, посвященные каждому из трех нюрнбергских законов 1935 года: Закону о гражданстве рейха, Закону о защите германской крови и германской чести, Закону об охране генетического здоровья германского народа. Некоторые места были подчеркнуты красными чернилами и помечены восклицательными знаками: «Чтобы избежать расового ущерба, необходимо, чтобы пары до брака подвергались медицинскому обследованию», «Брак между лицами, страдающими венерическими заболеваниями, слабоумием, эпилепсией или „генетическими пороками“ (смотри Закон 1933 года о стерилизации) разрешается только после предъявления справки о стерилизации». Были и таблицы: «Общий обзор допустимости браков между арийцами и неарийцами», «Распространенность кровосмешения первой степени».

Для Ксавьера Марша все это было непонятным набором слов.

Фибес сказал:

— Большая часть этого теперь устарела. Многое здесь относится к евреям, а все евреи, как мы знаем, — он подмигнул, — уехали на Восток. Но я до сих пор молюсь на Штукарта, как на Библию. Его книга для меня — краеугольный камень.

Марш вернул книгу. Фибес бережно, как младенца, взял ее в руки.

— А теперь мне действительно хочется увидеть материалы, относящиеся к смерти Штукарта, — сказал Марш.

Он думал, что Фибеса придется долго уламывать. Но тот сделал широкий жест, держа в руке бутылку шнапса:

— Валяй, смотри.

Личное дело крипо было довольно старым — начато более четверти века тому назад. В 1936 году Штукарт стал членом комиссии Министерства внутренних дел «по защите германской крови», состоявшей из чиновников, юристов и врачей, которая рассматривала заявления о возможности браков между арийцами и неарийцами. Вскоре полиция стала получать анонимки, утверждавшие, что Штукарт за взятки выдавал разрешения на такие браки. Кроме того, он, по всей видимости, склонял некоторых женщин к половым сношениям.

Первым заявителем, назвавшим себя, был портной из Дортмунда, некто Мазер, который сообщил местному партийному руководству, что его невесту изнасиловали. Его заявление передали в крипо. Никаких материалов расследования не было. Вместо этого Мазера и его подружку отправили в концлагерь. В досье содержались и другие доносы осведомителей, включая одного из однополчан Штукарта. Никаких мер ни разу не принималось.

В 1953 году Штукарт вступил в связь с восемнадцатилетней варшавянкой Марией Дымарской. Она утверждала, что у нее были немецкие предки еще с 1720 года, и собиралась выйти замуж за капитана вермахта. Эксперты Министерства внутренних дел вынесли заключение, что документы подделаны. В следующем году Дымарской выдали разрешение на работу в качестве домашней прислуги в Берлине. Ее нанимателем был не кто иной, как Вильгельм Штукарт.

Марш оторвал глаза от досье:

— Как ему в течение десяти лет удавалось выходить сухим из воды?

— Марш, он же был обергруппенфюрером. На таких людей лучше не жаловаться. Помнишь, что стало с Мазером, когда он пришел со своим доносом? И потом — ни у кого тогда не было доказательств.

— А теперь?

— Загляни в конверт.

Внутри папки в конверте из грубой бумаги он нашел дюжину на удивление высококачественных цветных фотографий Штукарта и Дымарской в постели. Белые тела на красных шелковистых простынях. Они были сняты из одной точки рядом с постелью. Лица, искаженные на одних снимках, расслабленные на других, было легко узнать. Тело девушки под мужчиной, бледное и худое, казалось очень хрупким. На одном из снимков она сидела на нем верхом, тонкие белые руки за головой, лицо обращено в сторону аппарата. Крупные славянские черты лица. Но с ее выкрашенными белокурыми волосами до плеч она могла сойти за немку.

— Сделаны недавно?

— Лет десять назад. С тех пор он поседел. Она несколько располнела. С годами стала соблазнительнее.

— Можно получить представление, где это они? Задний план размыт. Коричневая спинка кровати, красно-белые полосатые обои, лампа под желтым абажуром — все это можно увидеть где угодно.

— Это не его квартира. Во всяком случае, теперь она выглядит не так. Гостиница, возможно, бордель. Аппарат спрятан за зеркалом. Видишь, иногда кажется, что они смотрят прямо в аппарат? Я видел этот взгляд сотни раз. Они рассматривают себя в зеркале.

Марш снова изучил каждую из фотографий. Глянцевые, ни одной царапины — свежие отпечатки со старых негативов. Картинки, которые может предложить вам сутенер где-нибудь на глухой улочке Кройцберга.

— Где ты их отыскал?

— Рядом с трупами.

Сначала Штукарт застрелил свою сожительницу. Согласно протоколу о вскрытии, она, полностью одетая, лежала лицом вниз на кровати в квартире Штукарта на Фриц-Тодтплац. Он вогнал ей в затылок пулю из своего эсэсовского «парабеллума» (если так было на самом деле, подумал Марш, то, вероятно, этот писака пользовался им в первый и последний раз). Следы уплотненных хлопковых волокон в ране наводили на мысль, что выстрел был сделан сквозь подушку. Потом он сел на край кровати и, по всей видимости, покончил с собой выстрелом в рот. На фотографиях с места происшествия тела были неузнаваемы. Штукарт сжимал в руке пистолет.

— Он оставил записку, — сказал Фибес, — на столе в столовой.

Своим поступком я надеюсь избавить от затруднительного положения семью, рейх и фюрера. Хайль Гитлер! Да здравствует Германия! Вильгельм Штукарт.

— Шантаж?

— Вероятно.

— Кто обнаружил трупы?

— Тут самое интересное. — Фибес выплевывал слова, словно яд. — Американская журналистка.

Ее заявление было в папке. Шарлет Мэгуайр, 25 лет, берлинский корреспондент американского информационного агентства «Уорлд юропиен фичерз».

— Настоящая сучка. Завизжала о своих правах, как только ее доставили в полицию. Права! — Фибес отхлебнул солидный глоток шнапса. — Вот дерьмо, теперь, думаю, нам придется быть любезными с американцами, верно?

Марш записал ее адрес. Кроме нее, в качестве свидетеля был допрошен лишь швейцар дома, где жил Штукарт. Американка утверждала, что видела на лестнице двух мужчин непосредственно перед тем, как обнаружила трупы, но швейцар настаивал на том, что там никого не было.

Марш вдруг поднял голову. Фибес вскочил на ноги:

— Что там?

— Ничего. Показалось, что за дверью какая-то тень.

— Черт возьми, это место… — Фибес распахнул дверь с матовым стеклом и внимательно посмотрел в оба конца коридора. Пока он находился спиной к Маршу, тот отколол от обложки конверт и положил в карман. — Никого нет. — Он захлопнул дверь. — Ты начинаешь трусить, Марш.

— Слишком богатое воображение — мое проклятие.

Он закрыл папку и встал.

Фибес, прищурившись, раскачивался взад и вперед.

— Не хочешь забрать с собой? Разве ты не работаешь вместе с гестапо по этому делу?

— Нет, у меня отдельное дело.

— Ох! — Он тяжело опустился на стул. — Когда ты сказал «государственная тайна», я подумал… А, ладно. С рук долой. Слава богу, гестапо взяло его себе. Обергруппенфюрер Глобус. Ты, должно быть, слыхал о нем? Головорез, это верно, но он разберется.

В справочном бюро на Александерплац был адрес Лютера. Согласно данным полиции, он все еще жил в Далеме. Марш закурил и набрал номер телефона. Телефон долго не отвечал — где-то в городе унылым эхом отдавались звонки. Он уже было собирался положить трубку, когда ответил женский голос:

— Да?

— Фрау Лютер?

— Да. — Голос звучал более молодо, чем он ожидал. Правда, осипший, словно женщина дома плакала.

— Меня зовут Ксавьер Марш. Я следователь берлинской криминальной полиции. Могу я поговорить с вашим мужем?

— Извините… Я не понимаю. Если вы из полиции, то наверняка знаете…

— Знаю? Что я знаю?

— Что его нет. Он пропал в воскресенье.

Она заплакала.

— Мне очень жаль. — Марш положил сигарету на край пепельницы.

Боже милостивый, еще один.

— Он сказал, что едет по делам в Мюнхен и вернется в понедельник. — Она высморкалась. — Но я обо всем этом уже говорила. Вы наверняка знаете, что этим делом занимаются на самом высоком уровне. Что?..

Она замолчала на полуслове. На том конце слышался разговор. Резкий мужской голос о чем-то спрашивал. Марш не мог разобрать, что она ответила, потом фрау Лютер снова взяла трубку:

— Тут у меня обергруппенфюрер Глобоцник. Он хотел бы с вами поговорить. Как, вы сказали, вас зовут?

Марш положил трубку.

Уходя, он думал о звонке к Булеру в то утро. Голос пожилого человека: «Булер? Отвечай же. Кто это?» — «Друг».

Щелчок.

7

Бюловштрассе, улица примерно с километр длиною, проходит с запада на восток через один из самых оживленных районов Берлина неподалеку от Готенландского вокзала. Американка проживала в многоквартирном доме.

Дом был менее ухоженным, чем ожидал Марш: в пять этажей, с темными от накопившихся за сотню лет выхлопных газов, усеянными птичьим пометом стенами. У подъезда на тротуаре сидел пьяный, провожая поворотом головы каждого прохожего. На противоположной стороне улицы проходила надземная часть городской железной дороги. Когда он ставил машину, от станции «Бюловштрассе» отходил поезд, из-под колес его красных с желтым вагонов сыпались голубовато-белые искры, отчетливо видимые в сгущающихся сумерках.

Квартира была на четвертом этаже. Журналистки не было дома. «Генри, — извещала приколотая к двери записка на английском языке, — я в баре на Потсдамерштрассе. Целую, Шарли».

Марш знал лишь несколько слов по-английски, однако достаточно, чтобы понять суть написанного. Он устало спустился по лестнице. Потсдамерштрассе — очень длинная улица со множеством баров.

— Я ищу фрейлейн Мэгуайр, — обратился он внизу к привратнице. — Не подскажете, где ее найти?

Ту словно подстегнули.

— Она вышла час назад, штурмбаннфюрер. Вы уже второй, кто ее спрашивает. Через пятнадцать минут после того, как она ушла, пришел молодой парень. Тоже иностранец — шикарно одетый, коротко подстриженный. Она будет не раньше полуночи — это я вам обещаю.

На скольких же жильцов старуха стучала гестапо, подумалось Маршу.

— А какой из баров она регулярно посещает?

— «Хайни», это рядом, за углом. Там собираются все эти чертовы иностранцы.

— Ваша наблюдательность делает вам честь, мадам.

К тому времени, когда Марш через пять минут оставил ее и женщина снова вернулась к своему вязанью, она нагрузила его всевозможной информацией о Шарли Мэгуайр. Он узнал, что у американки темные коротко подстриженные волосы; что она небольшого роста и у нее стройная фигура; что на ней голубой блестящий синтетический плащ и туфли «на высоких гвоздиках, словом, как у шлюхи»; что живет она здесь уже полгода; что она допоздна не бывает дома и часто не встает до полудня; что она задолжала за квартиру; что он должен взглянуть на бутылки из-под спиртного, которые эта особа выбрасывает… Нет, мадам, спасибо, у него нет желания их осматривать, в этом нет необходимости, ваша информация была так полезна…

Он пошел направо по Бюловштрассе. Первый же поворот вывел его на Потсдамерштрассе. «Хайни» находился в пятидесяти метрах на левой стороне улицы. На раскрашенной вывеске изображен хозяин в фартуке, с закрученными, как руль велосипеда, усами, с большой кружкой пенящегося пива в руке. Под ней частично перегоревшие неоновые буквы: «.ай.и».

В баре было тихо, если не считать сидевшую в углу за столиком компанию из шести человек, громко говоривших на английском языке. Она была среди них единственной женщиной. Смеялась и взъерошивала волосы мужчине старше ее. Тот тоже смеялся. Потом он увидел Марша, сказал что-то, и смех прекратился. Когда он подходил, все смотрели на него. Он осознавал, что на нем форма, слышал скрип своих сапог на натертом деревянном полу.

— Фрейлейн Мэгуайр, меня зовут Ксавьер Марш. Я из берлинской криминальной полиции. — Он предъявил свое удостоверение. — Мне бы хотелось поговорить с вами.

У нее были большие темные глаза, блестевшие в свете лампочек, освещавших бар.

— Давайте.

— Пожалуйста, наедине.

— Мне больше нечего добавить. — Она повернулась к мужчине, чьи волосы ерошила, и пробормотала что-то. Все рассмеялись. Марш не двигался. Наконец поднялся мужчина помоложе в спортивной куртке. Он достал из нагрудного кармана визитную карточку и протянул Маршу:

— Генри Найтингейл. Второй секретарь посольства Соединенных Штатов. Извините, герр Марш, но мисс Мэгуайр рассказала вашим коллегам все, что ей известно.

Марш не обращал никакого внимания на карточку.

Женщина сказала:

— Если вы не собираетесь уходить, почему бы вам не присоединиться к нашей компании? Это Говард Томпсон из «Нью-Йорк таймс». — (Мужчина постарше поднял свой стакан.) — Это Брюс Фаллон из «Юнайтед пресс». Питер Кент, «Си-би-эс». Артур Хайнз, «Рейтер». С Генри вы уже знакомы. Меня вы, видимо, знаете. Мы здесь собрались отпраздновать последнюю новость. Вы ведь слышали важное сообщение? Давайте к нам. Теперь американцы и эсэсовцы — большие друзья.

— Осторожнее, Шарли, — предостерег молодой человек из посольства.

— Заткнись, Генри. Черт возьми, если этот парень так и будет стоять, я поднимусь и стану говорить хотя бы ради того, чтобы не помереть от скуки. Слушайте же. — На столе перед ней лежал измятый лист бумаги. Она бросила его Маршу. — Вот чего я добилась из-за того, что впуталась в это дело. Моя виза аннулирована за «общение с германским гражданином без официального разрешения». Мне полагалось покинуть страну сегодня, но мои друзья переговорили с Министерством пропаганды и мне продлили этот срок на неделю. Разве не здорово? Вышвырнуть меня в день такого важного сообщения?

— У меня неотложное дело, — перебил ее Марш.

Она пристально, но холодно посмотрела на него. Сотрудник посольства положил свою руку на ее ладонь:

— Ты не обязана идти с ним.

Реплика, видимо, послужила последней каплей.

— Когда ты наконец заткнешься, Генри? — Она стряхнула его руку и набросила на плечи плащ. — Он выглядит достаточно респектабельно. Для нациста. Спасибо за выпивку. — Она осушила свой стакан виски — судя по цвету, с водой — и встала. — Пошли.

Мужчина, которого звали Томпсон, сказал что-то по-английски.

— Хорошо, Говард. Не беспокойся.

Выйдя на улицу, она спросила:

— Куда мы пойдем?

— У меня машина.

— А потом куда?

— На квартиру доктора Штукарта.

— Забавно.

Она действительно была небольшого роста. Даже на своих высоких каблуках американка на несколько сантиметров не доставала до плеча Марша. Шарлет открыла дверцу «фольксвагена», и, когда она наклонилась, садясь в машину, он уловил запах виски, сигарет (французских, не немецких) и духов — очень дорогих, подумал он.

Марш аккуратно вел машину по Бюловштрассе, у Готенландского вокзала повернул на север на проспект Победы. Вдоль бульвара выстроились с поднятыми к небу стволами ряды орудий, захваченных во время кампании «Барбаросса». Обычно в этом районе столицы по вечерам было тихо — берлинцы предпочитали шумные кафе на Кудам или пестрых улицах Кройцберга. Но в этот вечер люди были повсюду — одни стояли группами, любуясь орудиями и залитыми светом прожекторов зданиями, другие прогуливались, разглядывая витрины.

— И кому это охота среди ночи глазеть на пушки? — изумленно покачала она головой.

— Туристы, — ответил Марш. — К двадцатому числу здесь будет больше трех миллионов человек.

Было довольно рискованно ехать с американкой в дом Штукарта, особенно теперь, когда Глобус знал, что кто-то из крипо разыскивает Лютера. Но ему нужно было увидеть квартиру и услышать рассказ этой женщины. У следователя не было никакого плана, никакого представления о том, что он может найти. Он вспомнил слова фюрера: «Я буду следовать промыслу Господню с уверенностью сомнамбулы» — и улыбнулся.

Впереди прожектора высвечивали орла на вершине Большого зала. Казалось, он висел в небе, этот парящий над столицей золотой хищник.

Девушка заметила ухмылку Марша:

— Что смешного?

— Ничего.

У Европейского парламента он повернул направо. Прожектора освещали флаги двенадцати стран — членов ЕС. Штандарт со свастикой, развевавшийся над ними, был в два раза больше остальных.

— Расскажите мне о Штукарте. Как близко были вы с ним знакомы?

— Едва-едва. Познакомилась с ним через родителей. Мой отец до войны работал здесь в посольстве. Он женился на немке, актрисе. Это моя мать. Моника Кох, может быть, слышали?

— Нет. Не думаю.

Ее немецкий был безупречен. Должно быть, говорила на нем с детства. Несомненно, благодаря матери.

— Она бы не обрадовалась, услышав ваши слова. Кажется, она считает, что была здесь суперзвездой. Так или иначе, мои родители были немного знакомы со Штукартом. Когда я в прошлом году отправилась в Берлин, они дали мне целый список людей, с которыми следовало встретиться и поговорить — в общем, установить контакты. Половины из них уже не было в живых. Большинство остальных не захотели со мной общаться. Американские журналисты не могут быть подходящей компанией, если вы понимаете, что я имею в виду. Не возражаете, если я закурю?

— Курите. Что представлял собой Штукарт?

— Ужасный человек. — В темноте сверкнул огонек зажигалки, она глубоко затянулась. — Первое, что он сделал, — облапил меня, хотя эта его женщина была тогда у него в квартире. Это было как раз накануне Рождества. Естественно, я постаралась держаться подальше от него. Но на прошлой неделе я получила письмо из моей редакции в Нью-Йорке. Они хотели получить материал к семидесятипятилетию Гитлера, интервью с людьми, знавшими его в старые времена.

— И вы позвонили Штукарту?

— Верно.

— Договорились встретиться в воскресенье, а когда приехали туда, он был мертв?

— Если вам все это известно, — раздраженно бросила она, — зачем снова начинать этот разговор?

— Дело в том, что я не все знаю, фрейлейн.

Дальше они ехали молча.

Фриц-Тодтплац — в двух кварталах от проспекта Победы. Распланированная в середине пятидесятых как часть разработанного Шпеером плана реконструкции города, она была застроена дорогими многоквартирными домами, возведенными вокруг небольшого мемориального парка. В центре нелепо возвышалась героическая статуя создателя автобанов Тодта работы профессора Торака.

— В котором жил Штукарт?

Она указала на дом на противоположной стороне площади. Марш объехал парк и остановился у дома.

— Какой этаж?

— Четвертый.

Он поглядел наверх. На четвертом этаже было темно. Хорошо.

Статую Тодта освещали прожектора. В отраженном свете лицо американки было белым как полотно. Казалось, ее вот-вот стошнит. Потом, вспомнив снимки трупов, которые показывал Фибес, — череп Штукарта, словно кратер или выгоревшая свеча, — он все понял.

Шарлет Мэгуайр сказала:

— Я не обязана это делать, верно?

— Нет. Но вы пойдете.

— Почему?

— Потому что вы не меньше меня хотите знать, что произошло. Ради этого вы сюда и ехали.

Она снова пристально посмотрела на него, потом погасила сигарету, раздавив ее в пепельнице.

— Давайте поскорее. Я хочу вернуться к друзьям.

Ключи от дома были в конверте, который Марш взял из папки с делом Штукарта. Всего пять ключей. Он отыскал тот, который подходил к двери подъезда, и они вошли в дом. Здесь царила вульгарная роскошь нового имперского стиля — пол белого мрамора, хрустальные люстры, обитые красным бархатом позолоченные стулья девятнадцатого века, в воздухе запах засохших цветов. Слава богу, швейцара нет на месте, должно быть, закончил дежурство. Вообще все здание казалось покинутым. Возможно, жильцы разъехались по своим загородным домам. В предшествовавшую дню рождения фюрера неделю Берлин, видимо, будет невыносимо перенаселен, поэтому важные шишки, наоборот, бежали из столицы.

— Что теперь?

— Просто расскажите, как было дело.

— Швейцар сидел здесь, за конторкой, — объяснила она. — Я сказала, что иду к Штукарту. Он направил меня на четвертый этаж… Я не могла подняться на лифте, он был на ремонте. В нем работал человек. Так что я пошла пешком.

— В котором часу это было?

— Ровно в полдень.

Они отправились по лестнице наверх.

Шарлет продолжала:

— Едва я поднялась на второй этаж, как увидела, что навстречу бегут двое мужчин.

— Опишите их, пожалуйста.

— Все произошло так быстро, что я не успела их как следует разглядеть. Обоим за тридцать. Один в коричневом костюме, другой в зеленой куртке с капюшоном. Коротко подстрижены. Вот, пожалуй, и все.

— Как они вели себя, когда увидели вас?

— Они просто оттолкнули меня. Тот, что в куртке, что-то сказал другому, но я не разобрала. В лифтовой шахте очень громко сверлили. Я поднялась к квартире Штукарта и позвонила. Никто не отвечал.

— И что вы тогда сделали?

— Я спустилась вниз и попросила швейцара открыть дверь, чтобы убедиться, что все в порядке.

— Зачем?

Она помялась.

— Эти двое мужчин показались мне странными. У меня возникло подозрение. Знаете, такое чувство бывает, когда стучишь в дверь, никто не отвечает, а вы уверены, что внутри кто-то есть.

— И вы убедили швейцара открыть дверь?

— Я ему сказала, что если он не откроет, то я позову полицию. И еще сказала, что он будет отвечать, если что-нибудь случилось с доктором Штукартом.

Трезвый расчет, подумал Марш. Средний немец, когда ему тридцать лет вдалбливали, что он должен делать, вряд ли возьмет на себя ответственность даже за то, чтобы открыть или не открыть дверь.

— И потом вы обнаружили трупы?

Она кивнула:

— Первым увидел их швейцар. Он вскрикнул, и тут вбежала я.

— Упоминали ли вы о двух мужчинах, которых вы встретили на лестнице? Что сказал на это швейцар?

— Поначалу он был настолько ошарашен, что не мог говорить. А потом начал упрямо твердить, что никого не видел. Говорил, что мне они, должно быть, померещились.

— Думаете, он говорил неправду?

Журналистка подумала:

— Трудно сказать. Может, он действительно их не видел. С другой стороны, не представляю, как он умудрился их не заметить.

Они все еще были на втором этаже, в том месте, где, по ее словам, мужчины пробежали мимо нее. Марш спустился на один пролет. Помедлив, она последовала за ним. Там была дверь, ведущая в коридор первого этажа.

Он сказал, скорее про себя:

— Думаю, они могли спрятаться здесь. Где еще?

Они спустились на цокольный этаж. Здесь было еще две двери. Одна вела в вестибюль. Марш подергал другую. Она была не заперта.

— Они могли выйти и сюда.

Освещенные люминесцентными лампами голые бетонные ступени вели в подвал. Тут был длинный коридор с дверями по обеим сторонам. Марш поочередно открывал каждую. Уборная. Кладовая. Котельная с движком. Бомбоубежище.

По имперскому закону 1948 года о гражданской обороне все новые здания должны быть оборудованы бомбоубежищами; в учреждениях и многоквартирных домах требовалось к тому же иметь собственные генераторы питания и воздухоочистительные системы. Здешнее бомбоубежище было просто комфортабельным: койки, шкаф для хранения продуктов, небольшая туалетная комната. Марш подтащил стул к вентиляционному люку в стене, в двух с половиной метрах от пола, и ухватился за его металлическую крышку. Она легко отошла и оказалась у него в руках. Все винты были вывернуты.

— Министерство строительства регистрирует отверстия и проемы диаметром полметра, — сказал Марш. Он расстегнул ремень и повесил его вместе с пистолетом на спинку стула. — Если бы там только представляли трудности, которые это создает для нас. Не возражаете?

Он снял мундир, передал его своей спутнице, потом вскарабкался на стул. Добравшись до люка, нашел там, за что ухватиться, и подтянулся. Фильтры и вентилятор были сняты. Упираясь плечами в металлический кожух, Марш смог медленно продвигаться вперед. Абсолютная темнота. Он задыхался от пыли. Вытянутыми руками он нащупал металл и нажал на него. Наружная крышка подалась и грохнулась на землю. Внутрь хлынул ночной воздух. На мгновение им овладело почти непреодолимое желание выбраться наружу, но вместо этого он, извиваясь, двинулся назад и спустился в убежище, весь в грязи и пыли.

Шарлет направила на него пистолет.

— Бах, бах — вы убиты. — И, увидев его встревоженный взгляд, улыбнулась. — Американская шутка.

— Не смешно.

Он отобрал у девушки «парабеллум» и сунул в кобуру.

— О’кей, — отозвалась она, — вот вам шутка получше. Свидетель видел, как двое убийц покидали здание, а полиции требуется четыре дня, чтобы установить, как они это сделали. Смешно, не так ли?

— Это зависит от обстоятельств. — Марш отряхнул пыль с рубашки. — Поскольку полицейские нашли возле одной из жертв записку, написанную ее почерком, из которой ясно, что это самоубийство, я вполне могу понять, почему они не пошли дальше.

— Но потом являетесь вы и все же идете дальше.

— Я из любопытных.

— Это видно, — улыбнулась американка. — Итак, Штукарта убили, и убийцы попытались представить дело как самоубийство.

— Такая возможность не исключается, — ответил он, помедлив.

Марш тут же пожалел о своих словах. Она заставила его сказать о смерти Штукарта больше, чем подсказывало благоразумие. В ее глазах играла насмешка. Он ругал себя за то, что недооценил ее. Она обладала хитростью профессионального преступника. Он подумал было о том, чтобы отвезти ее в бар и остаться одному, но отказался от этой мысли. Не то. Чтобы знать, что произошло, ему надо было посмотреть на все ее глазами.

Он застегнул мундир:

— Теперь мы должны осмотреть квартиру партайгеноссе Штукарта.

Это, с удовольствием отметил Марш, мигом смахнуло с ее лица улыбку. Но она не отказалась идти с ним. Они стали подниматься по ступенькам, и его снова поразило, что она не меньше его стремилась увидеть квартиру Штукарта.

Они поднялись лифтом на четвертый этаж. Выходя из кабины, он услышал, что слева по коридору открывается дверь. Марш схватил американку за руку и увлек за угол, откуда их не было видно. Выглянув, он увидел направляющуюся к лифту женщину средних лет, в шубке, с собачонкой в руках.

— Отпустите руку. Мне больно.

— Извините.

Женщина, тихо разговаривая с собачкой, исчезла в лифте. Маршу хотелось знать, забрал ли уже Глобус у Фибеса папку и обнаружил ли пропажу ключей. Придется поторопиться.

Дверь в квартиру была около ручки опечатана красным воском. В записке любопытные уведомлялись, что данное помещение находится под юрисдикцией гестапо и что вход в него воспрещен. Марш надел тонкие резиновые перчатки и взломал печать. Ключ легко повернулся в замке.

— Ничего не трогайте, — предупредил он.

Интерьер, соответствующий роскоши самого здания: зеркала в вычурных позолоченных рамах, обитые тканью цвета слоновой кости, антикварные стулья на изогнутых ножках, голубой персидский ковер. Военная добыча, трофеи империи.

— Теперь расскажите, как было дело.

— Швейцар открыл дверь. Мы вошли в прихожую, — начала она взволнованно и задрожала. — Он подал голос, никто не отозвался. Сперва я заглянула вот сюда…

Это была ванная, какие Марш видел только в журналах на глянцевой бумаге. Белый мрамор и коричневые дымчатые зеркала, заглубленная в пол ванна, спаренные раковины с золочеными кранами… Здесь, подумал он, чувствуется рука Марии Дымарской, листавшей немецкое издание «Вог» в салонах на Кудам, где ее польские корни отбеливались до арийской белизны.

— Потом я вошла в гостиную…

Марш включил свет. На одной стороне высокие окна, выходящие на площадь. Остальные стены увешаны большими зеркалами. Куда бы он ни повернулся, всюду видел свое и девушки отражение — черную форму и блестящий голубой плащ, такие неуместные в окружении антиквариата. Декоративной причудой обстановки были нимфы. Одетые в позолоту, они обвивались вокруг зеркал, отлитые в бронзе, — поддерживали настольные лампы и часы. Тут были полотна с изображением нимф и скульптуры нимф, лесные нимфы и речные нимфы, Амфитрита и Фетида.

— Я услышала, как он вскрикнул. И поспешила на выручку…

Марш открыл дверь в спальню. Она отвернулась. В полумраке кровь выглядит черной. По стенам и потолку, словно тени деревьев, метались кривые гротесковые очертания.

— Они были на кровати, да?

Шарлет кивнула.

— И что вы сделали?

— Позвонила в полицию.

— Где был швейцар?

— В ванной.

— Вы смотрели на них еще раз?

— Как по-вашему?

Она сердито вытерла глаза рукавом.

— Хорошо, фрейлейн. Достаточно. Подождите в гостиной.

В человеческом теле шесть литров крови — достаточно, чтобы выкрасить большую квартиру. Продолжая работать — открывая дверцы шкафов, ощупывая подкладки всех предметов одежды, выворачивая руками в перчатках все карманы, — Марш старался не смотреть на кровать и стены. Перешел к прикроватным тумбочкам. Их уже обыскивали. Содержимое ящичков вынимали для осмотра, потом беспорядочно швырнули обратно — типичная неуклюжая работа орпо, уничтожающая больше следов, чем их находят.

Абсолютно ничего. Стоило ли ради этого так рисковать?

Он стоял на коленях, шаря руками под кроватью, когда услышал это.

Любовь невысказанная,

Верность нерушимая

Всю жизнь…

— Извините, — сказала она, — мне, наверное, не следовало ничего трогать.

Он взял у нее коробку с шоколадом и осторожно закрыл крышку, оборвав мелодию.

— Где она была?

— На столе.

Кто-то последние три дня забирал почту Штукарта и просматривал ее, аккуратно вскрывая конверты и вынимая письма. Они были кучей свалены у телефона. Он не заметил их, когда вошел. Как он мог их пропустить? Коробка с шоколадом была завернута точно так же, как та, что была адресована Булеру. На почтовом штампе стояло: «Цюрих, 16:00, понедельник».

Потом он увидел, что она держит нож для разрезания бумаги.

— Я просил вас ничего не трогать.

— Я же извинилась.

— Вы думаете, это игрушки? — «Она же еще фанатичнее меня», — подумал он. — Вам придется уйти.

Он попытался схватить ее, но она выскользнула из его рук.

— Не подходите. — Она отступила назад, направив на него нож. — Думаю, у меня больше прав быть здесь, чем у вас. Если попробуете вышвырнуть меня, я так завизжу, что все гестаповцы Берлина начнут молотить в дверь.

— У вас нож, а у меня пистолет.

— Ну, у вас не хватит духу пустить его в ход.

Марш провел рукой по волосам. В голове промелькнуло: «Ты считал себя таким умником. Как же, разыскал ее и уговорил вернуться сюда! А она сама все время хотела сюда попасть. Она что-то ищет…» В дураках остался он.

Он сказал:

— Вы мне лгали.

Она ответила:

— И вы лгали мне. Так что квиты.

— Все это опасно. Уверяю вас, вы не имеете представления…

— Мне известно одно: моя карьера могла бы закончиться из-за того, что произошло в этой квартире. Меня могут уволить, когда я вернусь в Нью-Йорк. Меня вышвыривают из этой паршивой страны, и я хочу знать почему.

— Откуда мне знать, что я могу вам доверять?

— А откуда мне знать, что я могу доверять вам?

Так они стояли, может быть, с полминуты — он озадаченно почесывал затылок, она с направленным на него серебряным ножом для разрезания бумаг. Снаружи, на другой стороне площади, куранты начали отбивать время. Марш взглянул на свои часы. Было уже десять.

— У нас нет времени на выяснение отношений, — бросил он. — Вот ключи. Этот от двери внизу. Этот от входной двери в квартиру. Этот подходит к тумбочке у кровати. Это ключ от письменного стола. А этот, — он поднял его, — этот, я думаю, от сейфа. Где он?

— Не знаю. — Увидев, что он не верит, добавила: — Клянусь.

Они молча искали в течение десяти минут, передвигая мебель, поднимая ковры, заглядывая за картины. Внезапно она сказала:

— Это зеркало отходит от стены.

Это было небольшое, по виду старинное зеркало, висевшее над столиком, на котором она открывала письма. Марш ухватился за позолоченную бронзовую рамку. Она немного подалась, но не выходила из стены.

— Попробуйте этим.

Шарлет протянула ему нож.

Она оказалась права. С левой стороны внизу за краем рамки находился крошечный рычажок. Марш нажал на него кончиком ножа, и зеркало, закрепленное на петлях, отошло в сторону. За ним был сейф.

Он осмотрел сейф и выругался. Одного ключа было недостаточно. Там был еще замок с цифровым набором.

— Что, не по зубам? — справилась журналистка.

— «Находчивый офицер, — процитировал Марш, — всегда найдет выход из трудного положения».

И поднял трубку телефона.

8

С расстояния в пять тысяч километров президент Кеннеди демонстрировал свою знаменитую улыбку. Он стоял перед гроздью микрофонов, обращаясь к толпе, собравшейся на стадионе. Позади него развевались красные, белые и голубые флаги и транспаранты: «Вновь изберем Кеннеди!», «Еще на четыре года в шестьдесят четвертом!». Он громко выкрикивал что-то непонятное Маршу, и в ответ раздавался одобрительный рев толпы.

— Что он говорит?

Телевизор светился голубым светом в темноте квартиры Штукарта. Девушка переводила: «У немцев свой строй, у нас — свой. Но мы все — граждане одной планеты. И пока народы наших двух стран помнят это, я искренне верю, что между нами будет мир».

Громкие аплодисменты онемевшей аудитории.

Она сбросила туфли и лежала на животе перед телевизором.

— А, здесь посерьезнее. — Шарлет подождала, пока президент закончит фразу, и снова перевела: — Он говорит, что во время своего осеннего визита намерен поднять вопрос о правах человека. — Она рассмеялась и покачала головой. — Боже, сколько в нем дерьма. Единственное, чего он хочет, так это поднять число голосов в ноябре.

— Права человека?

— Те тысячи инакомыслящих, которых вы здесь загнали в лагеря. Миллионы евреев, исчезнувших во время войны. Пытки. Убийства. Извините, что я о них говорю, но у нас, видите ли, бытуют буржуазные представления, что человеческие существа имеют права. Где вы были последние двадцать лет?

Презрение, слышавшееся в ее голосе, покоробило его. Он никогда, собственно, раньше не разговаривал с американцами, разве иной раз со случайным туристом, и то из тех немногих, которых сопровождали по столице, показывая лишь то, что дозволяло Министерство пропаганды, словно представителей Красного креста, посещавших концлагеря. Слушая ее, Марш решил, что она лучше, чем он, знает современную историю его страны. Он чувствовал, что следовало бы сказать что-нибудь в свою защиту, но не знал что.

— Вы говорите, словно политик, — все, что ему удалось придумать.

Она даже не затруднилась ответить.

Он снова взглянул на человека на экране. Кеннеди старался создать образ полного энергии молодого человека, несмотря на очки и лысеющую голову.

— Он победит? — спросил Марш.

Журналистка промолчала. На мгновение ему подумалось, что она решила с ним не разговаривать. Потом она заговорила:

— Теперь победит. Для своих семидесяти пяти он в хорошей форме, согласны?

— Пожалуй.

Марш, в метре от окна, с сигаретой в зубах, попеременно поглядывал то на экран, то на площадь. Машины проезжали редко, люди возвращались с ужина или из кино. У статуи Тодта стояла, взявшись за руки, парочка. Трудно сказать, они могли быть и из гестапо.

Миллионы евреев, исчезнувших во время войны…

Ему грозил военный трибунал за один только разговор с нею. Однако ее голова представляла собой сокровищницу, полную самых неожиданных вещей, которые для нее ничего не значили, а для него были на вес золота. Если бы он мог как-нибудь преодолеть ее яростное негодование, пробиться сквозь дебри пропаганды…

Нет. Смехотворная мысль. У него и без того достаточно проблем.

На экране появилась серьезная блондинка — диктор, позади нее заставка с портретами Кеннеди и фюрера и всего одним словом: «Разрядка».

Шарлет Мэгуайр плеснула себе в стакан виски из шкафчика с напитками Штукарта. Подняла его перед телевизором в шутовском приветствии:

— За Джозефа П. Кеннеди, президента Соединенных Штатов — умиротворителя, антисемита, гангстера и сукина сына. Чтоб ему гореть в аду!

Часы на площади пробили половину одиннадцатого, без четверти одиннадцать, одиннадцать.

Она спросила:

— Может быть, ваш приятель передумал?

Марш отрицательно покачал головой:

— Приедет.

Вскоре за окном появилась потрепанная «шкода». Она медленно объехала вокруг площади, потом проскочила дальше и остановилась на противоположной от дома стороне. Из машины вышли Макс Йегер и маленький человечек в поношенной спортивной куртке и мягкой шляпе с докторским саквояжем в руках. Он украдкой глянул на четвертый этаж и шагнул назад, но Йегер ухватил его за руку и потащил к подъезду.

В тишине квартиры раздался звонок.

— Было бы очень хорошо, — сказал Марш, — если бы вы помолчали.

Она пожала плечами:

— Как вам угодно.

Он вышел в прихожую и поднял переговорную трубку:

— Алло, Макс.

Марш открыл дверь. На площадке никого не было. Спустя минуту тихий звонок возвестил о прибытии лифта и появился маленький человечек. Не произнося ни слова, он торопливо прошел в прихожую Штукарта. Ему было за пятьдесят. Йегер шел следом.

Увидев, что Марш не один, человечек забился в угол.

— Кто эта женщина? — испуганно спросил он у Йегера. — Вы ничего не говорили о женщине. Кто эта женщина?

— Заткнись, Вилли, — проворчал Макс, легонько подталкивая его в гостиную.

Марш сказал:

— Не обращай на нее внимания, Вилли. Посмотри сюда.

Он включил лампу, направив ее вверх.

Вилли Штифель с первого взгляда определил конструкцию сейфа.

— Английский, — констатировал он. — Стенки полтора сантиметра, высокопрочная сталь. Тонкий механизм. Набор из восьми цифр. Если повезет, из шести. — Он обратился к Маршу. — Умоляю вас, герр штурмбаннфюрер. В следующий раз меня ждет гильотина.

— И на этот раз тебя ждет гильотина, — ответил Йегер, — если ты не займешься делом.

— Пятнадцать минут, герр штурмбаннфюрер. И потом меня здесь нет. Хорошо?

Марш кивнул.

— Хорошо.

Штифель в последний раз нервно взглянул на женщину. Потом снял шляпу и куртку, открыл саквояж, вынул оттуда пару тонких резиновых перчаток и стетоскоп.

Марш подвел Йегера к окну и спросил шепотом:

— Долго пришлось уламывать?

— А как ты думаешь? В конце концов пришлось ему напомнить, что на нем все еще сорок вторая статья. И до него дошло.

Статья сорок вторая имперского уголовного кодекса гласила: все «закоренелые преступники и нарушители морали» могут быть арестованы по подозрению, что они могут совершить преступление. Национал-социализм учил, что преступность в человеке в крови — нечто врожденное, подобно белокурым волосам или таланту к музыке. Таким образом, приговор определялся характером преступника, а не самим преступлением. Грабителя, укравшего после драки несколько марок, могли приговорить к смерти на том основании, что он «проявил склонность к преступлению, настолько укоренившуюся, что это исключает для него возможность стать полезным членом общества». А на следующий день в том же суде добропорядочного члена партии, застрелившего жену за обидное замечание, могли лишь призвать к соблюдению общественного порядка.

Штифелю совсем не светил еще один арест. Совсем недавно он отбыл девять лет в Шпандау за ограбление банка. У него не было другого выбора, кроме как сотрудничать с полицией, к чему бы его ни обязывали — быть осведомителем, агентом-провокатором или взломщиком сейфов. Теперь он держал часовую мастерскую в Веддинге и божился, что со старым завязал. Глядя на него сейчас, трудно было этому поверить. Он приложил стетоскоп к дверце сейфа и стал поворачивать диск, цифру за цифрой. Закрыв глаза, он слушал щелчки тумблеров замка, попадающих в свои гнезда.

— Давай, Вилли, — потирая руки, подбадривал Марш. От напряженного ожидания у него затекли пальцы.

— Черт возьми, — прошептал Йегер, — надеюсь, ты понимаешь, что делаешь.

— Объясню потом.

— Нет уж, спасибо. Я сказал, что ничего не хочу знать.

Штифель выпрямился и глубоко вздохнул.

— Единица, — заявил он. Единица была первой цифрой комбинации.

Как и Штифель, Йегер то и дело бросал взгляд на женщину. Она, сложив руки на груди, скромно сидела на одном из позолоченных стульев.

Иностранка, черт побери!

— Шесть.

Так и продолжалось, по одной цифре каждые несколько минут, пока в 23:35 Штифель не спросил Марша:

— Когда родился владелец?

— Это к чему?

— Можно сэкономить время. Думаю, что он заложил в шифр дату своего рождения. Пока что у меня один-шесть-один-один-один-девять. Шестнадцатое число одиннадцатого месяца тысяча девятьсот…

Марш просмотрел свои выписки из «Кто есть кто?»:

— Тысяча девятьсот второй.

— Ноль-два. — Штифель попробовал комбинацию и улыбнулся. — Чаще всего это день рождения владельца, — объяснил он, — или день рождения фюрера, или День национального пробуждения. — Он открыл дверцу.

Сейф был небольшой. В нем не было денег или драгоценностей, одни бумаги — в большинстве своем старые бумаги. Марш вывалил их на стол и начал сортировать.

— А теперь я бы хотел уйти, герр штурмбаннфюрер.

Марш оставил его слова без внимания. Красной ленточкой были перевязаны документы на право собственности в Висбадене — судя по всему, фамильное имение. Были акции. «Хеш», «Сименс», «Тиссен» — обычные компании, но вложенные суммы были астрономическими. Страховые полисы. Одна человеческая черточка — фотография Марии Дымарской пятидесятых годов в соблазнительной позе.

Неожиданно вскрикнул стоявший у окна Йегер:

— Вот они. Дождался, долбаный дурак!

Площадь быстро огибал серый, ничем не выделяющийся автомобиль «БМВ». За ним следовал армейский грузовик. Машины, развернувшись, остановились, перегородив улицу. Из легковой машины выскочил человек в кожаном, с поясом, пальто. Откинулся задний борт грузовика, и из него стали выпрыгивать вооруженные автоматами эсэсовцы.

— Шевелитесь! — вопил Йегер, толкая Шарли и Штифеля к двери.

Трясущимися пальцами Марш продолжал перебирать оставшиеся бумаги. Голубой конверт, неподписанный. В нем что-то тяжелое. Конверт не заклеен. На конверте оттиск: «Цаугг и Си, банкиры». Он сунул его в карман.

Раздался длинный, нетерпеливый звонок. Звонили снизу.

— Они, должно быть, знают, что мы здесь!

— Что теперь будет? — прошептал Йегер.

Штифель побледнел. Американка не двигалась. Казалось, она не понимала, что происходит.

— В подвал! — заорал Марш. — Может быть, разминемся. Давайте в лифт.

Все трое выбежали на площадку. Он стал запихивать бумаги в сейф, захлопнул его, перемешал набор и поставил зеркало на место. Сделать что-нибудь со взломанной печатью на двери не было времени. Спутники держали для него лифт. Он втиснулся в кабину, и они стали спускаться.

Третий этаж, второй…

Марш молил, чтобы лифт не остановился на первом этаже. Он не остановился. Дверь раскрылась в пустом подвале. Над головой раздавались шаги эсэсовцев по мраморному полу.

— Сюда! — Он повел их в бомбоубежище. Решетка вентилятора стояла там, где он ее оставил, — у стены.

Штифель понял все без слов. Он подбежал к люку и забросил в него свой саквояж. Ухватился за кирпичи и попытался добраться до люка, но ноги скользили по гладкой стене. Он завопил через плечо:

— Помогите же!

Марш и Йегер подхватили его за ноги и подняли к люку. Человечек, извиваясь, нырнул головой вперед и исчез.

Топот сапог приближался. Преследователи нашли вход в подвал. Послышался грубый окрик.

— Теперь вы, — обратился Марш к Шарли.

— Должна вам заметить, — она указала на Йегера, — что он сюда не пролезет.

Йегер ощупал руками талию. Слишком толст.

— Я останусь. Что-нибудь придумаю. А вы оба выбирайтесь.

— Нет. — Это становилось похожим на фарс. Марш достал конверт и вложил его в руку Шарли. — Возьмите это. Нас могут обыскать.

— А вы? — Держа в руках свои туфли, она уже взбиралась на стул.

— Ждите от меня вестей. Никому ни слова.

Он обхватил ее, взял руками под коленки и толкнул. Она была легкой как пушинка.

Эсэсовцы уже были в подвале. Грохот шагов и распахиваемых дверей.

Марш поставил на место решетку и отодвинул стул.

Часть третья

Четверг, 16 апреля

Когда национал-социализм будет находиться у власти достаточно долго, станет больше невозможно представить себе образ жизни, отличный от нашего.

Адольф Гитлер, 11 июля 1941 года

1

Серый «БМВ» двигался к югу от Саарландштрассе, мимо спящих отелей и пустых магазинов центрального Берлина. У темной громады Этнографического музея он свернул влево — на Принц-Альбрехтштрассе, к штаб-квартире гестапо.

Как и во всем, в отношении машин существовала иерархия. Орпо полагались жестяные «опели». У крипо были «фольксвагены», четырехдверные варианты первоначального «КДФ-вагена», машины для рабочих, которые штамповали миллионами на заводах в Фаллерслебене. Но гестаповцы жили шикарнее. Они разъезжали на «БМВ-1800» — зловещих машинах с рычащим усиленным двигателем и тусклым серым кузовом.

Сидя на заднем сиденье рядом с Максом Йегером, Марш не сводил глаз с арестовавшего их человека, командовавшего облавой в доме Штукарта. Когда друзей выводили из подвала в вестибюль, он встретил их безукоризненным гитлеровским приветствием:

— Штурмбаннфюрер Карл Кребс, гестапо!

Маршу это ничего не говорило. Только теперь, в «БМВ», глядя на профиль, он узнал его. Кребс был одним из эсэсовских офицеров, которые приезжали с Глобусом на виллу Булера.

Ему было лет тридцать. Худое интеллигентное лицо. Если бы не форма, его можно было принять за кого угодно — адвоката, банкира, специалиста в области евгеники, палача. Это вообще относилось к молодым людям его возраста. Они сошли с конвейера, состоящего из детской гитлеровской организации пимпфов, гитлерюгенда, национальной воинской повинности и спортивной организации «Сила через радость». Они слышали одни и те же речи, читали одни и те же лозунги и ели обеды из одного блюда — в помощь страдающим от зимы. Они были рабочими лошадками режима, не знали другой власти, кроме власти партии, и были такими же надежными и обычными, как «фольксвагены» крипо.

Машина остановилась, и тут же Кребс оказался на тротуаре, открывая дверь:

— Сюда, господа. Прошу.

Марш выбрался из «БМВ» и оглядел улицу. Кребс, возможно, был вежлив, словно вожатый отряда пимпфов, но в десяти метрах позади раскрылись дверцы второго «БМВ» — еще до того, как он остановился, — и из него высыпали вооруженные люди в штатском. Так же, как на Фриц-Тодтплац. Ни направленных в живот штыков, ни ругательств, ни наручников. Только телефонный звонок в штаб-квартиру и вежливое приглашение «поподробнее обсудить произошедшее». Кребс также попросил их сдать оружие. Вежливо, но за вежливостью скрывалась угроза.

Штаб-квартира гестапо размещалась в величественном пятиэтажном здании времен Вильгельма, обращенном к северу и никогда не видавшем солнца. Много лет назад, во время Веймарской республики, это похожее на музей здание занимала Берлинская школа искусств. Когда его захватила тайная полиция, студентов заставили сжечь во дворе свои модернистские картины. Этой ночью высокие окна были закрыты плотными сетчатыми занавесками — предосторожность от нападения террористов. За ними, словно в тумане, светились люстры.

Марш еще раньше решил никогда не переступать этот порог, и до сегодняшней ночи ему это удавалось. В здание вели три каменные ступени. Еще несколько ступеней — и вы попадали в огромный вестибюль со сводчатыми потолками и красным ковром на каменном полу. Всюду сновали люди. В предутренние часы в гестапо всегда было много дел. Из глубины здания раздавались приглушенные звонки, звуки шагов, свистки, крики. Толстяк в форме оберштурмфюрера оторвал нос от стола и равнодушно оглядел их.

Они пошли по коридору, украшенному свастикой и мраморными бюстами партийных вождей — Геринга, Геббельса, Бормана, Франка, Лея и других, изображенных на манер римских сенаторов. Марш слышал, как за ними следовали охранники в штатском. Он взглянул на Йегера, но Макс, сжав зубы, смотрел прямо перед собой.

Снова ступени, еще один коридор. Ковры уступили место линолеуму. Тусклые стены. Марш определил, что они находились где-то на втором этаже задней части здания.

— Подождите, пожалуйста, здесь, — сказал Кребс. Он открыл массивную деревянную дверь. Замигали и зажглись люминесцентные светильники. Он отступил в сторону, пропуская их вперед. — Кофе?

— Спасибо.

И он ушел. Когда закрывалась дверь, Марш разглядел одного из охранников. Тот, скрестив на груди руки, занял свое место в коридоре. Он ожидал было, что в двери повернется ключ, но не последовало ни звука.

Они находились в своего рода комнате для деловых бесед. В центре стоял грубый деревянный стол, с каждой стороны по стулу и еще полдюжины стульев у стен. Небольшое окно. Напротив него репродукция портрета Рейнхарда Гейдриха работы Йозефа Витце в дешевой пластмассовой рамке. На полу небольшие бурые пятна, которые показались Маршу засохшей кровью.

Принц-Альбрехтштрассе была черным сердцем Германии, так же хорошо известным, как проспект Победы или Большой зал, но здесь не останавливались автобусы с туристами. В доме № 8 — гестапо. В доме № 9 — личная резиденция Гейдриха. За углом — дворец принца Альбрехта, где размещалась штаб-квартира СД, секретной службы партии. Все три здания соединялись системой подземных переходов.

Йегер пробормотал что-то и рухнул на стул. Марш не нашел что сказать и подошел к окну. Отсюда открывался вид на дворцовый парк, раскинувшийся позади здания гестапо, — темные купы кустов, черные, как тушь, газоны, на фоне неба голые сучья лип. Правее сквозь ветки деревьев просматривался куб «Ойропа-хаус» из стекла и бетона, построенного в двадцатых годах архитектором-евреем Мендельсоном. Партия позволила оставить его как памятник «жалкой фантазии» — потерявшийся среди гранитных монолитов Шпеера, он казался бесполезной игрушкой. Марш вспомнил, как однажды в воскресенье они с Пили сидели в ресторане на крыше этого здания. Имбирная вода, фруктовый торт со сливками, маленький оркестр, игравший — дай бог памяти — мелодии из «Веселой вдовы», пожилые женщины в замысловатых воскресных шляпках с чашечками тонкого фарфора в крошечных кривых пальчиках.

Большинство людей старалось не глядеть на проглядывавшие сквозь деревья темные здания. Другим же близость Принц-Альбрехтштрассе приятно щекотала нервы — все равно что устроить пикник под стенами тюрьмы. В своих подвалах гестапо было дозволено применять то, что Министерство юстиции называло «интенсивным допросом». Нормы были выработаны сидящими в теплых кабинетах цивилизованными людьми и оговаривали присутствие врача. Несколько недель назад на Вердершермаркт был разговор на эту тему. Кто-то слыхал о последней шалости палачей — в член допрашиваемого вводили стеклянный катетер, который потом обламывали.

Струны поют

И говорят:

«Я люблю тебя…»

Марш тряхнул головой, ущипнул себя за переносицу, стараясь сосредоточиться.

Думай.

Он оставил целую кучу улик, каждой из которых было достаточно, чтобы привести гестапо на квартиру Штукарта. Запрашивал личное дело Штукарта. Обсуждал его с Фибесом. Звонил домой Лютеру. Отправился искать Шарлет Мэгуайр.

Он беспокоился об американке. Если ей и удалось благополучно выбраться с Фриц-Тодтплац, гестапо может притащить ее сюда завтра. «Несколько ничего не значащих вопросов, фрейлейн… Пожалуйста, что это за конверт?.. Как он к вам попал?.. Опишите человека, который открыл сейф…» Она крепкий орешек, весьма самоуверенна, но в их руках не продержится и пяти минут.

Марш прислонился лбом к холодному стеклу. Окно было плотно заперто. До земли добрых пятнадцать метров.

Позади него открылась дверь. Вошел воняющий потом смуглый детина в рубашке с короткими рукавами и поставил на стол две кружки с кофе.

Йегер, сидевший со скрещенными на груди руками, глядя на ботинки, спросил:

— Сколько еще ждать?

Человек пожал плечами — час? ночь? неделю? — и вышел. Йегер попробовал кофе и скорчил гримасу:

— Свиные ссаки.

Раскурил сигару, пуская кольца, потом задымил во всю комнату.

Они поглядели друг на друга. Немного погодя Макс произнес:

— Знаешь, а ведь ты мог выбраться.

— И оставить тебя с ними? Не скажу, что это была бы честная игра.

Марш отхлебнул кофе. Он был чуть теплый. Трубка светильника мерцала, шипела, в голове стучало. Так вот что они сделают с тобой. Оставят до двух-трех часов ночи, пока ты совсем не обессилеешь и не утратишь способность обороняться. Он знал эту игру не хуже их.

Он проглотил отвратительный кофе и закурил сигарету. Что угодно, лишь бы не заснуть. Виноват перед женщиной, виноват перед другом.

— Дурак я. Не надо было втягивать в это дело тебя. Извини.

— Забудь об этом, — ответил Йегер, разгоняя ладонью дым. Он наклонился и тихо произнес: — Позволь мне взять мою долю вины на себя, Зави. Примерный член НСДАП партайгеноссе Йегер, вот он. Коричневая рубашка. Черная рубашка. Всякая, черт возьми, рубашка. Двадцать лет отданы святому делу — не запачкать собственную задницу. — Он сжал колено Марша. — Заработал привилегии, которыми можно воспользоваться. — Наклонив голову, он зашептал: — Ты у них на заметке, друг мой. Одинокий. Разведенный. Они с тебя живьем сдерут шкуру. А с другой стороны я. Приспособленец Йегер. Женат на обладательнице Почетного креста «Германская мать». В бронзе, ни больше ни меньше. Может быть, не такой уж хороший работник…

— Ты не прав.

— …но надежный. Предположим, я тебе вчера утром не сказал, что гестапо забрало дело Булера к себе. Потом, когда ты вернулся, это я предложил заняться Штукартом. Они знают мой послужной список. Если будет исходить от меня, возможно, они заглотят наживку.

— Ты великодушен.

— Да брось ты, черт возьми.

— Но из этого ничего не выйдет.

— Почему?

— Разве не видишь, что привилегии и чистая биография здесь ни при чем? Посмотри, что стало с Булером и Штукартом. Они вступили в партию еще до того, как мы появились на свет. Где были так нужные им привилегии?

— Ты и вправду думаешь, что их убило гестапо? — в ужасе спросил Йегер.

Марш приложил палец к губам и указал на портрет.

— Не говори мне ничего, что ты не хотел бы сказать Гейдриху, — прошептал он.

Ночь тянулась в молчании. Около трех часов Йегер сдвинул вместе несколько стульев, неуклюже улегся на них и закрыл глаза. Спустя минуту он уже похрапывал. Марш вернулся на свое место у окна.

Он чувствовал, как глаза Гейдриха сверлят ему спину. Пробовал не обращать на это внимания, но безуспешно. Обернулся и встал против портрета. Черная форма, белое костлявое лицо, седые волосы — не человеческое лицо, а негатив фотографии черепа, рентгеновский снимок. Единственными цветными пятнами на этом изображении посмертной маски были крошечные бледно-голубые глаза, словно осколки зимнего неба. Марш никогда не встречался с Гейдрихом, даже никогда не видел его, знал только, что о нем рассказывали. Пресса расписывала его как ницшевского сверхчеловека во плоти. Гейдрих в форме летчика (он совершал боевые вылеты на Восточном фронте). Гейдрих в костюме фехтовальщика (выступал за Германию на Олимпийских играх). Гейдрих со скрипкой (его игра вызывала слезы у слушателей). Когда два года назад самолет с Генрихом Гиммлером на борту взорвался в воздухе, Гейдрих занял пост рейхсфюрера СС. Поговаривали, что теперь он считался преемником Гитлера. В крипо шептались, что главному полицейскому рейха нравилось избивать проституток.

Марш сел. По телу разливалась свинцовая усталость, парализуя ноги, тело и, наконец, сознание. Помимо воли он забылся неглубоким сном. Один раз слышал вдалеке отчаянный человеческий крик, но, может быть, это почудилось ему во сне. В голове эхом отдавались шаги. Поворачивались ключи. Лязгали двери камер.

Он, вздрогнув, проснулся от прикосновения шершавой руки.

— Доброе утро, господа. Надеюсь, вы немного отдохнули.

Это был Кребс.

Марш чувствовал себя отвратительно. Глаза резал тошнотворный неестественный свет. В окно просвечивало серое предутреннее небо.

Йегер, ворча, спустил ноги на пол.

— И что теперь?

— Теперь поговорим, — ответил Кребс. — Начнем?

— Кто он такой, этот молокосос, чтобы измываться над нами? — прошептал Йегер Маршу, но достаточно осторожно, чтобы его не услышали.

Они вышли в коридор, и Марш снова задался вопросом, какую игру с ними ведут. Допрос — искусство ночного времени. Зачем было ждать до утра? Зачем давать им возможность восстановить силы и придумать какую-нибудь небылицу?

Кребс только что побрился. Кожа усеяна точками крови. Он сказал:

— Туалет справа. Если желаете умыться… — Это было скорее распоряжение, чем совет.

С покрасневшими глазами, небритый, Марш в зеркале был больше похож на преступника, чем на полицейского. Он наполнил водой раковину, засучил рукава и ослабил галстук, плеснул ледяной водой в лицо, на руки, затылок и шею. Струйка потекла по спине. Жгучий холод вернул его к жизни.

Йегер стоял рядом.

— Помни, что я сказал.

Марш снова открыл краны:

— Осторожнее.

— Думаешь, они прослушивают и туалет?

— Они прослушивают все.

Кребс повел их вниз. Сзади следовали охранники. В подвал? Они прогремели сапогами по вестибюлю. Теперь здесь было тише, чем когда они приехали. Вышли на скупой свет.

Нет, не в подвал.

В «БМВ» сидел тот же шофер, который привез их с квартиры Штукарта. Машины двинулись на север и влились в уже оживленное уличное движение вокруг Потсдамерплац. В витринах крупных магазинов были выставлены большие, в позолоченных рамах, фотографии фюрера — официальный портрет середины пятидесятых годов работы английского фотографа Битона. Их обрамляли гирлянды цветов, традиционные украшения к дню рождения фюрера. Оставалось четыре дня; каждый из них будет свидетелем все большего обилия знамен со свастикой. Скоро город превратится в море красных, белых и черных красок.

Йегер вцепился в подлокотник, казалось, его тошнило.

— Слушайте, Кребс, — произнес он заискивающе. — Мы все в одном звании. Можете сказать, куда мы едем?

Кребс не ответил. Впереди маячил купол Большого зала. Через десять минут «БМВ» свернул налево, на магистраль Восток — Запад. Марш догадался, куда их везут.

Когда они приехали, было почти восемь. Железные ворота виллы Булера были широко распахнуты. На участке было полно машин и людей в черной форме. Один из гестаповцев прочесывал газон металлоискателем. Позади него тянулся ряд воткнутых в землю красных флажков. Трое солдат СС копали ямы. На гравийной дорожке выстроились гестаповские «БМВ», грузовик, большой бронированный фургон, какие используют при перевозке золотых слитков.

Йегер толкнул локтем Марша. В тени дома стоял пуленепробиваемый «мерседес». Водитель стоял, опершись на кузов. Над решеткой радиатора металлический флажок — серебряные молнии СС на черном фоне; в одном углу, словно каббалистический знак, готическая литера «К».

2

Глава имперской криминальной полиции был старым человеком. Звали его Артур Небе, и он был легендой.

Небе возглавлял берлинскую сыскную службу еще до прихода партии к власти. У него была маленькая голова и желтоватая чешуйчатая черепашья кожа. В 1954 году, к его шестидесятилетию, рейхстаг проголосовал за выделение ему крупного имения, включающего четыре деревни близ Минска в Остланде, но он ни разу не съездил взглянуть на него. Он жил с прикованной к постели женой в большом доме, где стоял запах дезинфекции и слышалось шипение кислорода. Поговаривали, что Гейдрих пробовал от него отделаться и поставить во главе крипо своего человека, но не смог. На Вердершермаркт его называли «дядюшка Артур». Он был в курсе всего.

Марш видел Небе издалека, но никогда с ним не говорил. Теперь тот сидел за роялем Булера, подбирая высокие ноты желтоватыми пальцами одной руки. Инструмент был расстроен, звук диссонансом отдавался в пыльном воздухе.

У окна, повернувшись широкой спиной к комнате, стоял Одило Глобус.

Кребс щелкнул каблуками и вытянул руку в нацистском приветствии:

— Хайль Гитлер! Следователи Марш и Йегер.

Небе продолжал стучать по клавишам рояля.

— А-а… — повернулся к ним Глобус. — Великие сыщики.

Вблизи он казался быком в военной форме. Воротник резал шею. Руки, сжатые в красные злые кулаки, висели вдоль туловища. Левая щека испещрена багровыми шрамами. Насилие, как статическое электричество, потрескивало вокруг него в сухом воздухе. Он вздрагивал всякий раз, когда Небе ударял по клавише. Он бы с удовольствием двинул ему, подумал Марш, но это ему не дано. Небе был выше по званию.

— Если герр оберстгруппенфюрер закончил концерт, — произнес Глобус сквозь зубы, — то можно начинать.

Рука Небе застыла над клавишами.

— Как это можно иметь «Бехштейн» и не настроить его. — Он взглянул на Марша. — Зачем он тогда нужен?

— Его жена была музыкантшей, — ответил Марш. — Умерла одиннадцать лет назад.

— И никто все это время на нем не играл? — Небе тихо закрыл крышку и провел пальцем по пыльной поверхности. — Странно.

Глобус начал:

— У нас много дел. Сегодня рано утром я докладывал некоторые вопросы рейхсфюреру. Как вам, герр оберстгруппенфюрер, известно, данное совещание проводится по его указанию. Кребс изложит точку зрения гестапо.

Марш с Йегером обменялись взглядами: дело дошло до самого Гейдриха!

У Кребса была отпечатанная докладная записка. Он начал читать своим ровным, бесцветным голосом:

— Сообщение о смерти доктора Булера получено по телетайпу в штаб-квартире гестапо от ночного дежурного берлинской криминальной полиции вчера, пятнадцатого апреля, в два пятнадцать ночи. В восемь тридцать, учитывая присвоенное партайгеноссе Булеру почетное звание бригадефюрера СС, о его кончине было сообщено лично рейхсфюреру.

Марш так сцепил руки за спиной, что ногти врезались в ладони.

— К моменту смерти гестапо завершало расследование деятельности партайгеноссе Булера. Учитывая это обстоятельство и принимая во внимание положение покойного в прошлом, дело было отнесено к вопросам государственной безопасности и оперативный контроль перешел к гестапо. Однако, видимо, из-за неудовлетворительного взаимодействия об этом не было сообщено следователю крипо Ксавьеру Маршу, который незаконно проник в дом покойного.

Итак, гестапо расследовало деятельность Булера. Марш усилием воли старался не сводить глаз с Кребса, сохраняя безмятежное выражение лица.

— Далее, смерть партайгеноссе Вильгельма Штукарта. Проведенное гестапо расследование показало, что дела Штукарта и Булера связаны между собой. Рейхсфюрер был уведомлен и об этом. Снова расследование было передано гестапо. И снова следователь Марш, на этот раз вместе со следователем Максом Йегером, проводил собственный сыск в доме покойного. В ноль часов двенадцать минут шестнадцатого апреля Марш и Йегер были задержаны мною в доме, где проживал партайгеноссе Штукарт. Они согласились поехать со мной в штаб-квартиру гестапо до выяснения вопроса на более высоком уровне. Я датировал свою докладную шестью часами сегодняшнего утра.

Кребс сложил бумагу и вручил ее шефу крипо. За окном слышался скрежет лопаты о гравий.

Небе сунул бумагу во внутренний карман:

— Подошьем к делу. Само собой разумеется, мы подготовим свою записку. А теперь, Глобус, вокруг чего весь этот сыр-бор? Вижу, вам не терпится рассказать нам.

— Гейдрих хотел, чтобы вы убедились сами.

— В чем?

— Что упустил ваш сотрудник во время вчерашней любительской экскурсии. Прошу вас, следуйте за мной.

Это находилось в подвале, хотя, если бы Марш даже взломал замок и спустился вниз, он вряд ли бы что-нибудь обнаружил. Стена из деревянных панелей завалена обычным домашним хламом — ломаной мебелью, ненужными инструментами, перевязанными веревками рулонами грязных ковров. Одна из панелей была ложной.

— Видите ли, мы знали, что ищем, — пояснил Глобус, потирая руки. — Господа, обещаю, что вы в жизни не видели ничего подобного.

За панелью находилась комната. Когда Глобус включил свет, всех поразило великолепие этой то ли ризницы, то ли сокровищницы: ангелы и святые, облака и храмы, высокомерные вельможи в отделанных белым мехом красных одеждах, жирные телеса, обернутые в надушенный желтый шелк, цветы, солнечные восходы и каналы Венеции…

— Входите, — пригласил Глобус. — Рейхсфюрер очень хотел, чтобы вы как следует разглядели все это.

Комната была небольшой — четыре метра на четыре, прикинул Марш. В потолок вделаны светильники, направленные на развешенные по всем стенам картины. Посередине комнаты стоял старомодный вращающийся стул, какими, возможно, пользовались в прошлом веке конторщики. Глобус своим сияющим сапогом ударил по ручке стула. Тот завертелся.

— Представьте его сидящим здесь. Дверь заперта. Словно грязный старик в борделе. Мы обнаружили ее вчера днем. Кребс!

Кребс принялся рассказывать:

— Сюда едет эксперт из Музея фюрера в Линце. Вчера вечером для нас сделал предварительную оценку профессор Браун из Музея кайзера Фридриха здесь, в Берлине. — Он заглянул в свои записи. — В настоящее время установлено, что перед нами «Портрет молодого человека» Рафаэля, «Портрет молодого человека» Рембрандта, «Христос, несущий крест» Рубенса, «Венецианский дворец» Гварди, «Пригороды Кракау» Беллотто, восемь картин Каналетто, по крайней мере тридцать пять гравюр Дюрера и Кульмбаха, один подлинный Гобелен. В отношении остальных — только предположения. — Кребс перечислял их, словно блюда в ресторане. Его бледные пальцы покоились на стоявшем в конце комнаты алтаре великолепной расцветки. — Это работа нюрнбергского мастера Фейта Штоса. Алтарь изготовлен по заказу польского короля в тысяча четыреста семьдесят седьмом году. На его создание ушло десять лет. В центре триптиха — спящая Богоматерь в окружении ангелов. На боковых досках — сцены из жизни Христа и Марии. Здесь, — он указал на основание алтаря, — родословная Христа.

Глобус заметил:

— Штурмбаннфюрер Кребс разбирается в этих вещах. Он один из наших самых способных офицеров.

— Не сомневаюсь, — ответил Небе. — Весьма интересно. А откуда все это?

Кребс начал:

— Алтарь Фейта Штоса в ноябре тысяча девятьсот тридцать девятого года изъят из церкви Девы Марии в Кракау…

— Все это, думаем, главным образом из генерал-губернаторства, — вмешался Глобус. — Булер регистрировал их как пропавшие или уничтоженные. Одному Богу известно, что еще утащила эта продажная свинья. Представьте, сколько еще ему пришлось продать, чтобы купить это имение!

Небе протянул руку и дотронулся до одного из холстов — на нем был изображен привязанный к дорической колонне святой Себастьян с торчащими из золотистой кожи стрелами. Лаковое покрытие потрескалось, словно высохшее русло реки, но положенные под ним краски — алые, белые, пурпурные, синие — сохранили яркость. От картины исходил слабый запах плесени и ладана: аромат довоенной Польши — страны, стертой с карты мира. На краях досок Марш разглядел рыхлые комки извести и кирпича — следы монастырских или дворцовых стен, из которых они были выломаны.

Небе увлеченно разглядывал святого.

— Он чем-то напоминает вас, Марш. — Шеф крипо обвел кончиками пальцев очертания тела и хрипло рассмеялся. — Добровольный мученик. Что скажете на это, Глобус?

— Не верю ни в святых, ни в мучеников, — проворчал Глобус и пристально посмотрел на Марша.

— Удивительно, — пробормотал Небе, — кто бы мог подумать — Булер и эти…

— Вы были с ним знакомы? — перебил его Марш.

— Немного, еще до войны. Убежденный национал-социалист и преданный делу юрист. Интересное сочетание, скажу вам. Фанатик, что касается деталей. Как присутствующий здесь наш коллега из гестапо.

Кребс изобразил легкий поклон:

— Герр оберстгруппенфюрер весьма любезен.

— Нам уже какое-то время было известно о партайгеноссе Булере. Известно о его деятельности в генерал-губернаторстве. Известно о его сообщниках. К сожалению, где-то на прошлой неделе этот негодяй пронюхал, что мы напали на его след.

— И покончил с собой? — переспросил Небе. — Как и Штукарт?

— Примерно. Штукарт был законченным дегенератом. Он не только любовался красотой на холсте. Любил отведать ее во плоти. Булер отбирал, что ему нужно, на Востоке. Назовите-ка цифры, Кребс.

— Польские власти, ведавшие музеями, в тысяча девятьсот сороковом году составили секретную опись. Теперь она у нас. Только из Варшау вывезены следующие сокровища искусства: две тысячи семьсот картин европейской школы, десять тысяч семьсот картин польских художников, тысяча четыреста скульптур.

И снова Глобус:

— В данный момент здесь, в саду, мы выкапываем из-под земли некоторые из этих скульптур. Большинство из этих вещей поступило куда надо: в Музей фюрера, Музей рейхсмаршала Геринга в Каринхалле, в галереи Вены и Берлина. Но между польской описью и списками того, что мы получили, существуют огромные расхождения. Действовали они следующим образом. Будучи государственным секретарем, Булер имел ко всему неограниченный доступ. Он направлял эти вещи под охраной в Министерство внутренних дел Штукарту. Все выглядело вполне законно. Штукарт организовывал их хранение или тайный вывоз из рейха. За рубежом их реализовывали за валюту: драгоценности, золото — все, что можно легко и незаметно переправить.

Марш видел, что все сказанное невольно произвело впечатление на Небе. Его маленькие глазки не отрывались от сокровищ.

— Кто-нибудь еще из высокопоставленных лиц втянут в это дело?

— Вы знакомы с бывшим заместителем государственного секретаря в Министерстве иностранных дел Мартином Лютером?

— Конечно.

— Мы разыскиваем этого человека.

— Разыскиваете? Он что, исчез?

— Три дня назад он не вернулся из деловой поездки.

— Насколько я понимаю, вы уверены, что Лютер замешан в этом деле.

— Во время войны Лютер возглавлял германский отдел Министерства иностранных дел.

— Помню. В министерстве он отвечал за связь с СС и с нами в крипо. — Небе повернулся к Кребсу. — Еще один фанатичный национал-социалист. Вы бы оценили его… гм!.. энтузиазм. Правда, порядочный грубиян. Между прочим, в данный момент я хотел бы официально выразить свое удивление тем, что он замешан в чем-то преступном.

Кребс достал ручку. Глобус продолжал:

— Булер похищал произведения искусства. Штукарт их получал. Положение Лютера в Министерстве иностранных дел позволяло ему свободно выезжать за границу. Мы полагаем, что он тайком вывозил из рейха определенные ценности и продавал их.

— Где?

— Главным образом в Швейцарии. И в Испании. Возможно, в Венгрии.

— Когда Булер вернулся из генерал-губернаторства?

Небе поглядел на Марша, и тот ответил:

— В тысяча девятьсот пятьдесят первом году.

— В тысяча девятьсот пятьдесят первом году это место стало хранилищем их сокровищ.

Небе опустился на стул и стал медленно вращаться на нем, изучая поочередно каждую стену.

— Удивительно. Это, должно быть, одна из лучших частных коллекций в мире.

— Одна из лучших коллекций в руках преступника, — отрезал Глобус.

— Да-а. — Небе прикрыл глаза. — Такое количество шедевров, собранных в одном месте, притупляет чувства. Я хочу на воздух. Дайте мне руку, Марш.

Когда он поднимался, было слышно, как скрипят старые кости. Но в руку Марша он вцепился стальной хваткой.

Небе расхаживал по веранде позади виллы, опираясь на трость, — тук, тук, тук.

— Булер утопился. Штукарт застрелился. Ваше дело, Глобус, решается, само собой, довольно убедительно, так что не требуется такой затруднительной процедуры, как суд. Если верить статистике, шансы Лютера остаться в живых весьма невелики.

— Кстати, у герра Лютера действительно плохое сердце. Как утверждает его жена, результат нервного напряжения во время войны.

— Вы меня удивляете.

— По словам жены, ему нужен отдых, лекарства, покой — ничего этого в данный момент у него нет, где бы он ни находился.

— Это деловая поездка…

— Он должен был вернуться из Мюнхена в понедельник. Мы проверили в «Люфтганзе». В тот день среди пассажиров не было никого по фамилии Лютер.

— Может быть, бежал за границу?

— Возможно. Но сомневаюсь. Придет время, мы его выследим, где бы он ни прятался.

Тук, тук. Марш восхищался цепким умом Небе. В бытность комиссаром полиции Берлина в тридцатых годах он выпустил пособие по криминалистике. Марш вспомнил, что во вторник вечером видел его на полке у Котха в отделе дактилоскопии. Оно все еще считалось образцовым учебником.

— А вы, Марш? — Небе остановился и повернул назад. — Что вы думаете о смерти Булера?

Неожиданно вмешался молчавший все время Йегер:

— Если позволите, мы всего лишь собирали информацию… — выпалил он волнуясь.

Небе стукнул палкой по камню:

— Вопрос адресован не вам.

Маршу зверски хотелось курить.

— У меня только предварительные замечания, — начал он и провел рукой по волосам. Он чувствовал себя не в своей тарелке. Главное — не с чего начать, подумал он, а чем кончить. Глобус, сложив руки на груди, вперил в него взгляд. — Партайгеноссе Булер, — продолжал Марш, — умер между шестью часами в понедельник вечером и шестью часами следующего утра. Мы ждем протокола о вскрытии, но причиной смерти вполне определенно является утопление — легкие наполнены жидкостью. Это свидетельствует о том, что он дышал, когда попал в воду. Нам также известно от часового на дамбе, что в течение этих решающих двенадцати часов Булер не принимал никаких посетителей.

Глобус кивнул:

— Таким образом, самоубийство.

— Необязательно, герр обергруппенфюрер. К Булеру не приезжали посетители по суше. Но на деревянной пристани есть свежие царапины, что дает основания предполагать, что к ней, возможно, причаливало судно.

— Лодка Булера, — возразил Глобус.

— Булер не пользовался своей лодкой много месяцев, а может быть, и лет. — Теперь, когда он овладел вниманием этой небольшой аудитории, Марш почувствовал прилив бодрости и ощущение раскованности. Речь полилась быстрее. Тише, сказал он себе, будь осторожен. — Когда вчера утром я осматривал виллу, пес Булера был заперт в кладовке. На нем был намордник. Голова с одной стороны была ободрана до крови. Я задал себе вопрос: зачем человеку, задумавшему совершить самоубийство, так поступать со своей собакой?

— А где она сейчас? — спросил Небе.

— Моим людям пришлось ее пристрелить, — ответил Глобус. — Бедное животное взбесилось.

— Ах да. Разумеется. Продолжайте, Марш.

— Думаю, что напавшие на Булера люди высадились поздно ночью, в темноте. Если помните, в понедельник ночью была гроза. На озере было неспокойно — это объясняет царапины на причале. Думаю, что собака была настороже и они оглушили ее, надели намордник и застали Булера врасплох.

— И бросили его в озеро?

— Не сразу. Несмотря на увечье, по словам сестры, Булер был хорошим пловцом. Об этом говорит и его мощный плечевой пояс. Когда тело привели в порядок, я осмотрел его в морге и обнаружил кровоподтеки вот здесь, — Марш дотронулся до щек, — и на внешней стороне десен. На кухонном столе стояла недопитая бутылка водки. Думаю, в протоколе о вскрытии будет отмечено содержание алкоголя в крови Булера. Считаю, что его силой заставили выпить, раздели догола, вывезли на лодке в озеро и выбросили за борт.

— Интеллигентское дерьмо, — возразил Глобус. — Скорее всего, Булер надрался, чтобы хватило духу свести счеты с жизнью.

— Сестра Булера утверждает, что он был трезвенником.

Наступило долгое молчание. Марш слышал, как тяжело дышит Йегер. Небе глядел вдаль, за озеро. Наконец Глобус проворчал:

— Чего не объясняет эта фантастическая теория, так это того, почему таинственные убийцы просто не всадили пулю в башку Булера — и дело с концом.

— Я бы сказал, что здесь все ясно, — ответил Марш. — Они хотели инсценировать самоубийство. Однако грубо сработали.

— Интересно, — пробормотал Небе. — Если самоубийство Булера сфабриковано, тогда логично предположить то же самое в отношении Штукарта.

Небе по-прежнему смотрел на Хафель, и Марш сначала не понял, что реплика адресована ему.

— Я и пришел к такому выводу. Поэтому прошлой ночью побывал в квартире Штукарта. Думаю, в убийстве Штукарта участвовали три человека: двое в квартире, один в подъезде, делая вид, что чинит лифт. Звук электродрели должен был заглушить выстрелы, дав возможность убийцам скрыться до обнаружения трупа.

— А предсмертная записка?

— Возможно, подделана. Или написана под принуждением. Или…

Он остановился. Понял, что размышляет вслух, — это таило смертельную опасность. На него не отрывая глаз смотрел Кребс.

— Это все? — спросил Глобус. — Может быть, на сегодня сказок братьев Гримм хватит? Отлично. Кое-кому из нас надо и поработать. Господа, ключ к этой загадке — Лютер. Все разъяснится, когда он будет в наших руках.

Небе заметил:

— Если у него такое больное сердце, как вы утверждаете, то надо пошевеливаться. Я договорюсь с Министерством пропаганды, чтобы его фотографию дали в печать и по телевидению.

— Нет, ни в коем случае, — забеспокоился Глобус. — Рейхсфюрер строго запретил всякую огласку. Меньше всего нам нужен скандал, в который было бы замешано партийное руководство, особенно теперь, перед визитом Кеннеди. Боже милостивый, можно представить, как распишет это дело иностранная пресса! Нет и нет. Уверяю вас, мы его поймаем, не беспокоя средства массовой информации. Нам только требуется раздать снимки всем патрулям орпо и установить наблюдение на вокзалах, в портах, аэропортах, пунктах пересечения границы… Кребс с этим справится.

— Тогда предлагаю, чтобы он этим занялся.

— Немедленно, герр оберстгруппенфюрер. — Кребс слегка поклонился Небе и затрусил по веранде в дом.

— У меня в Берлине дела, — сказал Небе. — Марш останется здесь офицером связи — до тех пор, пока не поймают Лютера.

— В этом нет необходимости, — ухмыльнулся Глобус.

— О нет, он понадобится. Воспользуйтесь его услугами, Глобус. У этого парня котелок варит. Держите его в курсе дел. Йегер, а вы возвращайтесь к своим обычным обязанностям.

Йегер облегченно вздохнул. Глобус хотел было что-то сказать, но передумал.

— Проводите меня до машины, Марш. Всего хорошего, Глобус.

Когда они отошли за угол, Небе сказал:

— Вы не говорите правду, не так ли? По крайней мере, не всю правду. Это хорошо. Садитесь в машину. Нужно поговорить.

Шофер, поприветствовав их, открыл заднюю дверцу. Небе с трудом забрался на заднее сиденье. Марш сел рядом с ним.

— В шесть часов утра эту штуку доставили мне домой с курьером. — Небе отпер портфель и вынул папку в пару сантиметров толщиной. — Здесь все о вас, штурмбаннфюрер. Такое внимание льстит, правда?

Стекла «мерседеса» были затенены зеленым цветом. В этом полумраке Небе был похож на ящерицу в террариуме.

— Родился в Гамбурге в двадцать втором; отец умер от ран в двадцать девятом; мать погибла во время воздушного налета англичан в сорок втором; поступил в военно-морской флот в тридцать девятом; переведен в подводный флот в сороковом году; награжден за мужество и получил повышение по службе в сорок третьем году; назначен командиром подводной лодки в сорок шестом — был одним из самых молодых командиров субмарин в рейхе. Блестящая карьера. А потом все пошло не так. — Небе полистал дело.

Марш глядел на зеленый газон, на зеленое небо.

— Никакого продвижения по службе в полиции целых десять лет. Разведен в пятьдесят седьмом. А затем идут докладные. Ответственный за жилой квартал: систематически отказывается жертвовать на зимнюю помощь. Партийные чиновники на Вердершермаркт: упорно отказывается вступать в НСДАП. Слышали, как в столовой пренебрежительно высказывался о Гиммлере. Слышали, как в барах, слышали, как в ресторанах, слышали, как в коридорах… — Небе выдирал страницы. — На рождественские праздники в шестьдесят третьем вы стали расспрашивать о евреях, которые раньше жили в вашей квартире. О евреях! Вы что, с ума сошли? Здесь есть заявление от вашей бывшей жены, заявление от сына…

— От сына? Да ему же всего десять лет…

— Достаточно для того, как вы знаете, чтобы иметь собственное мнение, к которому следует прислушиваться.

— Можно узнать, что я ему сделал?

— «Относился без должного энтузиазма к моей партийной деятельности». Дело в том, штурмбаннфюрер, что это дело зрело в архивах гестапо на протяжении десяти лет — немножко отсюда, немножко оттуда, — и так из года в год оно росло, как невидимая опухоль. Теперь же, когда вы нажили могущественного врага, этот враг хочет воспользоваться им.

Небе положил папку в портфель.

— Глобус?

— Да, Глобус. Кто же еще? Ночью он предлагал до военного трибунала СС поместить вас в «Колумбия-хаус».

Так называли внутреннюю тюрьму СС на Генераль-Папештрассе.

— Должен сказать, Марш, вас без труда можно направить в концлагерь. И тогда уж никто вам не поможет — ни я, ни кто-либо другой.

— Что же ему помешало?

— Чтобы передать дело офицера крипо в военный трибунал, нужно получить согласие Гейдриха. А Гейдрих обратился ко мне. Я же сказал нашему дорогому рейхсфюреру следующее: «Этот ваш парень Глобус, — сказал я, — видно, страшно боится, что у Марша кое-что имеется насчет него, и он хочет от него отделаться». — «Понятно, — ответил рейхсфюрер, — и что же вы предлагаете?» — «Почему бы, — сказал я, — не дать ему время до дня рождения фюрера, чтобы подтвердить свои обвинения против Глобуса? Всего четыре дня». — «Хорошо, — согласился Гейдрих, — но если он окажется с пустыми руками, то тогда за него возьмется Глобус». — Небе удовлетворенно улыбнулся. — Вот так в рейхе решаются дела между старыми коллегами.

— Значит, я должен благодарить герра оберстгруппенфюрера.

— О, не стоит благодарности, — весело ответил Небе. — Гейдрих действительно думает, что вы располагаете чем-то в отношении Глобуса. И ему хотелось бы знать. Мне тоже. Может быть, по другим соображениям. — Он ухватил руку Марша той же жесткой хваткой и прошипел: — Эти ублюдки что-то задумали, Марш. Что? Докопайтесь. И скажите мне. Никому не доверяйте. Именно поэтому ваш дядюшка Артур держится так долго. Знаете, почему некоторые из ветеранов зовут Глобуса «подводной лодкой»?

— Нет, не знаю.

— Потому что во время войны где-то в Польше он установил в подвале двигатель подводной лодки и выхлопными газами уничтожал людей. Глобусу нравится убивать. Он хотел бы уничтожить и вас. Не забывайте об этом. — Небе выпустил руку Марша. — А теперь нам нужно распрощаться.

Он постучал рукояткой трости по стеклянной перегородке. Шофер вышел из машины и открыл Маршу дверцу.

— Я мог бы подбросить вас до центра Берлина, но предпочитаю ездить один. Держите меня в курсе дела. Разыщите Лютера, Марш. Найдите до того, как до него доберется Глобус.

Дверца захлопнулась. Бесшумно заработал мотор. Лимузин захрустел колесами по гравию. Марш с трудом разглядел Небе — зеленый силуэт за пуленепробиваемым стеклом.

Обернувшись, он увидел, что за ним следит Глобус.

Генерал СС направился к нему, держа на вытянутой руке «парабеллум».

Он же сумасшедший, подумал Марш. Может пристрелить меня на месте, как собаку Булера.

Но Глобус всего лишь передал ему пистолет.

— Ваш пистолет, штурмбаннфюрер. Он вам понадобится. — Затем подошел совсем близко. Так близко, что Марша обдало горячим дыханием с перегаром чеснока. — У тебя нет свидетеля, — прошептал он. — Свидетеля-то нет. Теперь ни одного.

Марш побежал.

Он пулей вылетел из усадьбы, бегом миновал дамбу и помчался напрямик через лес к автобану, образующему восточную границу Грюневальда.

Здесь он остановился, жадно хватая ртом воздух и вцепившись руками в колени. Внизу в сторону Берлина мчались машины.

Несмотря на боль в боку, он побежал снова, теперь уже трусцой, через мост, мимо станции электрички «Николасзее» по Спанишеаллее к казармам.

Предъявив удостоверение крипо, он миновал часовых. Весь его вид — воспаленные глаза, тяжелое дыхание, отросшая за сутки щетина — свидетельствовал о чем-то страшном и безотлагательном, не терпящем расспросов. Он нашел спальный корпус. Отыскал койку Йоста. На ней не было ни подушки, ни одеяла. Лишь железная койка и на ней жесткий коричневый матрац. Рундучок был пуст.

Единственный курсант, чистивший ботинки через несколько коек, объяснил, что произошло. За Йостом пришли ночью. Двое. Они сказали, что его посылают на Восток «для специальной подготовки». Он ушел, не сказал ни слова, видно, ожидал этого. Курсант удивленно качал головой; подумать только, Йост. Он явно завидовал товарищу. Все завидовали. Он будет свидетелем настоящей войны.

3

В телефонной будке воняло мочой и застоявшимся табачным дымом, в грязь был втоптан использованный презерватив.

— Ну, давай же, — шептал Марш. Он нервно постукивал монетой в одну рейхсмарку в матовое стекло и слушал телефонные гудки. Шарли не отвечала. Он ждал очень долго. Потом повесил трубку.

На той стороне улицы открывали продовольственную лавку. Марш перебежал мостовую и купил бутылку молока и батон теплого хлеба, которые тут же на улице жадно проглотил, все время чувствуя, что хозяин лавки следит за ним из окна. Его вдруг осенило, что он уже живет, как беглец, останавливаясь, чтобы ухватить еду, если она попадалась по дороге, и поглощая ее прямо под открытым небом, всегда на ходу. Молоко стекало по подбородку. Ксавьер стер его тыльной стороной ладони. Кожа — словно наждачная бумага.

Он снова перепроверил, нет ли за ним слежки. На его стороне улицы няня в форменном платье катила коляску. На той стороне в телефонную будку зашла пожилая женщина. В сторону Хафеля, прижимая к груди игрушечную яхту, спешил школьник. Все как обычно…

Марш, примерный гражданин, бросил бутылку в мусорный ящик и зашагал по улице пригорода.

«У тебя нет свидетеля… Теперь ни одного».

При мысли о Глобусе его охватывала ярость, усугублявшаяся чувством вины. Гестаповцы, должно быть, видели показания Йоста в деле о смерти Булера. Они, видно, навели справки в училище СС и узнали, что вчера днем Марш снова допрашивал его. Это вызвало суету на Принц-Альбрехтштрассе. Выходит, его визит в казармы стал смертным приговором Йосту. Он удовлетворил любопытство — и погубил человека.

А теперь не отвечал телефон американки. Что они могли с ней сделать? Обдав ветром, его обогнал армейский грузовик, и в голове промелькнула картина: изуродованное тело Шарлет Мэгуайр в сточной канаве. «Берлинские власти выражают глубокое сожаление по поводу этого трагического случая… Водитель грузовика все еще разыскивается…» Он чувствовал себя разносчиком опасной болезни. Ему следовало повесить плакат: «Держитесь подальше от этого человека, он заразен».

В голове без конца прокручивались обрывки разговора:

Артур Небе: «Разыщите Лютера, Марш. Найдите до того, как до него доберется Глобус».

Руди Хальдер: «Пара парней из зипо на прошлой неделе спрашивала о тебе в архиве…»

Снова Небе: «Здесь есть заявление от вашей бывшей жены; заявление от сына…»

Полчаса он бродил по цветущим улицам мимо высоких живых изгородей и глухих заборов богатого берлинского пригорода. Дойдя до Далема, он остановил какого-то студента, чтобы спросить дорогу. При виде формы Марша молодой человек набычился. Далем был студенческим кварталом. Старшекурсники вроде этого отращивали волосы до воротника, некоторые девушки носили джинсы — одному богу известно, где они их доставали. Внезапно возродилась «Белая роза», организация студенческого сопротивления, процветавшая недолгое время в сороковых годах, пока не казнили ее руководителей. «Их дело продолжает жить», — писали на заборах. Члены «Белой розы» выражали недовольство обязательной воинской повинностью, слушали запрещенную музыку, распространяли подстрекательские журналы. Гестапо их преследовало.

На вопрос Марша студент неопределенно махнул рукой и, нагруженный книгами, поспешил удалиться.

Дом Лютера находился поблизости от Ботанического сада — загородный особняк прошлого века в конце закругляющейся дорожки из белого галечника. Напротив въезда на нее в сером «БМВ» сидели двое. Машина, ее цвет выдавали их с головой. Еще двое следили за обратной стороной здания, и по крайней мере один разъезжал по соседним улицам. Марш прошел мимо, заметив, как один из гестаповцев стал что-то говорить другому.

Где-то завывал мотор газонокосилки, в воздухе висел запах свежескошенной травы. Дом с участком, должно быть, стоил кучу денег, возможно, не столько, сколько вилла Булера, но недалеко от этого. Под карнизами выступала красная коробка недавно установленной сигнализации.

Он позвонил и почувствовал, что его изучают в дверной глазок. Спустя полминуты дверь открылась и на пороге появилась горничная — англичанка в черном с белым форменном платье. Он передал ей удостоверение, и она, шлепая по натертому деревянному полу, удалилась доложить хозяйке. Вернувшись, провела Марша в темную гостиную. В помещении стоял сладковатый запах одеколона. Фрау Лютер сидела на тахте, комкая в руках платок. Она взглянула на него тусклыми голубыми глазами с красными прожилками:

— Какие новости?

— К сожалению, никаких, мадам. Однако можете быть уверены, что будет сделано все возможное, чтобы разыскать вашего мужа. — «Больше, чем вы думаете», — пронеслось у него в голове.

Это была женщина, быстро теряющая свою привлекательность, но не сдающая позиции без боя. Правда, тактика ее была далека от здравого смысла: неестественно белокурые волосы, узкая юбка, шелковая блузка, расстегнутая на лишнюю пуговицу, что позволяю лицезреть пышные, ослепительно-белые телеса. С головы до пят она была третьей по счету женой. На вышитой подушечке рядом с ней обложкой вверх лежал раскрытый роман. «Бал кайзера» Барбары Картленд.

Она вернула удостоверение и высморкалась.

— Садитесь, будьте добры. У вас измученный вид. Даже нет времени побриться! Хотите кофе? Может быть, шерри? Нет? Роза, подайте кофе герру штурмбаннфюреру. А я, наверное, взбодрюсь капелькой шерри.

Неудобно примостившись на краешке глубокого, обитого ситцем кресла с записной книжкой на колене, Марш слушал горестный рассказ фрау Лютер. Ее муж? Очень хороший человек, правда, может быть, чуточку вспыльчив, но это от нервов. Бедняга. У него больные глаза, знает ли об этом Марш?

Она показала фотографию: Лютер на каком-то средиземноморском курорте, в нелепых шортах, хмурый взгляд увеличенных толстыми стеклами глаз.

Она продолжала без умолку: мужчина в таком возрасте — в декабре ему будет шестьдесят девять, они собираются отметить день рождения в Испании. Мартин дружит с генералом Франко — такой приятный человечек, знаком ли с ним Марш?

Нет, такого удовольствия он не имел.

Ах да. Трудно даже подумать, как это могло случиться, он всегда говорил ей, куда едет, никогда ничего подобного не было. Какое облегчение поговорить с вами, вы так благожелательны…

Зашуршал шелк, это она положила ногу на ногу, юбка кокетливо поднялась выше пухлого колена. Вернулась горничная и поставила перед Маршем чашку кофе, сливочник и сахарницу. Перед хозяйкой — стакан шерри и на три четверти пустой хрустальный графин.

— Упоминал ли он при вас имена Йозефа Булера или Вильгельма Штукарта?

Под косметикой появилось сосредоточенное выражение.

— Нет, не припомню… Нет, определенно нет.

— Выходил ли он из дому в прошлую пятницу?

— В прошлую пятницу? Думаю, что да. Он ушел рано утром.

Она отхлебнула шерри. Марш сделал пометку в записной книжке.

— А когда он сказал вам, что ему нужно уехать?

— В тот же день после обеда. Он вернулся около двух, сказал, что случилось что-то и ему придется в понедельник быть в Мюнхене. Он улетел во второй половине дня в воскресенье, чтобы там переночевать и с утра заняться делами.

— Не сказал ли он, что там за дела?

— В этом отношении он придерживался старых взглядов. Его дела касались его одного, если вы понимаете, что я хочу сказать.

— Как он держался перед поездкой?

— О, как всегда, раздражался. — Она по-девичьи хихикнула. — Да, был несколько более озабочен, чем обычно. Его всегда угнетали телевизионные новости — терроризм, бои на Востоке. Я говорила ему, чтобы он не обращал на них внимания — что толку беспокоиться, говорила я, но эти вещи… да, они его мучили. — Она понизила голос. — Бедняга, во время войны у него был нервный срыв. Такое напряжение…

Фрау Лютер приготовилась снова заплакать. Помешал Марш.

— В каком году случился этот срыв?

— Думаю, в сорок третьем. Разумеется, до того, как я с ним познакомилась.

— Разумеется, — улыбнулся Марш. — Вы, должно быть, еще ходили в школу.

— Ну, положим, не совсем в школу. — Юбка поднялась повыше.

— Когда вы забеспокоились о нем?

— Когда он не вернулся домой в понедельник. Я всю ночь не спала.

— Значит, во вторник утром вы сообщили о его исчезновении?

— Я как раз собиралась это сделать, когда приехал обергруппенфюрер Глобоцник.

Марш старался скрыть удивление.

— Выходит, он приехал еще до того, как вы сообщили в полицию? В котором часу это было?

— Вскоре после девяти. Он сказал, что ему нужно поговорить с мужем. Я рассказала ему о том, что случилось. Обергруппенфюрер отнесся к этому очень серьезно.

— Не сомневаюсь. Сказал ли он вам, о чем он хотел говорить с герром Лютером?

— Нет. Я подумала, по партийным делам… Почему? — Внезапно в ее голосе появились жесткие нотки. — Вы хотите сказать, что мой муж сделал что-нибудь дурное?

— Нет-нет…

Она натянула юбку на колени, разгладила ее унизанными кольцами пальцами. Помолчав, спросила:

— Герр штурмбаннфюрер, что означает весь этот разговор?

— Бывал ли ваш муж когда-нибудь в Швейцарии?

— Несколько лет назад он время от времени туда ездил. У него там деловые интересы. А что?

— А где его паспорт?

— В кабинете нет. Я проверяла. Вместе с обергруппенфюрером. Мартин всегда носил паспорт с собой. Говорил, неизвестно, когда он может потребоваться. Это осталось со службы в Министерстве иностранных дел. Право же, в этом нет ничего необычного…

— Извините, мадам, — продолжал нажимать Марш. — Я насчет сигнализации от взломщиков. Заметил, когда входил. По виду она новая.

Она опустила глаза:

— Мартин установил ее в прошлом году. В доме побывали посторонние.

— Двое?

Фрау Лютер удивленно посмотрела на него:

— Откуда вы знаете?

Накладка. Но он нашелся:

— Должно быть, читал в личном деле вашего мужа.

— Невероятно. — Удивление опять сменилось подозрительностью. — Он никому об этом не сообщал.

— Почему?

Она собиралась поставить его на место, ответив: «Какое вам дело?» — или что-то вроде этого, но, увидев выражение лица Марша, передумала. Сказала отрешенно:

— Я его просила, герр штурмбаннфюрер. Но он ни в какую. И не говорил почему.

— Как это было?

— Это случилось прошлой зимой. Мы собирались провести вечер дома. В последний момент позвонили друзья, и мы поехали поужинать у «Хоршера». Когда вернулись, в этой самой комнате находилось двое мужчин. — Она оглядела комнату, словно кто-то продолжал в ней прятаться. — Слава богу, с нами приехали друзья. Если бы мы были одни… Увидев, что нас четверо, они выпрыгнули из окна. — Она указала рукой за спину Марша.

— Итак, он поставил сигнализацию. Принял ли он дополнительные меры предосторожности?

— Нанял охрану. Четверых. Они работали посменно. Держал их до Рождества. Потом решил, что им нельзя доверять. Он был так напуган, герр штурмбаннфюрер.

— Чем?

— Он мне не говорил.

Снова появился носовой платок. Из графина в стакан была отправлена еще одна доза шерри. Губная помада оставляла на краях стакана жирные розовые разводы. Вот-вот снова польются слезы. Марш, пожалуй, ошибался: она, несомненно, боялась за своего мужа, но еще больше опасалась, что он ее обманывает. В голове одно за другим мелькали сомнения, находя отражение в глазах. Другая женщина? Преступление? Тайна? Бежал из страны? Уехал навсегда? Ему стало жалко ее, и он подумал было, не сказать ли ей, что гестапо завело против ее мужа дело. Однако зачем причинять женщине лишние страдания? Все равно скоро узнает. Он надеялся, что государство не конфискует этот дом.

— Мадам, я слишком долго засиделся у вас. — Марш закрыл записную книжку и поднялся.

Она схватила его за руку, не сводя с него глаз:

— Неужели я никогда больше его не увижу?

— Увидите, — сказал он. И подумал: «Нет».

Как хорошо вырваться из темной затхлой комнаты на свежий воздух! Гестаповцы все еще сидели в своем «БМВ» и следили за ним, когда он выходил. После секундного колебания он повернул направо и направился к станции «Ботанический сад».

Четыре охранника!

Теперь он начинал понимать. В пятницу утром встреча на вилле Булера, в которой участвовали Булер, Штукарт и Лютер. Паническая встреча, старики в холодном поту от страха, и не без оснований. Возможно, они распределили обязанности. Во всяком случае, в воскресенье Лютер улетел в Цюрих. Марш был уверен, что это он должен был в понедельник утром послать из цюрихского аэропорта коробки с шоколадом, возможно, перед пересадкой на другой самолет. Что они означали? Не подарок — сигнал. Говорило ли их получение, что он успешно справился с заданием? Или же, наоборот, что все сорвалось?

Марш оглянулся. Да, теперь за ним следили. В этом он был почти уверен. У них было время организовать слежку, пока он находился в доме Лютера. Кто же они? Женщина в зеленом пальто? Студент на велосипеде? Бесполезно гадать. Гестапо было ему не по зубам. Их по крайней мере трое или четверо. Он ускорил шаг. Станция была уже недалеко.

Вопрос: вернулся ли Лютер из Цюриха в Берлин во второй половине дня в понедельник или же остался за границей? Марш был склонен считать, что все же вернулся. Вчера утром на виллу Булера звонил Лютер: «Булер? Отвечай. Кто это?» — в этом он был уверен. Итак, предположим, что Лютер отправил посылки перед самой посадкой на самолет, скажем около пяти часов. Он мог прибыть в Берлин около семи в тот же вечер. И исчез.

«Ботанический сад» — остановка пригородной электрички. Марш купил за марку билет и болтался около контролера, пока не подошел поезд. Вошел в него и, как только стали закрываться двери, выскочил и побежал по пешеходному мостику на другую платформу. Через две минуты он сел в поезд, идущий в южном направлении, а в Лихтерфельде снова сделал пересадку. На станции было безлюдно. Он пропустил первый поезд, сел во второй и устроился на сиденье. Единственной спутницей в вагоне оказалась беременная женщина. Он улыбнулся ей, она отвела взгляд. Хорошо.

Лютер, Лютер. Марш закурил. Почти семьдесят, больное сердце, слезящиеся глаза. Болезненно подозрителен, не доверяет даже собственной жене. Они приходили за тобой полгода назад, но в тот раз тебе повезло. Почему ты решил бежать из берлинского аэропорта? Прошел таможню и решил позвонить своим сообщникам? В квартире Штукарта телефон рядом с залитой кровью спальней не отвечал. В Шваненвердере, если верить заключению Эйслера о времени смерти, Булера уже застигли врасплох его убийцы. Оставили ли они звонки без ответа? Или же один из них ответил, пока остальные держали Булера внизу?

Лютер, Лютер, что-то заставило тебя спасать свою шкуру — бежать под ледяным дождем в понедельник ночью.

Он вышел на Готенландском вокзале. Вокзал был еще одним воплощением фантазии архитектора — мозаичные полы, полированный камень, стеклянные витражи тридцатиметровой высоты. Режим позакрывал церкви и взамен выстроил похожие на соборы железнодорожные вокзалы.

Глядя вниз с высокого перехода на тысячи спешащих пассажиров, Марш почти пришел в отчаяние. Мириады жизней, каждая со своими тайнами и мечтами, несущая свое бремя вины, сновали под ним, не соприкасаясь друг с другом, каждая сама по себе. Представить только, что он должен найти в этой массе одного пожилого человека. Впервые эта мысль поразила его как фантастическая, нелепая. Да разве он сможет!

А Глобус мог. Марш уже заметил, что прибавилось полицейских патрулей. Должно быть, это произошло за последние полчаса. Полицейские орпо проверяли документы у всех мужчин старше шестидесяти лет. Куда-то повели бродягу, не имеющего документов. Тот возмущался.

Глобус! Марш отошел от перил и ступил на движущийся вниз эскалатор. Нужно было отыскать в Берлине единственного человека, который мог спасти ему жизнь.

4

Проехать по центральной линии городской электрички — значит, как утверждает Имперское министерство пропаганды и культурного просвещения, совершить путешествие в германскую историю. Станции «Берлин-Готенланд», «Бюловштрассе», «Ноллендорфплац», «Виттенбергплац», «Нюрнбергерплац», «Гогенцоллернплац» — как нанизанные на нитку жемчужины.

Вагоны на этой линии были довоенного выпуска. Красные для курящих, желтые для некурящих. Жесткие деревянные скамьи за тридцать лет отполированы до блеска задницами берлинцев. Большинство пассажиров едет стоя, держась за потертые кожаные петли и ритмично покачиваясь вместе с вагонами. Объявления призывают их стать доносчиками: «Выгода для безбилетника — потеря для берлинца! Сообщайте властям обо всех нарушениях!», «Уступил ли ты место женщине или ветерану? В противном случае штраф: 25 рейхсмарок!»

Марш купил на платформе в киоске «Берлинер тагеблатт» и, прислонившись к двери, пробегал глазами заголовки. Кеннеди и фюрер, фюрер и Кеннеди — больше ничего. Режим явно делал ставку на успешный исход переговоров. Это лишь могло означать, что дела на Востоке куда хуже, чем представляется. «Постоянное состояние войны на Восточном фронте будет способствовать созданию здоровой человеческой расы, — сказал однажды фюрер, — и убережет нас от поразившей европейцев мягкотелости». Однако люди явно стали более мягкотелыми. Иначе к чему победа? Поляки вскапывают им огороды, украинцы подметают улицы, французские повара готовят пищу, английская прислуга подает на стол. Вкусив удобства мира, они утратили вкус к войне.

На одной из последних страниц внизу самым мелким шрифтом, который едва можно прочесть, был напечатан некролог Булера. Сообщалось, что он погиб от «несчастного случая при купании».

Марш сунул газету в карман и сошел на «Бюловштрассе». С платформы ему были видны окна квартиры Шарлет Мэгуайр. За занавеской двигалась тень. Она была дома. Или, точнее, кто-то был в доме.

Привратницы не оказалось на месте. Когда он постучал в дверь, никто не ответил. Он постучал громче.

Ни звука.

Он отошел от двери и затопал по ступеням, спустившись на один пролет. Потом остановился, сосчитал до десяти и, крадучись, боком, прижимаясь спиной к стене, стал подниматься наверх — один шаг, остановка, еще шаг, снова остановка, — вздрагивая при каждом неудачном движении, пока снова не оказался у двери. Достал пистолет.

Минуты тянулись за минутами. Лаяли собаки, проезжали машины и поезда, пролетали самолеты, плакали младенцы, пели птицы: какофония тишины. И настал момент, когда внутри квартиры, заглушив эти звуки, раздался скрип половицы.

Дверь чуть приоткрылась.

Марш, не медля ни секунды, изо всех сил толкнул ее плечом. Того, кто был за дверью, силой удара отбросило в сторону. Марш ворвался внутрь и бросился на незнакомца, вытолкнув его из крошечного коридора в гостиную. На пол свалилась лампа. Он хотел поднять руку с пистолетом, но противник схватил его за руки. Теперь его самого толкали назад. Зацепив ногами за низенький столик, он повалился на спину, ударившись обо что-то головой. «Парабеллум» покатился по полу.

Поза, прямо скажем, была довольно забавная, и при других обстоятельствах Марш рассмеялся бы. Он никогда особенно не отличался, попадая в такого рода переделки, и теперь, утратив преимущество неожиданного нападения, оказался распростертым на спине с головой в камине и ногами на кофейном столике, словно беременная женщина на осмотре у гинеколога.

Противник прижал его к полу. Одной рукой в перчатке он вцепился ему в лицо, другой схватил за горло. Марш не мог ни видеть, ни дышать. Он крутил головой, кусая кожаную перчатку. Бессильно бил кулаками по голове. На него навалилось не человеческое существо, а перемалывавшая его бесчувственная машина. Стальные пальцы нащупали нужную артерию, ту самую, которую никак не мог запомнить Марш, не говоря уж о том, чтобы ее найти, — и он почувствовал, что уступает перед силой. На смену боли стремительно надвигалось черное безмолвие. «Итак, — промелькнула мысль, — походил по земле — и хватит».

Трах. Руки врага ослабли, отпустили его. Марш вернулся на поле боя, хотя и в качестве зрителя. Его противника ударили сбоку по голове стулом из стальных трубок. Кровь, струившаяся из раны над бровью, заливала его лицо. Трах. На голову снова опустился стул. Одной рукой мужчина прикрывался от ударов, другой лихорадочно протирал залитые кровью глаза. Он пополз на коленях к двери — с ведьмой на спине. Шипящая по-змеиному, брызжущая слюной фурия старалась вцепиться ему в глаза. Медленно, словно поднимая огромный вес, он встал сначала на одну ногу, потом на другую. Все желания противника Марша сводились теперь к одному — поскорее убраться. Он доковылял до двери, повернулся к ней спиной и двинул о нее свою мучительницу — один раз, другой.

Только тогда Шарли Мэгуайр оставила его.

Приступы боли пронзали Марша словно молнии — в голове, ногах, ребрах, горле.

— Где вы научились драться?

Он наклонился над раковиной в маленькой кухоньке. Она промывала ему рану на затылке.

— Попробуйте вырасти единственной девчонкой в семье с тремя братцами. Поневоле научитесь. Не крутитесь.

— Жаль братцев. Ой! — Больше всего досталось голове Марша. Окровавленная вода, текущая на грязные тарелки в нескольких сантиметрах от лица, вызывала тошноту. — Кажется, в Голливуде спасать девушку принято мужчине.

— Голливуд — это куча дерьма. — Она приложила к его затылку кусок чистой материи. — Рана довольно глубокая. Уверены, что не желаете ехать в больницу?

— Нет времени.

— А этот человек вернется?

— Нет. По крайней мере, не сразу. Предполагается, что это все еще тайная операция. Спасибо.

Придерживая повязку, Марш выпрямился. И обнаружил еще одно больное место — у основания позвоночника.

— Тайная операция? — повторила она. — Значит, вы не считаете, что это был обычный вор?

— Нет. Это был профессионал. Настоящий профессионал, прошедший подготовку в гестапо.

— И я ему всыпала! — Адреналин придал глянец ее коже, глаза блестели. Девушка почти не пострадала, только ушибла плечо. Он еще не видал ее такой привлекательной. Изящно очерченные скулы, прямой нос, полные губы, большие карие глаза. Зачесанные за уши каштановые волосы коротко подстрижены на затылке.

— Если бы ему было приказано убить вас, он бы это сделал.

— Правда? Так почему же он не убил? — неожиданно рассердилась она.

— Вы американка. Охраняемый биологический вид, особенно теперь. — Он посмотрел на тряпку. Кровь перестала течь. — Не следует недооценивать противника, фрейлейн.

— Не следует недооценивать и меня. Если бы я не пришла домой, он бы вас прикончил.

Он предпочел промолчать. Ее нервы были явно напряжены до предела.

Квартира была перерыта сверху донизу. Одежда выброшена из шкафов, бумаги разбросаны по столу и по полу, чемоданы перевернуты. Не сказать, что и до того здесь был порядок, подумал он, — грязная посуда в раковине, батареи бутылок (в большинстве своем пустых) в ванной, беспорядочно сваленные вдоль стен пожелтевшие экземпляры «Нью-Йорк таймс» и «Тайм», изрезанные немецкими цензорами. Найти что-либо в них было бы настоящим кошмаром. Сквозь грязные тюлевые занавески просачивался слабый свет. Каждые несколько минут стены сотрясались от проходящего мимо поезда.

— Это, наверное, ваш? — спросила она, достав из-под стула «парабеллум» и держа его двумя пальчиками.

— Да. Спасибо. — Он забрал пистолет. У нее был дар ставить его в дурацкое положение. — Что-нибудь пропало?

— Вряд ли. — Она огляделась вокруг. — Правда, не уверена, что я бы заметила.

— А то, что я дал вам прошлой ночью?..

— Ах, это! Оно было здесь, на полке камина. — Пробежала рукой по полке и нахмурилась. — Оно же было здесь…

Он закрыл глаза. Когда открыл, она улыбнулась во весь рот:

— Не волнуйтесь, штурмбаннфюрер. Оно у моего сердца. Как любовное послание.

Она, отвернувшись, расстегнула кофточку, а когда снова повернулась к нему, в руке у нее был конверт. Он поднес его к окну. Конверт был теплым на ощупь.

Он был длинный и узкий, склеен из толстой бумаги — ярко-голубой с бурыми пятнами от времени. Роскошный, ручной работы, напоминающий о прошедших временах. Ни имени, ни адреса.

Внутри находились маленький медный ключик и письмо на толстой, как картон, голубой бумаге под цвет конверта. В правом верхнем углу вычурный оттиск: «Цаугг и Си, банкиры, Баннхофштрассе, 44, Цюрих». Единственное предложение, отпечатанное внизу, гласило, что податель сего является совладельцем счета номер 2402. Письмо датировано 8 июля 1942 года. Подписано Германом Цауггом, директором.

Марш прочел его еще раз. Неудивительно, что Штукарт прятал его в сейфе — германскому гражданину под страхом смерти запрещалось без разрешения Рейхсбанка открывать счет за границей.

Он сказал:

— Я беспокоился за вас. Пару часов назад пробовал дозвониться, но никто не отвечал.

— Меня не было, занималась исследованиями.

— Исследованиями?

Шарли снова широко улыбнулась.

Марш предложил погулять в Тиргартене, обычном месте встреч берлинцев, желающих поговорить вдали от посторонних ушей. Даже гестапо еще не было в состоянии напичкать парк «жучками». У подножия деревьев из грубой травы выглядывали желтые нарциссы. У Нойерзее детишки кормили уток.

Она рассказала, что выбраться из дома Штукарта оказалось легко. Вентиляционный люк выходил на поверхность почти на уровне земли. Эсэсовцев не было. Они все собрались перед фасадом. Так что она просто прошла вдоль здания до боковой улицы, где поймала такси и добралась до дому. Полночи она ждала его, перечитывая письмо, пока не запомнила наизусть. Пробыв дома до девяти часов, решила больше не ждать.

Она спросила, что стало с ним и Йегером. Он ограничился рассказом, что их привезли в штаб-квартиру гестапо и утром отпустили.

— У вас неприятности?

— Да. Теперь расскажите, что вы откопали.

Сначала она пошла в публичную библиотеку на Ноллендорфплац — теперь, когда ее лишили аккредитации, ей больше ничего не оставалось. В библиотеке есть справочник европейских банков. «Цаугг и Си» все еще существует. Он по-прежнему помещается на Баннхофштрассе. Из библиотеки Шарлет пошла в посольство США переговорить с Генри Найтингейлом.

— Найтингейлом?

— Вы видели его вчера вечером.

Марш вспомнил: молодой человек в спортивной куртке, взявший ее руку в свою.

— Вы ему ничего не сказали?

— Разумеется, нет. Но в любом случае он достаточно осторожен. Ему можно доверять.

— Я предпочитаю сам решать, кому можно доверять, — возразил он разочарованно. — Он что, ваш любовник?

Она моментально замкнулась:

— Что это еще за вопросы?

— У меня на карту поставлено значительно больше, чем у вас, фрейлейн. Значительно больше. И я имею право знать.

— У вас нет никакого права…

Она была взбешена.

— Хорошо. — Он поднял руки. Невозможная женщина! — Ваше дело.

Они зашагали дальше.

Найтингейл, объяснила Шарлет, знаток швейцарских коммерческих дел, в Соединенных Штатах он вел дела нескольких немецких беженцев, пытавшихся выручить свои деньги из банков в Цюрихе и Женеве.

Это, впрочем, было почти невозможно.

В 1934 году Рейнхард Гейдрих послал в Швейцарию агента по имени Георг Ханнес Тома с целью разузнать как можно больше фамилий немецких вкладчиков. Тома поселился в Цюрихе, завязал интрижки с одинокими кассиршами, подружился с мелкими банковскими служащими. Когда у гестапо возникали подозрения, что то или иное лицо имеет незаконный счет, Тома под видом посредника пробовал положить в банк деньги. Как только деньги принимали, Гейдриху становилось известно, что счет существует. Владельца арестовывали, тот под пытками выдавал подробности, и вскоре банк получал обстоятельную телеграмму, в которой по всей форме требовалось возвращение всех активов.

Война гестапо со швейцарскими банками становилась все изощреннее и шире. Перехваты телефонных разговоров, телеграмм и писем между Германией и Швейцарией стали обычной практикой. Клиентов казнили или отправляли в концлагерь. В Швейцарии раздавались гневные протесты. В конце концов Союзное собрание — парламент страны — в спешном порядке приняло новый Банковский кодекс, запрещающий под страхом тюремного заключения разглашать сведения о вкладах клиентов. Георга Тома разоблачили и выслали.

Швейцарские банки стали рассматривать сделки с германскими гражданами как слишком опасные и хлопотные. Связь с клиентами стала, по существу, невозможной. Сотни счетов были просто заброшены перепуганными владельцами. Во всяком случае, у респектабельных банкиров не было никакого желания ввязываться в эти рискованные операции. Утечка сведений о клиентуре означала огромные убытки. К 1939 году когда-то прибыльный бизнес с немецкими номерными счетами лопнул.

— Потом началась война, — продолжала Шарли. Они дошли до конца Нойерзее и повернули обратно. За деревьями слышался гул движения по осевой магистрали Восток — Запад. Над деревьями высился купол Большого зала. Берлинцы шутили, что для того, чтобы его не видеть, нужно быть внутри него. — После тысяча девятьсот тридцать девятого года по вполне понятным причинам спрос на швейцарские счета резко возрос. Люди отчаянно стремились вывезти свою собственность из Германии. Вот тогда-то банки изобрели новый вид вкладов. За двести франков вы получали ящик с номером, ключ и письмо, удостоверяющее право на пользование ими.

— Точь-в-точь как у Штукарта.

— Верно. Нужно просто предъявить письмо и ключ, и все в ваших руках. Никаких вопросов. На каждый вклад можно получить столько ключей и писем, сколько готов оплатить его держатель. Вся прелесть в том, что банки больше ни в чем не замешаны. В один прекрасный день со своими сбережениями может явиться маленькая старушенция, если, конечно, получит выездную визу. А через десять лет с письмом и ключом явится ее сын и унесет с собой наследство.

— Или же объявятся гестаповцы…

— …и если у них будут письмо и ключ, банк все им отдаст. Никаких неприятностей. Никакой огласки. Никакого нарушения Банковского кодекса.

— И что, эти вклады существуют до сих пор?

— В конце войны под нажимом из Берлина швейцарское правительство запретило делать новые вклады. Но что касается старых, то они хранятся до сих пор, потому что условия соглашений должны соблюдаться. Так что эти вклады не только сохранили, но и, пожалуй, еще более увеличили свою ценность. Их продают и покупают. Генри говорит, что «Цаугг» как раз специализируется на них. Одному богу известно, что там в этих ящиках.

— Вы упоминали о Штукарте этому вашему Найтингейлу?

— Конечно нет. Я сказала ему, что пишу материал для «Форчун» о «наследствах, утерянных в ходе войны».

— Так же как вы говорили мне, что собирались взять интервью у Штукарта для статьи о «первых шагах фюрера»?

Поколебавшись, она спокойно спросила:

— Что это значит?

У него стучало в голове, все еще болели ребра. Что он имел в виду? Он закурил, чтобы дать себе время подумать.

— Люди, столкнувшиеся с насильственной смертью, стараются о ней забыть, бегут прочь. Но не вы. Вспомните прошлую ночь — как вам хотелось снова побывать в квартире Штукарта, с каким нетерпением вы вскрывали его письма. А сегодня утром — перерыли кучу информации о швейцарских банках…

Он прервал разговор. На них удивленно глядела проходившая по дорожке пожилая пара. До него дошло, что и они были довольно странной парой — штурмбаннфюрер СС, небритый и слегка помятый, и явная иностранка. Ее произношение, возможно, было безукоризненным, но в ее облике, выражении лица, одежде, манерах было что-то, выдававшее, что она не немка.

— Пойдемте сюда. — Марш свернул с дорожки и направился к деревьям.

— Дайте закурить.

В тени деревьев Шарлет взяла у него сигарету и прикурила, прикрывая пламя ладонями. В глазах плясали его отблески.

— Ладно. — Она шагнула назад, обхватив плечи руками, словно ей было холодно. — Это правда, что мои родители знали Штукарта до войны. Правда, что я была у него перед Рождеством. Но я ему не звонила. Он сам позвонил мне.

— Когда?

— В субботу. Поздно вечером.

— Что он сказал?

Американка рассмеялась:

— Так не пойдет, штурмбаннфюрер. В моем деле информация является товаром, имеющим хождение на свободном рынке. Но я готова поменять ее на другой товар.

— И что же вы хотите знать?

— Все. Зачем вам прошлой ночью нужно было вламываться в чужую квартиру? Почему у вас секреты от своих же людей? Почему гестапо чуть было не убило вас час назад?

— Ах, это… — улыбнулся Марш.

Он страшно устал. Прислонившись к шершавой коре дерева, он глядел вглубь парка. Подумал, что ему нечего терять.

— Два дня назад, — начал следователь, — я выловил из Хафеля труп.

Он рассказал ей все. Рассказал о смерти Булера и исчезновении Лютера. Рассказал о том, что видел Йост и что с ним стало. Рассказал о Небе и Глобусе, о сокровищах искусства и о его личном деле в гестапо. Рассказал даже о заявлении Пили. Когда он кончил, то почувствовал облегчение. Как он заметил, это характерно для исповеди преступников, знавших, что их признания однажды доведут их до виселицы.

Журналистка долго молчала.

— Справедливо, — сказала она наконец. — Не знаю, почему так, но со мною это тоже бывало.

В субботу вечером Шарлет рано легла спать. Погода была отвратительная — начинался заряд дождя, заливавшего город в течение трех дней. Она неделями не хотела никого видеть. Знаете, как это бывает. Это все Берлин. В тени этих огромных серых домов, в окружении бесконечных форменных мундиров, хмурых бюрократов чувствуешь себя ничтожной, беспомощной.

Телефон зазвонил в половине двенадцатого, она как раз засыпала. Мужской голос. Напряженный. Отчетливый. «Напротив вашего дома телефонная будка. Идите туда. Через пять минут я туда позвоню. Если занята, подождите».

Она не узнала говорившего, но что-то в его тоне подсказывало ей, что он не шутит. Она оделась, схватила пальто, заковыляла по ступенькам на улицу, пытаясь на ходу надеть туфли. Дождь хлестал в лицо. На другой стороне находилась старая деревянная телефонная будка — слава богу, пустая.

Ожидая звонка, она вспомнила, когда и где впервые услышала этот голос.

— Давайте вернемся немного назад, — попросил Марш, — к вашей первой встрече со Штукартом. Расскажите о ней.

Это было накануне Рождества. Она позвонила и сухо объяснила, кто она такая. Казалось, он колебался, но она проявила настойчивость, и он пригласил ее на чай. У него была копна седых вьющихся волос и красновато-коричневый загар, какой бывает, когда проводят много времени под солнцем или ультрафиолетовой лампой. Та женщина, Мария, тоже была дома, но держалась как прислуга. Она подала чай, а потом оставила их одних. Обычный, ничего не значащий разговор: «Как мать? — Спасибо, прекрасно».

Ха, это была злая шутка.

Она стряхнула пепел с кончика сигареты.

— Карьера моей матери закончилась, как только она покинула Берлин. Мое появление на свет окончательно похоронило ее. Можете представить, какой спрос был в Голливуде на немецких актрис во время войны.

Потом он, стиснув зубы, спросил об отце. На этот раз она с огромным удовольствием ответила: «Спасибо, прекрасно. В шестьдесят первом, когда пришел Кеннеди, он подал в отставку. Заместитель государственного секретаря Майкл Мэгуайр. Благослови Господь Соединенные Штаты Америки». Штукарт познакомился с ним через маму, и они встречались, когда он работал здесь в посольстве.

— Когда это было? — прервал ее Марш.

— С тридцать седьмого по тридцать девятый.

— Продолжайте.

Ну, потом он поинтересовался работой, и она ему рассказала. «Уорлд юропиен фичерз» — никогда не слыхал. Неудивительно, сказала она, никто не слыхал. Дальше в том же духе. Обычный вежливый интерес. Уходя, оставила ему визитную карточку. Он наклонился поцеловать руку и долго ее лобызал, аж противно. На прощание похлопал по заднице. Слава богу, этим все кончилось. Пять месяцев ни звука.

— До субботней ночи?

До субботней ночи. Не прошло и полминуты, как он позвонил. Теперь в его голосе не осталось и следов былого высокомерия.

— Шарлотта? — спросил он с ударением на втором слоге. Шарлотта. — Извините за эту мелодраму. Ваш телефон прослушивается.

— Говорят, прослушивают всех иностранцев.

— Правда. Когда я работал в министерстве, то видел записи разговоров. Но общественные телефоны безопасны. Я тоже говорю из будки. Я был в ваших краях в четверг и записал номер, с которого вы сейчас говорите. Как видите, у меня серьезное дело. Мне нужно связаться с властями вашей страны.

— Почему бы не поговорить в посольстве?

— Это небезопасно.

Судя по голосу, он был страшно напуган. И наверняка выпил.

— Вы хотите сказать, что собираетесь бежать?

Долгое молчание. Потом Шарлет услышала позади себя шум. Металлический стук по стеклу. Она обернулась и увидела стоявшего в темноте под дождем человека. Прижав руки к стеклу, он, словно ныряльщик, заглядывал внутрь будки. Она, должно быть, вскрикнула или так или иначе выдала свой испуг, потому что Штукарт страшно испугался:

— Кто там? Что случилось?

— Ничего. Просто кто-то хочет поговорить по телефону.

— Мы должны поторопиться. Я имею дело только с вашим отцом, а не с посольством.

— Что вы хотите от меня?

— Приходите ко мне завтра, и я вам все расскажу. Шарлотта, я сделаю вас самым знаменитым репортером в мире.

— Где? Когда?

— У меня дома. В полдень.

— Это не опасно?

— Теперь везде опасно.

И повесил трубку. Это были последние слова, которые она от него услышала.

Она докурила сигарету и раздавила окурок ногой.

Остальное Маршу было более или менее известно. Она обнаружила тела, вызвала полицию. Ее отвезли в городской участок на Александерплац, где на три часа оставили сходить с ума в комнате с голыми стенами. Потом перевезли в другое здание, где она давала показания какому-то противному эсэсовцу в дешевом парике, кабинет которого походил скорее на лабораторию судмедэксперта, чем на служебное место детектива.

Марш улыбнулся, услышав описание Фибеса.

Она сразу же решила — по вполне очевидным соображениям — не сообщать полиции о субботнем звонке Штукарта. Если бы она проговорилась, что собиралась помочь тому бежать, ее бы обвинили в «деятельности, несовместимой со статусом журналиста», и арестовали. И без того ее решили выслать. Вот так обстоят дела.

Власти намеревались в ознаменование дня рождения фюрера устроить в Тиргартене фейерверк. Часть парка была отгорожена, пиротехники в синих спецовках на глазах любопытной толпы готовили там свои сюрпризы. Стволы минометов, мешки с песком, блиндажи, километры кабеля — все это скорее выглядело как подготовка к артиллерийскому налету, нежели к празднованию. На штурмбаннфюрера СС и женщину в голубом плаще из синтетики никто не обращал внимания.

Он черкнул несколько строк в записной книжке.

— Это номера моих телефонов — служебный и домашний. Кроме того, здесь номера моего друга Макса Йегера. Не застанете меня, звоните ему. — Он вырвал листок и передал ей. — Если произойдет что-то подозрительное, вызывающее беспокойство, звоните в любое время.

— А как с вами? Что вы собираетесь делать?

— Собираюсь вечером попробовать попасть в Цюрих. Завтра с утра нужно первым делом проверить этот банковский вклад.

Ему уже было известно, что она скажет, прежде чем она открыла рот.

— Я лечу с вами.

— Здесь вам значительно безопаснее.

— Но это и мой материал.

Она вела себя как избалованный ребенок.

— Поймите же, ради бога, это не материал для газеты. — Он подавил раздражение. — Давайте договоримся. Что бы я ни обнаружил, клянусь, расскажу вам. Все до конца.

— Это не одно и то же. Вот если бы я сама была там…

— Но это лучше, чем отправиться на тот свет.

— За границей такого не случится.

— Наоборот, именно там они пойдут на это. Если произойдет что-то здесь, они в ответе. А если за границей… — Он передернул плечами. — Ну что ж, попробуйте.

Они расстались в центре Тиргартена. Марш быстро зашагал по траве навстречу городскому шуму. На ходу вынул из кармана конверт, нащупал в нем ключ и машинально поднес к носу. Запах ее духов. Он оглянулся. Она шла между деревьев в противоположную сторону. На мгновение исчезла, появилась вновь, исчезла, появилась — крошечная фигурка, словно птичка в ярко-голубом оперении на фоне сумрачного леса.

5

Дверь в квартиру Марша болталась на петлях, словно сломанная челюсть. Он стоял, прислушиваясь, на площадке с пистолетом в руках. В квартире было тихо и пусто.

Как и у Шарлет Мэгуайр, его квартиру обыскали, но еще более зверски. Все было свалено в кучу посреди гостиной — одежда и книги, обувь и старые письма, фотографии, посуда и мебель — руины былого. Словно кто-то собирался зажечь костер, но в последнюю минуту ему помешали поднести факел.

На самом верху этого погребального костра торчала фотография в деревянной рамке — командующий подводным флотом гросс-адмирал Дениц пожимает руку двадцатилетнему Маршу. Почему именно она оказалась там? Что хотели этим сказать? Он взял ее в руки, поднес к окну, сдул пыль. Он совсем забыл о ней. Перед отплытием каждой лодки из Вильгельмсхафена Дениц являлся на борт: внушающий благоговение грубоватый служака с железным рукопожатием. «Удачной охоты», — рявкнул он Маршу. То же самое адмирал прорычал каждому из присутствовавших. На снимке для встречи с ним у рубки выстроились пять молодых членов экипажа. Слева от Марша — Руди Хальдер. Остальные трое погибли в том же году вместе с лодкой U-175.

Удачной охоты.

Он бросил фотографию обратно в кучу.

Чтобы натворить такое, нужно было время. Время, злоба и уверенность, что никто не помешает. Этим, должно быть, занимались, когда он был под стражей на Принц-Альбрехтштрассе. И это могло быть только делом рук гестапо. Ему вспомнилась надпись, нацарапанная людьми из «Белой розы» на стене близ Вердершермаркт: «Полицейское государство — страна, управляемая преступниками».

Они вскрыли его почту. Пара просроченных счетов — вот бы и оплатили! — и датированное вторником письмо от бывшей жены. Марш пробежал его глазами. Она решила, что ему не следует больше встречаться с Пили. Это отрицательно действует на мальчика. Она надеется, Марш согласен, что так будет лучше. Если потребуется, жена готова выступить под присягой в имперском семейном суде, но уверена, что в его интересах и в интересах мальчика до этого не доводить. Подписалась: «Клара Эккарт». Выходит, снова взяла свою девичью фамилию. Он смял письмо и бросил его в кучу мусора рядом с фотографией.

По крайней мере, не тронули ванную. Марш принял душ и побрился, оглядев в зеркало свои синяки и ссадины. Они выглядели не так уж страшно — болело сильнее. На груди красовался большой кровоподтек, пара ссадин на ногах, одна ниже спины, еще один синяк на шее. Ничего серьезного. Как это, бывало, говаривал отец?.. «Еще поживешь, сынок». Слова эти как отцовский бальзам на все детские болячки. «Еще поживешь!»

Не одеваясь, вернулся в гостиную и стал копаться в куче, доставая оттуда чистое белье, пару ботинок, чемодан, кожаную сумку. Ксавьер опасался, что гестаповцы, возможно, забрали его паспорт, но он оказался там, на дне кучи. Паспорт был выдан в 1961 году, когда Марш ездил в Италию, чтобы доставить в Берлин задержанного в Милане бандита. С фотографии на него глядел он сам, только помоложе, поупитанней, с легкой улыбкой на губах. «Боже, — подумал он, — за три года я постарел на все десять».

Штурмбаннфюрер почистил форму и снова надел, сменив рубашку. Уложил чемодан. Когда он нагнулся, чтобы запереть его, взгляд упал на каминную решетку. За ней лицевой стороной вниз лежало фото семьи Вайсс. Поколебавшись, Марш поднял его, сложил в маленький квадрат, точно так, как он нашел этот снимок пять лет назад, и сунул в бумажник. Если остановят и станут обыскивать, он скажет, что это фотография его семьи.

Потом в последний раз оглядел комнату и вышел, по возможности плотнее закрыв сломанную дверь.

В главной конторе «Дойчебанка» на Виттенбергплац он спросил, сколько у него на счете.

— Четыре тысячи двести семьдесят семь рейхсмарок и тридцать восемь пфеннигов.

— Я их снимаю.

— Все, герр штурмбаннфюрер? — кассир удивленно заморгал сквозь очки в металлической оправе. — Вы закрываете счет?

— Все.

Марш наблюдал, как ему отсчитывают сорок две купюры по сто марок, потом положил их в бумажник рядом с фотографией. Не так уж много для накопленных за всю жизнь сбережений.

Вот что значит не продвигаться по службе и семь лет платить алименты.

Кассир снова удивленно поглядел на него:

— Герр штурмбаннфюрер что-то сказал?

Выходит, он размышлял вслух. С ума, что ли, схожу?

— Нет. Извините. Благодарю вас.

Марш поднял чемодан, вышел на площадь и сел в такси, направляясь на Вердершермаркт.

Оказавшись один в кабинете, он сделал два дела.

Позвонил в штаб-квартиру «Люфтганзы» и попросил знакомого начальника службы безопасности Фридмана, работавшего ранее следователем крипо, проверить, не было ли среди пассажиров какого-либо из рейсов Берлин — Цюрих в воскресенье или понедельник Мартина Лютера.

— Мартина Лютера, правильно? — Фридмана это явно позабавило. — Кого-нибудь еще, Марш? Императора Карла Великого? Господина фон Гете?

— Это важно.

— Уверен, что важно. Я-то знаю. — Фридман обещал немедленно узнать. — Слушай, когда тебе надоест мотаться за санитарными машинами, тебе всегда найдется здесь работа, только скажи.

— Спасибо. Возможно, воспользуюсь приглашением.

Положив трубку, Марш снял со шкафа засохший цветок. Вынул из горшка истлевшие корни, положил на дно медный ключик, вернул на место цветок и поставил горшок снова на шкаф.

Через пять минут позвонил Фридман.

Анфилада помещений, примыкающих к кабинету Артура Небе, размещалась на четвертом этаже — кремового цвета ковры и стены, скрытые светильники и мягкая мебель черной кожи. На стенах эстампы с изображениями скульптурных работ Торака. Могучие фигуры с гигантскими торсами катят огромные валуны вверх по крутым склонам — это в ознаменование строительства автобанов. Валькирии сражаются с дьяволами, воплощающими тройное зло — невежество, большевизм и славянство. Размеры скульптур Торака были предметом передаваемых шепотом анекдотов. «Сегодня герр профессор не принимает — работает в левом ухе коня».

Адъютант Небе, гладко выбритый выпускник Гейдельберга и Оксфорда Отто Бек, поднял глаза на входящего в приемную Марша.

— Мне нужно поговорить с оберстгруппенфюрером, — сказал Марш.

— Он никого не принимает.

— Меня примет.

— Нет, не примет.

Марш, опершись кулаками о стол, наклонился к лицу Бека:

— Спросите.

Он услышал, как позади него секретарь Небе шепнула:

— Вызвать охрану?

— Минутку, Ингрид. — Среди выпускников школы СС в Оксфорде считалось шиком щеголять английским хладнокровием. Бек щелчком смахнул с рукава мундира невидимую пылинку. — И как о вас доложить?

— Марш.

— А-а, знаменитый Марш. — Бек поднял трубку телефона. — Герр оберстгруппенфюрер, на встрече с вами настаивает штурмбаннфюрер Марш. — Он взглянул на следователя и кивнул. — Очень хорошо.

Бек нажал спрятанную под крышкой стола кнопку, открывающую электронные замки.

— Пять минут, Марш. У него разговор с рейхсфюрером.

В кабинет вела массивная дубовая дверь. Закрытые жалюзи почти не пропускали дневного света. Небе, согнувшись над столом в желтом круге, отбрасываемом настольной лампой, разглядывал в лупу машинописный текст. Направил на посетителя один огромный расплывшийся рыбий глаз.

— Что мы имеем?.. — Он положил лупу на стол. — Штурмбаннфюрер Марш? Полагаю, с пустыми руками?

— К сожалению.

Небе кивнул:

— Дежурные сообщают, что полицейские участки по всему рейху забиты дряхлыми нищими, потерявшими документы престарелыми пьяницами, всяким старьем… Глобусу хватит чем заняться до самого Рождества. — Он откинулся в кресле. — Насколько я знаю Лютера, он слишком хитер, чтобы показываться на людях. Он будет выжидать несколько дней. Только на это вам и остается надеяться.

— Позвольте обратиться с просьбой.

— Давайте.

— Я хочу съездить за границу.

Оберстгруппенфюрер расхохотался, хлопая ладонями по столу.

— Ваше личное дело, Марш, довольно содержательно, но в нем нигде не упоминается о вашем чувстве юмора. Превосходно! Кто знает, может быть, вы еще поживете. Какой-нибудь комендант концлагеря сделает вас своим любимчиком.

— Мне нужно в Швейцарию.

— Разумеется. Изумительные пейзажи.

— Мне звонили из «Люфтганзы». Лютер в воскресенье днем летал в Цюрих и вернулся в Берлин последним рейсом в понедельник. Думаю, у него есть доступ к номерному банковскому вкладу.

Хозяин кабинета перестал хохотать и лишь время от времени посмеивался.

— Где доказательства?

Марш положил на стол конверт:

— Прошлой ночью я изъял его из квартиры Штукарта.

Небе открыл конверт и стал через лупу разглядывать письмо. Поднял глаза:

— А ключ к нему не полагается?

Марш молча разглядывал висевшие над головой шефа крипо картины. «Возвращающиеся с поля крестьянские девушки» Шмутцлера и «Фюрер на трибуне» Падуа — ужасная банальная мазня.

— А-а, понимаю. — Небе снова откинулся, постукивая лупой по щеке. — Если не разрешу ехать, не получу ключ. Правда, я мог бы передать вас в гестапо, и тамошние специалисты убедили бы вас отдать его — возможно, довольно быстро. Но тогда о содержимом ящика узнают Глобус с Гейдрихом, а не я.

Он помолчал. Потом с трудом поднялся с кресла и заковылял к окну. Немного раздвинув жалюзи, выглянул наружу. Марш видел, как он медленно водил взглядом по сторонам.

Наконец оберстгруппенфюрер промолвил:

— Соблазнительное предложение. Но почему у меня перед глазами видение, будто я машу вам белым платком с площадки для провожающих в аэропорту имени Германа Геринга и вы никогда уже не вернетесь?

— Полагаю, излишне давать вам слово.

— Такой намек для нас оскорбителен.

Небе вернулся к столу и еще раз перечитал письма. Нажал кнопку на столе:

— Бека.

Появился адъютант.

— Марш, давайте ваш паспорт. А теперь, Бек, направьте его в Министерство внутренних дел, и пусть там немедленно выдадут двадцатичетырехчасовую выездную визу, действительную с шести часов сегодняшнего вечера до шести часов завтрашнего.

Бек, бросив взгляд на Марша, выскользнул из кабинета.

Небе продолжал:

— Вот мои условия. Глава швейцарской криминальной полиции господин Штреули — мой хороший приятель. С того момента, как вы выйдете из самолета, и до посадки на обратный рейс его люди будут вести за вами наблюдение. Не пытайтесь улизнуть от них. Если вы не вернетесь завтра, вас арестуют и депортируют. Если попытаетесь бежать в Берн и попасть в иностранное посольство, вас остановят. В любом случае вам некуда деваться. После вчерашнего радостного сообщения американцы просто вышвырнут вас обратно через границу. Англичане, французы и итальянцы сделают то, что мы им скажем. Австралия и Канада послушаются американцев. Предположим, остаются еще китайцы, но на вашем месте я предпочел бы лучше попытать счастья в концлагере. Как только вернетесь в Берлин, расскажете мне все, что узнали. Идет? — (Марш кивнул.) — Прекрасно. Фюрер называет Швейцарию «нацией хозяев отелей». Рекомендую «Бор-о-Лак» на Тальштрассе. С видом на озеро. Роскошнее не найдете. Прекрасное местечко для приговоренного.

Вернувшись к себе, «турист» Марш забронировал место в гостинице и билет на самолет. Через час паспорт был у него на руках. Внутри проставлена виза: вездесущий орел и обрамленная венком свастика; места, куда вписываются даты, заполнены неразборчивым почерком бюрократа.

Срок действия выездной визы находился в прямой зависимости от политической благонадежности обратившегося за ней. Партийным бонзам — десять лет, членам партии — пять, гражданам с безупречной репутацией — год, лагерному отребью, естественно, ничего не полагалось. Его отнесли к касте неприкасаемых — недовольных, тунеядцев, уклоняющихся от работы, потенциальных преступников. Отсюда и виза — всего на двадцать четыре часа.

Марш позвонил в отдел крипо по расследованию экономических преступлений и спросил эксперта по швейцарским делам. Когда он упомянул Цаугга и спросил, располагает ли отдел какой-то информацией, на другом конце рассмеялись:

— Сколько у вас времени?

— Рассказывайте с самого начала.

— Минутку, пожалуйста.

Собеседник положил трубку и пошел за папкой.

Банк «Цаугг и Си» основан в 1877 году финансистом французско-немецкого происхождения Луи Цауггом. Подписавший письмо Штукарта Герман Цаугг был внуком основателя и до сих пор числился главным директором банка. Берлин больше двадцати лет следит за его деятельностью. В сороковые годы Цаугг имел обширную клиентуру среди немецких подданных сомнительной репутации. В настоящее время его подозревают в сокрытии миллионов рейхсмарок наличными, а также произведений искусства, слитков драгоценных металлов, ювелирных изделий и драгоценных камней. Их давно следовало бы конфисковать, но все это находилось вне досягаемости Министерства финансов.

— А что у нас имеется о самом Цаугге?

— Только незначительные подробности. Ему пятьдесят четыре года, женат, есть сын. Особняк на Цюрихском озере. Весьма уважаемая персона. Довольно скрытен. Множество влиятельных друзей в швейцарском правительстве.

Марш закурил и взял листок бумаги.

— Повторите-ка мне адрес.

Макс Йегер появился, когда Ксавьер писал ему записку. Он открыл задом дверь и, обливаясь потом, ввалился с горой папок.

Отросшая за два дня щетина придавала ему грозный вид.

— Зави, слава богу, — воскликнул Макс, глядя поверх бумаг. — Я ищу тебя весь день. Где ты был?

— Везде. А это что? Твои мемуары?

— Те самые убийства в Шпандау. Слышал, что сказал утром дядюшка Артур? — Он передразнил пронзительный голос Небе: — «Йегер, вы можете вернуться к обычным обязанностям». — Он бросил папки на стол так, что задребезжали оконные рамы, а кабинет заволокло пылью. — Показания свидетелей и присутствовавших на свадьбе гостей. Протокол вскрытия — из бедняги выковыряли пятнадцать пуль. — Он потянулся, протер кулаками глаза. — Мог бы проспать неделю. Скажу откровенно: я слишком стар для приключений, в которые меня втянули прошлой ночью. Сердце может не выдержать. А чем, черт возьми, ты теперь занимаешься?

Марш вынул из горшка высохший цветок и достал ключ от банковского сейфа.

— Через два часа мне надо на самолет.

Йегер посмотрел на его чемодан:

— Ясно без слов — идешь в отпуск! Слушать балалайку на берегу Черного моря… — Он подбоченился и пошел в пляс, подражая русскому танцу.

Марш, улыбнувшись, покачал головой:

— Хочешь пива?

— Спрашиваешь! — И не успел Марш оглянуться, как Йегер, приплясывая, исчез в коридоре.

Маленькую пивную неподалеку держал отставной полицейский по фамилии Фишер. Там пахло дымом и потом, квелым пивом и луком. Большинство постоянных посетителей составляли полицейские. Зеленые и черные мундиры теснились у стойки или маячили в полумраке обшитых деревом кабинок.

Лису и Медведя встретили бурными приветствиями:

— В отпуск идешь, Марш?

— Эй, Йегер! В другой раз становись чуть ближе к бритве!

Йегер заявил, что сегодня угощает он. Марш отыскал кабинку в углу, сунул под стол чемодан и закурил. Тут были люди, которых он знал лет десять. Резавшиеся в покер и отпускавшие соленые шутки шоферы из Рансдорфа. Любители выпить из отдела опасных преступлений на Вортштрассе. Вальтер Фибес в одиночестве сидел у стойки, уныло склонившись над бутылкой шнапса.

Подошел Йегер и поднял стакан.

— Прозит!

— Прозит!

Макс смахнул пену с губ:

— Германия подарила миру три вещи: отличные сосиски, хорошие машины и доброе пиво. — Он неизменно повторял это, когда они выпивали.

Марш подумал: «Так-то оно так. А что ты скажешь, если узнаешь, что я лечу самолетом?» Ибо у Йегера это слово вызывало в воображении самые экзотические картины. Сам он с семьей не бывал дальше семейного лагеря на Черном море — прошлым летом проводил отпуск близ Готенбурга по путевке организации «Сила через радость».

Марш слегка повернул голову и огляделся. Немецкий взгляд. Кабинки с обеих сторон были не заняты. У стойки раздавались взрывы смеха.

— Я лечу в Швейцарию. Небе дал мне визу на двадцать четыре часа. Ключ, который ты только что видел в кабинете, я взял прошлой ночью в квартире Штукарта. Он от банковского сейфа в Цюрихе.

У Йегера широко раскрылись глаза.

— Они, должно быть, прячут там все эти художественные штучки. Помнишь, Глобус говорил сегодня утром, что они тайком вывозили их и продавали в Швейцарии.

— Больше того. Я снова говорил с американкой. Оказывается, Штукарт в субботу вечером звонил ей домой, похоже, собирался бежать за границу.

Бежать. Такое нельзя произносить вслух. Слово повисло в воздухе.

Йегер заметил:

— Но гестапо, должно быть, знает об этом, Зави. Ее телефон наверняка прослушивается.

Марш отрицательно покачал головой:

— Штукарт был умен. Он воспользовался автоматом напротив ее дома. — Он отхлебнул пива. — Видишь, какие дела, Макс? У меня такое ощущение, словно я спускаюсь по лестнице в полной темноте. Сперва покойник в озере оказывается старым соратником фюрера. Потом выясняется, что его смерть связана со смертью Штукарта. Прошлой ночью моего единственного свидетеля, знавшего о причастности к этому делу Глобуса, курсанта Йоста увезли гестаповцы. Теперь оказывается, что Штукарт хотел бежать. Чего ожидать дальше?

— Ты свалишься с лестницы и сломаешь себе шею, друг мой. Вот что будет дальше.

— Что ж, резонно. Но ты не знаешь самого худшего.

Марш рассказал ему о гестаповском досье. Йегер, казалось, был потрясен.

— Черт возьми! Что ты собираешься делать?

— Я подумывал не возвращаться в рейх. Даже снял со счета все свои деньги. Но Небе прав: ни одна страна не станет иметь со мной дела. — Марш допил пиво. — Не сделаешь ли ты кое-что для меня?

— Говори.

— Сегодня утром взломали квартиру американки. Не попросил бы ты орпо в Шенеберге время от времени туда заглядывать? Адрес я оставил на столе. Кроме того, я на всякий случай дал ей твой телефон.

— Нет проблем.

— Прибереги это для Пили. — Он передал Йегеру конверт с половиной суммы, снятой со счета в банке. — Здесь немного, но остальные мне, возможно, понадобятся. Держи их у себя, пока он не подрастет, чтобы знать, как ими распорядиться.

— Да брось ты, парень! — Макс перегнулся через стол и хлопнул его по плечу. — Неужели дела так уж плохи? Уверен?

Марш пристально посмотрел ему в глаза. Через пару секунд Йегер отвел глаза и, пробормотав: «Да. Ну что ж…» — положил конверт в карман.

— Мой бог, — неожиданно взорвался он, — если бы мой парень написал на меня в гестапо, я бы ему выдал — конечно, не деньги.

— Это не его вина, Макс.

Вина. Как можно винить десятилетнего ребенка? Мальчику нужен отец. Его заменила партия — дала ему уверенность, дружеское общение, веру во что-то — все то, что должен был дать и не дал Марш. К тому же пимпф рассчитывал, что юные предпочтут преданность государству преданности семье. Нет, он не станет — не может — винить своего сына.

Йегер помрачнел:

— Еще пива?

— Извини. — Марш встал. — Должен ехать. Пиво за мной.

Йегер, пошатываясь, тоже поднялся на ноги.

— Когда вернешься, Зави, поживи пару дней у меня. Младшие дочери уехали на неделю в лагерь — можешь занять их комнату. Что-нибудь придумаем на случай военного трибунала.

— Я же асоциальный элемент. Прятать меня — не очень-то хорошо в глазах местной партийной организации.

— Клал я на партийную организацию. — Сказано было от души. Йегер протянул руку, и Марш пожал огромную мозолистую лапу. — Береги себя, Зави.

— Береги себя, Макс.

6

На взлетных полосах аэропорта имени Германа Геринга в дрожащем мареве от работавших двигателей можно было видеть новое поколение пассажирских реактивных самолетов — сине-белые «боинги» компании «Пан Америкэн» и красно-бело-черные, украшенные свастикой «юнкерсы», принадлежащие «Люфтганзе».

В Берлине два аэропорта. Старый аэродром Темпельгоф с короткими дорожками, оказавшийся поблизости от центра разросшегося города, обслуживает внутренние линии. Международные рейсы осуществляются из аэропорта имени Германа Геринга, расположенного в районе северо-западных пригородов. Длинные низкие здания нового аэровокзала из мрамора и стекла, разумеется, спроектированы Шпеером. Перед залом для прибывающих пассажиров — изготовленная из переплавленных «спитфайров» и «ланкастеров» статуя Ханны Райч, самой знаменитой летчицы Германии. Она глядит в небо, оберегая его от незваных гостей. Позади нее транспарант на пяти языках: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В БЕРЛИН, СТОЛИЦУ ВЕЛИКОГО ГЕРМАНСКОГО РЕЙХА».

Марш расплатился с шофером такси, дал на чай и направился по пандусу к автоматическим дверям. Холодный воздух был здесь творением человека — пропитан авиационным горючим и пронизан ревом моторов. Раскрылись двери, затем с легким шипением сомкнулись позади него, и Марш вдруг оказался в звуконепроницаемом пузыре — зале для отлетающих.

«Объявляется посадка на рейс 401 „Люфтганзы“ на Нью-Йорк. Пассажиров просят пройти на посадку к выходу номер восемь…»

«Заканчивается посадка на рейс 014 „Люфтганзы“ на Теодерихсхафен. Пассажиров…»

Сначала Ксавьер прошел к стойке «Люфтганзы» и забрал свой билет, потом к контрольно-пропускному пункту, где его паспорт подвергла внимательному изучению блондинка с приколотой на левой груди табличкой с именем Гина и свастикой на отвороте жакета.

— Желает ли герр штурмбаннфюрер сдать багаж?

— Нет, благодарю вас. У меня только это. — Он похлопал по своему небольшому чемоданчику.

Она вернула паспорт с вложенным в него посадочным талоном, сопроводив ослепительной и искусственной, как неоновый свет, улыбкой.

— Посадка через полчаса. Желаю счастливого полета, герр штурмбаннфюрер.

— Благодарю вас, Гина.

— Всего доброго.

Они кланялись друг другу, как пара японских бизнесменов. Путешествие по воздуху было для Марша непривычным. Незнакомый мир с собственным непостижимым ритуалом.

Следуя указателям, он прошел в уборную, выбрал самую дальнюю от умывальников кабинку, запер дверь, открыл чемодан и достал оттуда кожаную сумку. Потом сел и с усилием стянул сапоги. Хромовые голенища и кафель отражали белый свет.

Раздевшись до трусов, он сложил сапоги и форму в сумку, спрятав в середине «парабеллум», застегнул молнию и запер замок.

Пять минут спустя он вышел из кабинки совершенно преобразившимся — в светло-сером костюме, белой рубашке, бледно-голубом галстуке и мягких коричневых туфлях. Арийский супермен превратился в обычного гражданина. Он чувствовал перемену и по глазам людей. Больше не видно было испуганных взглядов. Угрюмый служитель камеры хранения багажа, где Марш оставил сумку, вручил ему номерок:

— Не потеряйте. Если потеряете, лучше не приходите, — и кивком указал на висевшее позади него объявление: «Внимание! Вещи выдаются только по предъявлении номера!»

В зоне паспортного контроля, увидев сотрудников службы безопасности, Марш остановился в нерешительности. Первый барьер — проверка посадочных талонов, которые нельзя получить без соответствующей визы. Второй барьер — проверка самих виз. По обе стороны прохода стояли по трое служащих пограничной полиции с автоматами. Стоявшего впереди Марша пожилого человека проверяли с особой тщательностью. Таможенный чиновник говорил с кем-то по телефону, прежде чем пропустил его, махнув рукой. Они все еще разыскивали Лютера.

Когда подошла очередь Марша, он заметил, что его паспорт сбил таможенника с толку. Штурмбаннфюрер СС, а виза всего на двадцать четыре часа. Обычно понятные сочетания званий и привилегий на сей раз были слишком запутаны, чтобы в них разобраться. На лице чиновника отражалась борьба между недоверием и раболепием. Как обычно, раболепие взяло верх.

— Счастливого пути, герр штурмбаннфюрер.

Пройдя за барьер, Марш продолжил изучение системы безопасности. Весь багаж просвечивался рентгеновскими лучами. Его обыскали, потом попросили открыть чемодан. Тщательно осмотрели каждый предмет — расстегнули несессер с туалетными принадлежностями, открыли тюбик с кремом для бритья и понюхали. Охранники работали с тщательностью людей, знавших, что если за время их дежурства самолет захватят или взорвут террористы, то следующие пять лет они проведут в концлагере.

Наконец он прошел все проверки. Похлопал по карману, дабы удостовериться, что письмо Штукарта все еще там, повертел в другой руке медный ключик. Потом подошел к стойке бара, заказал большую порцию виски и закурил.

Он вошел в «юнкерс» за десять минут до отлета.

Это был последний рейс из Берлина в Цюрих, и в салоне было полно деловых людей в темных костюмах-тройках, занятых чтением розовых финансовых газет. У Марша было место у окна. Соседнее кресло пустовало. Он поставил чемодан на полку у себя над головой, устроился поудобнее и закрыл глаза. Внутри самолета раздавались звуки кантаты Баха. Снаружи, начиная глухим рокотом и поднимаясь до завывания на высоких нотах, в хор вступали запускаемые один за другим моторы. Самолет, слегка подпрыгнув, покатился по полосе.

Из последних тридцати шести часов Марш спал всего три. Теперь его обволакивала музыка. Вибрация убаюкивала. Он уснул.

Он не видел демонстрацию спасательных средств на случай аварии. Почти не почувствовал взлета. И не видел, как в соседнем кресле оказался пассажир.

Марш открыл глаза, когда «юнкерс» был уже на высоте десять тысяч метров и пилот объявил, что они пролетают над Лейпцигом. Наклонившаяся к нему стюардесса спрашивала, не хочет ли он чего-нибудь выпить. Он открыл рот, чтобы спросить виски, и тут же поперхнулся. Рядом с ним, делая вид, что читает журнал, сидела Шарлет Мэгуайр.

Под ними медленно проплывал Рейн — широкая дуга расплавленного металла в свете умирающего солнца. Марш никогда не видел его с высоты. «Родному Отечеству ничего не грозит: Рейн на страже твердо стоит». Запомнившиеся с детства строчки, распевавшиеся под расстроенное пианино в продуваемом насквозь гимнастическом зале. Кто их сочинил? Он не помнил.

Перелет через Рейн означал, что они покинули рейх и находились над Швейцарией. Вдали в туманной дымке виднелись серо-голубые горы, внизу — аккуратные прямоугольники полей и темные пятна сосновых лесов, крутые красные крыши домов и белые церквушки.

Шарлет рассмеялась, увидев удивление, написанное на его лице. «Вы, — сказала она, — может быть, и привыкли иметь дело с закоренелыми преступниками, гестаповцами и эсэсовцами. Но вам еще не приходилось сталкиваться со старой доброй американской прессой».

Ксавьер выругался. Американка в ответ взглянула на него широко открытыми наивными глазами, точь-в-точь как одна из дочек Макса Йегера. Она нарочно переигрывала, отчего получалось еще забавнее, его гнев оборачивался против него, и он сам невольно включался в игру.

Потом Шарли, размахивая пластмассовым стаканчиком с виски, настояла на том, чтобы, хочет Марш того или нет, рассказать все как было. Ей не составило никаких трудов оказаться здесь, объяснила она. Он же говорил ей, что вечером летит в Цюрих. Выяснилось, что в конце дня всего один рейс. В аэропорту в кассе «Люфтганзы» она заявила, что должна лететь со штурмбаннфюрером Маршем. Нельзя ли получить место рядом с ним? Услышав утвердительный ответ, она таким образом узнала, что он должен быть в самолете.

— И действительно вы оказались там, — заключила она, — спали как младенец.

— А если бы вам сказали, что на борту нет пассажира по фамилии Марш?

— Все равно бы полетела. — Ей надоело, что он сердится. — Послушайте, я уже собрала почти весь материал. Махинации с произведениями искусства. Гибель двух высокопоставленных чиновников. Третий скрывается. Попытка бежать за границу. Тайный вклад в швейцарском банке. В худшем случае, если бы полетела одна, почувствовала бы ни с чем не сравнимый колорит Цюриха. А в лучшем, может быть, соблазнила господина Цаугга на интервью.

— Ни капли не сомневаюсь.

— Не волнуйтесь так, штурмбаннфюрер, — вашего имени там не было бы.

Цюрих расположен всего в двадцати километрах от Рейна. Они быстро снижались. Марш допил виски и поставил стаканчик на протянутый стюардессой поднос.

Шарлет Мэгуайр одним глотком осушила свой стакан и поставила его рядом.

— Герр Марш, по крайней мере, у нас есть нечто общее — виски, — заметила она, улыбнувшись.

Он обиженно отвернулся к окну, подумав, как часто ей удается выставить его в глупом виде, представить этаким неотесанным тевтоном. Сперва журналистка утаила от него правду о звонке Штукарта. Потом обвела вокруг пальца, устроив так, что он взял ее с собой обыскивать квартиру убитого. Сегодня утром она беседовала о швейцарских банках с американским дипломатом Найтингейлом. Теперь это. Словно ребенок, неотступно следующий за ним по пятам, — упрямый, смышленый, путающийся под ногами, неискренний, опасный ребенок. Марш украдкой ощупал карманы, чтобы удостовериться, на месте ли письмо и ключ. С нее сталось бы стащить их, пока он спал!

«Юнкерс» заходил на посадку. Как в фильме, с нарастающей быстротой мимо мелькали работающий в поле трактор, огни автомобильных фар в туманных сумерках, потом самолет подпрыгнул раз, другой — они приземлились.

Цюрихский аэропорт оказался не таким, как представлял Марш. За рядами самолетов и ангаров сразу начинались лесистые склоны гор, никаких следов города. На мгновение ему подумалось, уж не узнал ли Глобус о его миссии и не изменил ли курс самолета. Может быть, их посадили где-нибудь на отдаленной авиабазе в южной Германии? Но затем увидел слово «ЦЮРИХ» на здании аэровокзала.

Не успел самолет остановиться, как пассажиры, для большинства которых, видимо, эти рейсы были привычными, как один поднялись со своих мест. Шарли тоже встала, доставая с полки чемодан и свой нелепый голубой плащ. Марш последовал за ней.

— Извините.

Она набросила плащ на плечи:

— Куда теперь?

— Я еду в свою гостиницу, фрейлейн. Что касается вас, это ваше дело.

Ему удалось протиснуться вперед мимо толстого швейцарца, совавшего бумаги в свой кожаный дипломат. Благодаря этому маневру Шарлет оказалась отрезанной от него. Двигаясь по проходу и спускаясь по трапу, следователь ни разу не оглянулся.

Он быстро прошел через зал для прибывающих к стойке паспортного контроля, обогнав большинство пассажиров, и оказался в голове очереди. Позади слышалось какое-то движение — его соседка пыталась протолкаться поближе к нему.

Швейцарский пограничник, серьезный молодой человек с обвисшими усами, перелистал его паспорт.

— По делу или провести время, герр Марш?

— По делу.

Определенно по делу.

— Минутку.

Молодой человек поднял трубку, набрал три цифры и, отвернувшись, прошептал что-то в трубку. Сказал: «Да. Да. Конечно». Потом положил трубку и вернул паспорт Маршу.

У выдачи багажа его поджидали двое. Он распознал их с полусотни шагов: нескладные фигуры, коротко подстриженные волосы, добротные черные ботинки, коричневые плащи с поясом. Полицейские похожи друг на друга во всем мире. Он прошел мимо, даже не взглянув, и скорее почувствовал, чем увидел, что они последовали за ним.

Он без задержки миновал таможенников и вышел в главный вестибюль. Такси. Где же такси?

«Тук-тук, тук-тук», — послышалось позади.

Здесь было на несколько градусов холоднее, чем в Берлине. Тук-тук, тук-тук… Он обернулся. Конечно, это она в своем плаще, вцепившись в чемодан, ковыляла на высоких шпильках.

— Уйдите, фрейлейн. Понимаете? Или изложить в письменном виде? Отправляйтесь в Америку и публикуйте свою глупую историю. А у меня дела.

Не ожидая ответа, он открыл заднюю дверцу такси, швырнул чемодан и забрался сам.

Сказал шоферу:

— «Бор-о-Лак».

Они выехали на шоссе, направляясь к югу, в сторону города. День был на исходе. Вытянув шею, Марш разглядел в заднее окно следовавшее в десяти метрах такси, а за ним — белый «мерседес». Боже, что за комедия! Глобус гнался за Лютером, он гнался за Глобусом, Шарли Мэгуайр гналась за ним, а теперь на хвосте у них обоих сидела швейцарская полиция. Он закурил.

— Читать умеете? — спросил шофер.

И указал на табличку: «БЛАГОДАРИМ ЗА ТО, ЧТО НЕ КУРИТЕ».

— Добро пожаловать в Швейцарию, — проворчал Марш и на несколько сантиметров опустил стекло.

Голубой дымок растаял в прохладном воздухе.

Цюрих превзошел его ожидания. Центр напоминал Гамбург. Вокруг широкого озера теснились старинные здания. Вдоль набережной мимо ярко освещенных магазинов и кафе в бело-зеленом наряде громыхали трамваи. Шофер слушал «Голос Америки». В Берлине было полно помех, здесь звучание было чистым. «Дай мне свою руку, — пел по-английски молодой голос. — Дай мне свою ру-у-ку!» Песню сопровождал визг тысяч подростков.

«Бор-о-Лак» отделяла от озера только мостовая. Марш рассчитался с шофером рейхсмарками — во всех странах континента принимали рейхсмарки, это была общеевропейская валюта. Как и обещал Небе, отель был роскошный. Номер обошелся ему в половину месячной зарплаты. «Прекрасное местечко для приговоренного…» Расписываясь в журнале регистрации, он краем глаза заметил, что в дверях мелькнуло что-то голубое, а за ним — коричневые плащи. Я словно кинозвезда, подумал Марш, входя в лифт. Куда ни пойду, следом два детектива и брюнетка.

Он расстелил на кровати план города и уселся рядом, утонув в мягком матраце. Времени было в обрез. Цюрихское озеро широким голубым клином врезалось в сложное переплетение улиц. Согласно досье крипо, Герман Цаугг проживал на Зеештрассе. Марш отыскал эту улицу. Зеештрассе протянулась по восточному берегу озера примерно в четырех километрах к югу от отеля.

В дверь тихо постучали. Мужской голос произнес его имя.

Что еще? Он стремительно пересек комнату и распахнул дверь. В коридоре с подносом в руках стоял официант. Казалось, он испугался.

— Извините, пожалуйста. Это вам от госпожи из номера двести семьдесят семь.

— Ах да. Разумеется. — Марш отступил, пропуская его внутрь. Официант нерешительно вошел, будто опасаясь, что постоялец его ударит. Он поставил поднос, помедлил в ожидании чаевых и, видя, что ничего не получит, удалился. Марш запер за ним дверь.

На столе стояла бутылка виски с запиской из одного слова: «Разрядка?»

Ослабив галстук, он стоял у окна и, потягивая виски, глядел на Цюрихское озеро. По черной воде протянулись дорожки от уличных фонарей; на ее поверхности мерцали красные, зеленые и белые искорки. Он снова достал сигарету, миллионную за эту неделю.

Под окном слышался смех. По озеру двигался огонек. Ни тебе Большого зала, ни марширующих оркестров, ни форменной одежды. Впервые — за сколько месяцев?.. по крайней мере за год — Марш не видел берлинского металла и гранита. Подняв стакан, он разглядывал светлую жидкость. Выходит, есть другие люди, другие города.

Он заметил, что с бутылкой принесли два стакана.

Сел на кровать и, барабаня пальцами по столику, посмотрел на телефон.

Безумие.

У нее была привычка глубоко засовывать руки в карманы и, улыбаясь, наклонять набок голову. Он вспомнил, что в самолете на ней было красное шерстяное платье с кожаным ремешком. На красивых ногах черные чулки. Когда она сердилась или, что было чаще, потешалась, то закидывала волосы за уши.

Смех на улице удалялся.

«Где вы были последние двадцать лет?» — с презрением спросила Шарлет тогда, на квартире Штукарта.

Она так много знала. И не отставала от него.

«Миллионы евреев, исчезнувших в войну…»

Марш повертел в руках ее записку, налил себе еще и откинулся на кровати. Спустя десять минут он поднял трубку и сказал телефонистке:

— Номер двести семьдесят семь.

Безумие. Чистое безумие.

Они встретились в вестибюле под кроной роскошной пальмы. В дальнем углу струнный квартет вымучивал попурри из мелодий «Летучей мыши».

Марш сказал:

— Виски очень хорошее.

— Жертвоприношение во имя мира.

— Принимается. Спасибо. — Он бросил взгляд на пожилую виолончелистку. Та широко расставила толстые ноги, словно доила корову. — Одному богу известно, почему я должен вам доверять.

— Одному богу известно, почему я должна доверять вам.

— Основные правила игры, — решительно произнес он. — Первое: больше не врать. Второе: делаем, что я скажу, нравится вам или нет. Третье: вы показываете мне, что собираетесь печатать, и, если я прошу о чем-то не писать, вы вычеркиваете. Согласны?

— По рукам! — Она улыбнулась и протянула руку.

Спокойное крепкое рукопожатие. Он впервые заметил, что она носит мужские часы.

— Что заставило вас сменить гнев на милость? — спросила журналистка.

Ксавьер освободил руку:

— Готовы в путь?

На ней по-прежнему было красное платье.

— Да.

— Записная книжка с собой?

Она похлопала по карману плаща:

— Никогда с ней не расстаюсь.

— Я тоже. Прекрасно. Пошли.

Швейцария была островком света в беспросветном мраке. Кругом одни враги: Италия на юге, Франция на западе, Германия на севере и востоке. То, что она выжила, вызывало удивление: это явление называли «швейцарским чудом».

Люксембург стал Мозельландом, Эльзас-Лотарингия превратилась в Вестмарк, Австрия — в Остмарк. Что до Чехословакии, этого незаконнорожденного версальского дитяти, то она сократилась до размеров протектората Богемии и Моравии. Польша, Латвия, Литва, Эстония исчезли с карты. На востоке Германская империя была поделена на рейхскомиссариаты: Остланд, Украина, Кавказ, Московия.

На западе по Римскому договору Германия загнала двенадцать стран — Португалию, Испанию, Францию, Ирландию, Великобританию, Бельгию, Голландию, Италию, Данию, Норвегию, Швецию и Финляндию — в европейский торговый блок. Во всех школах немецкий был вторым официальным языком. Люди ездили на немецких автомобилях, слушали немецкие радиоприемники, смотрели немецкие телевизоры, работали на немецких фабриках и заводах, жаловались на поведение немецких туристов на принадлежавших немцам курортах, а немецкие команды одерживали победы на всех международных спортивных состязаниях, за исключением крикета, в который играли одни англичане.

Лишь Швейцария оставалась нейтральной. Это не входило в планы Гитлера. Но к тому времени, когда штабисты вермахта разработали стратегию покорения швейцарского государства, возник тупик «холодной войны». Швейцария осталась клочком ничейной земли, которая с годами становилась все более полезным для обеих сторон местом встреч и тайных сделок.

— В Швейцарии всего три категории граждан, — объяснял Маршу эксперт из крипо. — Американские шпионы, немецкие шпионы и швейцарские банкиры, пытающиеся завладеть их деньгами.

За последнее столетие банкиры эти обосновались на северной стороне Цюрихского озера, превратив этот уголок в лакомый кусок, самое денежное место. Как и на Шваненвердере, их виллы были окружены безликими высокими оградами с прочными воротами и плотной стеной деревьев.

Марш наклонился и попросил шофера:

— Здесь помедленнее.

Теперь они представляли собой целую кавалькаду: Марш и Шарли в такси, за ними две машины, в каждой по швейцарскому полицейскому. Марш считал номера домов.

— Здесь притормозите.

Такси свернуло к краю тротуара. Полицейские машины их обогнали, но через сотню метров засветились их тормозные огни.

Шарли огляделась:

— Что теперь?

— Теперь мы взглянем на жилище доктора Германа Цаугга.

Марш расплатился с шофером, тот, быстро развернувшись, направился обратно к центру города. На улице было тихо.

Все виллы окружали плотные заборы, но вилла Цаугга, третья, к которой они подошли, была настоящей крепостью. По обеим сторонам цельнометаллических трехметровых ворот — каменная стена. Вход просматривался телевизионной камерой. Марш взял Шарли под руку, и они, словно влюбленная парочка, не спеша продефилировали мимо. Перешли на противоположную сторону улицы и остановились у аллеи, ведущей к другой вилле. Марш посмотрел на часы. Начало десятого. Прошло еще пять минут. Он уже собирался сказать, что пора уходить, как с лязгом ворота стали распахиваться.

— Кто-то выезжает, — прошептала Шарли.

— Нет. — Он кивком указал в сторону дороги. — Кто-то едет.

Показался огромный мощный лимузин — черный английский «бентли». Он подъехал со стороны города, свернул и на большой скорости влетел в ворота. Впереди шофер и еще один человек, на заднем сиденье мелькнули седые волосы — скорее всего, Цаугг. Марш успел заметить очень низкую посадку кузова. Шины тяжело самортизировали толчки о край тротуара, и «бентли» исчез из виду.

Ворота стали закрываться, потом створки приостановились. Со стороны дома быстро шагали двое мужчин.

— Эй, вы! — крикнул один из них. — Вы оба! Не двигаться! — Он шагнул на улицу. Марш взял Шарли под локоть. В это время одна из полицейских машин, завывая, двинулась задом в их сторону. Мужчина поглядел направо и, поколебавшись, удалился.

Машина резко тормознула. Опустилось стекло. Раздался усталый голос:

— Мать вашу, садитесь.

Марш открыл заднюю дверцу, пропустил вперед Шарли и сел следом. Швейцарский полицейский развернулся и помчался в сторону города. Телохранители Цаугга уже исчезли, за ними с лязгом захлопнулись ворота.

Марш посмотрел в заднее стекло:

— У вас всех банкиров так охраняют?

— Зависит от того, с кем они имеют дело. — Полицейский поправил зеркальце, чтобы видеть их. Ему под пятьдесят, глаза налиты кровью.

— Герр Марш, намечаете ли вы еще какие-нибудь приключения? Может быть, хотите ввязаться в драку? Было бы неплохо, если бы в другой раз вы заранее нас предупреждали.

— Я думал, что вы следите за нами, а не охраняете нас.

— «Следить и, если надо, охранять» — такой у нас приказ. Между прочим, в задней машине мой напарник. Твою мать, сегодня такой тяжелый день. Извините, мадам, нам не сказали, что в это дело впутана женщина.

— Подбросьте нас до гостиницы, если можно, — попросил Марш.

Полицейский проворчал:

— Ну вот, теперь я еще и шофер. — И, включив радио, сказал напарнику: — Не пугайся. Возвращаемся в «Бор-о-Лак».

Шарли, положив на колени записную книжку, написала: «Что это за люди?»

Марш поколебался, но потом подумал: какая разница? «Этот офицер и его напарник работают в швейцарской полиции. Они здесь для того, чтобы я не пробовал убежать, находясь за границей. А также чтобы я вернулся целым и невредимым».

— Для нас всегда удовольствие помогать немецким коллегам, — проворчал голос с переднего сиденья.

Шарли спросила Марша:

— А есть опасность, что такого может и не быть?

— Вполне вероятно.

— Боже мой!

Она записала что-то в свою книжку. Он посмотрел в сторону. Слева вдали, километрах в двух, по черной воде озера протянулась желтая лента отраженных огней Цюриха. Стекло от дыхания запотело.

Цаугг, должно быть, возвращался из банка. Было поздно, но цюрихским бюргерам деньги давались нелегко — работать по двенадцать-четырнадцать часов было обычным делом. К дому банкира можно подъехать только по этой улице, что исключало самую надежную меру безопасности — каждый вечер менять маршрут. Зеештрассе, ограниченная с одной стороны озером, тогда как с другой от нее отходили десятки улиц, была кошмаром для сотрудников службы безопасности. Это кое-что объясняло.

— Заметили, какая у него машина? — спросил он Шарли. — Тяжелая. А как шумят шины? Такие можно часто увидеть в Берлине. Этот «бентли» бронированный. — Марш провел рукой по волосам. — Два телохранителя, тюремные ворота, телевизионные камеры и недоступная для гранат машина. Интересно, что это за банкир?

Он не мог разглядеть в темноте лица Шарли, но ему передавалось ее возбуждение. Девушка ответила:

— Не забыли, у нас есть доверенность? Каким бы банкиром он ни был, он теперь наш банкир.

7

Они ужинали в ресторане в старой части города — плотные льняные салфетки, приборы массивного серебра, выстроившиеся позади официанты, с ловкостью фокусников сдергивавшие салфетки с блюд. Если номер в гостинице обошелся ему в половину зарплаты, то ужин встанет в оставшуюся половину, но Маршу было наплевать.

Шарлет была не похожа ни на одну из его знакомых. Ее не отнесешь к числу домоседок из Союза нацистских женщин, всех этих «киндер, кирхе унд кюхе», главной заботой которых было приготовить обед к приходу мужа, выгладить его форменную одежду и уложить спать пятерых отпрысков. Тогда как примерная молодая национал-социалистка питала отвращение к косметике, никотину и алкоголю, Шарли Мэгуайр не ограничивала себя ни в чем. Ее темные глаза поблескивали, отражая слабое пламя свечей. Она без конца говорила о Нью-Йорке, ремесле репортера, работе отца в Берлине, безнравственности Джозефа Кеннеди, политике, деньгах, мужчинах и о себе.

Родилась в Вашингтоне весной 1939 года. («Родители сказали, что это была последняя мирная весна — в любом смысле».) Отец незадолго до этого вернулся из Берлина и работал в госдепартаменте. Мать попыталась добиться успеха на сцене и в кино, но хорошо еще, что после 1941 года ей удалось избежать интернирования. В пятидесятых годах, после войны, Майкл Мэгуайр работал в посольстве США в Омске, столице того, что осталось от России. Считал слишком опасным брать туда с собой четверых детей. Шарлет оставили учиться в одной из дорогих школ в Виргинии; в семнадцать лет оттуда вышла Шарли, выучившаяся ругаться, плеваться и бунтующая против всего на свете.

— Я отправилась в Нью-Йорк. Попыталась стать актрисой. Не получилось. Попробовала стать журналисткой. Это устраивало меня больше. Поступила в Колумбийский университет — к великому утешению отца. А потом — разве знаешь, что с тобой будет, — завязался роман с преподавателем. — Она покачала головой. — До какой глупости можно дойти? — Выдохнула струйку дыма. — Вино еще осталось?

Марш опорожнил бутылку и заказал другую. Подумал, что и ему нужно что-то сказать.

— А почему Берлин?

— Возможность выбраться из Нью-Йорка. Поскольку мать немка, легче получить визу. Должна признаться: «Уорлд юропиен фичерз» не такое важное агентство, как может показаться, когда слышишь его название. Два сотрудника с телексом в захудалом районе города. Откровенно говоря, они были страшно рады заполучить любого, кому дадут визу в Берлине. — У нее заблестели глаза. — Видите ли, я не знала, что он женат. Тот преподаватель. — Шарли щелкнула пальцами. — Вы бы сказали, неважное предварительное расследование.

— И когда у вас кончилось?

— В прошлом году. Я отправилась в Европу, чтобы показать всем, что я на что-то способна. Особенно ему. Поэтому я так переживала, когда меня решили выслать. Боже, снова видеть их всех. — Она глотнула вина. — Возможно, у меня тяга к отцам семейства. Сколько вам?

— Сорок два.

— Как раз то, что мне надо. — Она с улыбкой посмотрела на него поверх бокала. — Так что будьте осторожны. Женаты?

— Разведен.

— Разведен! Перспективно. Расскажите о ней.

Ее прямота то и дело заставала Марша врасплох.

— Она была… — начал было он и осекся. — Она… — и замолк. Как в нескольких словах рассказать о той, с кем прожил девять лет, пять лет как разведен, которая только что донесла на тебя властям? — Она не похожа на вас, — все, что он смог сказать.

— А именно?

— У нее нет собственного мнения. Ее беспокоит, что подумают люди. Никакой любознательности. Злая.

— На вас?

— Естественно.

— Встречается с кем-нибудь?

— Да. С партийным бюрократом. Он ей больше подходит.

— А вы? У вас есть кто-нибудь?

В голове пронеслось: «Прыгай в воду. Ну, прыгай же». После развода у него была связь с двумя женщинами. С учительницей, жившей этажом ниже, и с молодой вдовой, преподававшей историю в университете, — еще одной знакомой Руди Хальдера. Иногда он подозревал, что Руди задался целью подыскать ему новую жену. В обоих случаях связь продолжалась несколько месяцев. Обеим женщинам в конце концов надоели звонки не ко времени с Вердершермаркт: «Что-то случилось. Извини…»

Вместо ответа Марш сказал:

— Столько вопросов. Вам бы надо быть сыщиком.

Шарлет скорчила гримасу:

— Так мало ответов. Вам бы быть репортером.

Официант налил вина. Когда он отошел, она призналась:

— Знаете, я возненавидела вас с первого взгляда.

— А, это все моя форма. Она заслоняет человека.

— Эта форма действительно заслоняет. Когда мы встретились сегодня в самолете, я вас сразу и не узнала.

Марш подумал, что есть еще одна причина его хорошего настроения: он не видел в зеркале своего черного силуэта, не встречал людей, старавшихся стать незаметными при его приближении.

— Интересно, — спросил он, — а что говорят об СС в Америке?

— Не надо, Марш. Ну пожалуйста, — попросила Шарли, отводя глаза. — Давайте не будем портить хороший вечер.

— Я серьезно. Мне бы хотелось знать.

— Говорят, что люди из СС убийцы, — ответила она, помолчав. — Садисты. Воплощение зла. Сказала, как просили. Понятно, не подразумеваю ничего личного. Еще вопросы?

— Миллион. Хватит на целую жизнь.

— На целую жизнь! Ну что же, давайте. Правда, я заранее не готовилась.

На мгновение он растерялся, слишком уж широк был выбор. С чего начать?

— Война на Востоке, — наконец произнес Марш. — Мы в Берлине слышим только о победах. Однако вермахт вынужден доставлять гробы домой с уральского фронта по ночам в специальных поездах, чтобы никто не видел, сколько оттуда прибывает покойников.

— Я где-то читала, что, по оценкам Пентагона, с тысяча девятьсот шестидесятого погибло сто тысяч немцев. Люфтваффе день за днем бомбит русские города, но русские продолжают наносить ответные удары. Вы не можете победить, потому что им некуда деваться. А применить ядерное оружие вы не осмелитесь, потому что боитесь нашего возмездия, ведь тогда весь мир взлетит на воздух.

— Что еще? — Он пытался вспомнить недавние заголовки. — Геббельс утверждает, что немецкая космическая техника каждый раз побивает американскую.

— Вообще-то, по-моему, это действительно так. Спутники с Пенемюнде запускались на орбиту на несколько лет раньше наших.

— Жив ли еще Черчилль?

— Да. Теперь он стар. Живет в Канаде. Королева тоже там. — Журналистка заметила его замешательство. — Елизавета оспаривает английский престол у своего дяди.

— А евреи? Что, по мнению американцев, мы с ними сделали?

Она покачала головой:

— К чему все это?

— Прошу вас. Скажите правду.

— Правду? Откуда мне знать, где правда? — почти закричала она.

За соседними столиками стали оглядываться.

— Нас приучили думать, что немцы вроде пришельцев из других миров. В этом нет ни доли правды.

— Допустим. Тогда… что утверждает пропаганда?

Шарлет сердито отвернулась, но затем посмотрела на него так пристально, что ему стоило труда выдержать этот взгляд.

— Ладно, слушайте. Пропаганда говорит, что вы прочесали Европу, чтобы выловить всех до одного евреев — мужчин, женщин, детей, грудных младенцев. Она говорит, что вы вывезли их на Восток в гетто, где они тысячами вымирали от голода и болезней. Затем вы вытеснили оставшихся в живых еще дальше на Восток, и никто не знает, что с ними потом стало. Горстка евреев бежала через Урал в Россию. Я видела их по телевизору. В большинстве чудные старички и старушки, чуточку чокнутые. Говорят о траншеях, куда сваливали убитых, о медицинских экспериментах, о лагерях, откуда люди никогда не возвращались. Говорят о миллионах убитых. Но затем появляется германский посол в шикарном костюме и во всеуслышание заявляет, что все это коммунистическая пропаганда. Так что никто не знает, где правда, а где нет. Скажу больше — у вас это почти никого не волнует. — Она откинулась на стуле. — Ну как, удовлетворены?

— Извините.

— Извините и вы меня. — Шарлот Мэгуайр потянулась за сигаретами, помолчала и снова посмотрела на него. — Значит, ради этого вы, когда были в отеле, передумали и решили взять меня с собой? Виски тут ни при чем. Просто хотели покопаться в моих мыслях. — Она рассмеялась. — А я-то думала, что использую вас.

После этого разговор наладился. Исчезла скрытая неприязнь. Ксавьер рассказал об отце, о том, как по его стопам поступил на флот, как по воле случая попал на работу в полицию, которая пришлась ему по вкусу, более того, стала призванием.

Она заметила:

— Все равно не пойму, как вы можете ее носить.

— Что?

— Эту форму.

Он налил себе вина.

— О, это легко объяснить. В тридцать шестом криминальную полицию влили в СС; всем офицерам присваивались почетные эсэсовские звания. Так что передо мной встал выбор: или я остаюсь следователем в этой форме и пытаюсь приносить какую-то пользу, или становлюсь кем-то другим без этой формы, и от меня никакого толку.

«Судя по тому, как идут дела, скоро у меня не останется и этого выбора», — подумал он.

Склонив голову набок, девушка кивнула:

— Теперь понятно. Думаю, вы поступили правильно.

Марш вдруг стал противен самому себе.

— Нет, неправильно, — раздраженно возразил он. — Все это дерьмо, Шарли. — Впервые за весь ужин он назвал ее так, хотя она с самого начала настаивала на этом. Такое обращение свидетельствовало, что он до конца откровенен. И поспешил добавить: — Я говорил так всем, включая себя, последние десять лет. К несчастью, теперь даже я перестал этому верить.

— Но худшее из того, что случилось, произошло во время войны, когда вас здесь не было. Вы же говорили мне, что были в море. — Она замолчала, опустив глаза. Потом продолжила: — Во всяком случае, во время войны все обстоит иначе. В войну все страны совершают злодеяния. Моя страна бросила бомбу на японских мирных жителей — в одно мгновение уничтожила миллион человек. К тому же последние двадцать лет американцы были союзниками русских. Не забыли, что творили русские?

В ее словах была правда. Продвигаясь на Восток, немцы одну за другой обнаруживали массовые могилы сталинских жертв, начиная с захоронения десяти тысяч польских офицеров в Катынском лесу. Миллионы погибли от голода, во время чисток и депортаций в тридцатые годы. Никто не знал точной цифры. Массовые могилы, камеры пыток, лагеря за Полярным кругом — немцы сохранили их все как памятники погибшим, как музеи злодеяний большевиков. Туда водили детей — экскурсоводами служили бывшие заключенные. Существовала целая школа исторических изысканий, посвященная расследованию преступлений коммунизма. По телевидению показывали документальные ленты о результатах сталинской бойни — выбеленные временем черепа и скелеты, заваленные бульдозерами трупы, облепленные землей останки женщин и детей, связанных колючей проволокой и убитых выстрелом в затылок.

Шарлет положила свою руку на его пальцы:

— Мир таков, какой он есть. Даже мне это видно.

Марш заговорил, не глядя на нее:

— Так. Прекрасно. Но все, что вы сказали, я уже слышал. «Это было очень давно». «Тогда была война». «Иваны были хуже всех». «Что может сделать один человек?» Десять лет я слышал, как люди говорили шепотом. Между прочим, так они говорят до сих пор. Шепотом.

Она убрала руку, снова закурила, нервно вертя в руках маленькую золотую зажигалку.

— Когда я отправилась в Берлин, родители дали мне список тех, кого они знали по старым временам. Там было немало людей, связанных с театром, артистов — друзей матери. Думаю, что многие из них были евреями или гомосексуалистами. Я стала их разыскивать. Разумеется, все они исчезли. Это меня не удивило. Но они не просто исчезли. Их словно бы никогда не существовало.

Девушка постукивала зажигалкой по скатерти. Он разглядывал ее пальцы — тонкие, без маникюра и украшений.

— Конечно, там, где когда-то жили друзья моей матери, я нашла других людей. Часто пожилых. Они же должны были знать, правда? Но у них был такой вид, будто они ничего не помнят. Смотрели телевизор, пили чай, слушали музыку. От прошлого абсолютно ничего не осталось.

— Взгляните-ка на это, — сказал Марш.

Он достал бумажник и вынул фотографию. Здесь, среди ресторанной роскоши, она казалась неуместной — найденным на чердаке хламом, старьем с блошиного рынка.

Он передал фотографию американке. Шарлет внимательно вглядывалась в нее. Машинально смахнула упавшую на лицо прядь волос.

— Кто это?

— Квартира, в которую я переехал после развода с Кларой, много лет не ремонтировалась. Это было спрятано под обоями в спальне. Я обыскал все комнаты, но это все, что я нашел. Их фамилия Вайсс. Но кто они? Где они теперь? Что с ними стало?

Марш взял фото, сложил его вчетверо и положил обратно в бумажник.

— Что делать, — произнес он, — если, посвятив жизнь розыску преступников, постепенно начинаешь понимать, что настоящие преступники — это люди, на которых ты работаешь? Что делать, когда все тебе твердят: не мучайся, ничего, дескать, не поделаешь, все это было давно?

Она посмотрела на него не так, как раньше.

— Должно быть, вы сходите с ума.

— Или хуже того. Ко мне возвращается рассудок.

Несмотря на протесты Марша, Шарлет настояла на том, чтобы заплатить свою долю стоимости ужина. Была почти полночь, когда они покинули ресторан и пешком направились в гостиницу. Оба молчали. Небо было усеяно звездами, в конце крутой, мощенной булыжником улицы лежало озеро.

Она взяла его за руку:

— Вы спрашивали меня о сотруднике из посольства, Найтингейле; был ли он моим любовником.

— Я допустил бестактность. Извините.

— Огорчились бы вы, если бы я это подтвердила? — (Ксавьер замялся.) — Так вот, — продолжала она, — я отвечаю: нет. Хотя он хотел бы им стать. Прошу прощения. Похоже, что я хвастаюсь.

— Ничуть. Уверен, многие хотели бы этого.

— Я не встречала никого, кто бы…

«Не встречала…»

Шарли остановилась:

— Мне двадцать пять. Я хожу куда хочу. Делаю что хочу. Выбираю того, кто мне нравится. — Повернувшись к нему, она легко коснулась теплой рукой его щеки. — Господи, как я ненавижу, когда к таким вещам относятся с легкостью, а вы?

Она притянула к себе его голову.

«Как странно, — думал Марш впоследствии, — жить, не зная прошлого, окружающего тебя мира, самого себя. И в то же время как легко! Ты жил день за днем, двигаясь по пути, который проложили тебе другие, не поднимая головы, опутанный их логикой с самых пеленок и до могильного савана. Своего рода неосознанный страх. Теперь этому конец. Как хорошо, что это позади, что бы теперь ни случилось».

Ноги сами несли его по мостовой. Он взял ее под руку. У него так много вопросов.

— Погоди, погоди, — смеялась она, прижимаясь к нему. — Хватит. Остановись. Мне начинает казаться, что ты хочешь меня только ради того, что у меня в голове.

У него в номере она развязала ему галстук и притянула к себе, прильнув влажными губами. Продолжая целовать, сняла пиджак, расстегнула рубашку, распахнула ее. Гладила руками грудь, спину, живот.

Встав на колени, с усилием расстегнула ремень.

Ксавьер закрыл глаза, ероша ее волосы.

Спустя мгновение он мягко отстранился, опустился на колени и, глядя ей в лицо, снял с нее платье. Освободившись от одежды, Шарли запрокинула голову и встряхнула волосами. Ему хотелось познать ее всю, целиком. Он целовал ее в шею, грудь, живот, ощущая языком нежную кожу; вдыхал запах ее духов; чувствовал, как упругое тело податливо расслабляется под его руками.

Потом она подвела его к кровати, и они слились в объятиях. В комнату проникал только перемежаемый бегающими тенями отраженный свет с озера. Марш открыл было рот, чтобы что-то сказать, но она приложила к его губам палец.

Часть четвертая

Пятница, 17 апреля

Гестапо, криминальная полиция и службы безопасности окутаны таинственным ореолом политического детектива.

Рейнхард Гейдрих

1

В этот день биржа в Берлине открылась на полчаса раньше обычного. На табло, установленном на здании Союза швейцарских банков на цюрихской Баннхофштрассе, цифры щелкали, как вязальные спицы. «Байер», «Сименс», «Тиссен», «Даймлер» — вверх, вверх, вверх, вверх. Единственными акциями, которые упали при вести о разрядке, были акции «Круппа».

Как и каждое утро, здесь, у этого индикатора экономического здоровья рейха, собралась нетерпеливая толпа хорошо одетых людей. Курс акций на бирже падал уже полгода, и настроение вкладчиков приближалось к панике. Но на этой неделе благодаря старине Джо Кеннеди — а старый Джо понимал кое-что в рыночных делах: в свое время сделал на Уолл-стрит полмиллиарда долларов, — да, благодаря Джо падение остановилось. Берлин был счастлив. Довольны были и в Цюрихе. Никто не обращал внимания на шагавшую со стороны озера парочку. Они не держались за руки, но шли достаточно близко, изредка касаясь друг друга. За ними следовали двое изнывающих от скуки господ в коричневых плащах.

Перед отъездом из Берлина Марша вкратце познакомили с порядками в швейцарском банковском деле.

«Баннхофштрассе — это финансовый центр. Она похожа на главную торговую улицу, чем, по существу, и является. Но важно то, что находится во дворах позади магазинов и в конторах на верхних этажах. Вот там вы и найдете банки. Однако следует смотреть в оба. Швейцарцы говорят: чем больше лет деньгам, тем труднее их увидеть. А в Цюрихе им столько лет, что их не видно совсем».

Под булыжными мостовыми и трамвайными рельсами Баннхофштрассе простирались подземные хранилища, в которых прятали свои богатства три поколения толстосумов Европы. Глядя на поток туристов и посетителей магазинов, Марш пытался представить, сколько стародавних надежд, забытых тайн и истлевших костей попирали они своими ногами.

Банки эти представляли собой небольшие семейные предприятия: десяток-другой служащих, несколько служебных помещений, небольшая медная табличка. «Цаугг и Си» ничем не отличался от других. Вход с переулка позади ювелирного магазина, просматриваемый такой же телекамерой, что и на вилле Цаугга. Марш нажал кнопку звонка рядом с малозаметной дверью, чувствуя, как Шарли поглаживает его руку.

Раздавшийся по селектору женский голос потребовал назвать свое имя и цель визита. Он встал напротив телекамеры.

— Меня зовут Марш. Это фрейлейн Мэгуайр. Мы хотим видеть господина Цаугга.

— Вы договаривались?

— Нет.

— Герр директор никого не принимает без предварительной договоренности.

— Передайте ему, что у нас доверенность на счет номер двадцать четыре ноль два.

— Минутку, пожалуйста.

У входа в переулок слонялся полицейский. Марш взглянул на Шарли. Ему показалось, что сегодня у нее глаза ярче, а кожа свежее, чем обычно. Подумал, что тешит свое тщеславие. Сегодня все выглядело по-иному — деревья были зеленее, цветы белоснежнее, небо синее, словно их как следует промыли.

Из висевшей через плечо кожаной сумки она достала фотоаппарат «лейку».

— Думаю снять для семейного альбома.

— Как хочешь. Только оставь меня за кадром.

— Какая скромность!

Она сфотографировала дверь конторы Цаугга и вывеску на ней. Их прервал голос секретарши в селекторе:

— Пройдите, пожалуйста, на второй этаж.

Раздались звуки отодвигаемых засовов, и Марш толкнул тяжелую дверь.

Здание оказалось зрительным обманом. Небольшое и невзрачное снаружи, внутри оно было украшено парадной лестницей из стекла и хромированных труб, ведущей в обширную приемную, увешанную и уставленную произведениями современного искусства. Герман Цаугг вышел их встретить. Позади стоял охранник, из тех, кто был с ним прошлой ночью.

— Герр Марш, не так ли? — протянул руку Цаугг. — И фрейлейн Мэгуайр? — Он тоже пожал ей руку и слегка поклонился. — Англичанка?

— Американка.

— Рад. Для нас всегда удовольствие принимать американских друзей. — Он был похож на изящную куколку — седые волосы, чистое розовое личико, крошечные ручки и ножки. Безукоризненный черный костюм, белая рубашка, серый с голубым галстук. — Насколько я понимаю, у вас необходимые полномочия?

Марш достал письмо. Цаугг быстро поднес документ к свету и внимательно разглядел подпись.

— Да, действительно. Мой юношеский почерк. Боюсь, что с годами он стал хуже. Проходите.

Войдя в кабинет, он указал им на низкий диван белой кожи. Сам сел за письменный стол. Теперь преимущество в росте было за ним — старый трюк.

Марш решил вести разговор напрямую.

— Вчера вечером мы проходили мимо вашего дома. Ваша личная жизнь под надежной охраной.

Цаугг положил руки на стол. Изобразил что-то неопределенное крошечными пальчиками, как бы говоря: «Дескать, сами понимаете».

— Мои люди обратили внимание, что и у вас есть своя охрана. Как расценивать ваш визит? Как официальный или частный?

— И то и другое. Точнее, ни то ни другое.

— Такая ситуация мне знакома. Дальше вы скажете, что «дело деликатное».

— Да, дело деликатное.

— Моя область. — Банкир поправил манжеты. — Временами мне кажется, что через этот кабинет прошла вся европейская история двадцатого столетия. В тридцатые годы там, где вы сейчас сидите, можно было видеть еврейских беженцев. Жалкие существа, сжимавшие в руках то, что удалось спасти. Обычно за ними по пятам следовали господа из гестапо. В сороковые годы это были немецкие чиновники, которые — как бы лучше сказать? — недавно разбогатели. Иногда те самые люди, которые однажды являлись закрывать счета других, возвращались, чтобы открыть новые счета на свое имя. В пятидесятые мы имели дело с потомками тех, кто сгинул в сороковые. Теперь, в шестидесятые, по мере нового сближения ваших великих держав, я ожидаю роста американской клиентуры. А в семидесятые я оставлю дело своему сыну.

— Эта доверенность, — спросил Марш, — в какой мере она дает нам доступ?..

— А ключ у вас?

Марш кивнул.

— В этом случае — неограниченный доступ.

— Мы хотели бы начать с данных, относящихся к счету.

— Прекрасно. — Цаугг внимательно перечитал письмо, потом снял трубку телефона. — Фрейлейн Граф, принесите папку двадцать четыре ноль два.

Минуту спустя появилась женщина средних лет с тонкой пачкой документов в переплете из манильской бумаги и передала ее Цауггу.

— Что вы хотите знать?

— Когда открыт счет?

Он просмотрел бумаги:

— Июль сорок второго. Восьмое.

— Кто его открыл?

Цаугг заколебался. Он походил на скупца, владеющего сокровищницей важной информации: расставаться с каждым фактом было невыносимо мучительно. Но по выработанным им самим правилам у него не было выбора.

В конце концов он произнес:

— Герр Мартин Лютер.

Следователь делал пометки.

— Каковы условия вклада?

— Один сейф. Четыре ключа.

— Четыре ключа? — Марш удивленно поднял брови. Сам Лютер и, предположительно, Булер и Штукарт. У кого же четвертый ключ? — Как их распределили?

— Все были переданы господину Лютеру, так же как и четыре доверенности. Естественно, как он ими распорядился, не наша забота. Вы понимаете, что это был особый вид вклада — вклад, вызванный особыми обстоятельствами военного времени, предназначенный сохранить анонимность, но также облегчить доступ для любых наследников или доверенных лиц, случись что-либо с его первоначальным владельцем.

— В какой форме он оплатил расходы по вкладу?

— Наличными. В швейцарских франках. За тридцать лет вперед. Можете не беспокоиться, герр Марш, — ничего не надо платить до семьдесят второго года.

Шарли спросила:

— Есть ли у вас запись операций, относящихся к этому вкладу?

Цаугг повернулся к ней:

— Только даты, когда вскрывался сейф.

— Можете их назвать?

— Восьмого июля сорок второго. Семнадцатого декабря сорок второго. Девятого августа сорок третьего. Тринадцатого апреля шестьдесят четвертого.

Тринадцатого апреля! Марш чуть не вскрикнул от радости. Его догадка оказалась верной. Лютер действительно летал в Цюрих в начале недели. Он записал даты в книжку.

— Всего четыре раза? — переспросил он.

— Совершенно верно.

— И до прошлого понедельника сейф не открывали почти двадцать один год?

— Так свидетельствуют записи. — Цаугг раздраженно захлопнул папку. — Я мог бы добавить, что в этом нет ничего необычного. У нас здесь есть сейфы, к которым не притрагивались лет пятьдесят, а то и больше.

— Счет открывали вы?

— Да, я.

— Не говорил ли герр Лютер, зачем ему понадобилось его открыть или почему он оговорил действующие ныне условия?

— Привилегия клиента.

— Простите, не понял.

— Это информация, остающаяся между клиентом и банкиром.

— Но мы же ваши клиенты, — вмешалась Шарли.

— Нет, фрейлейн Мэгуайр. Вы распорядители собственности моего клиента. Существенная разница.

— Открывал ли герр Лютер сейф во всех случаях? — спросил Марш.

— Привилегия клиента.

— Кто открывал сейф в понедельник? Лютер? В каком он был настроении?

— Повторяю: привилегия клиента, — поднял руки Цаугг. — Мы так можем продолжать весь день, герр Марш. Я не только не обязан сообщать вам эти сведения, но мне запрещает это швейцарский банковский кодекс. Я сообщил вам все, что вы имеете право знать. Что-нибудь еще?

— Да. — Марш закрыл записную книжку и взглянул на Шарли. — Мы хотели бы лично осмотреть сейф.

В хранилище попадали на небольшом лифте. В нем как раз хватило места для четырех пассажиров. Марш с Шарли, Цаугг и его телохранитель стояли, неловко прижавшись друг к другу. От банкира терпко пахло одеколоном, напомаженные волосы лоснились.

Хранилище напоминало тюрьму или морг: перед ними метров на тридцать протянулся облицованный белым кафелем коридор с решетками по обе стороны, в конце которого, у выхода, за столом сидел охранник. Цаугг вынул из кармана тяжелую связку ключей, прикрепленную цепью к его поясу. Отыскивая нужный ключ, он что-то мурлыкал под нос.

Наверху прошел трамвай. Потолок чуть заметно задрожал.

Цаугг впустил их в камеру. Стальные стены — ряды квадратных дверец, каждая высотой с полметра — отражали свет люминесцентных ламп. Цаугг двинулся вдоль стены, открыл дверцу на уровне пояса и отступил в сторону. Телохранитель выдвинул продолговатый ящик размером с металлический солдатский сундучок и перенес его на стол.

Цаугг пояснил:

— Ваш ключ подходит к замку этого ящика. Я подожду снаружи.

— В этом нет необходимости.

— Благодарю, но я предпочитаю подождать там.

Цаугг вышел из камеры и встал спиной к решетке. Марш взглянул на Шарли и передал ей ключ.

— Давайте.

— У меня дрожат руки…

Она вставила ключ в скважину. Тот легко повернулся. Открылась передняя стенка ящика. Девушка сунула внутрь руку. Лицо выразило замешательство, потом разочарование.

— Думаю, там пусто. — Вдруг выражение ее лица изменилось. — Нет…

Улыбаясь, она вытащила небольшую плоскую коробку сантиметров пять толщиной. Крышка опечатана красным сургучом, на ней наклейка: «Собственность архива Имперского министерства иностранных дел, Берлин». И ниже готическим шрифтом: «Совершенно секретно. Документ государственной важности».

Неужели договор?

С помощью ключа Марш взломал печать. Поднял крышку. Изнутри пахнуло плесенью и ладаном.

Снова прошел трамвай. Цаугг, все еще напевая про себя, позвякивал ключами.

В коробке находился обернутый в клеенку предмет. Марш достал его и положил на стол. Снял клеенку: деревянная доска, очень старая, в царапинах; один из углов отломан. Повернул другой стороной.

Стоявшая рядом Шарли тихо произнесла:

— Какая красота!

Края доски расщеплены, — похоже, ее выламывали из оправы. Но сам портрет идеально сохранился. Изящная молодая женщина, светло-карие глаза, взгляд устремлен вправо, вокруг шеи обвилась двойная нитка черных бус. На коленях, придерживаемый длинными пальчиками аристократки, небольшой белый зверек. Точно, что не собачка; похоже, горностай.

Шарли права. Картина была прекрасна. Казалось, она притягивала весь свет и возвращала его обратно. Бледная кожа девушки светилась словно исходившим от ангела сиянием.

— Бог его знает. — Марш был сбит с толку. Неужели этот ящик всего-навсего продолжение сокровищницы Булера? — Ты хоть немного разбираешься в искусстве?

— Не очень. Но это что-то знакомое. Дай-ка. — Она взяла картину и стала разглядывать, держа на вытянутых руках. — Думаю, итальянской работы. Видишь ее костюм — квадратный вырез на груди, покрой рукавов. Я бы сказала, эпоха Возрождения. Очень старая и, несомненно, подлинная.

— И несомненно, украденная. Положи на место.

— А надо ли?

— Само собой. Если, правда, не придумаешь занятную сказочку для пограничников в берлинском аэропорту.

Еще одна картина — только и всего! Ругаясь про себя, Марш ощупывал клеенку, проверял картонную коробку. Поставил на попа ящик из сейфа и потряс его. Пустой металл смеялся над ним. А на что он надеялся? Сам не знал. Однако на что-то такое, что могло дать ключ к разгадке того, над чем он бился.

— Надо уходить, — сказал он.

— Еще минутку.

Шарли прислонила доску к ящику. Присела и сделала полдюжины снимков. Затем снова завернула картину, положила в коробку и заперла ящик.

— Мы закончили, герр Цаугг. Спасибо.

Появились Цаугг с телохранителем. Чуточку раньше, чем следовало бы, подумал Марш. Он догадывался, что банкир старался подслушать их разговор.

Цаугг потер руки:

— Надеюсь, полностью удовлетворены?

— Абсолютно.

Телохранитель задвинул ящик в углубление, Цаугг запер дверцу, и девушку с горностаем вновь погребли в темноту. «У нас здесь есть сейфы, к которым не притрагивались лет пятьдесят, а то и больше…» Неужели и ей придется столько ждать, прежде чем она снова увидит свет?

Они в молчании поднялись в лифте. Цаугг проводил посетителей до самой улицы.

— А теперь попрощаемся. — Он по очереди пожал им руки.

Марш подумал, что надо сказать кое-что еще, попробовать напоследок еще один тактический ход.

— Считаю своим долгом предупредить вас, герр Цаугг, что двое из совладельцев этого вклада на прошлой неделе были убиты и что сам Мартин Лютер исчез.

Цаугг и глазом не моргнул.

— Ну и ну! Старые клиенты уходят, а новые, — жест в сторону Марша и Мэгуайр, — занимают их место. Так уж, видно, устроен мир. Можете быть уверены, герр Марш, только в одном: когда рассеется дым сражений, банки швейцарских кантонов, кто бы ни победил, останутся стоять, как и стояли. Доброго вам дня.

Они уже были на улице и дверь закрывалась, когда Шарли окликнула его:

— Герр Цаугг!

Лицо банкира появилось в дверях, и, прежде чем он успел ретироваться, щелкнул затвор фотоаппарата. Широко раскрытые глаза, возмущенно разинутый рот.

Цюрихское озеро, словно волшебное, плавало в голубой дымке: пожелай — и станешь свидетелем битвы сказочных героев с морскими чудовищами. Если бы только мир был таким, каким его нам обещали, подумал Марш. Тогда бы в этой дымке поднялись замки с устремленными вверх башнями.

Он облокотился о влажный каменный парапет рядом с гостиницей, с чемоданом у ног, ожидая рассчитывавшуюся Шарли.

Ксавьеру хотелось пожить здесь подольше — покататься с ней по озеру, побродить по городу, полазать по горам, ужинать в старом городе, каждый вечер возвращаться к себе в номер, заниматься любовью под плеск озера… Мечты, всего лишь мечты. В полусотне метров левее в своих машинах позевывали его стражи из швейцарской полиции.

Много лет назад, когда Марш был еще молодым детективом в крипо Гамбурга, ему поручили сопровождать отбывавшего за грабеж пожизненный срок заключенного, которому в порядке исключения дали отпуск на один день. О суде над ним писали в газетах, прочла об этом и его первая любовь. Она написала осужденному, навещала его в тюрьме и пожелала выйти за него замуж. Эта любовная история затронула струны сентиментальности, характерной для немецкого духа. Началась общественная кампания за разрешение свадебного обряда. Власти уступили. Так что Марш доставил его на бракосочетание и в течение всей службы, и даже во время фотографирования, стоял, прикованный к нему наручниками, как необычайно заботливый шафер.

Свадьбу устроили в мрачном зале рядом с церковью. Ближе к концу жених шепнул, что там есть кладовка с половиком, что священник не возражает… И Марш, сам тогда молодой муж, проверил кладовую, убедился, что она без окон, и на двадцать минут оставил мужа с женой наедине. Священник, тридцать лет проработавший капелланом в Гамбургском порту и много повидавший, одобрительно подмигнул Маршу.

На обратном пути, когда показались высокие тюремные стены, Марш ожидал, что новобрачный впадет в уныние, будет просить подольше побыть на воле, может быть, даже попытается улизнуть. Ничего подобного. Он, улыбаясь, докуривал сигару. Здесь, у Цюрихского озера, Марш понял, как тот себя чувствовал. Достаточно было узнать, что есть и другая жизнь. На это хватило одного дня.

Он ощутил спиной, что подошла Шарли. Она чуть коснулась губами его щеки.

Киоск в Цюрихском аэропорту был доверху наполнен ярко раскрашенными сувенирами — тут были часы с кукушкой, игрушечные лыжи, пепельницы с видами альпийских вершин, коробки с шоколадом. Марш выбрал одну из кондитерских музыкальных шкатулок с надписью на крышке: «Поздравляю с днем рождения нашего любимого фюрера, 1964 год» — и положил на прилавок перед полной продавщицей средних лет.

— Не могли бы вы завернуть и послать?

— Пожалуйста, никаких проблем. Куда вы хотите ее отправить?

Она вручила ему бланк с карандашом, и Марш написал фамилию и адрес Ханнелоре Йегер. Ханнелоре была еще толще своего мужа и очень любила шоколад. Ксавьер надеялся, что коллега оценит шутку.

Ловкие пальцы продавщицы быстро завернули коробку в коричневую бумагу.

— Много продаете?

— Сотни коробок. Вы, немцы, определенно любите своего фюрера.

— Что верно, то верно. — Марш поглядел на сверток. Он был завернут точь-в-точь как тот, который он достал из почтового ящика Булера. — Вы, конечно, не регистрируете, куда их посылаете?

— Это было бы просто невозможно. — Она написала на посылке адрес, наклеила марку и положила на гору таких же коробок позади себя.

— Разумеется. А вы не помните пожилого немца, который был здесь в понедельник, примерно в четыре часа? У него еще сильные очки и слезятся глаза.

На ее лице промелькнуло подозрение.

— Кто вы такой? Полицейский?

— Не важно. — Он расплатился за шоколад и за кружку с надписью: «Я люблю Цюрих».

Лютер приезжал в Швейцарию не для того, чтобы положить картину в хранилище, думал Марш. Даже в качестве отставного чиновника Министерства иностранных дел он ни за что не смог бы пронести мимо пограничников сверток таких размеров, да еще со штампом «Совершенно секретно». Он приезжал сюда забрать что-то обратно в Германию. И поскольку он впервые за двадцать один год посетил хранилище, поскольку существовало еще три ключа, а он никому не доверял, то у него, должно быть, возникли сомнения, на месте ли еще та, другая вещь.

Оглядывая зал ожидания отлетающих пассажиров, следователь пытался представить пожилого человека, с бешено бьющимся слабым сердцем спешащего в аэровокзал, прижимая к себе драгоценный груз. Шоколад, вероятно, извещал об успехе: пока что, мои дорогие товарищи, дела идут хорошо. Что бы такое он мог везти с собой? Конечно, не картины и не деньги: и того и другого у них было полно в Германии.

— Бумага.

— Что? — Ожидавшая его в зале Шарли удивленно обернулась.

— Их должно было что-то связывать. Бумага. Все они были государственными служащими. Жили бумагами.

Он представил их в Берлине военного времени сидящими по ночам в своих кабинетах, в бесконечном бюрократическом круговороте воздвигающими вокруг себя бумажную крепость из служебных записок и протоколов. Миллионы немцев были на войне: в мерзлой степной грязи, в ливийской пустыне, в чистом небе Южной Англии или, подобно Маршу, в море. А у этих стариков была своя война: они отдавали свои зрелые годы бумаге.

Шарли в сомнении покачала головой:

— Не вижу в этом смысла.

— Не знаю. Возможно, ты и права… Это тебе.

Она развернула кружку и засмеялась, прижав ее к груди.

— Буду ее беречь.

Они быстро прошли паспортный контроль. Марш в последний раз обернулся. От билетной стойки на них смотрели оба швейцарских полицейских. Один из них, тот, что выручил их у виллы Цаугга, поднял руку. Марш махнул в ответ.

В последний раз объявили номер их рейса: «Пассажиров рейса 227 „Люфтганзы“, следующего в Берлин, просят немедленно явиться…».

Он опустил руку и двинулся к выходу.

2

На этот раз никакого виски, только кофе — много черного крепкого кофе. Шарли взялась было за газету, но задремала. Марш был слишком возбужден — не до отдыха.

Он вырвал из записной книжки десяток чистых листков, разорвал их пополам и еще раз пополам. Разложил перед собой на пластиковом столике. На каждый нанес фамилию, дату и происшествие. С сигаретой в зубах, окутанный дымом, Марш без конца менял их местами: эту — в конец, эту — с конца в середину, эту — вперед. Пассажирам, а некоторые бросали на него любопытные взгляды, видимо, казалось, что он раскладывает лишенный всякого смысла пасьянс.

Июль 1942 года. На Восточном фронте вермахт начал операцию «Синее небо» — наступление, которое в итоге приведет Германию к победе. Америка получает трепку от японцев. Англичане бомбят Рур, ведут бои в Северной Африке. В Праге Рейнхард Гейдрих поправляется после покушения.

Итак: хорошее время для немцев, особенно на завоеванных территориях. Роскошные апартаменты, девочки, взятки. Домой идут посылки с награбленным. Коррупция сверху донизу, от ефрейтора до комиссара, тащат все — от спиртного до церковных алтарей. Булеру, Штукарту и Лютеру досталось особенно выгодное дельце. Булер реквизирует произведения искусства в генерал-губернаторстве, тайно переправляет их Штукарту в Министерство внутренних дел — дело вполне надежное, ибо кто осмелится совать нос в почту таких могущественных служителей рейха? Лютер контрабандой переправляет вещи на продажу за границу — опять-таки надежно: никто не прикажет главе германского отдела Министерства иностранных дел открыть его чемоданы. В пятидесятые годы все трое уходят в отставку богатыми и почтенными людьми.

А потом, в 1964 году, — катастрофа.

Марш снова и снова перекладывал свои листочки.

В пятницу, 11 апреля, трое заговорщиков собираются на вилле у Булера — первое свидетельство паники…

Нет. Неверно. Он пролистал свои заметки и вернулся к рассказу Шарли о ее разговоре со Штукартом. Вот, конечно же!

В четверг, 10 апреля, за день до встречи, Штукарт стоит на Бюловштрассе и записывает номер телефона в будке напротив дома, где живет Шарлет Мэгуайр. В пятницу он едет на виллу Булера. Им угрожает нечто настолько ужасное, что все трое помышляют о немыслимом — бежать в Соединенные Штаты Америки. Штукарт излагает план действий. Посольству нельзя доверять, потому что Кеннеди нашпиговал его «умиротворителями». Им нужна непосредственная связь с Вашингтоном. У Штукарта она есть — через дочь Майкла Мэгуайра. Решено. В субботу Штукарт звонит девушке, чтобы договориться о встрече. В воскресенье Лютер летит в Швейцарию, но не за картинами или деньгами, которых у них вполне достаточно в Берлине, а чтобы забрать что-то такое, что оставалось там со времени трех поездок в Цюрих летом 1942-го и весной 1943 года.

Но уже слишком поздно. К тому времени, когда Лютер побывал в банке, дал знать об этом из Цюриха сообщникам и приземлился в Берлине, Булер и Штукарт уже мертвы. Поэтому он решает скрыться, забрав с собой что-то, взятое им из хранилища.

Марш откинулся в кресле, обдумывая свою полуразгаданную головоломку. Это лишь одна из версий, такая же правомерная, как и любая другая.

Шарли вздохнула и пошевелилась во сне, положив голову ему на плечо. Он поцеловал ее волосы. Сегодня пятница. День Фюрера в понедельник. У него оставалось всего два дня. «О, дорогая фрейлейн Мэгуайр, — пробормотал Марш про себя, — боюсь, мы ищем не там».

«Дамы и господа, скоро мы начнем снижаться перед посадкой в аэропорту имени Германа Геринга. Пожалуйста, поднимите спинки ваших кресел и сложите столики…»

Осторожно, чтобы не разбудить Шарли, он освободил плечо, собрал клочки бумаги и, нетвердо шагая, направился в хвост самолета. Из уборной появился паренек в форме гитлерюгенда и вежливо придержал дверь. Марш кивнул, вошел внутрь и запер за собой дверь. Мерцал слабый свет.

В крошечном отсеке воняло бесконечное число раз пропущенным через кондиционер спертым воздухом, дешевым мылом и дерьмом. Он поднял крышку металлического унитаза и бросил туда клочки бумаги. Самолет кинуло вниз и встряхнуло. Зажегся предупреждающий сигнал: «ВНИМАНИЕ! ВЕРНИТЕСЬ НА СВОЕ МЕСТО!» От качки его замутило. Не так ли чувствовал себя Лютер перед посадкой в Берлине? Металл был на ощупь холодный и влажный. Он нажал на педаль, и его записки исчезли в воронке голубой воды.

В туалетах «Люфтганзы» не было полотенец, их заменяли влажные бумажные салфетки, пропитанные какой-то тошнотворной жидкостью. Марш протер лицо, чувствуя сквозь скользкий материал, как оно пылает. Снова встряска, словно удар глубинной бомбы. Они стремительно снижались. Он прижался пылающим лбом к холодному зеркалу. Ниже, ниже, ниже…

Шарли уже проснулась и с усилием расчесывала свои густые волосы.

— А я уж было подумала, что ты выпрыгнул.

— Верно, такая мысль приходила мне в голову. — Он пристегнулся к креслу. — Но ты, может быть, станешь моим спасением.

— Тебя так приятно слушать.

— Я сказал «может быть». — Марш взял ее за руку. — Послушай, ты твердо уверена?.. Штукарт действительно сказал тебе, что приезжал записать номер телефона напротив твоего дома именно в четверг?

Она на мгновение задумалась:

— Да, уверена. Помню, я еще подумала: этот человек не шутит, он готовился к этому шагу заранее.

— Вот и я так думаю. Вопрос в том, действовал ли Штукарт сам по себе, пытаясь найти возможность бегства только для себя, или же звонил тебе, обсудив план действий с другими?

— Это имеет значение?

— Большое. Подумай. Если он обговорил это с ними в пятницу, то это значит, что Лютеру известно, кто ты такая и как тебя найти.

Шарлет от неожиданности отдернула руку:

— Но это же было бы безумием. Он ни за что мне не доверится.

— Ты права, это безумие. — Они провалились через один слой облаков, под ними виднелся другой. Сквозь него проглядывал, словно верхушка шлема, купол Большого зала. — Но представь, что Лютер еще жив. Куда ему деваться? Аэропорт под наблюдением. Как и порты, вокзалы, граница. Он не рискнет явиться прямо в американское посольство, особенно в связи с предстоящим визитом Кеннеди. Не может прийти к себе домой. Как он поступит?

— Попытается связаться со мной? Я не верю в это. Он мог бы позвонить мне во вторник или среду. Или в четверг утром. Зачем ему ждать?

Но в ее голосе чувствовались нотки сомнения. Он подумал: ты не хочешь этому верить. Решила, что ты очень умная, когда охотилась за материалом в Цюрихе, а все это время материал, возможно, сам искал тебя здесь, в Берлине.

Она отвернулась от него, глядя в окно.

Марш внезапно почувствовал, что из него словно выпустили воздух. Ведь, по правде говоря, несмотря на все, он ее практически не знал. Он сказал:

— Лютер медлил потому, что пытался найти что-нибудь получше, понадежнее. Кто знает? Может быть, и нашел.

Она не ответила.

Самолет приземлился в Берлине почти в два часа. Моросил мелкий дождь. Когда «юнкерс» развернулся в конце посадочной полосы, влага мелкими каплями разбежалась по стеклу. Над зданием аэровокзала проглядывали очертания свастики.

У стойки паспортного контроля образовались две очереди: одна для немцев и граждан Европейского сообщества, другая — для остального мира.

— Здесь мы разойдемся, — объявил Марш. С большим трудом он уговорил Шарли позволить ему поднести ее чемодан. — Что собираешься делать?

— Поеду домой и, думаю, буду ждать телефонного звонка. А ты?

— Видимо, устрою себе урок истории. — (Она непонимающе поглядела на него.) Он сказал: — Позвоню тебе позже.

— Обязательно позвони.

Вернулись остатки былого недоверия. Он видел его в глазах Шарли, чувствовал, как она пытается найти что-то подобное в его глазах. Ему захотелось сказать что-нибудь, успокоить ее.

— Не беспокойся. Договор остается в силе.

Она кивнула. Неловкое молчание. Потом девушка внезапно поднялась на цыпочки и прижалась щекой к его щеке. Прежде чем он подумал, как ответить, она исчезла.

Очередь возвращавшихся немцев, шаркая ногами, в молчании по одному втягивалась в рейх. Марш, заложив руки за спину, терпеливо ждал, пока его паспорт подвергался тщательной проверке. В эти последние дни накануне дня рождения фюрера проверки на границе всегда были более строгими, а пограничники — более нервными.

Глаз пограничника из-под козырька фуражки не было видно.

— У господина штурмбаннфюрера в запасе три часа. — Он перечеркнул визу жирной черной чертой, нацарапал на ней «погашена» и вернул паспорт. — Добро пожаловать домой.

В полном народу таможенном зале Марш искал глазами Шарли, но так и не увидел. А вдруг ей отказали в возвращении в страну? Он почти надеялся, что так оно и есть: это безопаснее для нее.

Пограничники открывали каждый чемодан. Никогда еще он не был свидетелем такого строгого контроля. Царил настоящий хаос. Пассажиры, словно на восточном базаре, толкались и ссорились в окружении рассыпанной кругом одежды. Он стал ждать своей очереди.

Был уже четвертый час, когда Марш добрался до камеры хранения оставленного багажа и забрал свою сумку. В туалете он снова переоделся в форму. Проверив «парабеллум», сунул его в кобуру. Выходя, оглядел себя в зеркале. Знакомая фигура в черном.

Добро пожаловать домой.

3

Когда светило солнце, в партии называли это «фюрер-погода». Для дождя имени не было.

Тем не менее, независимо от того, моросит дождь или нет, было предписано после полудня начинать трехдневные праздничные торжества. Поэтому с упрямой национал-социалистской решимостью люди принялись за празднование.

Марш в такси двигался к югу, пересекая Веддинг. Это был рабочий Берлин, оплот коммунистов в двадцатые годы. Фабричные гудки по случаю праздника раздались на час раньше обычного. На улицах уже было полно вымокшей гуляющей публики. Ответственные за квартал постарались. На каждом втором или третьем доме — флаг, в большинстве своем со свастикой. Изредка попадались лозунги, натянутые между железными балконами похожих на крепости многоквартирных домов: «РАБОЧИЕ БЕРЛИНА ПРИВЕТСТВУЮТ ФЮРЕРА ПО СЛУЧАЮ ЕГО 75-ЛЕТИЯ!», «ДА ЗДРАВСТВУЕТ СЛАВНАЯ НАЦИОНАЛ-СОЦИАЛИСТСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ!», «ДА ЗДРАВСТВУЕТ НАШ РУКОВОДИТЕЛЬ И ПЕРВЫЙ ТОВАРИЩ АДОЛЬФ ГИТЛЕР!». В переулках буйство красок и гул барабанов и труб оркестров местных штурмовиков. А ведь сегодня только пятница. Интересно, что намечают власти Веддинга на сам праздничный день, подумал Марш.

Ночью на углу Вольфштрассе какой-то бунтарь написал на стене белой краской: «КАЖДЫЙ ЗАМЕЧЕННЫЙ В ТОМ, ЧТО НЕ ВЕСЕЛИТСЯ, БУДЕТ РАССТРЕЛЯН». Пара испуганных коричневорубашечников пыталась стереть надпись.

Марш доехал на такси до самой Фриц-Тодтплац. Его «фольксваген» по-прежнему стоял около дома Штукарта, где он его оставил позапрошлой ночью. Он посмотрел на четвертый этаж. Кто-то задернул все шторы.

На Вердершермаркт он поставил чемодан в кабинете и позвонил дежурному офицеру. Мартина Лютера не нашли.

Краузе сказал:

— Между нами, Марш. Глобус, мать его, нас всех загонял. Является к нам каждые полчаса, рвет и мечет, угрожает всех пересажать, если не получит своего.

— Герр обергруппенфюрер — очень преданный делу офицер.

— О, конечно. — В голосе Краузе послышался испуг. — Я не имел в виду…

Марш положил трубку. Кто бы его ни подслушивал, это даст пищу для размышлений.

Он перетащил пишущую машинку к себе на стол и вставил один лист бумаги. Закурил.

Имперская криминальная полиция,

оберстгруппенфюреру СС Артуру Небе.

От штурмбаннфюрера СС К. Марша. 17.4.64 г.

1. Имею честь сообщить, что сегодня в 10:00 утра я посетил банк «Цаугг и Си» по адресу: Баннхофштрассе, Цюрих.

2. Номерной счет, о существовании которого мы говорили вчера, открыт заместителем государственного секретаря Министерства иностранных дел Мартином Лютером 8.7.42 г. Было выдано четыре ключа.

3. В дальнейшем сейф вскрывался трижды: 17.12.42 г., 9.8.43 г., 13.4.64 г.

4. При личном осмотре в сейфе…

Марш откинулся на стуле и выпустил к потолку два аккуратных колечка дыма. Мысль о том, что картина попадет в руки Небе, окажется в его коллекции напыщенной слащавой мазни, вызывала отвращение, казалась кощунственной. Лучше оставить ее покоиться во мраке. Он на мгновение задержал руки на клавиатуре, потом отстучал:

…ничего не обнаружено.

Вынул бумагу из машинки, подписал, положил в конверт и запечатал его. Позвонил в канцелярию Небе. Ему было приказано доставить отчет немедленно и лично. Он положил трубку и долго глядел на кирпичную стену за окном.

А почему бы и нет?

Встал и прошел вдоль полок, пока не нашел телефонный справочник Берлина и окрестностей. Снял с полки и нашел номер, по которому, чтобы не подслушали, позвонил из соседнего кабинета.

Мужской голос ответил:

— Имперский архив.

Десять минут спустя его сапоги утопали в нежной трясине ковра в кабинете Артура Небе.

— Вы верите в совпадения, Марш?

— Никак нет.

— Значит, нет, — продолжил Небе. — Хорошо. Я тоже не верю. — Он положил лупу и отодвинул в сторону докладную Марша. — Я не верю, что два отставных государственных служащих одного возраста и одинакового положения случайно решили совершить самоубийство. Они предпочли покончить с собой, только бы их не уличили в коррупции. Боже мой! — Он хрипло, отрывисто засмеялся. — Если бы все чиновники в Берлине встали на этот путь, на улицах высились бы горы покойников. Не случайно также их убили в дни, когда американский президент объявляет о том, что удостаивает нас визитом.

Отодвинув кресло, он заковылял к небольшому книжному шкафу, заставленному священными трудами национал-социализма: тут были «Майн кампф», «Миф XX столетия» Розенберга, «Дневники» Геббельса… Он нажал на кнопку, и передняя стенка шкафа распахнулась, открыв бар с напитками. Теперь Марш увидел, что на деревянной панели были наклеены корешки книг.

Небе плеснул себе изрядную порцию водки и вернулся к столу. Марш продолжал стоять перед ним не по полной стойке смирно, но и не полностью расслабившись.

— Глобус работает на Гейдриха, — продолжал Небе. — Все просто. Глобус не пошевелит задницей, если Гейдрих не скажет, что надо заняться делом.

Штурмбаннфюрер промолчал.

Небе поднес к губам тяжелую стопку. Он смаковал водку, опуская в нее длинный, как у ящерицы, язык. Немного помолчав, спросил:

— Знаете ли, Марш, зачем мы подмазываемся к американцам?

— Никак нет.

— Потому что сидим в дерьме. Скажу вам то, что вы не прочтете в газетах нашего коротышки-доктора. Двадцать миллионов поселенцев на Востоке к шестидесятому году — таков был план Гиммлера. Девяносто миллионов — к концу столетия. Прекрасно. Переселили их как полагается. Беда в том, что половина хочет вернуться обратно. Представьте, Марш, эту глупость космических масштабов — жизненное пространство, в котором никто не хочет жить. Терроризм. — Он взмахнул стаканом, звякнув льдом. — Мне нет нужды говорить офицеру крипо, в какую серьезную опасность превратился терроризм. Американцы дают деньги, поставляют оружие, обеспечивают подготовку. Они двадцать лет снабжают красных. А у нас — молодые не хотят воевать, пожилые не хотят работать.

Он покачал седой головой, осуждая такое безрассудство, выловил кубик льда и стал шумно сосать.

— Гейдрих помешался на своей проамериканской политике. Он готов убивать, лишь бы ее сохранить. Не в этом ли дело, Марш? Булер, Штукарт, Лютер — не угрожали ли они ей с какого-нибудь боку? — Небе изучающе уставился на Марша. Тот стоял навытяжку. — Вы, Марш, в некотором смысле являетесь насмешкой над самим собой. Когда-нибудь задумывались над этим?

— Никак нет.

— Никак нет… — передразнил его Небе. — Подумайте как следует над этим теперь. Мы задались целью создать сверхчеловека, вывести поколение, способное управлять империей, не так ли? Мы учили его руководствоваться суровой логикой, безжалостно, даже жестоко. Помните, что однажды сказал фюрер? «Мой самый большой подарок немцам состоит в том, что я научил их ясно мыслить». И что происходит? Немногие из вас, возможно лучшие из вас, начинают обращать это беспощадно ясное мышление в наш адрес. Признаюсь, я рад, что уже стар. Я в страхе перед будущим. — Старик с минуту молчал, погруженный в собственные мысли. Наконец с разочарованным видом взял лупу. — Выходит, коррупция.

Шеф крипо еще раз прочел докладную Марша, потом разорвал и бросил в мусорную корзину.

На страже имперского архива стояла Клио, муза истории, — обнаженная амазонка работы Адольфа Циглера, «имперского мастера по части лобковых кудрей». Она грозно глядела на Солдатский мемориальный зал на той стороне бульвара Победы, где стояла длинная очередь туристов, жаждавших увидеть останки Фридриха Великого. На покатостях ее необъятной груди, словно альпинисты на поверхности ледника, сгрудились дикие голуби. Позади музы над входом в архив в полированный гранит врезан символ — золотой лист. На нем высечена цитата из фюрера: «ДЛЯ ЛЮБОЙ НАЦИИ ПРАВИЛЬНАЯ ИСТОРИЯ РАВНОЦЕННА СТА ДИВИЗИЯМ».

Рудольф Хальдер провел Марша внутрь и поднялся с ним на третий этаж. Он распахивал двустворчатые двери, пропуская его вперед. Коридору с каменными стенами и каменным полом, казалось, не было конца.

— Впечатляет, да? — У себя на работе Хальдер говорил тоном профессионального историка, сочетавшим гордость с иронией. — Мы зовем этот стиль шутовско-тевтонским. Ты удивишься, узнав, что это самое большое здание архива в мире. Над нами два административных этажа. На этом этаже кабинеты исследователей и читальные залы. Под нами шесть этажей документов. Ты, друг мой, попираешь ногами историю своего рейха, историю фатерланда. А вот здесь, за светильником Клио, присматриваю я.

Они попали в монашескую келью: тесную, без окон, стены сложены из гранитных блоков. На столе на полметра высились стопки бумаг, часть рассыпалась по полу. Всюду книги — сотни книг. Из каждой торчали бесчисленные закладки: разноцветные клочки бумаги, трамвайные билеты, обрывки сигаретных пачек, обгоревшие спички.

— Призвание историка — создать из хаоса еще больший хаос.

Хальдер убрал с единственного стула стопку старых военных депеш и, стряхнув пыль, жестом пригласил Марша сесть.

— Руди, мне снова нужна твоя помощь.

Хальдер примостился на краешке стола.

— То месяцами от тебя ни слуху ни духу, а то вдруг появляешься дважды на неделе. Предполагаю, опять что-то связанное с делами Булера. Некролог я видел.

Марш кивнул:

— Должен предупредить, что теперь ты разговариваешь с отверженным. Даже просто встречаясь со мной, ты, возможно, подвергаешь себя опасности.

— Так даже интереснее. — Хальдер сложил вместе длинные пальцы и хрустнул суставами. — Валяй.

— Это действительно очень трудное дело. — Помолчав, Марш собрался с духом. — Итак, Булер, Вильгельм Штукарт и Мартин Лютер. Первых двух нет в живых, третий в бегах. Все трое, как тебе известно, высокопоставленные государственные служащие. Летом тысяча девятьсот сорок второго года они открыли банковский счет в Цюрихе. Сначала я считал, что они запрятали там кучу денег или произведений искусства, — как ты и предполагал, Булер по уши погряз в коррупции, — но теперь я думаю, что, скорее всего, это были документы.

— Что за документы?

— Точно не знаю.

— Деликатного характера?

— Вероятно.

— Одна проблема возникает сразу. Ты ведешь речь о трех разных ведомствах — министерствах иностранных дел, внутренних дел и генерал-губернаторстве, которое вообще не является министерством. Это тонны документов. Зави, я не преувеличиваю — буквально тонны.

— Архивы хранятся здесь?

— Министерские здесь. Генерал-губернаторские — в Кракау.

— У тебя есть к ним доступ?

— Официально — нет. Неофициально… — Он потряс костлявой кистью. — Может быть, если повезет. Но послушай, Зави, даже бегло просмотреть их — это займет всю жизнь. Что ты мне предлагаешь?

— Там должен быть ключ к разгадке. Возможно, отсутствуют какие-то документы.

— Но это же немыслимая задача!

— Я говорил тебе, дело очень трудное.

— И когда надо отыскать этот «ключ»?

— Мне нужно найти его сегодня до конца дня.

Хальдер взорвался, в его голосе перемешались скептицизм, ярость, издевка.

Марш тихо сказал:

— Руди, они грозят через три дня поставить меня перед судом чести СС. Ты знаешь, что это значит. Я должен найти его сейчас.

Хальдер поглядел на него, не веря своим ушам, потом отвернулся, пробормотав: «Дай подумать…»

Марш спросил:

— Можно закурить?

— В коридоре. Не здесь — сам понимаешь, бумаги…

Стоя за дверью, Марш слышал, как Хальдер метался по комнате. Посмотрел на часы — шесть часов. Длинный коридор был пуст. Большинство сотрудников, должно быть, ушли по домам — начался праздник. Марш подергал пару дверей — обе заперты. Третья открылась. Он снял трубку телефона, послушав тон гудка, набрал девятку. Тон изменился — городская линия. Шарли ответила сразу.

— Это я. У тебя все в порядке?

Она сообщила:

— У меня все хорошо. Я тут кое-что нашла — маленькую штучку.

— Не сейчас. Поговорим попозже.

Он хотел сказать ей что-то еще, но она положила трубку.

Теперь по телефону говорил Хальдер, его бодрый голос эхом отдавался в каменном коридоре.

— Эберхард? Добрый вечер… Верно, кое-кому из нас никакого покоя. Небольшой вопрос, если можно. Группа Министерства внутренних дел… О, вот как? Хорошо. По отделам?.. Понял. Отлично. И все это сделано?..

Марш, закрыв глаза, прислонился к стене, стараясь не думать о бумажном море у себя под ногами. Ну давай же, Руди! Давай!

Он слышал, как звякнул телефон, когда Хальдер опустил трубку на рычаг. Спустя несколько секунд Руди появился в коридоре, натягивая пиджак. Из нагрудного кармана торчало множество авторучек.

— Небольшая удача. Мой коллега сказал, что на дела Министерства внутренних дел по крайней мере есть каталог.

Он стремительно зашагал по коридору. Марш не отставал от него.

— Что это значит?

— Это значит, что там должен быть основной указатель, по которому мы определим, какие документы побывали на столе Штукарта и когда. — Он постучал по кнопкам у лифта. Никакого результата. — Похоже, они отключили эту штуку на ночь. Придется спускаться пешком. — Пока они гремели ногами по широкой винтовой лестнице, Хальдер громогласно объяснял: — Понимаешь, мы нарушаем все правила. У меня допуск к военным архивам, архивам Восточного фронта, но не к документам правительственных органов, внутренним делам. Если нас остановят, тебе придется наплести охране что-нибудь такое о полицейских проблемах, чтобы им потребовалась пара часов для проверки. А что до меня, то я так просто, оказываю тебе услугу, понял?

— Понимаю, на что ты идешь. Долго еще?

— До самого низу. — Хальдер покачал головой. — Суд чести! Ради бога, Зави, в чем дело?

В шестидесяти метрах под землей циркулировал прохладный сухой воздух, свет был затенен — все для того, чтобы сберечь архивы.

— Говорят, что здание выдержит прямое попадание американской ракеты, — заметил Хальдер.

— А что там?

Марш показал на стальную дверь, покрытую предупреждающими объявлениями: «ВНИМАНИЕ! ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН! ВХОДА НЕТ! ПРЕДЪЯВИТЕ ПРОПУСКА».

— «Правильная история равноценна сотне дивизий», помнишь? А сюда попадает неправильная история. Дерьмо. Осторожно, не споткнись.

Хальдер потянул Марша за собой. Навстречу им, словно шахтер в забое, толкая металлическую тележку, двигался охранник. Марш подумал, что он наверняка их увидел, но тот проехал мимо, кряхтя от напряжения. Остановился у металлической перегородки, отомкнул дверцу. Мелькнула печь, послышался рев пламени, и дверь за ним с лязгом захлопнулась.

— Пошли.

По пути Хальдер объяснял процедуру. Архив работал по складскому принципу. Запросы на архивные дела на каждом этаже поступали в центральную зону обработки документов. Здесь в гроссбухах в метр длиной и сантиметров двадцать толщиной велся главный каталог. Перед названием каждого дела ставился номер стеллажа. Сами стеллажи располагались в отходящих от зоны обработки документов защищенных от огня хранилищах. Секрет состоит в том, сказал Хальдер, чтобы разбираться в каталогах-указателях. Он прошел вдоль темно-красных кожаных корешков, постукивая по каждому пальцем, пока не нашел нужный. Затем перетащил его на стол ответственного за этаж.

Маршу однажды довелось побывать в трюме авианосца «Гросс-адмирал Редер». Он вспомнил о нем здесь, в недрах имперского архива: низкие потолки с гирляндами ламп, ощущение давящего сверху чудовищного веса. Рядом со столом — фотокопировальный аппарат, редкое явление в Германии, где их распределение строго контролируется, чтобы воспрепятствовать выпуску подрывными элементами нелегальной литературы. У дверей лифта десяток пустых тележек. На всем этаже ни души.

Хальдер торжествующе воскликнул:

— «Государственный секретарь, дела канцелярии с 1939 по 1950 год». Черт возьми, четыреста коробок. Какие годы тебе нужны?

— Счет в швейцарском банке открыт в июле тысяча девятьсот сорок второго года. Скажем, первые семь месяцев этого года.

Хальдер, бормоча что-то, перевернул страницу.

— Так. Вот что они сделали. Рассортировали документы по четырем разделам: переписка, протоколы и докладные записки, законодательные акты и постановления, кадры министерства…

— Я ищу что-нибудь такое, что связывает Штукарта с Булером и Лютером.

— В этом случае лучше начать с переписки. Это должно дать нам представление о том, что происходило в то время. — Хальдер быстро делал пометки. — «Д/15/М/28-34». Прекрасно. Поехали.

Хранилище «Д» было в двадцати метрах слева по коридору. Стеллаж пятнадцатый, секция «М» размещались в самой середине помещения.

— Слава богу, только шесть коробок, — произнес Хальдер. — Ты берешь с января по апрель, я — с мая по август.

Коробки из картона, каждая размером с ящик большого письменного стола. Стола не было, они уселись на полу. Опершись спиной о металлическую полку, Марш открыл первую коробку, вытащил пачку бумаг и принялся читать.

В жизни нужно немного везения.

Первым документом было датированное 2 января письмо заместителя государственного секретаря Министерства авиации относительно распределения противогазов в организации противовоздушной обороны. Второе, от 4 января, было из управления четырехлетнего плана и касалось недозволенного потребления бензина высшими должностными лицами.

Третье было от Рейнхарда Гейдриха.

Марш сначала увидел надпись — угловатый небрежный росчерк. Затем взгляд переместился на бланк — «Главное управление имперской безопасности, Берлин, Ю. — З.11, Принц-Альбрехтштрассе, 8», — потом на дату: 6 января 1942 года. И только потом на текст:

Сим подтверждается, что межведомственное обсуждение и завтрак, первоначально намечавшиеся на 9 декабря 1941 года, переносятся на 20 января 1942 года и состоятся в помещении Международной комиссии криминальной полиции, Берлин, Ам Гроссен Ваннзее, 56/58.

Марш перелистал другие документы из этой коробки: копии на папиросной бумаге, кремовые оригиналы; внушительные бланки — имперская канцелярия, Министерство экономики, организация Тодта; приглашения на завтраки и встречи; просьбы, требования, циркуляры. Но от Гейдриха — больше ничего.

Он передал письмо Хальдеру:

— Что ты об этом скажешь?

Хальдер нахмурился:

— Я бы сказал, что для Главного управления безопасности весьма необычно созывать совещание государственных ведомств.

— Мы можем отыскать, что они обсуждали?

— Должны. Попробуем заглянуть в раздел протоколов и докладных записок. Давай посмотрим: двадцатое января…

Хальдер сверился со своими пометками, встал и пошел вдоль стеллажа. Достал еще одну коробку, вернулся с ней и сел, скрестив ноги. Марш следил, как тот быстро перелистывал содержимое, но внезапно запнулся и медленно произнес:

— Боже мой…

— Что там?

Хальдер передал ему единственный листок бумаги, на котором было напечатано:

В интересах государственной безопасности протоколы межведомственного совещания от 20 января 1942 года изъяты по требованию рейхсфюрера СС.

Хальдер бросил:

— Взгляни на дату.

Марш посмотрел. 6 апреля 1964 года. Протоколы изъяты Гейдрихом одиннадцать дней назад.

— Может он это делать? Я имею в виду, на законном основании.

— Под предлогом безопасности гестапо может изымать все, что угодно. Они обычно переносят документы в хранилище на Принц-Альбрехтштрассе.

В коридоре послышался шум. Хальдер поднял палец. Оба молчали и не двигались, пока охранник не прогромыхал мимо пустой тележкой, возвращаясь из помещения для сжигания бумаг. Они слушали, пока звуки не замерли в другом конце здания.

Марш прошептал:

— Что теперь будем делать?

Руди почесал в затылке:

— Межведомственное совещание на уровне государственных секретарей…

Маршу было ясно, о чем он думал.

— Булер с Лютером тоже могли быть приглашены?

— По логике — да. В таких чинах к протоколу относятся весьма ревниво. Чтобы от одного министерства присутствовал государственный секретарь, а от другого — только чиновник низкого ранга, такого не могло быть. Который час?

— Восемь.

— В Кракау на час больше. — Хальдер на миг прикусил губу, потом решился. Поднялся на ноги. — Я позвоню приятелю, который работает в архивах генерал-губернаторства, и узнаю, не вынюхивали ли что-нибудь эсэсовцы в последние пару недель. Если нет, я, может быть, уговорю его завтра посмотреть, не осталось ли протоколов в бумагах Булера.

— А нельзя проверить здесь, в архивах Министерства иностранных дел? В документах Лютера?

— Нет, там слишком много бумаг. Проверка может занять несколько недель. Поверь мне, это самый лучший путь.

— Руди, будь поосторожней, подумай, что сказать.

— Не беспокойся. Понимаю, чем это пахнет. — Хальдер задержался в дверях. — И ради бога, не кури, пока меня нет. Это самое огнеопасное место во всем рейхе.

«Вернее не скажешь», — подумал Марш. Подождал, пока уйдет товарищ, и стал нервно расхаживать взад и вперед между стеллажами. Страшно хотелось курить. Руки дрожали. Он сунул их в карманы.

Это место поистине было монументом германской бюрократии. Герр А, желая что-то предпринять, спрашивал разрешения у д-ра Б. Д-р Б для перестраховки направлял бумагу выше, министериаль-директору В. Министериаль-директор В спихивал ее рейхсминистру Г, тот отвечал, что оставляет вопрос на усмотрение герра А, который, естественно, возвращался к д-ру Б… Эти металлические стеллажи были со всех сторон опутаны сговорами и соперничеством, ловушками и интригами, накопившимися за тридцать лет господства партии; прохладный воздух пронизан крепкой паутиной, сплетенной из бумажных нитей.

Не прошло и десяти минут, как вернулся Хальдер.

— Гестаповцы, само собой разумеется, побывали в Кракау две недели назад. — Он нервно потирал руки. — Память у них хорошая. Важный гость. Сам обергруппенфюрер Глобоцник.

— Куда ни повернусь — везде Глобоцник! — воскликнул Марш.

— Он прилетал из Берлина на гестаповском самолете с особыми полномочиями, подписанными лично Гейдрихом. Видно, им там крепко всем досталось. Орал, ругался. Точно знал, что искать, — одно дело изъято. К обеду уже уехал.

Глобус, Гейдрих, Небе. Марш приложил руку ко лбу. Кружилась голова.

— Итак, на этом конец?

— На этом конец. Если, на твой взгляд, в бумагах Штукарта нет чего-нибудь еще.

Марш посмотрел на коробки. Их содержимое представлялось ему прахом, костями покойников. Сама мысль о том, чтобы копаться в них, была ему отвратительна. Хотелось свежего воздуха.

— Забудь об этом, Руди. Спасибо тебе.

Хальдер нагнулся и взял в руку циркуляр Гейдриха.

— Интересно, что совещание перенесли с девятого декабря на двадцатое января.

— Какое это имеет значение?

Хальдер бросил на него полный сожаления взгляд:

— Неужели ты в самом деле до такой степени закупорился тогда в нашей долбаной консервной банке? Неужели туда совершенно ничего не проникало из внешнего мира? Так слушай же, дурья голова, — седьмого декабря тысяча девятьсот сорок первого года вооруженные силы его величества императора Японии Хирохито напали в Перл-Харборе на тихоокеанский флот США. Одиннадцатого декабря Германия объявила войну Соединенным Штатам. Ну что, веская причина отложить совещание?

Лицо Хальдера расплылось в ухмылке, но скоро на нем появилось более серьезное выражение.

— Интересно…

— Что?

Он постучал пальцами по бумаге:

— Должно еще быть первое приглашение, полученное до этого.

— Ну и что?

— Не скажи. Порой наши друзья из гестапо не так уж ловко пропалывают неприятные для них мелочи, как им хотелось бы, особенно если спешат…

Марш уже стоял перед стеллажами, глядя на коробки. От подавленного настроения не осталось и следа.

— Какую брать? С чего начнем?

— О совещании такого уровня Гейдрих должен был бы уведомить участников, по крайней мере, недели за две. — Хальдер заглянул в свои записи. — Это означает, что нам нужна папка с перепиской канцелярии Штукарта за ноябрь тысяча девятьсот сорок первого года. Дай подумать. По-моему, это двадцать шестая коробка.

Он подошел к стоявшему у стеллажей Маршу и стал считать коробки, пока не отыскал нужную. Сняв с полки, покачал ее, словно младенца.

— Не хватай, не хватай, Зави. Всему свое время. История учит терпению.

Встав на колени, Руди поставил коробку перед собой, открыл ее и вытащил охапку бумаг. Разглядывая поочередно каждую, он складывал их кучкой слева от себя.

— Приглашение на прием к итальянскому послу — скучища. Совещание в Министерстве сельского хозяйства у Вальтера Дарре — еще скучнее…

Так продолжалось, возможно, минуты две. Все это время Марш стоял, нервно похрустывая пальцами и наблюдая за процедурой. Вдруг Хальдер застыл на месте.

— О черт! — Он перечитал найденную бумагу еще раз и поднял глаза. — Приглашение от Гейдриха. Боюсь, что совсем не скучное. Совсем не скучное.

4

В небесах царил хаос. Все туманности разлетелись на куски. По небу носились кометы и метеоры, исчезали на мгновение, а затем взрывались на фоне зеленого океана облаков.

Над Тиргартеном фейерверк приближался к своей кульминации. Спускавшиеся на парашютах яркие ракеты освещали Берлин, как во время воздушного налета.

Марш притормозил, ожидая левого поворота на Унтер-ден-Линден, когда перед машиной выросла компания еле державшихся на ногах штурмовиков. Двое, обхватив друг друга за плечи, в свете фар исполняли что-то вроде пьяного канкана. Остальные барабанили по кузову и заглядывали в стекла, выпучив глаза, высовывая языки, — нелепо кривляющиеся обезьяньи рожи. Марш включил первую скорость и, развернувшись, умчался прочь. Раздался глухой стук, и один из танцоров завертелся волчком.

Он возвращался на Вердершермаркт. Все полицейские оставались на службе. Во всех окнах горел свет. Кто-то окликнул штурмбаннфюрера в вестибюле, но Марш не обратил на него внимания. Стуча сапогами по ступеням, он поспешил в подвал.

Банковские хранилища, подвалы, подземные склады… Я превращаюсь в троглодита, подумал Марш, пещерного жителя, отшельника, грабителя бумажных могил.

Архивная Горгона все еще сидела в своей норе. Спала ли она когда-нибудь? Он предъявил удостоверение. У главного пункта выдачи развалились на стульях двое детективов, лениво листавших приевшиеся папки. Марш уселся в дальнем углу комнаты. Включил настольную лампу, наклонив абажур к самому столу. Вынул из-под мундира три листа бумаги из имперского архива.

Это были плохие фотокопии. Аппарат был плохо настроен, оригиналы в спешке заталкивались косо. Он не винил в этом Руди. Руди вообще не хотел снимать копий. Он был страшно напуган. Когда он прочел приглашение Гейдриха, с него слетела вся его мальчишеская бравада. Марш был вынужден в буквальном смысле притащить его к фотокопировальному аппарату. Едва закончив, историк метнулся обратно в комнату, быстро сгреб документы в коробки и поставил их на место. Он настоял на том, чтобы они вышли из архива через заднюю дверь.

— Зави, я думаю, что нам теперь нужно подольше не встречаться.

— Разумеется.

— Знаешь, как бывает…

Хальдер стоял жалкий и беспомощный, а над их головами проносились и разрывались ракеты праздничного фейерверка. Марш обнял его.

— Не расстраивайся: знаю, прежде всего боишься за своих. — И быстро зашагал прочь.

Документ первый. Первоначальное приглашение Гейдриха, датированное 19 ноября 1941 года:

31.7.1941 г. рейхсмаршал Великого германского рейха поручил мне совместно со всеми другими имеющими к этому отношение центральными ведомствами провести все необходимые приготовления в отношении организационных, технических и материальных мер по полному решению еврейского вопроса в Европе и в ближайшее время представить ему всеобъемлющий проект предложений по данному вопросу. Фотокопия текста этого поручения прилагается.

Ввиду чрезвычайной важности, которую следует придавать этим вопросам, и в интересах достижения единого мнения среди имеющих отношение к делу центральных ведомств касательно дальнейших задач, связанных с остающейся работой по этому окончательному решению, я предлагаю сделать эти проблемы предметом общего обсуждения. Это особенно необходимо, поскольку начиная с 10 октября евреи непрерывно эвакуируются эшелонами на Восток с территории рейха, включая протекторат.

Посему я приглашаю вас принять участие вместе со мной и другими лицами, список которых прилагается, в обсуждении, за которым последует завтрак, 9 декабря 1941 года в 12:00 в помещении Международной комиссии криминальной полиции, Берлин, Ам Гроссен Ваннзее, № 56/58.

Документ второй. Фотокопия с фотокопии, местами почти неразборчивая, слова стерты, словно надписи на древнем надгробье. Адресованная Гейдриху директива Германа Геринга от 31 июля 1941 года:

В дополнение к заданию, порученному вам 24 января 1939 года, которое было связано с наиболее приемлемым решением еврейского вопроса посредством эмиграции и эвакуации, сим возлагаю на вас ответственность за все необходимые организационные, технические и материальные приготовления к полному решению еврейского вопроса в германской сфере влияния в Европе.

Там, где к этому имеют отношение другие государственные органы, они обязаны сотрудничать с вами.

Прошу вас в ближайшее время представить мне всеобъемлющий план, включающий организационные, технические и материальные мероприятия, необходимые для окончательного решения еврейского вопроса, к чему мы стремимся.

Документ третий. Список из четырнадцати персон, приглашенных Гейдрихом на совещание. Штукарт был третьим в списке, Булер шестым, Лютер седьмым. Марш увидел еще пару знакомых имен.

Он вырвал листок из записной книжки, написал на нем одиннадцать фамилий и подошел с ним к столу выдачи дел. Двое детективов ушли. Хранительницы не было видно. Он постучал по столу и крикнул: «Эй, где вы там!» За рядами шкафов послышался предательский звон стакана о бутылку. Так вот в чем ее секрет. Она, должно быть, забыла о его присутствии. В следующий миг она приковыляла на место.

— Что у вас есть на этих одиннадцать человек?

Он попытался вручить ей список. Она скрестила свои толстые ручищи на засаленном мундире.

— Не более трех дел одновременно без особого разрешения.

— Не ваше дело.

— Нельзя.

— Нельзя пить на работе, а от вас так и разит. Давайте-ка сюда дела.

На каждого мужчину и каждую женщину заведен номер, под каждым номером — личное дело. На Вердершермаркт дела держали не на всех. Только на тех, кто в жизни по той или иной причине соприкоснулся с имперской криминальной полицией, оставил свой след. Но, пользуясь справочным бюро на Александерплац и некрологами в «Фелькишер беобахтер» (ежегодно издаваемыми под заголовком «Перекличка павших»), Марш смог восполнить пробелы. Он проследил путь каждого. На это ушло два часа.

Первым в списке был доктор Альфред Мейер из Восточного министерства. По данным имеющегося в крипо личного дела, Мейер лечился от психического заболевания и покончил жизнь самоубийством.

Вторая фамилия: доктор Георг Лейбрандт, тоже из Восточного министерства. Погиб в автомобильной катастрофе в 1959 году. Его машину протаранил грузовик на автобане между Штутгартом и Аугсбургом. Водителя грузовика так и не нашли.

Эрих Нойманн, государственный секретарь в управлении четырехлетнего плана, застрелился в 1957 году.

Доктор Роланд Фрейслер, государственный секретарь в Министерстве юстиции, зарезан ножом маньяка на ступенях Берлинского народного суда зимой 1954 года. Расследование причин, почему охрана так близко подпустила невменяемого преступника, привело к выводу, что виноватых не было. Убийца был застрелен через несколько секунд после нападения на Фрейслера.

Здесь Марш вышел в коридор покурить. Набирая полные легкие дыма, он откидывал голову назад и медленно выдыхал, словно пытаясь излечиться от чего-то.

Вернувшись, обнаружил на столе свежую стопку личных дел.

Оберфюрер СС Герхард Клопфер, заместитель начальника партийной канцелярии. В мае 1963 года жена сообщила о его исчезновении. Тело обнаружили в бетономешалке строительные рабочие в южном Берлине.

Фридрих Критцингер. Что-то знакомое. Ну конечно же! Марш вспомнил кадры телевизионных новостей: огороженная улица, разбитая машина, поддерживаемая сыновьями вдова. Критцингер, бывший министериаль-директор в рейхсканцелярии, погиб от взрыва рядом со своим домом в Мюнхене чуть больше месяца назад, 7 марта. Ни одна террористическая группа пока не взяла на себя ответственность за его смерть.

Двое, если верить «Фелькишер беобахтер», скончались от естественных причин. Штандартенфюрер СС Адольф Эйхман из Главного управления имперской безопасности скончался от сердечного приступа в 1961 году. Штурмбаннфюрер СС доктор Рудольф Ланге из комиссариата Латвии умер в 1955 году от опухоли мозга.

Генрих Мюллер. Еще одно знакомое Маршу имя. Бывший баварский полицейский, затем глава гестапо, Мюллер находился на борту самолета Гиммлера, разбившегося в 1962 году. Все пассажиры погибли.

Оберфюрер СС доктор Карл Шенгарт, представитель служб безопасности в генерал-губернаторстве, упал под колеса вагона подземки, прибывавшего на станцию «Цоо», 9 апреля 1964 года, чуть больше недели назад. Свидетелей не нашлось.

Обергруппенфюрера СС Отто Хоффманна из Главного управления имперской безопасности нашли повешенным на бельевой веревке у него дома в Шпандау на второй день Рождества в 1963 году.

Все. Из четырнадцати человек, участвовавших в совещании по приглашению Гейдриха, тринадцати не было в живых. Четырнадцатый, Лютер, пропал.

В ходе кампании, направленной на осведомление общественности об опасности терроризма, Министерство пропаганды выпустило серию детских комиксов. Кто-то приколол один из них на доске объявлений на втором этаже. Девочка получает посылку и принимается ее разворачивать. На каждой следующей картинке она один за другим снимает листы оберточной бумаги, пока в руках у нее не остается будильник с прикрепленными к нему двумя брусками динамита. На последней картинке взрыв и в титре: «Предупреждаем! Не открывайте посылку, если вам неизвестно ее содержимое!»

Милая шутка. Правило для каждого немецкого полицейского. Не открывай посылку, если не знаешь, что там. Не задавай вопроса, если не знаешь ответа.

Endlosung: окончательное решение. Endlosung. Endlosung. Слово колоколом отдавалось в голове Марша, спешащего по коридору к себе в кабинет.

Endlosung.

Он рывком выдвигал ящики стола Макса Йегера, лихорадочно ища что-то в царившем там беспорядке. Макс был известен своей неспособностью к канцелярской работе и часто получал взыскания за расхлябанность. Марш молил Бога, чтобы Йегер не относился к этим предупреждениям серьезно.

Он так и делал.

Дай тебе за это Бог здоровья, Макс.

Он со стуком захлопнул ящики.

Только тогда он его заметил. Кто-то прикрепил к телефону Марша желтый листок: «Срочно. Немедленно свяжитесь с дежурной службой».

5

На сортировочной станции Готенландского вокзала вокруг мертвого тела установили дуговые лампы. На расстоянии сцена эта выглядела странно притягательной — казалось, шли киносъемки.

Марш, спотыкаясь о рельсы и вымазанные дизельным топливом камни, пролезая через деревянные спальные вагоны, направился туда.

До того как его переименовали в Готенландский, вокзал назывался Анхальтским и был конечным пунктом главной восточной железной дороги рейха. Именно отсюда фюрер во время войны отправлялся в личном бронепоезде «Америка» в свою ставку в Восточной Пруссии; отсюда же берлинские евреи, Вайссы в том числе, должно быть, начинали свое путешествие на Восток.

«…Начиная с 10 октября евреи непрерывно эвакуируются эшелонами на Восток с территории рейха…»

Позади него, ослабевая, слышались раздававшиеся на платформах объявления, а где-то впереди — лязг колес и сцепок, унылые свистки. Станция занимала огромное пространство — фантастический ландшафт, залитый желтым светом натриевых светильников, в середине — сплошное ослепительно-белое пятно. По мере приближения Марш стал различать десяток человеческих фигур, стоявших перед товарным составом: пара сотрудников орпо, Кребс, доктор Эйслер, фотограф, группа обеспокоенных чиновников из имперского управления железных дорог… и Глобус.

Глобус увидел его первым и медленно, глухо захлопал руками в перчатках, издевательски изображая аплодисменты.

— Господа, мы можем сделать передышку. Поделиться своими теоретическими открытиями к нам прибыли героические силы криминальной полиции.

Один из сотрудников орпо угодливо хихикнул.

Тело, или что от него осталось, было укрыто брошенным поперек рельсов грубым шерстяным одеялом и, кроме того, частично сложено в зеленый пластиковый мешок.

— Можно взглянуть на труп?

— Разумеется. Мы до него еще не дотрагивались. Ждали вас, великого сыщика. — Глобус кивнул Кребсу. Тот сдернул одеяло. Аккуратно обрезанное с обоих концов по линиям рельсов туловище мужчины. Животом вниз, наискось поперек пути. Одна рука отрезана, голова раздавлена. Колеса проехали по обеим ногам, но окровавленные обрывки одежды не давали возможности точно определить, в каком месте были обрезаны ноги — у ступней, колен или выше. Сильно пахло алкоголем. — А теперь вы должны посмотреть сюда. — Глобус поднял к свету пластиковый мешок. Открыв, он приблизил его к лицу Марша. — Гестапо не хочет, чтобы его обвиняли в сокрытии улик. — Ступни ног, одна из них в ботинке; кисть руки с зазубренной белой костью и золотым браслетом часов на запястье. Марш не зажмурился, к явному разочарованию Глобуса. — Ладно, хватит. — Он бросил мешок. — Хуже, когда они воняют и по ним бегают крысы. Кребс, осмотрите карманы.

В своем хлопающем на ветру кожаном пальто Кребс, как стервятник, склонился над трупом. Он подсунул руку под мертвое тело, ощупывая внутренние карманы пиджака. Обернувшись, Кребс рассказал:

— Два часа назад железнодорожная полиция сообщила, что здесь видели человека, отвечающего описанию Лютера. Когда мы прибыли…

— …он уже погиб в результате несчастного случая, — с горькой улыбкой закончил Марш. — Кто бы мог ожидать?

— Вот и они, герр обергруппенфюрер. — Кребс достал паспорт и бумажник. Распрямившись, вручил их Глобусу.

— Несомненно, это его паспорт, — подтвердил Глобус, перелистывая страницы. — А вот несколько тысяч марок наличными. Достаточно, чтобы спать на шелковых простынях в гостинице «Адлон». Но разумеется, этот ублюдок не мог показаться в приличной компании. У него не было другого выбора, кроме как ночевать здесь.

Видно, эта мысль принесла ему удовлетворение. Он показал паспорт Маршу: из-под мозолистого пальца выглядывала массивная физиономия Лютера.

— Поглядите на него, штурмбаннфюрер, и поспешите сообщить Небе, что все закончено. Отныне дело полностью в руках гестапо. Можете быть свободны и отдыхать.

«И воспользуйтесь этим, — говорили глаза, — пока есть возможность».

— Герр обергруппенфюрер весьма любезен.

— Вы еще узнаете мою любезность, Марш, это я вам обещаю. — И повернулся к Эйслеру. — Где эта гребаная санитарная машина?

Судмедэксперт вытянулся по стойке смирно:

— Едет, герр обергруппенфюрер. Совершенно точно.

Марш заключил, что его отпустили. Он направился к железнодорожникам, стоявшим одинокой группой метрах в десяти в стороне.

— Кто из вас обнаружил тело?

— Я, герр штурмбаннфюрер. — Вперед вышел человек в темно-синей блузе и мягкой фуражке машиниста. Красные глаза, хриплый голос. Из-за того что увидел труп, подумал Марш, или испугался неожиданного появления эсэсовского генерала?

— Сигарету?

— О да, спасибо.

Машинист взял сигарету, украдкой поглядывая на Глобуса, который беседовал с Кребсом.

Марш дал ему прикурить.

— Успокойтесь. Не спешите. Бывало у вас такое раньше?

— Однажды. — Он выдохнул и с благодарностью поглядел на сигарету. — Здесь это случается каждые три-четыре месяца. Бездомные, бедняги, спят под вагонами, чтобы спрятаться от дождя. А потом, когда поезд трогается, они, вместо того чтобы оставаться на месте, пытаются выбраться из-под вагона. — Он закрыл рукой глаза. — Должно быть, я наехал на него, когда дал задний ход, но не слышал ни звука. Оглянулся на путь, а он там — куча тряпья.

— Много таких здесь ночует?

— Всегда набирается человек двадцать-двадцать пять. Железнодорожная полиция пытается их гонять, но станция очень большая, за всем не усмотришь. Поглядите туда. Видите, бегут прятаться.

Он показал рукой на пути. Сначала Марш не видел ничего, кроме состава для перевозки скота. Потом он заметил движение, почти неразличимое в тени поезда, — дергающаяся, словно марионетка, расплывчатая фигура, за ней другая, потом еще. Они бежали вдоль вагонов, скрывались между ними, выжидали, потом выскакивали снова и бежали к следующему укрытию.

Глобус стоял к ним спиной. Не обращая на них внимания, он продолжал разговаривать с Кребсом, стуча кулаком правой руки по левой ладони.

Марш следил, как фигурки двигались к укрытию. Потом вдруг загудели рельсы, налетел порыв ветра, и их не стало видно за набирающим скорость поездом Берлин — Ровно. Стена из двухэтажных вагонов-ресторанов и спальных вагонов пронеслась за полминуты, но, когда перед Маршем снова открылась станция, маленькая колония бродяг растворилась в оранжевой мгле.

Часть пятая

Суббота, 18 апреля

Большинство из вас знает, что это значит, когда рядами лежат сто трупов. Или пятьсот, или тысяча. Выдержать это и в то же время — за небольшими исключениями, вызванными человеческой слабостью, — остаться славными парнями — вот что нас закалило. Эта славная страница нашей истории никогда не должна быть и не будет написана.

Генрих Гиммлер, из секретной речи

перед старшими офицерами СС,

Познань, 4 октября 1943 года

1

Из-под двери пробивалась полоска света. В квартире звучало радио. Музыка влюбленных — мягкие звуки струн и тихое пение, как раз к ночи. Что там, вечеринка? Или же американцы так ведут себя, когда рядом опасность? Он стоял на крошечной лестничной площадке, глядя на часы. Почти два часа. Постучал. Немного спустя громкость убавили. Послышался ее голос:

— Кто там?

— Полиция.

Прошла секунда, вторая, потом послышался лязг засовов и цепочек и дверь открылась. Она сказала: «Ты большой шутник», но улыбка была неестественной, только ради него. В темных глазах усталость и — неужели? — страх. Он наклонился поцеловать ее, легко обнял за талию, и им тут же овладело желание. «Боже, — пронеслось в голове, — она делает меня шестнадцатилетним…»

В квартире послышался шум шагов. Он поднял глаза. За ее плечом в дверях ванной маячила фигура мужчины. Он был на пару лет моложе Марша: коричневые башмаки, спортивная куртка, галстук-бабочка, белый пуловер поверх строгой белоснежной рубашки. Шарли напряглась, и мягко освободилась из его объятий.

— Помнишь Генри Найтингейла?

Он выпрямился, чувствуя неловкость.

— Конечно. Бар на Потсдамерштрассе.

Ни один из них не двинулся навстречу другому. Лицо американца — словно маска.

Глядя на Найтингейла, Марш тихо спросил:

— Что здесь происходит, Шарли?

Встав на цыпочки, она прошептала ему на ухо:

— Молчи. Здесь нельзя. Кое-что произошло. — А потом вслух: — Как интересно, что мы здесь втроем. — Взяла Марша за руку и повела его к ванной. — Давай пройдем в комнату.

В ванной Найтингейл вел себя как хозяин. Он открыл холодную воду в раковине и ванне, усилил громкость радио. Передавали уже другую программу. Теперь обшитые досками стены тряслись от звуков «немецкого джаза» — едва синкопированного, официально одобренного, без единого намека на «негроидные влияния». Наладив все, как хотел, Найтингейл уселся на край ванны. Марш устроился рядом. Шарли присела на корточки на полу.

Собрание открыла она.

— Я рассказала Генри о посетившем меня госте. С которым ты дрался. Он считает, что гестапо, возможно, поставило «жучка».

Найтингейл дружелюбно улыбнулся:

— Боюсь, что именно так работают в вашей стране, герр штурмбаннфюрер.

Вашей стране…

— Уверен, что ваша предосторожность вполне благоразумна.

Возможно, он не моложе меня, подумал Марш. У американца густые светлые волосы, светлые ресницы, загар лыжника. Зубы чересчур, до смешного, правильные — ослепительно-белые полоски эмали. Судя по цвету лица, у него-то в детстве, видно, не было ни обедов из одного блюда, ни жидкого картофельного супа, ни набитых наполовину опилками сосисок. По его моложавой внешности ему можно было дать сколько угодно — от двадцати пяти до пятидесяти.

Какое-то время все молчали. Тишину заполнял джаз по-европейски. Шарли обратилась к Маршу:

— Знаю, что ты просил меня никому не говорить. Но я была вынуждена. Теперь тебе придется доверять Генри, а Генри — доверять тебе. Поверь, другого выхода нет.

— И разумеется, мы оба должны доверять тебе.

— Да брось ты…

— Хорошо. — Он поднял руки, показывая, что сдается.

Рядом с ней на бачке унитаза стоял новейший американский портативный магнитофон. От него тянулся провод, на конце которого вместо микрофона находилась небольшая присоска.

— Слушай, — сказала она, — ты поймешь. — Она потянулась к магнитофону и нажала клавишу. Завертелись катушки.

«Фрейлейн Мэгуайр?»

«Да».

«Та же процедура, что и раньше, фрейлейн, если не возражаете».

Щелчок, за ним гудок.

Она, нажав другую клавишу, остановила магнитофон.

— Это был первый звонок. Он сказал, что позвонит. Я его ждала, — объявила она с победным видом. — Это Мартин Лютер.

Безумие, полное безумие. Как в комнате ужасов в Тиргартене. Не успеешь поставить ногу на твердую опору, как доски начинают проваливаться под тобой. Поворачиваешь за угол — на тебя бросается сумасшедший. Отступаешь назад и обнаруживаешь, что видел самого себя в кривом зеркале.

Лютер.

— Когда это было? — спросил Марш.

— Без четверти двенадцать.

Без четверти двенадцать, то есть через сорок минут после обнаружения трупа на железнодорожных путях. Он вспомнил о ликовании, написанном на лице Глобуса, и улыбнулся.

— Что тут смешного? — спросил Найтингейл.

— Ничего. Потом расскажу. Что было дальше?

— Точь-в-точь как в первый раз. Я пошла в телефонную будку, и через пять минут он позвонил.

Марш потер рукою лоб:

— Только не говори, что таскала с собой через всю улицу эту машину.

— Черт побери, мне были нужны доказательства. — Она сердито блеснула глазами. — Я знала, что делаю. Смотри. — И, поднявшись на ноги, стала показывать. — Дека висит через плечо на ремне. Вся она легко помещается под пальто. Провод проходит по рукаву. Прикладываю присоску к трубке — вот так. Легко. Было темно, и никто ничего не видел.

Найтингейл как профессиональный дипломат спокойно заметил:

— Стоит ли говорить о том, как ты записала пленку, Шарли, и следовало ли это делать. — И обернулся к Маршу. — Не лучше ли просто дать ей возможность прокрутить ее?

Шарли нажала клавишу. Раздался беспорядочный шум, усиленный аппаратом, — это она прикрепляла микрофон к телефону, — а потом:

«У нас мало времени. Я друг Штукарта».

Голос пожилого человека, но довольно твердый. В нем слышались насмешливые, певучие нотки, характерные для уроженца Берлина. Именно такой голос ожидал услышать Марш. Потом голос Шарли, ее хороший немецкий язык:

«Скажите, что вам нужно».

«Штукарта нет в живых».

«Знаю. Его нашла я».

Долгое молчание. На пленке Марш мог расслышать, как вдали раздавалось вокзальное объявление. Лютер, должно быть, воспользовался суматохой, вызванной найденным трупом, и позвонил с платформы Готенландского вокзала.

Шарли прошептала:

— Он стоял так тихо, что мне показалось, я его спугнула.

Марш покачал головой:

— Я тебе говорил. Ты его единственная надежда.

Разговор на пленке возобновился:

«Вы меня знаете?»

«Да».

Устало:

«Вы спрашиваете, что мне нужно. Как вы думаете что? Убежище в вашей стране».

«Скажите, где вы находитесь».

«Я могу заплатить».

«Это не…»

«Я располагаю информацией. Надежными сведениями».

«Скажите, где вы находитесь. Я приеду за вами. Мы поедем в посольство».

«Слишком рано. Еще не время».

«Когда же?»

«Завтра утром. Слушайте меня. В девять часов. Большой зал. Центральная лестница. Все поняли?»

«Все».

«Возьмите с собой кого-нибудь из посольства. Но вы сами тоже должны быть там».

«Как я вас узнаю?»

Смех.

«Нет, это я вас узнаю. Покажусь, когда буду уверен, что все в порядке».

Пауза.

«Штукарт говорил, что вы молоды и прелестны».

Пауза.

«В этом весь Штукарт. Наденьте что-нибудь броское».

«На мне плащ. Ярко-голубой».

«Прелестная девушка в голубом. Это хорошо. До завтра, фрейлейн».

Щелчок.

Гудок.

Шум отключаемого магнитофона.

— Прокрути снова, — попросил Марш.

Она перемотала пленку, остановила и нажала клавишу «пуск». Ксавьер смотрел в сторону, следил за воронкой вытекающей из ванны ржавой воды, а голос Лютера сливался с пронзительным звуком солирующего кларнета. «Прелестная девушка в голубом…» Закончив слушать второй раз, Шарли выключила магнитофон.

— Когда он дал отбой, я вернулась сюда и, оставив магнитофон, побежала в телефонную будку, пытаясь дозвониться до тебя. Тебя не было на месте. Тогда я позвонила Генри. Что еще мне оставалось делать? Он же говорит, что ему нужен кто-нибудь из посольства.

— Вытащила меня из постели, — сказал Найтингейл, зевая и потягиваясь, обнажив при этом бледную, лишенную растительности ногу. — Чего я не пойму, так это того, почему он не дал Шарли заехать за ним и привезти в посольство сегодня.

— Вы слышали, что он сказал, — ответил Марш. — Сегодня слишком рано. Он не решается показаться на свет. Ему нужно ждать до утра. К тому времени гестапо, по всей вероятности, отменит поиски.

— Не понимаю, — нахмурилась Шарли.

— Ты не дозвонилась до меня два часа назад, потому что в это время я ехал на сортировочную станцию Готенландского вокзала, где гестаповцы поздравляли себя и прыгали от радости, что наконец-то обнаружили тело Лютера.

— Не может быть!

— Верно, не может. — Марш ущипнул себя за переносицу и тряхнул головой. Трудно было сосредоточиться. — Я предполагаю, что Лютер последние четыре дня, сразу после возвращения из Швейцарии, прятался на сортировочной станции, пытаясь найти возможность связаться с тобой.

— Но как ему удалось уцелеть?

Марш пожал плечами:

— Не забывай, у него были деньги. Возможно, он отыскал бродягу, которому можно было более или менее доверять, давал ему марки, чтобы тот доставал ему еду, может быть, теплую одежду. Пока не выработал свой план.

— А что за план, штурмбаннфюрер? — спросил Найтингейл.

— Чтобы убедить гестапо в своей смерти, ему нужен был кто-то на его место. — Не слишком ли громко он говорил? Американская паранойя заразительна. Он наклонился и тихо продолжал: — Вчера, когда стемнело, он, должно быть, убил человека. Человека приблизительно его возраста и телосложения. Напоил, прикончил — не знаю, как это сделал, — переодел в свою одежду, подсунул свой бумажник, паспорт, часы. Потом положил под товарный состав руками и головой на рельсы». Находился рядом, пока не убедился, что колеса проехали по нему. Лютер пытается выиграть время. Делает ставку на то, что к девяти часам утра берлинская полиция перестанет его разыскивать. По-моему, точный расчет.

— Черт возьми! — Найтингейл переводил взгляд то на Марша, то на Шарли. — И вы хотите, чтобы я привел этого человека в посольство?

— Ну, дела обстоят немного лучше, — сказал Марш, доставая из внутреннего кармана мундира архивные документы. — Двадцатого января сорок второго года Мартин Лютер был одним из четырнадцати приглашенных на особое совещание в Ваннзее. После войны шестеро из них были убиты, четверо кончили жизнь самоубийством, один погиб в результате несчастного случая, двое считаются умершими от естественных причин. Сегодня в живых остался один Лютер. Согласитесь, странная статистика. — Он передал Найтингейлу документы. — Как вы увидите, совещание созывал Рейнхард Гейдрих для обсуждения вопроса об окончательном решении еврейского вопроса в Европе. Догадываюсь, что Лютер хочет сделать предложение: жизнь заново в Америке в обмен на документальные свидетельства того, что стало с евреями.

Вода продолжала течь. Музыка кончилась. В ванной раздался вкрадчивый голос диктора: «А теперь для влюбленных, оставшихся наедине в ночи, Петер Кройдер с оркестром исполнит „О, я на небесах…“»

Не оборачиваясь к Маршу, Шарли протянула руку. Ксавьер бережно взял ее. Она переплела свои и его пальцы и сильно сжала. Хорошо, подумал он, ей нужно бояться. Еще более сильное пожатие. Их руки сплелись, как у парашютистов в свободном падении. Найтингейл низко склонился над документами, без конца повторяя: «Черт возьми».

— Перед нами трудная проблема, — начал наконец он. — Буду откровенен с вами обоими. Шарли, это между нами. — Найтингейл говорил так тихо, что приходилось напрягать слух. — Три дня назад президент Соединенных Штатов, не важно, по каким соображениям, объявил, что собирается нанести визит в эту забытую Богом страну. Начиная с этого момента проводившаяся двадцать лет американская внешняя политика встала с ног на голову. Теперь этот малый, Лютер, теоретически, если то, что вы говорите, — правда, может снова перевернуть все вверх дном. И это на протяжении каких-то семидесяти двух часов!

Шарли заметила:

— Тогда к концу недели все по крайней мере опять будет стоять на ногах, как раньше.

— Неостроумно.

Он обратился к Шарлет по-английски. Марш пристально посмотрел на него:

— Что вы говорите, господин Найтингейл?

— Я говорю, штурмбаннфюрер, что собираюсь поговорить с послом Линдбергом, а посол Линдберг переговорит с Вашингтоном. И я предполагаю, что они захотят получить значительно больше доказательств, чем эти, — он швырнул фотокопии на пол, — прежде чем откроют ворота посольства человеку, который, по вашим словам, скорее всего, является простым убийцей.

— Но Лютер предлагает вам эти доказательства.

— Это вы так говорите. Но я не думаю, что Вашингтон захочет поставить под угрозу достигнутый на этой неделе прогресс в области разрядки лишь из-за ваших… предположений.

Теперь вскочила на ноги Шарли:

— Это же безумие. Если Лютер не отправится с тобой прямо в посольство, его схватят и убьют.

— Извини, Шарли, я не могу на это пойти, — уговаривал ее Найтингейл. — Хватит! Не буду же я доставлять в посольство первого встречного престарелого нациста, желающего удрать. Без разрешения. Особенно при нынешней обстановке.

— Не верю своим ушам. — Приложив руки к губам, она уставилась в пол, качая головой.

— Задумайся на минутку, — почти умолял Генри. — Этот тип, Лютер, просит убежища. Немцы говорят: передайте его нам, он только что убил человека. Мы отвечаем: нет, потому что он собирается рассказать нам, что вы, ублюдки, сделали с евреями во время войны. Как это скажется на встрече в верхах? Нет, Шарли, не отворачивайся. Подумай. В среду поданные при опросе за Кеннеди голоса сразу подскочили на десять пунктов. Как, скажи, реагировать Белому дому, когда мы взвалим это на него? — Второй раз Найтингейл представил последствия и второй раз содрогнулся от одной мысли. — Черт возьми, Шарли, во что ты здесь влезла?

Американцы пререкались еще минут десять, пока их не прервал Марш.

— Вы кое-что упускаете из виду, господин Найтингейл, — сказал он, не повышая голоса.

Найтингейл неохотно отвлекся от спора с Шарли.

— Возможно. Вы полицейский. Вам виднее.

— Мне кажется, что все мы — вы, я, гестапо — продолжаем недооценивать верного члена НСДАП партайгеноссе Лютера. Вспомните, что он сказал Шарли о встрече в девять часов: «Вы сами тоже должны быть там».

— Что из этого?

— Он предвидел, какой будет ваша реакция. Не забывайте, что он работал в Министерстве иностранных дел. Зная о предстоящей встрече в верхах, он не исключает возможности, что американцы могут вышвырнуть его прямо в руки гестапо. Иначе почему в понедельник вечером он прямо из аэропорта не приехал на такси в посольство? Вот почему он хотел привлечь журналистку. Как свидетельницу. — Марш нагнулся и поднял с пола документы. — Извините меня, но я всего лишь полицейский и не разбираюсь в нравах американской прессы. Однако у Шарли уже есть материал, не так ли? У нее есть факты — о гибели Штукарта, о счете в швейцарском банке, есть эти бумаги, запись разговора с Лютером… — Он обернулся к девушке. — Если американское правительство предпочтет отказать Лютеру в убежище и выдаст его гестапо, разве такой факт не станет еще более заманчивым для развращенных американских средств массовой информации?

— Еще как! — подтвердила Шарли.

Найтингейл снова пришел в отчаяние:

— Ладно, брось, Шарли. Все это останется между нами. Я же не сказал, что согласен с чем-нибудь из этого, — отказать в убежище, выдать… У нас в посольстве многие считают, что Кеннеди не стоит сюда ехать. Совсем не стоит. Все, — закончил он, нервно теребя свой галстук. — Но положение, скажу вам, хуже не придумаешь.

В конце концов они договорились. Найтингейл встретится с Шарли на ступенях Большого зала без пяти девять. Если Лютер появится, они быстро сунут его в машину, которую поведет Марш. Генри выслушает рассказ Лютера и в зависимости от услышанного решит, везти ли его в посольство. Он не сообщит послу, в Вашингтон или кому-нибудь еще о своих намерениях. Когда они уже будут на территории посольства, решение судьбы Лютера, по его выражению, перейдет к «властям более высокого ранга», но им придется действовать исходя из того, что у Шарли имеется исчерпывающий материал и она его опубликует. Шарли была уверена, что государственный департамент не осмелится выдать Лютера.

Как они будут вывозить его из Германии — вопрос другой.

— У нас есть способы, — сказал Найтингейл. — Мы и раньше имели дело с перебежчиками. Но я не стану об этом говорить. Особенно в присутствии офицера СС, каким бы надежным он ни был. — Больше всего, по его словам, дипломат беспокоился за Шарли. — На тебя будут страшно давить, чтобы заставить молчать.

— Перебьюсь.

— Не скажи. Люди Кеннеди не брезгуют ничем. Без дураков. Допустим, у Лютера действительно что-то есть. Скажем, повсюду заварилась каша — речи в конгрессе, демонстрации, редакционные статьи — и это, не забывай, в год выборов. Итак, Белый дом попадает в трудное положение из-за встречи в верхах. Что, по-твоему, они станут делать?

— Перебьюсь.

— На твою голову выльют море дерьма, Шарли. И на твоего старикашку-нациста. Будут говорить: а что нового мы от него получили? Те же самые старые сказки, которые мы слышим двадцать лет, да несколько документов, возможно сфабрикованных коммунистами. Кеннеди появится на телевидении и скажет: «Американцы, мои соотечественники, спросите себя: почему все это выплыло сейчас? В чьих интересах сорвать встречу в верхах?» — Найтингейл наклонился к ней, приблизив лицо почти вплотную. — Перво-наперво они натравят на тебя Гувера и ФБР. Шарли, ты знакома с кем-нибудь из «левых»? С еврейскими активистами? Спала с кем-то из них? Потому что как пить дать они найдут таких, кто скажет, что спала, не важно, знаешь ли ты их или нет.

— Наложила я на тебя, Найтингейл. — Она двинула ему кулаком. — Иди-ка ты…

Найтингейл действительно в нее влюблен, подумал Марш. Влюблен слепо и безнадежно. Она это знает и на этом играет. Он помнил, как в тот вечер, когда он впервые увидел их в баре, она оттолкнула удерживавшую ее руку. И сегодня: как он смотрел на Марша, увидев, что тот целует Шарли, как он печально глядел на нее, терпеливо сносил ее вспышки. И тот разговор в Цюрихе: «Вы спрашивали, был ли он моим любовником… Я отвечаю: нет. Хотя он хотел бы им стать…»

И теперь, надев плащ и стоя в дверях, он мешкал, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, не желая оставлять их вдвоем, пока наконец не исчез в ночи.

Он придет завтра встретить Лютера, подумал Марш, хотя бы для того, чтобы быть уверенным в ее безопасности.

После ухода американца они легли на ее узкую кровать. Долго молчали. Уличные фонари отбрасывали длинные тени, косая тень на потолке от оконной рамы казалась тюремной решеткой. Занавески колыхались от легкого ветерка. Послышались шумные голоса и стук захлопываемых дверей машины — это зеваки возвращались с фейерверка.

Они слушали постепенно удалявшиеся голоса, потом Марш прошептал:

— Вчера вечером ты сказала по телефону, что кое-что нашла.

Тронув его за руку, Шарли спустилась с кровати. Он слышал, как она в комнате рылась в бумагах. Через полминуты девушка вернулась с большим дорогим альбомом.

— Купила по пути из аэропорта. — Сев на краешек кровати, Шарли включила свет и стала перелистывать страницы. — Вот. — И протянула Маршу раскрытый альбом.

Это была черно-белая репродукция картины из хранилища в швейцарском банке. Нецветное изображение не передавало всей ее прелести. Заложив страницу пальцем, он взглянул на обложку. «Творчество Леонардо да Винчи» профессора Арно Брауна из Музея кайзера Фридриха из Берлина.

— Боже милостивый!

— Мне казалось, что я ее узнала. Прочти.

Ученые назвали ее «Дама с горностаем». «Одна из самых загадочных работ Леонардо». Считалось, что она написана около 1483–1486 годов и что «на ней изображена Цецилия Галлерани, любовница правителя Милана Лодовико Сфорца». В литературе она упоминается дважды: в поэме Бернардино Беллинчиони (умер в 1492 году) и в неясном замечании о «незрелом» портрете, содержащемся в письме самой Цецилии Галлерани, датированном 1498 годом. «Но, к огорчению специалистов, изучающих творчество Леонардо, сегодня подлинной загадкой является местонахождение самой картины. Известно, что в конце восемнадцатого века она стала частью коллекции польского князя Адама Чарторыйского. В 1932 году ее фотографировали. С тех пор она канула, по красноречивому выражению Карла фон Клаузевица, „в тумане войны“. Все усилия имперских властей обнаружить ее пока не увенчались успехом, и теперь есть все основания для опасений, что этот шедевр периода расцвета итальянского Ренессанса навсегда утрачен для человечества».

Марш закрыл книгу:

— Думаю, это еще одна деталь к твоему материалу для печати.

— К тому же весьма интересная. В мире всего девять работ, бесспорно принадлежащих кисти Леонардо. — Она улыбнулась. — Если только удастся выбраться отсюда.

— Не беспокойся. Выбраться я тебе помогу.

Ксавьер лег, закрыв глаза. Немного спустя он услышал, как Шарли положила книгу, потом вернулась в постель и прижалась к нему.

— А ты? — прошептала она ему на ухо. — Ты со мной не поедешь?

— Сейчас нельзя говорить. Не здесь.

— Извини. Забыла. — Она кончиком языка дотронулась до его уха.

Марша словно током пронзило.

Ее рука легко легла ему на ногу. Пальцы побежали между ног. Он что-то прошептал, но снова, как и в Цюрихе, она приложила к его губам палец:

— Условия игры — ни звука.

Потом, не в состоянии уснуть, он слушал ее; как она дышит, время от времени невнятно, словно где-то далеко, бормочет. Во сне она со стоном повернулась к нему. Рука мотнулась по подушке, защищая лицо. Казалось, она ведет свой, известный одной ей бой. Марш погладил спутанные волосы, подождал, когда ее оставит злой дух, кто бы он ни был, и тихо выскользнул из-под простыней.

Голым ногам на кухонном полу было холодно. Он заглянул в пару шкафов. Пыльная посуда и несколько открытых пакетов со съестным. Холодильник очень старый, можно подумать, позаимствован из какого-нибудь института биологии: его содержимое покрыто синим пухом и экзотическими пятнами плесени. Ясно, что кухонные заботы не занимали здесь большого места. Он вскипятил чайник, ополоснул кружку и всыпал в нее три ложки растворимого кофе.

Стал бродить по квартире, прихлебывая горький напиток. В комнате постоял у окна, немного отдернув занавеску. На Бюловштрассе ни души. Была видна слабо освещенная телефонная будка, позади нее различались очертания входа на станцию. Он отпустил занавеску.

Америка. Такая перспектива никогда не приходила Ксавьеру в голову. Когда он подумал о ней, в мозгу непроизвольно возникли предусмотрительно созданные доктором Геббельсом образы. Евреи и негры. Капиталисты в цилиндрах и дымные заводы. Нищие на улицах. Бары со стриптизом. Гангстеры, стреляющие друг в друга из громадных автомобилей. Закопченные трущобы и современные джаз-оркестры, оглашающие гетто звуками, похожими на полицейские сирены. Белозубая улыбка Кеннеди. Темные глаза и белые руки и ноги Шарли. Америка.

Он зашел в ванную. Стены в пятнах от воды и мыльной пены. Всюду флаконы, тюбики и баночки. Таинственные женские принадлежности из стекла и пластмассы. Марш уже давно не видал всех этих дамских штучек и потому почувствовал себя неловко. Он был здесь чужаком — неуклюжим представителем другого животного вида. Брал в руки разные вещицы, нюхал, выдавил каплю белого крема и растер между пальцами. Этот ее запах смешивался с другими, оставшимися на его руках.

Завернувшись в большое полотенце, он присел на край ванны и задумался. Слышал, как несколько раз Шарли вскрикивала во сне: в голосе слышался неподдельный страх. Что это — воспоминание или предчувствие? Хотелось бы знать.

2

Около семи Марш вышел на Бюловштрассе. Его «фольксваген» стоял в сотне метров слева, у мясного магазина. Хозяин вывешивал в витрине упитанные туши. Груда кроваво-красных сосисок на подносе у его ног напомнила Маршу о другом.

О пальцах Глобуса, вот о чем. И об огромных мозолистых кулаках.

Он наклонился над задним сиденьем «фольксвагена», достал чемодан. Выпрямляясь, быстро взглянул в обе стороны. Ничего особенного — обычные приметы раннего субботнего утра. Большинство магазинов открывались вовремя, но после обеда все они закроются по случаю праздника.

Вернувшись в квартиру. Марш снова сварил кофе, поставил кружку на столик у кровати Шарли и пошел в ванную бриться. Через пару минут он услышал, как она подошла сзади. Обхватив его руками, прижалась грудями к голой спине. Не оборачиваясь, он поцеловал ей руку и написал на запотевшем зеркале: «УКЛАДЫВАЙ ВЕЩИ, НЕ ВЕРНЕМСЯ». Стерев текст, он отчетливо увидел ее — спутанные волосы, полузакрытые глаза, черты лица еще не разгладились от сна. Она кивнула и побрела в спальню.

Марш переоделся в штатское, в котором был в Цюрихе, за одним исключением: положил «парабеллум» в правый карман теплой куртки. Куртка, купленная давно по дешевке на распродаже имущества вермахта, была достаточно мешковатой, чтобы скрыть оружие. Он мог бы даже незаметно целиться, по-гангстерски держа руку в кармане. «О’кей, приятель, давай», — усмехнулся про себя. Опять Америка.

Возможное присутствие микрофона мешало их сборам. Они молча двигались по квартире. В десять минут девятого Шарли была готова. Марш забрал из ванной приемник, поставил на стол в комнате и прибавил громкости. «Судя по присланным на выставку картинам, некоторые видят вещи не такими, какие они есть, — эти люди видят луга синими, небеса зелеными, облака ядовито-желтыми…» В утреннее время было принято воспроизводить по радио самые исторические речи фюрера. Эту речь с нападками на современных художников на торжественном открытии Дома немецкого искусства в 1937 году передавали каждый год.

Несмотря на безмолвные протесты Шарли, Марш вместе со своим захватил и ее чемодан. Она надела свой голубой плащ. На одном плече висела кожаная сумка. На другом болтался фотоаппарат. Обернувшись на пороге, бросила последний взгляд на свое жилье.

«Эти художники либо действительно видят вещи такими и верят в то, что они изображают, — тогда только остается спросить, как возник этот порок зрения, и, если он передается по наследству, министру внутренних дел придется позаботиться о том, чтобы такой ужасный порок не имел будущего, — либо, если они не верят в реальность таких ощущений, а лишь по другим соображениям хотят навязать их нации, тогда это забота уголовного суда».

Под громкий смех и аплодисменты они захлопнули дверь.

Спускаясь по лестнице, Шарли шепотом спросила:

— И как долго это продолжается?

— Весь конец недели.

— Вот обрадуются соседи!

— Ага, но пусть кто-нибудь попробует попросить тебя выключить радио!

Внизу, как часовой на посту, стояла привратница — в руке бутылка молока, под мышкой номер «Фелькишер беобахтер». Пристально глядя на Марша, она обратилась к Шарли:

— Доброе утро, фрейлейн.

— Доброе утро, фрау Шустерманн. Это мой кузен из Аахена. Собираемся запечатлеть сцены стихийного празднования на улицах. — Она похлопала рукой по фотоаппарату. — Пошли, Гаральд, а то пропустим начало.

Старуха продолжала хмуро разглядывать Марша, а он думал, узнала ли она его. Вряд ли — скорее всего, запомнила только форму. Немного погодя она с ворчанием заковыляла в свою каморку.

— Врешь весьма правдоподобно, — заметил Марш, когда они вышли на улицу.

— Журналистская выучка. — Они поспешили к «фольксвагену». — Наше счастье, что ты не в форме. Тогда бы без вопросов не обошлось.

— Не станет же Лютер садиться в машину, за рулем которой сидит человек в форме штурмбаннфюрера СС. Скажи, похож я на посольского шофера?

— Только с самой важной машины.

Он уложил чемоданы в багажник. Сидя в машине, прежде чем запустить мотор, сказал:

— Ты понимаешь, что больше не сможешь вернуться? Независимо от того, удастся наш план или нет. Раз помогаешь перебежчику, значит, подумают они, шпионка. И речь пойдет уже не о высылке. Дело куда серьезнее.

Она беспечно махнула рукой:

— Во всяком случае, мне всегда было наплевать на это место.

Марш включил зажигание, и «фольксваген» влился в утренний поток машин.

С большой осторожностью, каждую минуту оглядываясь, нет ли кого на хвосте, они добрались до Адольф-Гитлерплац без двадцати девять. Марш сделал круг по площади. Рейхсканцелярия, Большой зал, здание штаба верховного командования вермахта — все казалось привычным: блестели каменные стены, маршировали часовые; все те же режущие глаз диспропорции.

Десяток туристических автобусов уже извергал оробевших пассажиров. По белоснежным ступеням Большого зала к красным гранитным колоннам поднимались, взявшись за руки, дети — точь-в-точь длинная цепочка муравьев. Посередине площади у больших фонтанов штабеля стальных барьеров. Их установят утром в понедельник, когда фюрер должен будет ехать из рейхсканцелярии в Большой зал на ежегодную торжественную церемонию. Потом он вернется в резиденцию и появится на балконе. Как раз напротив германское телевидение соорудило подмостки. Вокруг них уже теснились фургоны прямого эфира.

Марш въехал на стоянку рядом с туристическими автобусами. Отсюда были хорошо видны подъезды к центральной части Большого зала.

— Поднимайся по ступеням, — сказал он, — зайди внутрь, купи путеводитель, держись как можно естественнее. Когда появится Найтингейл, сделай вид, что столкнулись случайно, — вы старые друзья, разве это не здорово? — постойте, поговорите.

— А как ты?

— Когда увижу, что вы установили контакт с Лютером, то подъеду и заберу вас. Задние дверцы не заперты. Держитесь нижних ступеней, ближе к проезжей части. И не давайте ему втянуть себя в длинный разговор — нам нужно побыстрее убраться отсюда.

Не успел Ксавьер пожелать ей удачи, как она ушла.

Лютер выбрал хорошее место. На площади была масса выгодных позиций, откуда старик мог следить за ступенями, не обнаруживая себя. Никто не обратит внимания на встречу трех посторонних людей. А если что пойдет не так, то толпы посетителей были идеальным прикрытием для бегства.

Марш закурил. Оставалось двенадцать минут. Он смотрел, как Шарли поднимается по длинной лестнице. Наверху она остановилась отдышаться, потом обернулась и исчезла внутри.

Повсюду суета. По площади кружили белые такси и длинные зеленые «мерседесы» командования вермахта. Телевизионные операторы, перекликаясь друг с другом, проверяли свои камеры. Лоточники раскладывали товар — кофе, сосиски, открытки, газеты, мороженое. Над головами кружила плотная стая голубей и, треща крыльями, пыталась приземлиться у одного из фонтанов. За ними, хлопая руками, носились двое мальчишек в форме пимпфов, напомнив о Пили. Укором кольнуло в груди. Марш на миг закрыл глаза, стараясь погасить чувство вины.

Ровно без пяти девять она вышла из тени и стала спускаться по ступеням. Навстречу ей шагал мужчина в бежевом плаще. Найтингейл.

«Не надо же так заметно, идиот…»

Она задержалась и раскинула руки, прекрасно изобразив удивление. Начался разговор.

Без двух минут девять.

Придет ли Лютер? Если да, то с какой стороны? С восточной, от канцелярии? С западной, от штаба верховного командования? Или с северной, прямо с середины площади?

Внезапно перед окном возникла рука в перчатке. Она принадлежала затянутому в кожу регулировщику орпо.

Марш опустил стекло.

Полицейский произнес:

— Стоянка здесь временно запрещена.

— Понял. Еще две минуты, и меня здесь нет.

— Не две минуты. Прямо сейчас. — Фараон походил на гориллу, сбежавшую из берлинского зоопарка.

Марш, стараясь не спускать глаз с лестницы и продолжая разговор с регулировщиком, доставал из внутреннего кармана удостоверение крипо.

— Хреново работаешь, приятель, — прошипел он. — Ты в самом центре операции зипо, а сам, должен тебе сказать, болтаешься с краю, как хер в бардаке.

Полицейский схватил удостоверение и поднес к глазам:

— Мне не говорили об операции, штурмбаннфюрер. Какая операция? Кого выслеживают?

— Коммунистов. Масонов. Студентов. Славян.

— Мне никто не говорил. Я должен проверить.

Марш вцепился в баранку, чтобы унять дрожь в руках.

— Мы соблюдаем радиомолчание. Попробуй его нарушить — и Гейдрих лично пустит твои яйца на запонки. Это я тебе гарантирую. А теперь давай мое удостоверение.

На лице регулировщика появилась тень сомнения. Был момент, когда он, казалось, собирался вытащить Марша из машины, но потом нехотя вернул удостоверение.

— Не знаю…

— Благодарю за сотрудничество, унтервахтмайстер. — Марш поднял стекло, прекращая разговор.

Одна минута десятого. Шарли и Найтингейл все еще беседуют. Он поглядел в зеркало. Полицейский, сделав несколько шагов, остановился и снова уставился на машину. Задумался, словно решаясь на что-то, подошел к мотоциклу и взял радиопередатчик.

Марш выругался. У него оставалось самое большее две минуты.

О Лютере ни слуху ни духу.

И тут он его увидел.

Из Большого зала появился человек в очках в массивной оправе, поношенном пальто. Держась рукой за гранитную колонну, словно боясь отпустить ее, он стоял, оглядываясь, потом нерешительно двинулся вниз.

Марш запустил мотор.

Шарли и Найтингейл по-прежнему стояли спиной к нему. Он направился к ним.

Да оглянитесь же вы, ради бога.

В этот момент Шарли обернулась. Она увидела и узнала старика. Лютер, как усталый пловец, достигший наконец берега, тяжело поднял руку.

«Что-то идет не так, — промелькнуло вдруг в голове Марша. — Что-то не так. Что-то такое, о чем я не подумал…»

Лютеру оставалось каких-то пять метров, когда вдруг исчезла его голова. Она растворилась в клубе красных брызг. Потом тело наклонилось вперед и покатилось по ступеням, а Шарли подняла руку, защищая лицо от разлетающихся частиц крови и мозга.

Секунда. Полторы. Потом по площади прокатился звонкий выстрел мощной винтовки, подняв в воздух и разбросав в разные стороны стаи голубей.

Пронзительно закричали люди.

Марш рванул «фольксваген» вперед, включил мигалку и, не обращая внимания на яростный рев клаксонов, врезался в поток машин, пересекая один ряд, потом другой. Он действовал так, словно был убежден в своей неуязвимости и словно только эта вера и сила воли могли уберечь его от столкновения. Он видел, что вокруг окровавленного тела образовалась небольшая толпа. Слышал свистки полицейских. Со всех концов сбегались фигуры в черной форме — среди них Глобус и Кребс.

Найтингейл схватил Шарли за руку и тащил сквозь толпу подальше от этого места, к мостовой, где резко затормозил Марш. Дипломат рванул дверцу и, швырнув девушку на заднее сиденье, втиснулся следом. Дверца хлопнула. «Фольксваген» умчался прочь.

Нас предали.

Собирали четырнадцать человек; теперь четырнадцать покойников. Перед глазами протянутая рука Лютера, бьющий из шеи фонтан крови, отброшенное чудовищной силой туловище. Бегущие Глобус и Кребс. Все тайны ушли вместе с убитым.

Предали…

Он вел машину к подземному гаражу у Розенштрассе, рядом с биржей, туда, где раньше стояла синагога, — своему излюбленному месту встреч с осведомителями. Где еще могло быть пустыннее? Опустив монету в автомат, оторвал билет, направил машину вниз по крутому спуску. Шины визжали по бетону, фары вырывали из темноты, словно пещерные рисунки, застарелые угольные и масляные пятна на полу и стенах.

Второй этаж был свободен — по субботам деловые кварталы Берлина представляли собой пустыню. Марш поставил машину в центральном пролете. Когда замолчал мотор, воцарилась полная тишина.

Никто не произнес ни слова. Шарли бумажной салфеткой вытирала пятна с плаща. Найтингейл, закрыв глаза, откинулся на спинку. Внезапно Марш ударил кулаками по баранке:

— Кому говорили?

Найтингейл открыл глаза:

— Никому.

— Послу? В Вашингтон? Резиденту?

— Я сказал: никому, — зло ответил тот.

— Брось, ни к чему все это, — вмешалась Шарли.

— Кроме того, это оскорбительно и глупо. Черт возьми, вы оба…

— Рассмотрим вероятные причины, — начал перечислять Марш, загибая пальцы. — Лютер выдал себя кому-нибудь — нелепость. Прослушивался телефон в будке на Бюловштрассе — невероятно: даже у гестапо не найдется средств, чтобы поставить «жучки» во все телефоны-автоматы в Берлине. Хорошо. Выходит, подслушали наш ночной разговор? Вряд ли, мы еле слышали друг друга!

— Зачем искать какой-то огромный заговор? Может быть, за Лютером просто следили.

— Тогда почему его не арестовали? Зачем убивать на людях в момент контакта?

— Он смотрел прямо на меня… — Шарли закрыла лицо руками.

— И все же: это не обязательно должен быть я, — вставил Найтингейл. — Утечка могла исходить и от одного из вас.

— Каким образом? Мы всю ночь были вместе.

— Не сомневаюсь, — зло выпалил дипломат, нащупывая ручку дверцы. — Мне необязательно выслушивать от вас это дерьмо. Шарли, а тебе лучше отправиться со мной в посольство. Прямо сейчас. Сегодня вечером мы отправим тебя самолетом из Берлина и будем надеяться, что тебя, боже упаси, не впутают в это дело. — Он замолчал, ожидая ответа. — Ну, пошли.

Шарли отрицательно покачала головой.

— Если не жалко себя, подумай об отце.

— При чем тут мой отец? — возмутилась она.

Найтингейл выбрался из «фольксвагена».

— Мне ни за что не надо было давать втянуть себя в эту безумную затею. Ты просто сумасшедшая. А что до него, — он кивнул в сторону Марша, — то он конченый человек.

И пошел прочь от машины. Его шаги отдавались в пустом помещении сначала гулко, потом, учащаясь, стали затихать. Громко хлопнула металлическая дверь. Ушел.

Марш взглянул в зеркальце на Шарли. Свернувшись калачиком на заднем сиденье, она казалась совсем маленькой.

В отдалении послышался шум. Наверху кто-то поднимал шлагбаум. Въехал автомобиль. Внезапно Марша охватила паника, что-то вроде клаустрофобии, страха перед закрытым пространством. Их убежище могло легко превратиться в ловушку.

— Здесь оставаться нельзя, — сказал он, заводя машину. — Мы должны передвигаться.

— В таком случае я хотела бы сделать побольше снимков.

— Нужно ли?

— Ты собираешь свои улики, штурмбаннфюрер, а я буду собирать свои.

Марш снова взглянул на нее. Отложив салфетку, девушка с беззащитным вызовом смотрела ему в глаза. Он снял ногу с тормоза. Кататься по городу, несомненно, было рискованным делом, но что еще им оставалось?

Он развернул машину, направляя ее к выходу. Позади них в темноте блеснул свет фар.

3

Они остановились у Хафеля и пошли к берегу. Марш показал место, где нашли тело Булера. Как и четыре дня назад Шпидель, Шарли щелкала камерой, но теперь здесь мало что осталось для съемок. Там, где труп вытаскивали из воды, трава еще была немного примятой. Она повернулась спиной к озеру и, дрожа, запахнула плащ.

Так как ехать к вилле Булера было рискованно, Марш притормозил у дамбы, не выключая мотора. Высунувшись из машины, журналистка сфотографировала дорогу, ведущую на остров. Красно-белый шлагбаум был опущен. Часового не видно.

— И это все? — спросила она. — За это не стоит расплачиваться жизнью.

Ксавьер на мгновение задумался:

— Возможно, есть другие места.

Дом номер 56/58 по Ам Гроссен Ваннзее оказался большим особняком девятнадцатого века с украшенным колоннами фасадом. Германского филиала Международной комиссии криминальной полиции там больше не было: в послевоенные годы здание отдали под женскую школу. Марш огляделся по сторонам, посмотрел в оба конца тенистой улицы и подергал ворота. Они оказались незапертыми. Он дал знак Шарли подойти.

— Мы — господин и госпожа Марш, — сказал он Шарли, открывая ворота. — У нас дочь…

Она кивнула:

— Да, конечно. Хейди. Ей семь лет. С косичками…

— Ей плохо в школе, где она сейчас учится. Рекомендовали эту. Мы хотели бы посмотреть…

Они вошли во двор, закрыв за собой ворота.

Девушка добавила:

— Естественно, мы вторглись без разрешения и приносим извинения…

— Но фрау Марш явно выглядит слишком молодо для матери семилетней дочери.

— Ее во впечатлительном возрасте соблазнил один красавец-следователь…

— Правдоподобная история.

Круглую клумбу огибала посыпанная гравием подъездная дорожка. Марш попробовал представить, как все было здесь в январе 1942 года. Возможно, земля покрыта снегом, мороз. Голые деревья. У входа дрожат двое часовых. Правительственные машины одна за другой с хрустом подъезжают по обледеневшему гравию. Подбегает адъютант и, отдавая приветствие, открывает дверцы машин. Штукарт: красивый, элегантный. Булер: в портфеле аккуратно уложены его бумаги адвоката. Лютер: моргает за своими толстыми очками. Шел ли изо рта пар в морозном воздухе? И Гейдрих. Приехал ли он, как хозяин, первым? Или же последним, чтобы показать свою власть? Зарумянил ли мороз даже эти бледные щеки?

Дом был заколочен и заброшен. Пока Шарли фотографировала вход, Марш, пробравшись сквозь мелкий кустарник, заглянул в окно. Маленькие парты и стульчики перевернуты и сложены друг на друга. Пара классных досок с текстами партийных молитв для заучивания детьми.

На одной:

Перед трапезой.

Фюрер, мой фюрер, ниспосланный мне Господом,

Спаси и сохрани меня, пока я живу!

Ты избавил Германию от величайших напастей,

Благодарю тебя за мой хлеб насущный.

Да пребудешь со мной долгие годы,

да не оставишь меня,

Фюрер, мой фюрер, мой свет и моя вера!

Хайль, мой фюрер!

На другой:

После трапезы.

Благодарю тебя за эту щедрую трапезу,

Покровитель юных и друг престарелых!

Мне ведомы твои заботы, но не терзайся,

Я с тобою днем и ночью.

Склони мне голову на колени,

Будь уверен, мой фюрер, что ты велик.

Хайль, мой фюрер!

Стены украшали детские рисунки — голубые луга, зеленые небеса, зеленовато-желтые облака. Творчество детишек было опасно близко к выродившемуся, развращенному искусству; такое своенравие придется из них выколачивать… Даже с улицы Марш уловил запах школы — знакомую смесь мела, деревянных полов и несвежей казенной пищи. Он с отвращением отвернулся.

На соседнем участке кто-то разжег костер. Над лужайкой позади дома поплыл едкий белый дым — жгли сырую древесину и прошлогодние листья. К лужайке вела широкая лестница с оскалившими морды каменными львами по сторонам. Позади сквозь деревья проглядывала унылая гладкая поверхность Хафеля. Они стояли лицом к югу. Из окон верхнего этажа был бы виден Шваненвердер, находящийся всего в полукилометре отсюда. Когда Булер в начале пятидесятых годов покупал виллу, играла ли роль близость друг к другу этих двух строений — не тянуло ли его, как убийцу, к месту преступления? Если так, то в чем конкретно состояло преступление?

Марш, нагнувшись, взял пригоршню земли, понюхал и разжал пальцы. След остыл много лет назад.

В глубине участка притулились две позеленевшие от времени деревянные бочки; когда-то садовник набирал в них воду. Марш и Шарли сели на них рядом, болтая ногами и глядя на озеро. Он не спешил уходить. Здесь никто не станет их искать. Царила неуловимо меланхоличная атмосфера — тишина, перекатываемые по траве мертвые листья, запах дыма — прямая противоположность весне. Она напоминала об осени, о конце сущего.

Ксавьер заговорил:

— Рассказывал ли я тебе, что до того, как я ушел в море, в городе жили евреи? Когда вернулся, их уже не осталось. Я стал расспрашивать. Говорили, что их эвакуировали на Восток. Для расселения.

— И этому верили?

— На людях, конечно, соглашались с официальной пропагандой. Но, даже оставаясь наедине с собой, благоразумнее было не размышлять об этом. И легче. Делать вид, что так оно и было.

— И ты этому верил?

— Я об этом не думал… Кому до этого дело? — внезапно вспылил он. — Представь, что все знали все в подробностях. Изменилось бы что-нибудь?

— Некоторые считают, что изменилось бы, — возразила Шарли. — Поэтому ни одного из тех, кто был на совещании у Гейдриха, нет в живых. За исключением самого Гейдриха.

Он оглянулся на дом. Его мать, твердо верившая в привидения, говорила, что кирпичи и штукатурка впитывают в себя историю и, словно губка, хранят все, чему были свидетелями. С тех пор Марш видел столько мест, где творилось зло, что давно перестал этому верить. В доме 56/58 по Ам Гроссен Ваннзее не было ничего особенно зловещего. Это был просто большой особняк богатого человека, ныне превращенный в школу для девочек. Что теперь впитывают в себя эти стены? Девичьи увлечения? Уроки геометрии? Волнения перед экзаменами?

Он достал приглашение Гейдриха. «Обсуждение, за которым последует завтрак». Начало в полдень. Окончание — когда? — часа в три-четыре. Когда они разъезжались, должно быть, темнело. Желтый свет в окнах, туман с озера. Четырнадцать человек. Сытые, может быть, некоторые под хмельком с гестаповского вина. Машины, чтобы отвезти их в центр Берлина. Шоферы, долго ждавшие на холоде, с замерзшими ногами и носами, словно сосульки…

А затем, менее чем через пять месяцев, в летнюю жару, Мартин Лютер заходит в Цюрихе в контору Германа Цаугга, банкира богатых и запуганных, и абонирует сейф с четырьмя ключами.

— Интересно, почему он был с пустыми руками.

— Что? — переспросила Шарли. Марш прервал ее размышления.

— Я всегда представлял себе Лютера с маленьким чемоданчиком. Однако, когда он спускался к вам по лестнице, у него в руках ничего не было.

— Может быть, он рассовал все по карманам.

— Возможно. — Хафель, казалось, затвердел — озеро ртути. — Но он должен был прилететь из Цюриха с каким-то багажом. Одну ночь он провел за границей. Кроме того, забрал что-то из банка. — Ветер пошевелил ветви деревьев. Марш посмотрел вокруг. — В конечном счете он был тертый калач, не особо доверявший людям. Было бы больше похоже на него, если бы он попридержал действительно ценный материал. Он не стал бы рисковать, передавая американцам все сразу: иначе как бы он смог торговаться?

Снижаясь, в сторону аэропорта низко пролетел реактивный самолет, шум двигателей затихал следом за ним. Этого звука в 1942 году не существовало…

Внезапно он встал на ноги, снял ее с бочки и размашисто зашагал по лужайке. Она за ним — спотыкаясь, хохоча, умоляя идти потише.

Он поставил машину на обочине в Шлахтензее и бегом направился к телефонной будке. Макс Йегер не отвечал ни на Вердершермаркт, ни у себя дома. Унылый гудок в трубке вызывал у Марша желание дозвониться до кого-нибудь, до кого угодно.

Он попробовал набрать номер Руди Хальдера. Можно было извиниться, как-нибудь намекнуть, что рискнуть все же стоило. Никого. Он посмотрел на трубку. А что, если Пили? Даже при враждебном отношении мальчика к нему — какое-никакое общение. Но и домик в Лихтенраде не отвечал.

Город захлопнул перед ним свои двери.

Он уже собрался было выходить из будки, но вдруг, поддавшись внезапному порыву, повернулся и набрал номер своей квартиры. Со второго звонка ответил мужской голос:

— Да? — Это было гестапо: голос Кребса. — Марш? Я знаю, что это вы. Не вешайте…

Он как ошпаренный бросил трубку.

Спустя полчаса он протискивался в потертые деревянные двери берлинского городского морга. Без формы он чувствовал себя голым. В углу тихо плакала женщина; рядом с ней — напряженная фигура сотрудницы вспомогательного женского полицейского корпуса, явно смущенной таким проявлением чувств в официальном месте. Он предъявил служителю удостоверение и спросил Мартина Лютера. Тот справился по листочкам с загнутыми углами.

— Мужчина, около шестидесяти пяти лет, опознан как Лютер, Мартин. Привезли сразу после полуночи. Несчастный случай на железной дороге.

— А как насчет стрельбы сегодня утром, той, что была на площади?

Служитель, вздохнув, лизнул желтый от табака палец и перевернул страничку.

— Мужчина, около шестидесяти пяти лет, опознан как Штарк, Альфред. Поступил час назад.

— Он-то мне и нужен. Как его опознали?

— По удостоверению личности в кармане.

— Хорошо. — Марш, предупреждая возражения, решительно направился к лифту. — Я дорогу найду.

Когда открылась дверь лифта, он, на свою беду, лицом к лицу столкнулся с доктором Августом Эйслером.

— Марш! — Эйслер был явно ошеломлен и шагнул назад. — Говорят, что вас арестовали.

— Неправду говорят. Я работаю под прикрытием.

Эйслер уставился на его штатский костюм.

— Кто же вы теперь? Сутенер? — Это так рассмешило эсэсовского медика, что он снял очки и вытер слезы.

Марш захохотал вместе с ним:

— Нет, судмедэксперт. Говорят, хорошо платят, а делать почти нечего.

Улыбка сошла с лица Эйслера.

— И вы еще можете так говорить! Я торчу здесь с полуночи. — Он понизил голос. — Очень высокий чин. Операцию проводило гестапо. Только ни-ни. — Он постучал по своему длинному носу. — Ничего не скажу. Нельзя.

— Не волнуйся так, Эйслер. Знаю я это дело. Фрау Лютер опознала останки?

Эйслер был разочарован.

— Нет, — пробормотал он. — Мы пощадили ее.

— А как Штарк?

— Да вы, я вижу, хорошо осведомлены. Как раз собираюсь им заняться. Не хотите ли пойти со мной?

В памяти опять возникла словно взорвавшаяся голова, плотная струя крови и мозга.

— Нет, благодарю.

— Я так и думал. Чем его убили? Фаустпатроном?

— Поймали убийцу?

— Вы следователь, вам и знать. Мне только сказали, чтобы я не копал слишком глубоко.

— А вещи Штарка, где они?

— Уложены и готовы к отправке. В комнате хранения личных вещей.

— Где это?

— По коридору, четвертая дверь налево.

Марш направился туда. Эйслер крикнул вдогонку:

— Эй, Марш! Попридержите для меня парочку своих лучших шлюх!

Пронзительный смех судмедэксперта преследовал его, пока он шел по коридору.

Четвертая дверь слева была отперта. Он огляделся, не видит ли кто его, и вошел внутрь.

Это была небольшая кладовка в три метра шириной. Как раз достаточно, чтобы посередине мог пройти человек. С обеих сторон ряды пыльных металлических стеллажей, заваленных узлами одежды, завернутой в толстую полиэтиленовую пленку. Еще чемоданы, сумки, зонты, протезы, изуродованная инвалидная коляска, шляпы… Обычно пожитки покойного забирали наследники. Если же обстоятельства смерти вызывали подозрения, их забирали следователи или направляли прямо в лаборатории судебной экспертизы. Марш принялся рассматривать пластиковые бирки, на каждой из которых отмечалось время и место смерти и фамилия умершего. Часть этого скарба валялась здесь годами — жалкие свертки тряпья и безделушек, последнее наследство покойных, никому не нужное, даже полиции.

Как это похоже на Глобуса — не признавать ошибок. Непогрешимость гестапо должна сохраняться любой ценой! Таким образом, тело Штарка по-прежнему выдавалось за труп Лютера, а Лютер ляжет в могилу нищего под именем бродяги Штарка.

Марш потянул к себе сверток, лежавший ближе всех к двери, повернул бирку к свету: «18.4.64. Адольф-Гитлерплац. Штарк, Альфред».

Итак, Лютер покинул этот мир как самый последний обитатель концлагеря — в результате насильственной смерти, полуголодный, одетый в чужое тряпье, похоронят старого партайгеноссе без почестей, чужие руки после смерти собрали его пожитки.

Следователь достал из кармана нож и распорол набитый до отказа пластиковый мешок. Содержимое, словно человеческие внутренности, вывалилось на пол.

Лютер его не интересовал. Ему важно было узнать, каким образом между полуночью и девятью часами утра Глобус узнал, что Лютер еще жив.

Американцы!

Он содрал остатки полиэтилена.

Одежда воняла дерьмом и мочой, блевотиной и пóтом — всеми запахами человеческой жизнедеятельности. Одному богу известно, какие паразиты обитали в этом барахле. Он обшарил карманы. Пусто. Но руки чесались найти что-либо. «Не отчаивайся. Квитанция из камеры хранения — маленький клочок бумаги, если свернуть, то не больше спички; можно спрятать в воротнике». Он принялся надрезать подкладку залитого свернувшейся кровью длинного коричневого пальто. Пальцы становились грязными и скользкими…

Ничего. Обычный мусор, который, как он знал по опыту, таскают с собой бродяги — обрывки бечевок и клочки бумаги, пуговицы, окурки, — уже забрали. Гестаповцы осмотрели одежду Лютера со всей тщательностью. Как же иначе. А он как дурак вообразил, что они вообще этого делать не станут. Рассвирепев, он принялся кромсать ножом ткань — справа налево, слева направо, справа налево…

Он отошел от кучи тряпья, тяжело дыша, словно убил человека. Потом поднял с полу лоскут и вытер нож и руки.

— Знаешь, что я подумала? — сказала Шарли, когда он вернулся в машину. — Я подумала, что он прилетел из Цюриха абсолютно пустой.

Она все еще сидела на заднем сиденье «фольксвагена». Марш обернулся к ней.

— Нет, что-то привез. Никакого сомнения. — Он старался скрыть раздражение: она же не виновата. — Но Лютер был слишком напуган, чтобы держать это что-то при себе. Поэтому отдал на хранение, получил квитанцию — или в аэропорту, или на вокзале — и намеревался забрать позже. Уверен, что дело обстояло именно так. Теперь это у Глобуса или навсегда потеряно.

— Нет. Послушай. Я думала об этом. Вчера, проходя через таможню, я благодарила Бога, что ты отговорил меня от того, чтобы взять картину с собой в Берлин. Помнишь, какие были очереди? Они проверяли каждую сумку. Как мог Лютер пронести хотя бы что-нибудь мимо пограничников?

Марш думал, потирая виски.

— Хороший вопрос, — наконец произнес он. — Может быть, — добавил он минуту спустя, — самый лучший вопрос, который задавали мне в моей жизни.

В аэропорту имени Германа Геринга по-прежнему мокла под дождем статуя Ханны Райч. Покрытыми ржавчиной глазами она смотрела на площадку перед залом для отбывающих пассажиров.

— Лучше оставайся в машине, — посоветовал Марш. — Машину водить можешь?

Шарли кивнула. Он бросил ключи ей на колени.

— Если местный полицейский станет прогонять, не спорь с ним. Отъезжай, а потом возвращайся. Езди по кругу. Дай мне двадцать минут времени.

— А потом?

— Не знаю. — Он неопределенно взмахнул рукой. — Действуй по своему усмотрению.

Марш решительно вошел в здание аэропорта. На больших электронных часах над зоной паспортного контроля мигали цифры — 13:22. Он оглянулся. Его свобода, возможно, измерялась минутами. Даже менее того, если Глобус объявил общую тревогу, ибо ничто во всем рейхе так сильно не охранялось, как аэропорт.

Из головы не выходили Кребс в его квартире и Эйслер: «Говорят, вас арестовали».

Лицо человека с сувенирной сумкой из Солдатского зала показалось знакомым. Не гестаповская ли ищейка? Марш резко повернул и направился к туалетам. Постоял у писсуара, делая вид, что справляет нужду, и не отрывая глаз от входа. Никто не вошел. Когда вышел, того человека не было.

«Заканчивается посадка на рейс 207 „Люфтганзы“ до Тифлиса…»

Он подошел к центральной стойке «Люфтганзы» и предъявил удостоверение одному из служащих.

— Мне нужно поговорить с руководителем службы безопасности. Срочно.

— Не знаю, здесь ли он, штурмбаннфюрер.

— Поищите.

Служащий долго отсутствовал. 13:27 — показывали часы. 13:28. Может быть, звонит в гестапо. 13:29. Марш сунул руку в карман, почувствовал холодный металл «парабеллума». Лучше постоять за себя здесь, чем, выплевывая зубы, ползать по каменному полу на Принц-Альбрехтштрассе.

13:30.

Вернулся служащий.

— Сюда, герр штурмбаннфюрер. Будьте любезны.

Фридман поступил на службу в крипо Берлина в одно время с Маршем. Через пять лет он уволился, успев избежать расследования по делу о коррупции. Теперь он ходил в сшитых на заказ английских костюмах, курил беспошлинные швейцарские сигары и получал в пять раз больше своего официального оклада путями, о которых давно подозревали, но ничего не могли доказать. Фридман был торговым королем, а аэропорт — его маленьким продажным королевством.

Когда он осознал, что Марш явился не расследовать его делишки, а просить об услуге, то пришел в неописуемый восторг. Отличное настроение сохранялось все время, пока они шли по переходу, ведущему из здания аэровокзала.

— Как поживает Йегер? Как всегда, создает беспорядок? А Фибес? По-прежнему дергается над картинками арийских девственниц и украинских уборщиц? Не представляешь, как я по всем вам скучаю. Вот и пришли. — Фридман сунул сигару в рот и дернул большую дверь. — Вот она, пещера Аладдина! — Металлическая дверь с грохотом откатилась в сторону, открывая небольшой ангар, набитый утерянными и забытыми вещами. — Вещи, оставленные пассажирами, — продолжал Фридман. — Не поверишь, чего здесь только не бывает. Однажды у нас был даже леопард.

— Леопард? Кошка?

— Подох. Какой-то лентяй забыл, что его нужно кормить. Получилась отличная шуба. — Он захохотал и пощелкал пальцами. Из полумрака вышел пожилой сгорбленный человек — славянин с широко расставленными испуганными глазами.

— Встань-ка прямо, парень. Прояви уважение. — Фридман дал ему пинка, и тот, еле устояв на ногах, подался назад. — Этот штурмбаннфюрер — мой большой друг. Он что-то ищет. Скажи ему, Марш.

— Кейс, возможно портфель, — объяснил Марш. — Последний рейс из Цюриха в понедельник, тринадцатого. Оставлен или в самолете, или в зоне получения багажа.

— Понял? Хорошо? — (Славянин кивнул.) — Ну, тогда давай! — Тот, шаркая ногами, удалился, а Фридман показал на язык. — Немой. Язык оторвало в войну. Идеальный работник! — Он снова засмеялся и похлопал Марша по плечу. — Ну, как дела?

— Ничего.

— В гражданской одежде. Работаешь в выходной день. Должно быть, что-то солидное.

— Возможно.

— Наверное, насчет этого типа, Мартина Лютера, угадал? — (Марш не ответил.) — Вот и ты онемел. Понимаю. — Фридман стряхнул пепел сигары на чистый пол. — Ладно, не стану спорить — жить-то всем надо. Что-нибудь вроде операции «полные портки»?

— Как-как?

— Пограничники придумали. Кто-то намеревается ввезти что не следует. Входит в таможенный зал, видит усиленные меры контроля и кладет в штаны. Бросает все и смывается.

— А эти усиленные меры специально организованы, да? Не открываете же вы ежедневно каждый чемодан?

— Только в течение недели накануне Дня Фюрера.

— А как насчет утерянных вещей? Вы их открываете?

— Только если похоже, что там что-нибудь ценное, — снова рассмеялся Фридман. — Да шучу, шучу! Народу не хватает. На всякий случай пропускаем через рентген: понимаешь, взрывчатка, оружие. Оставляем здесь и ждем, пока кто-нибудь не востребует. Если в течение года никто не является, тогда вскрываем и смотрим, что там есть.

— Полагаю, хватает на пару костюмов.

— Что? — Фридман помял ткань рукава своего безукоризненно сшитого костюма. — На это тряпье? — Он обернулся на звук позади себя. — Похоже, тебе повезло, Марш.

Держа что-то в руках, возвращался славянин. Фридман взял принесенный им чемоданчик и взвесил на руке.

— Совсем легкий. Явно не золото. Как ты думаешь, что там, Марш? Наркотики? Доллары? Контрабандный восточный шелк? Карты с указанием клада?

— Хочешь открыть? — Марш нащупал в кармане пистолет. Если понадобится, он пустит его в ход.

Фридман казался шокированным.

— Это же услуга. Одного приятеля другому. Это твое дело. — Он передал находку Маршу. — Запомни это, штурмбаннфюрер. Услуга. Когда-нибудь и ты мне так же поможешь, как товарищ товарищу, не так ли?

Чемоданчик был из тех, какими, к примеру, пользуются врачи, с медными уголками и прочным медным замком, поблекший от времени. Тусклая коричневая кожа в царапинах, потемневшая плотная строчка, коричневая ручка вытерта до блеска годами носки, превратившись как бы в продолжение руки. Все в нем говорило о надежности и уверенности, профессионализме и спокойном богатстве. Наверняка изготовлен до войны, может быть, даже до Первой мировой, чтобы служить не одному поколению. Солидная вещь. И дорогая.

Все это Марш оценил по пути к «фольксвагену». Он вышел, минуя пограничников, — еще одна услуга Фридмана.

Шарли набросилась на чемоданчик, как ребенок на подарок к дню рождения, и разочарованно выругалась, обнаружив, что он заперт. Пока Марш выезжал за пределы аэропорта, она отыскала в сумочке маникюрные ножницы. Девушка безнадежно ковырялась в замке, оставляя на металле бесполезные царапины.

Марш заметил:

— Зря теряешь время. Придется его взламывать. Подожди, пока не приедем.

Расстроенная, она трясла сумочку:

— Куда?

Он провел рукой по волосам:

— Хороший вопрос.

Все комнаты в городе были заняты. «Эдем» со своим садом-кафе на крыше, «Бристоль» на Унтер-ден-Линден, «Кайзерхоф» на Моренштрассе — все они прекратили бронирование за много месяцев до праздника. Отели-громадины на тысячи номеров и крошечные меблированные комнаты, разбросанные вокруг вокзалов, пестрели форменным обмундированием: штурмовики и эсэсовцы, люфтваффе и вермахт, гитлерюгенд и Союз немецких девушек, но, кроме них, и все остальные — национал-социалистская имперская военная ассоциация, германское общество соколиной охоты, школы национал-социалистского руководства…

У самого знаменитого и фешенебельного из всех берлинских отелей, «Адлона», на углу Паризерплац и Вильгельмштрассе, у металлических ограждений давились толпы людей, чтобы хотя бы мельком взглянуть на знаменитость: кинозвезду, футболиста, партийного наместника, приехавшего в город по случаю дня рождения фюрера. Когда Марш и Шарли проезжали мимо, у отеля остановился «мерседес»; пассажиры в черном обмундировании купались в свете дюжины фотовспышек.

Марш пересек площадь, выехав на Унтер-ден-Линден, свернул налево, потом направо на Доротеенштрассе. Поставил машину среди мусорных ящиков позади гостиницы «Принц Фридрих Карл». Как раз здесь, за завтраком с Руди Хальдером, по существу, началась его эпопея. Когда же это было? Он не мог вспомнить.

Управляющий гостиницы «Принц Фридрих Карл» был по обыкновению одет в старомодный черный сюртук и брюки в полоску и имел поразительное сходство с покойным президентом Гинденбургом. Он поспешил навстречу, любовно разглаживая роскошные седые бакенбарды.

— Штурмбаннфюрер Марш, какая радость! Какая радость! И оделись для отдыха!

— Добрый день, герр Брекер. Дело у меня к вам непростое. Нужна комната.

Брекер в отчаянии всплеснул руками:

— Никакой возможности! Даже для такого важного клиента, как вы!

— Да полно, герр Брекер. Должно же быть у вас что-то в запасе. Нас бы устроила мансарда, чулан. Вы бы оказали величайшую услугу имперской криминальной полиции…

Брекер старческими глазами оглядел их багаж и остановил взгляд на Шарли. В глазах блеснул огонек.

— А это фрау Марш?

— К сожалению, нет. — Марш взял Брекера под руку и под подозрительным взглядом старого портье отвел его в угол. — Эта молодая дама располагает важнейшими сведениями, но мы хотели бы допросить ее… как бы вам сказать?

— В неофициальной обстановке? — подсказал старик.

— Именно! — Марш достал все, что у него оставалось от сбережений, и зашуршал купюрами.

— Естественно, криминальная полиция щедро вознаградит вас за эту «неофициальную обстановку».

— Понял. — Увидев деньги, Брекер облизнул губы. — И поскольку это касается безопасности, вы, несомненно, предпочли бы обойтись без некоторых формальностей, скажем регистрации…

Марш, перестав считать, вложил всю пачку во вспотевшие руки управляющего.

В награду за банкротство Марш получил комнатку судомойки под самой крышей. Добраться туда можно было с третьего этажа по шаткой черной лестнице. Им пришлось подождать внизу минут пять, пока из комнаты выселяли девушку и меняли постельное белье. Марш отклонил многократные предложения господина Брекера помочь с багажом и не обращал внимания на похотливые взгляды, которые старик бросал в сторону Шарли. Однако он потребовал, чтобы их накормили — принесли хлеба, сыра, ветчины, фруктов, термос с черным кофе. Управляющий обещал принести лично. Марш попросил оставить все это в коридоре.

— Конечно, это не «Адлон», — заметил Марш, когда они остались одни. Комнатка была душной. Казалось, что все тепло гостиницы, поднявшись вверх, скапливалось под черепицей крыши. Встав на стул, он открыл чердачное окно и спрыгнул, осыпаемый тучей пыли.

— Кому нужен «Адлон»? — Она обняла его и крепко поцеловала в губы.

Как было сказано, управляющий оставил поднос с едой за дверью. Карабканье по лестнице почти доконало его. Сквозь трехсантиметровые доски Марш слушал его хриплое дыхание, а потом удаляющиеся шаги. Убедившись, что старик ушел, он забрал поднос и поставил его на хрупкий туалетный столик. В двери не было замка, он просунул ножку стула в дверную ручку.

Марш положил чемоданчик Лютера на жесткую деревянную кровать и достал складной нож.

Замок был предназначен выдержать именно такой приступ. Прежде чем открылась застежка, пришлось повозиться целых пять минут, к тому же сломалось одно лезвие. Он поднял крышку.

Снова этот бумажный запах — запах давно не открывавшейся картотеки или забытого хозяином ящика письменного стола. И что-то еще — похоже, антисептик, лекарства.

Шарли стояла за спиной. Он ощущал на щеке тепло ее дыхания.

— Неужели пустой?

— Нет, не пустой. Полный.

Он достал носовой платок и вытер вспотевшие руки. Потом опрокинул чемоданчик вверх дном, вытряхнув содержимое на покрывало.

4

ЗАЯВЛЕНИЕ, СДЕЛАННОЕ ПОД ПРИСЯГОЙ

ГОСУДАРСТВЕННЫМ СЕКРЕТАРЕМ МИНИСТЕРСТВА

ВНУТРЕННИХ ДЕЛ ВИЛЬГЕЛЬМОМ ШТУКАРТОМ

(четыре машинописные страницы)

В воскресенье, 21 декабря 1941 года ко мне обратился со срочной просьбой о личной встрече советник по делам евреев Министерства внутренних дел д-р Бернард Лозенер. Он сообщил мне, что его подчиненный, помощник советника по расовым вопросам д-р Вернер Фельдшер, слышал из «вполне надежного источника, от одного из друзей», что недавно эвакуированные из Берлина тысяча евреев зверски убиты в Румбульском лесу в Польше. Далее он поставил меня в известность, что испытываемое им возмущение не позволяет ему оставаться на нынешнем посту в министерстве и поэтому он просит перевести его на другую работу. Я ответил, что займусь выяснением этого вопроса.

На следующий день по моей просьбе меня принял обергруппенфюрер Рейнхард Гейдрих в своем кабинете на Принц-Альбрехтштрассе. Обергруппенфюрер подтвердил достоверность информации д-ра Фельдшера и настаивал на том, чтобы я раскрыл ее источник, поскольку такие нарушения мер безопасности нетерпимы. Затем он отпустил адъютанта, сказав, что хочет поговорить со мной на доверительной основе.

Он сообщил мне, что в июле его вызывали в штаб-квартиру фюрера в Восточной Пруссии. Гитлер откровенно сказал ему следующее: он решил раз и навсегда разрешить еврейский вопрос. Час настал. Он не может полагаться на то, что у его преемников хватит воли или военной мощи, которой он ныне располагает. Он не боится последствий. Теперь люди чтят Французскую революцию, но кто сегодня вспоминает о тысячах невинно погибших? Революционное время подчиняется собственным законам. Когда Германия выиграет войну, никто потом не станет спрашивать, как мы этого добились. Случись, что Германия проиграет в смертельной схватке, по крайней мере те, кто надеется извлечь выгоду из поражения национал-социализма, будут стерты с лица земли. Необходимо раз и навсегда уничтожить биологические основы иудаизма. Иначе проблема будет вырываться наружу, на горе будущим поколениям. Таков урок истории.

Обергруппенфюрер Гейдрих далее сообщил, что необходимые полномочия, позволяющие ему выполнить этот приказ фюрера, предоставлены ему рейхсмаршалом Герингом 31.7.41 г. Эти вопросы будут обсуждаться на предстоящем межведомственном совещании. Тем временем, настаивал он, я должен любыми средствами установить личность источника информации, полученной д-ром Фельдшером. Этот вопрос связан с высшими соображениями безопасности.

Я со своей стороны высказал мнение, что, принимая во внимание важность затронутых вопросов, с юридической точки зрения было бы уместно получить письменное распоряжение фюрера. Обергруппенфюрер заявил, что по политическим соображениям такой образ действий невозможен, но что если у меня имеются какие-либо сомнения, то мне следует обсудить их лично с фюрером. Обергруппенфюрер Гейдрих завершил нашу беседу шутливым замечанием: принимая во внимание, что я являюсь главным составителем законов империи, а он — ее главным полицейским, у нас не должно быть причин для беспокойства относительно юридического обоснования.

Настоящим подтверждаю под присягой, что это правдивая запись нашей беседы, составленная на основании заметок, сделанных мною в тот же вечер.

ПОДПИСАЛ: Вильгельм Штукарт (поверенный).

ДАТИРОВАНО: 4 июня 1942 года, Берлин.

ЗАВЕРИЛ: Йозеф Булер (поверенный).

5

На город опустился вечер. Солнце закатилось за купол Большого зала, позолотив его, словно макушку исполинской мечети. На проспекте Победы и магистрали Восток — Запад мелькали огни фар. Дневные толпы растаяли, их сменили вечерние очереди у кинотеатров и ресторанов. Над затерянным в темноте Тиргартеном монотонно гудел дирижабль.

ИМПЕРСКОЕ МИНИСТЕРСТВО ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ

СЕКРЕТНО, ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВАЖНОСТИ,

ДЕПЕША ГЕРМАНСКОГО ПОСЛА В ЛОНДОНЕ

ГЕРБЕРТА ФОН ДИРКСЕНА

Изложение бесед с послом Соединенных Штатов в Великобритании Джозефом П. Кеннеди

(выдержки; две печатные страницы)

Получено в Берлине 13 июня 1938 года.

Хотя он (посол Кеннеди) не знает Германии, но осведомлен из самых разнообразных источников о том, что нынешнее правительство очень много сделало для Германии и что немцы довольны и пользуются хорошими условиями жизни.

Затем посол затронул еврейский вопрос, заявив, что он, естественно, имеет большое значение для германо-американских отношений. В этой связи нам причиняет вред не столько сам факт, что мы хотим избавиться от евреев, сколько шум, сопровождающий наши намерения. Сам он вполне понимает нашу политику в отношении евреев; он из Бостона, и там в одном гольф-клубе, да и в других клубах, евреев не принимают последние пятьдесят лет.

Получено в Берлине 18 октября 1938 года.

Сегодня опять, как и в предыдущих беседах, Кеннеди упомянул, что в Соединенных Штатах существуют очень сильные антисемитские настроения и что значительная часть населения проявляет понимание отношения немцев к евреям… Судя вообще по его личным качествам, я полагаю, что он очень хорошо поладил бы с фюрером.

— Мы не сможем сделать это в одиночку.

— Должны.

— Ну пожалуйста, дай мне отнести их в посольство. Они там могут вывезти их в дипломатическом багаже.

— Нет!

— Нельзя с уверенностью сказать, что он нас выдал…

— Тогда кто же? И вот еще что. Неужели ты думаешь, что американские дипломаты захотят к этому притронуться?

— Но если нас с этим поймают… Это смертный приговор.

— У меня есть план.

— Хороший?

— Лучше, чем никакой.

ЦЕНТРАЛЬНОЕ СТРОИТЕЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ,

АУШВИЦ,

МАСТЕРСКИМ ПО ИЗГОТОВЛЕНИЮ ОБОРУДОВАНИЯ, АУШВИЦ, 31 МАРТА 1943 ГОДА

На ваше письмо от 24 марта 1943 года (выдержка).

В ответ на ваше письмо сообщаем, что в соответствии с заказом от 18 января 1943 года для Бв ЗОБ и Зс должны быть изготовлены три герметические башни тех же размеров и спецификаций, что и ранее поставленные.

Пользуясь случаем, напоминаем о заказе от 6 марта 1943 года на поставку газонепроницаемой двери 100 х 192 для хранилища трупов I крематория III, Бв30а, которую следует изготовить по спецификациям и размерам подвальной двери расположенного напротив крематория II, с глазком из двойного 8-миллиметрового стекла с резиновым уплотнителем. Заказ следует рассматривать как особо срочный…

Недалеко от гостиницы к северу от Унтер-ден-Линден находилась ночная аптека. Ею, как и всеми предприятиями, владели немцы, но работали в ней румыны — единственные, кто по бедности изъявлял желание работать в такое время. Как на базаре, там было все: сковородки, керосинки, чулки, детское питание, поздравительные открытки, канцелярские товары, игрушки, фотопленка… Аптека вела оживленную торговлю в большой берлинской колонии приезжих рабочих.

Они вошли по отдельности. У одного прилавка Шарли поговорила с пожилой продавщицей, та тут же исчезла в кладовой и вернулась с кучей флаконов. У другого Марш купил школьную тетрадь, два листа толстой коричневой бумаги, два листа бумаги для упаковки подарков и катушку прозрачной клейкой ленты.

Покинув аптеку, они прошли два квартала до станции «Фридрихштрассе», где сели на поезд подземки, следующий в южном направлении. Вагон был набит обычной субботней вечерней публикой — тут были державшиеся за руки влюбленные, возвращающиеся с фейерверка семейства, разгулявшиеся пьяные юнцы — и никто, насколько мог судить Марш, не обращал на них ни малейшего внимания. Все же он подождал, когда двери вот-вот начнут закрываться, и только тогда потянул ее за собой на платформу станции «Темпельгоф». Еще десять минут езды на тридцать пятом номере трамвая — и они в аэропорту.

Всю дорогу они молчали.

КРАКАУ,

18.7.43.

(написано от руки)

Глубокоуважаемый Критцингер, вот этот список

Аушвиц 50.02N 19.11Е

Кульмхоф 53.20N 18.25Е

Бельзец 50.12N 23.28Е

Треблинка 52.48N 22.20Е

Майданек 51.18N 22.31Е

Собибор 51.33N 23.31Е

Хайль Гитлер!

(подпись)

Булер(?)

Темпельгоф сооружен раньше аэропорта имени Германа Геринга, он победнее, попроще. Зал ожидания для пассажиров построен до войны и украшен снимками на темы первых лет пассажирских перелетов — старые «юнкерсы» с фюзеляжами из гофрированного металла, бравые пилоты в защитных очках и с шарфами на шее, бесстрашные путешественницы с полными лодыжками и в шляпах колпаком. Наивное время! Марш, делая вид, что разглядывает фотографии, занял позицию у входа в зал, а Шарли направилась к столу, где оформляли прокат автомашин.

Она вдруг смущенно заулыбалась, виновато разводя руками, — одним словом, в совершенстве сыграла даму, попавшую в затруднительное положение. Опоздала на самолет, а дома ждут… Очарованный агент из бюро проката заглянул в напечатанный на машинке список. Какое-то время все висело на волоске, но потом — ах да, фрейлейн, раз уж так случилось, у него кое-что найдется. Разумеется, особенно для таких прелестных глазок, как ваши… Будьте добры, ваши права…

Она протянула права. Выданы в прошлом году на имя Магды Фосс, двадцати четырех лет, проживающей в районе Мариендорф, Берлин. Это были права девушки, убитой в день свадьбы пять дней назад. Они лежали в столе Макса Йегера вместе с другими бумагами, относящимися к убийствам в Шпандау.

Марш отводил взгляд, заставляя себя разглядывать старый снимок с видом аэродрома с высоты птичьего полета. На взлетно-посадочной полосе крупными буквами было выведено: «БЕРЛИН». Оглянувшись, он заметил, что агент, смеясь над собственными остротами, заполняет анкету.

Хитрость была не без риска. Утром копия договора об аренде машины автоматически пойдет в полицию, и даже орпо заинтересуется, как это убитая женщина берет напрокат машину. Но завтра воскресенье, в понедельник — день рождения фюрера, а ко вторнику — самое раннее, когда орпо перестанет ковырять в заднице, — Марш рассчитывал, что они с Шарли будут либо в безопасности, либо арестованы, либо убиты.

Через десять минут после прощального обмена улыбками девушке вручили ключи от четырехдверного черного «опеля» с десятью тысячами километров на счетчике. Еще через пять минут Марш присоединился к ней на стоянке. Она вела машину, а он показывал дорогу. Впервые он увидел Шарли за баранкой, узнав ее еще с одной стороны. В оживленном уличном движении она проявляла преувеличенную осторожность, что, на его взгляд, было ей совсем не свойственно.

ЗАРИСОВКА СООРУЖЕНИЙ АУШВИЦА,

СДЕЛАННАЯ МАРТИНОМ ЛЮТЕРОМ

(датирована 15 июля 1943 года, от руки, на одной странице)

Вестибюль гостиницы «Принц Фридрих Карл» пустовал — гости развлекались в городе. Когда они, направляясь к лестнице, проходили мимо портье, тот не поднял головы. Они олицетворяли очередную махинацию господина Брекера — лучше всего не совать нос.

Комнату не обыскивали. Затиснутые Маршем в дверную щель нитки оставались на месте. И внутри, когда он достал из-под кровати чемоданчик Лютера, в замке по-прежнему торчал незаметный волосок.

Шарли сбросила одежду и завернулась в полотенце.

В ванной в конце коридора голая лампочка освещала грязную раковину. Ванна, как на цыпочках, стояла на железных лапах.

Марш вернулся в спальню, захлопнул дверь и снова подпер ее стулом. На туалетный столик вывалил все, что было в чемоданчике, — карту, разные конверты, протокольные записи и докладные записки, отчеты, включая один с рядами статистических данных, напечатанных на машинке с необычно крупным шрифтом. Некоторые бумаги потрескались от времени. Он вспомнил, как они с Шарли при свете солнечного дня под шум уличного движения разглядывали, передавая друг другу, эти письменные улики, сначала возбужденно, потом ошеломленно, не веря, молча, пока наконец не дошли до пакета с фотографиями.

Теперь ему требовалось привести документы в систему. Он пододвинул стул, расчистил место и открыл тетрадь. Вырвал тридцать страниц. На каждом листе сверху написал год и месяц, начиная с июля 1941-го и кончая январем 1944 года. Снял пиджак и повесил на спинку стула. Потом стал разбирать кипу бумаг, делая пометки своим четким почерком.

Железнодорожное расписание, плохо отпечатанное на пожелтевшей бумаге военного времени:

Дата № поезда Пункт и время Пункт и время

отправления прибытия

26.1 Да 105 Терезиенштадт Аушвиц

27.1 Лп 106 Аушвиц Терезиенштадт

29.1 Да 13 Берлин 17:20 Аушвиц 10:48

…. Да 107 Терезиенштадт Аушвиц

30.1 Лп 108 Аушвиц Терезиенштадт

31.1 Лп 14 Аушвиц Замосц

1.2 Да 109 Терезиенштадт Аушвиц

2.2 Да 15 Берлин 17:20 Аушвиц 10:48

…. Лп 110 Аушвиц Мысловиц

3.2 По 65 Замосц 11:00 Аушвиц

4.2 Лп 16 Аушвиц Литцманнштадт

…и так далее, пока во вторую неделю февраля не появилось новое место назначения. Теперь время отправления и прибытия определялось с точностью до минуты:

11.2 Пй 131 Белосток 9:00 Треблинка 12:00

…. Лп 132 Треблинка 21:18 Белосток 1:30

12.2 Пй 133 Белосток 9:00 Треблинка 12:10

…. Лп 134 Треблинка 21:18 Гродно

13.2 Пй 135 Белосток 9:00 Треблинка 12:10

…. Лп 136 Треблинка 21:18 Белосток 1:30

14.2 Пй 163 Гродно 5:40 Треблинка 12:10

…. Лп 164 Треблинка Шарфенвайзе

…и так далее до конца месяца.

Ржавчина от скрепки въелась в край листа с расписанием. К нему подколота телеграфная директива Генеральной администрации Восточного управления германских имперских железных дорог, Берлин, датированная 13 января 1943 года. Сначала список адресатов:

Управления имперских железных дорог:

Берлин, Бреслау, Дрезден, Эрфурт, Франкфурт, Галле (С), Карлсруэ, Кенигсберг (Пр), Линц, Майнц, Оппельн, Восточное во Франкфурте (О), Позен, Вена;

Генеральное управление восточной железной дороги в Кракау;

Имперский протектор группы железных дорог в Праге;

Генеральное управление движения, Варшау;

Имперское управление движения, Минск.

Далее основной текст:

Специальные составы для переселенцев на период с 20 января по 28 февраля 1943 года.

Прилагается расписание специальных составов (Фд, Рм, По, Пй и Да), согласованное в Берлине 15 января 1943 года на период с 20 января 1943 года по 28 февраля 1943 года, и план оборота вагонов, используемых в этих составах.

Сформированный состав помечается для каждого оборота, причем следует обратить внимание на данные директивы. После каждого полного оборота вагоны следует хорошо очистить, в случае необходимости дезинфицировать окуриванием и по завершении этой процедуры подготовить для нового использования. После отправления последнего состава следует определить количество и типы вагонов и сообщить мне по телефону с последующим подтверждением в картах обслуживания.

(Подпись) Д-р Якоби

33 Бфп 5 Бфсф

Минск, 9 февраля 1943 года

Марш вернулся к расписанию и снова перечитал. Терезиенштадт — Аушвиц, Аушвиц — Терезиенштадт, Белосток — Треблинка, Треблинка — Белосток: слоги стучали в усталом мозгу, словно колеса по рельсам.

Он пробежал пальцем по колонкам цифр, пытаясь вникнуть в их содержание. Итак: состав загружается в польском городе Белостоке в утренние часы. К обеду он попадет в этот ад, в Треблинку. (Не все рейсы так коротки — он вздрогнул при мысли о семнадцати часах от Берлина до Аушвица.) Днем вагоны разгружаются в Треблинке и окуриваются. В тот же вечер в девять часов они возвращаются в Белосток, прибывая ранним утром готовыми под новую погрузку.

Двенадцатого февраля порядок нарушается. Порожний состав, вместо того чтобы вернуть в Белосток, посылают в Гродно. Два дня на запасных путях, а потом во тьме, задолго до рассвета, полностью нагруженный состав снова следует в Треблинку. Прибывает к обеду. Разгружается. И этой же ночью снова стучит колесами, направляясь на запад, на этот раз в Шарфенвайзе.

Что еще может извлечь из этого документа следователь берлинской криминальной полиции?

Хорошо, он может вычислить количество. Скажем, шестьдесят человек на вагон, в среднем шестьдесят вагонов в составе. Следовательно: три тысячи шестьсот человек на эшелон.

К февралю эшелоны ходили по одному в сутки. Следовательно: двадцать пять тысяч человек в неделю, сто тысяч человек в месяц, миллион с четвертью в год. И это в разгар среднеевропейской зимы, когда замерзали стрелки, заносило снегом пути, а из лесов, словно привидения, возникали партизаны, закладывая мины.

Следовательно: эти цифры могли быть еще выше весной и летом.

Он стоял в дверях ванной. Шарли в черной комбинации, стоя спиной к нему, наклонилась над раковиной. С мокрыми волосами она выглядела еще меньше, совсем хрупкой. Девушка массировала голову, под белой кожей на плечах играли мышцы. Она последний раз ополоснула волосы и ощупью протянула назад руку. Он подал ей полотенце.

По краю ванны Шарли разложила пару зеленых резиновых перчаток, щетку для волос, миску, ложку, два флакона. Марш взял флаконы, рассматривая этикетки. В одном смесь углекислого магния и ацетата натрия, в другом — двадцатипроцентный раствор перекиси водорода. У зеркала над раковиной стоял паспорт той девушки. Магда Фосс спокойно смотрела на Марша широко открытыми глазами.

— Ты уверена, что получится?

Шарли обернула полотенце тюрбаном вокруг головы:

— Сначала я стану рыжей. Потом желтой. Потом светлой блондинкой. — Она забрала у него флаконы. — Пятнадцатилетней школьницей я помешалась на Джин Харлоу. Мать чуть не сошла с ума. Так что будь уверен.

Она натянула на руки резиновые перчатки и смешала, отмерив, в миске химические препараты. Помешивая ложкой, превратила их в густую голубую массу.

СЕКРЕТНО. ИМПЕРСКОЙ ВАЖНОСТИ.

ПРОТОКОЛ СОВЕЩАНИЯ. 30 ЭКЗЕМПЛЯРОВ.

ЭКЗЕМПЛЯР НОМЕР… (Цифра стерта)

В совещании по окончательному решению еврейского вопроса, состоявшемся 20 января 1942 года в Берлине, Ам Гроссен Ваннзее, 56/58, участвовали следующие лица…

Днем Марш уже дважды прочел протокол. И все же заставил себя еще раз осилить эти страницы.

«Окончательное решение еврейского вопроса касается приблизительно 11 миллионов евреев…» Не только германских евреев. В протоколе перечислялось свыше тридцати европейских подданств, в том числе французские евреи (865 000), голландские евреи (160 000), польские евреи (2 284 000), украинские евреи (2 994 684); тут были английские, испанские, ирландские, шведские и финские евреи; на совещании даже нашлось место для албанских евреев (всего 200 человек).

Согласно окончательному решению, евреев следует по соответствующему предписанию и подходящим способом отправить на Восток для использования в качестве рабочей силы. После разделения по половому признаку трудоспособные евреи будут крупными трудовыми колоннами направлены в эти зоны на строительство дорог, причем значительная часть, несомненно, отсеется в силу естественных причин. С неизбежным в конечном счете остатком, несомненно представляющим самую выносливую прослойку, придется поступить соответственно, поскольку он является плодом естественного отбора, который в случае освобождения следует считать рассадником нового распространения евреев. (Смотри уроки истории.)

В ходе практического претворения в жизнь окончательного решения Европа будет прочесана от Запада до Востока.

«По соответствующему предписанию и подходящим способом отправить… с самой выносливой прослойкой придется поступить соответственно…» «Соответствующий, соответственно…» Излюбленные словечки бюрократического лексикона — смазка, помогающая выскользнуть из щекотливых положений, надежное укрытие от необходимости называть вещи своими именами.

Марш развернул пачку черновых фотокопий. Они были сделаны с неотредактированного протокола совещания в Ваннзее, который вел штандартенфюрер СС Эйхман из Главного управления имперской безопасности. В этом напечатанном на машинке документе было полно исправлений и сердитых вычеркиваний, сделанных четким почерком, принадлежавшим, как определил Марш, Рейнхарду Гейдриху.

Например, Эйхман писал:

В заключение обергруппенфюреру Гейдриху были заданы вопросы относительно практических трудностей, связанных с переработкой такого большого количества евреев. Обергруппенфюрер ответил, что применялись различные способы. Расстрел следует считать не отвечающим требованиям по ряду соображений. Слишком медленный процесс. Слабые меры безопасности, в результате возникает возможность паники среди ожидающих особых мер. Кроме того, отмечено, что этот способ оказывает пагубное влияние на наших военнослужащих. Он попросил штурмбаннфюрера д-ра Рудольфа Ланге (КдС Латвия) поделиться впечатлениями очевидца.

Штурмбаннфюрер Ланге заявил, что недавно были применены три способа, чтобы получить возможность для сравнения. 30 ноября в лесу близ Риги была расстреляна тысяча берлинских евреев. 8 декабря его люди организовали в Кульмхофе особую обработку в газовых фургонах. Одновременно, начиная с октября, в лагере Аушвиц проводились опыты над русскими военнопленными и польскими евреями с применением газа «Циклон Б». С точки зрения пропускной способности и мер безопасности результаты оказались особенно многообещающими.

Против этих абзацев Гейдрих написал на полях: «Не нужно!» Марш сверил с окончательной редакцией протокола. Целый раздел был сведен к одной фразе:

В заключение состоялось обсуждение различных возможностей решения проблемы.

Подчищенный таким образом протокол годился для архива.

Марш делал новые пометки: октябрь, ноябрь, декабрь 1941 года. Чистые странички постепенно заполнялись. В слабом свете чердачного помещения все четче проступала картина: связи, стратегические установки, причины и следствия… Он отыскал выступления Лютера, Штукарта и Булера на совещании в Ваннзее. Лютер предвидел, что возникнут проблемы в «скандинавских странах», но «не будет больших трудностей в Юго-Восточной и Восточной Европе». Штукарт, когда ему задали вопрос о лицах, у которых один из родителей еврей, «предложил прибегнуть к принудительной стерилизации». Булер со свойственным ему лакейством перед Гейдрихом заявил: «Я прошу лишь об одном — чтобы еврейский вопрос в генерал-губернаторстве был решен как можно скорее».

Сделав пятиминутный перекур, Марш мерил шагами коридор, листая бумаги, словно актер, заучивающий роль. Из ванной раздавался звук бегущей из крана воды. В гостинице тишина, лишь скрипы в темноте, словно старый деревянный корабль качается на якоре.

6

ЗАПИСИ

ЗАМЕСТИТЕЛЯ ГОСУДАРСТВЕННОГО СЕКРЕТАРЯ

ИМПЕРСКОГО МИНИСТЕРСТВА ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ МАРТИНА ЛЮТЕРА,

СДЕЛАННЫЕ ВО ВРЕМЯ ПОЕЗДКИ В АУШВИЦ-БИРКЕНАУ

(от руки; 11 страниц)

14 июля 1943 года

Наконец после почти года неоднократных запросов мне разрешили в качестве представителя Министерства иностранных дел совершить обстоятельную инспекционную поездку в лагерь Аушвиц-Биркенау [Освенцим-Бжезинка].

Я прибываю на кракауский аэродром из Берлина под вечер и ночую в Вавельском замке с генерал-губернатором Гансом Франком, государственным секретарем Йозефом Булером и их сотрудниками. Завтра на рассвете меня отвезут из замка в лагерь (примерно час езды), где моим хозяином будет комендант Рудольф Гесс.

15 июля 1943 года

Лагерь. Первое впечатление — сами масштабы сооружений, протянувшихся, по словам Гесса, на два километра в ширину и четыре в длину. Желтая глинистая почва, как в Восточной Силезии, — похожий на пустыню пейзаж, изредка перемежаемый зелеными островками деревьев. Внутри лагеря, насколько хватает глаз, сотни деревянных бараков, покрытых зеленым толем. Я вижу, как вдали между ними двигаются небольшие группы заключенных в бело-голубой полосатой одежде — кто тащит доски, кто идет с лопатами и кирками; некоторые грузят на грузовики большие ящики. Повсюду зловоние.

Я благодарю Гесса за гостеприимство. Он разъясняет мне административную структуру. Этот лагерь находится под юрисдикцией Главного хозяйственного управления СС. Другие, те, что в люблинском округе, — в ведении обергруппенфюрера СС Одило Глобоцника. К сожалению, из-за загруженности работой Гесс не в состоянии лично сопровождать меня по лагерю и поэтому вверяет меня заботам молодого унтерштурмфюрера Вейдемана. Он приказывает Вейдеману проследить за тем, чтобы мне показали все и ответили на все мои вопросы. Начинаем с завтрака в казармах СС.

После завтрака едем в южный сектор лагеря. Здесь железнодорожная ветка длиной приблизительно 1,5 километра. По обе стороны проволочные заграждения на бетонных столбах и, кроме того, деревянные наблюдательные вышки с пулеметными гнездами. Уже жарко. Дурной запах, жужжание миллионов мух. С западной стороны над деревьями возвышается извергающая дым квадратная фабричная труба из красного кирпича.

7:40. Пространство вдоль железнодорожной линии начинают заполнять эсэсовцы, некоторые с собаками, а также выделенные им в помощь заключенные. Вдали раздается паровозный гудок. Через несколько минут в ворота медленно въезжает локомотив, выбрасываемый им пар поднимает тучи желтой пыли. Он останавливается прямо перед нами. Позади закрываются ворота. Вейдеман: «Это эшелон евреев из Франции».

По моим подсчетам, в поезде около шестидесяти товарных вагонов с высокими деревянными бортами. Войска и выделенные заключенные окружают поезд. Отпирают и отодвигают двери. Вдоль поезда раздаются одни и те же команды: «Всем выходить! Ручную кладь забрать с собой! Весь тяжелый багаж оставить в вагонах!» Первыми выходят мужчины: жмурясь от света, прыгают вниз — полтора метра, потом помогают женщинам, детям и старикам и принимают вещи.

Состояние прибывших жалкое — грязные, пыльные, показывая на рот, протягивают миски и чашки, плачут от жажды. В вагонах остаются лежать мертвые и неспособные двигаться больные — Вейдеман говорит, что их путь начался четверо суток назад. Эсэсовские охранники строят способных идти в две шеренги. Крики разлучаемых людей. После многочисленных команд колонны трогаются в противоположных направлениях. Трудоспособные мужчины направляются в сторону рабочего лагеря. Остальные двигаются в сторону деревьев. Мы с Вейдеманом следуем за ними. Оглянувшись, я вижу, как заключенные в полосатых одеждах вскарабкиваются в товарные вагоны, выволакивая оттуда багаж и трупы.

8:30. Вейдеман прикидывает, что в колонне почти две тысячи человек: женщины с младенцами на руках, цепляющиеся за юбки детишки, старики и старухи, подростки, больные, сумасшедшие. Они движутся по пять человек в ряд по шлаковой 300-метровой дороге, проходят двор, попадают на другую дорогу, в конце которой двенадцать бетонных ступеней ведут в огромный, стометровой длины, подвал. Вывеска на нескольких языках (немецком, французском, греческом, венгерском) гласит: «Бани и дезинфекция». Хорошее освещение, десятки скамеек, сотни пронумерованных вешалок.

Охранники кричат: «Всем раздеться! Дается десять минут!» Люди стесняются, смотрят друг на друга. Приказ повторяют более резко, и на этот раз нерешительно, но спокойно люди подчиняются. «Запомните номер своей вешалки, чтобы получить одежду!» Среди них снуют лагерные холуи, подбадривая, помогая раздеться слабым телом и духом. Некоторые матери пытаются спрятать младенцев в кучах одежды, но они быстро обнаруживают себя.

9:05. Сопровождаемая по бокам охранниками толпа обнаженных людей через большие дубовые двери медленно перемещается во второе помещение, такое же большое, как и первое, но абсолютно голое, если не считать поддерживающие потолок четыре толстые квадратные колонны, расположенные с интервалом в двадцать метров. В нижней части каждой колонны металлическая решетка. Помещение заполняется, двери закрываются. Вейдеман машет мне. Следом за ним я по бетонным ступеням выхожу из опустевшей раздевалки на свежий воздух. Слышу шум автомобильного мотора.

По траве, растущей на крыше сооружения, подпрыгивая, едет небольшой фургон со знаками Красного Креста. Останавливается. Из машины появляются офицер СС и врач в противогазах, несущие четыре металлические канистры. Из травы в двадцати метрах друг от друга выступают четыре незаметные бетонные трубы. Врач и эсэсовец поднимают крышки на трубах и высыпают желтовато-лиловое зернистое вещество. Снимают противогазы и закуривают на солнышке.

9:09. Вейдеман снова ведет меня вниз. Тишина в помещении нарушается лишь глухим стуком, раздающимся в дальнем конце помещения позади чемоданов и груд еще не остывшей одежды. В дубовые двери вставлен небольшой стеклянный глазок. Я заглядываю в него. По глазку бьют кулаком, и я отдергиваю голову.

Один из охранников говорит: «Должно быть, сегодня водичка в душе слишком горячая — очень уж сильно орут».

Когда мы вернулись наружу, Вейдеман сказал, что теперь придется подождать двадцать минут. Не хотел бы я побывать в Канаде? «Где?» — спрашиваю я. Он смеется: «Канада — это один из лагерных секторов». «Почему Канада?» Он пожимает плечами — никто не знает.

Канада. В километре от газовой камеры. Обнесенный колючей проволокой, со сторожевыми башнями на каждом углу огромный прямоугольный двор. Горы вещей — чемоданов, рюкзаков, ящиков, саквояжей, свертков, одеял, детских и инвалидных колясок, протезов, щеток, расчесок. Вейдеман: подготовленные для рейхсфюрера СС данные о посланном недавно в рейх имуществе: мужских рубашек — 132 000, женских пальто — 155 000, женских волос — 3000 килограммов («товарный вагон»), ребячьих курточек — 15 000, детских платьев — 9000, носовых платков — 135 000. В качестве сувенира получаю прекрасный докторский чемоданчик — по настоянию Вейдемана.

9:31. Возвращаемся в подземное сооружение. В воздухе громкое жужжание электромоторов — патентованная система удаления газа «Эксхатор». Двери открываются. Трупы навалены в одном конце (неразборчиво), ноги запачканы испражнениями, менструальной кровью, руки искусаны и исцарапаны. Входит «зондеркоманда» евреев в резиновых сапогах и фартуках, в противогазах. (Согласно В., скопления газа держатся на уровне пола до двух часов.) Обмывают из шлангов скользкие трупы. Чтобы оттащить их к четырем двухдверным лифтам, на кисти рук набрасывают веревочные петли. Вместимость каждого: 25 (неразборчиво)… звонок, спускается на один этаж в…

10:02. Крематорий. Удушающая жара: 15 печей работают на полную мощь. Оглушительный шум: дизельные вентиляторы раздувают пламя. Трупы из лифта выгружаются на конвейер (металлические катки). Кровь и т. п. стекает в бетонный желоб. Стоящие с обеих сторон парикмахеры бреют головы. Волосы собирают в мешки. Кольца, бусы, браслеты и т. п. бросают в металлический ящик. В конце зубная команда — 8 человек с крючками и щипцами — удаление золота (зубы, мосты, пломбы). В. подает мне жестянку с золотом попробовать на вес: очень тяжелое. Трупы сбрасываются в печи с металлических тачек.

Вейдеман: в лагере четыре такие газовые камеры с крематорием. Пропускная способность каждой — по 2000 трупов в сутки; итого 8000. Обслуживается еврейской рабочей силой, заменяемой каждые 2–3 месяца. Операция, таким образом, осуществляется по принципу самообслуживания; секреты исчезают вместе с их носителями. Самая большая головная боль в отношении секретности — зловоние, а по ночам — пламя из труб, видимое на много километров, особенно воинским эшелонам, направляющимся по основной линии на Восток.

Марш сверил даты. Лютер посетил Аушвиц 15 июля; 17 июля Булер направил Критцингеру в рейхсканцелярию карту с указанием расположения шести лагерей; 9 августа в Швейцарии был сделан последний вклад. В том же году, по словам жены Лютера, с ним случилось нервное расстройство.

Он сделал пометку. Четвертым был Критцингер. Его имя встречалось всюду. Он заглянул в записную книжку Булера. Там даты тоже совпадали. Решена еще одна загадка.

Перо бегало по бумаге. Он почти закончил.

Маленькая деталь, оставшаяся не замеченной днем: одна из приблизительно десятка бумажек, сунутых наугад в порванную папку. Это был циркуляр начальника группы Главного хозяйственного управления СС группенфюрера Рихарда Глюкса, датированный 6 августа 1942 года:

По вопросу об использовании срезанных волос.

Ознакомившись с отчетом, начальник Главного хозяйственного управления обергруппенфюрер СС Поль приказал, чтобы все человеческие волосы, срезанные в концентрационных лагерях, нашли применение. Из человеческих волос можно производить промышленный войлок или прясть нити. Расчесанные женские волосы можно использовать в качестве материала для изготовления носков для экипажей подводных лодок и войлочных чулок для железнодорожников.

В связи с этим вам поручается после их санобработки организовать хранение волос заключенных женщин. Мужские волосы могут быть использованы, только если они не короче 20 сантиметров.

Сведения о количестве волос, полученных за месяц, отдельно женских, отдельно мужских, должны передаваться нам пятого числа каждого месяца начиная с 5 сентября 1942 года.

Он еще раз перечитал: «…для экипажей подводных лодок…»

«Раз. Два. Три. Четыре. Пять…» Марш, задержав дыхание, считал под водой. Он слушал приглушенные звуки, разглядывал плавающие в темноте, похожие на водоросли причудливые нити. «Четырнадцать. Пятнадцать. Шестнадцать…» Шумно вынырнул, жадно глотая воздух. Несколько раз глубоко вдохнув, набрал полные легкие кислорода и снова погрузился в воду. На этот раз продержался до двадцати пяти, пока, чуть не задохнувшись, не выскочил, расплескав воду по полу ванной.

Отмоется ли он когда-нибудь?

Потом лежал, словно утопленник, раскинув руки по краям ванны, откинув голову и глядя в потолок.

Часть шестая

Воскресенье, 19 апреля

Каким бы ни был исход войны, мы выиграли войну с вами; никто из вас не останется в живых, чтобы свидетельствовать, но даже если кто-нибудь останется в живых, мир ему не поверит. Возможно, будут подозрения, дискуссии, исследования историков, но не будет достоверных фактов, потому что мы вместе с вами уничтожим улики. И даже если останутся какие-то доказательства и некоторые из вас останутся в живых, люди скажут, что описываемые вами факты слишком чудовищны, чтобы им верить; они скажут, что это чрезмерные преувеличения союзной пропаганды, и поверят нам, тем, кто будет все отрицать, а не вам. Именно мы будем диктовать историю лагерей.

Офицер СС, цитируется по книге Примо Леви

«Потонувшие и спасенные»

1

В июле 1953 года, когда Ксавьеру Маршу едва исполнилось тридцать и его работа пока еще сводилась к вылавливанию шлюх и сутенеров вокруг гамбургских причалов, они с Кларой ездили в отпуск. Начали с Фрайбурга у подножия Шварцвальда, направились на юг к Рейну, потом на своем потрепанном «КДФ-вагене» повернули на восток к Боденскому озеру, и там в одной из прибрежных гостиниц в дождливый день, когда через все небо раскинулась радуга, они зачали Пили.

Он все еще помнил это место: кованая балконная решетка, за ней долина Рейна, по водным просторам лениво движутся баржи; каменные стены старого городка, прохлада церкви; желтая, как подсолнух, длинная юбка Клары.

Он помнил кое-что еще: в километре вниз по реке, соединяя Германию со Швейцарией, поблескивает стальной мост.

Забудь о том, чтобы попробовать бежать через главные воздушные и морские порты: их охраняют не хуже рейхсканцелярии. Забудь о том, чтобы пересечь границу во Францию, Бельгию, Голландию, Данию, Венгрию, Югославию, Италию, — это все равно что, перебравшись через стену одной тюрьмы, попасть в прогулочный двор другой. Забудь о пересылке документов из рейха по почте: слишком много отправлений по заведенному порядку вскрывается почтовой службой. Забудь о передаче материалов другим берлинским корреспондентам: перед ними встанут те же препятствия, и ко всему прочему, по словам Шарли, они так же надежны, как гремучие змеи.

Больше всего надежд сулила швейцарская граница, мост манил к себе.

Теперь надо спрятать. Спрятать все.

Он встал на колени и расстелил на потертом ковре лист коричневой бумаги. Сложил документы аккуратной стопкой, выровняв края. Достал из бумажника фотографию семьи Вайсс. Взглянул на нее еще раз и приобщил к бумагам. Туго завернул весь комплект, многократно обернул клейкой лентой, пока сверток не стал плотным, как деревянный брусок. Твердый на ощупь, не бросающийся в глаза, прямоугольный, сантиметров десять толщиной.

Он облегченно вздохнул. Так-то лучше.

Обернул еще одним слоем бумаги, на этот раз подарочной. Золотые витиеватые буквы «УСПЕХА И СЧАСТЬЯ!» извивались среди разноцветных шариков и пробок от шампанского позади улыбающихся невесты и жениха.

По автобану Берлин — Нюрнберг — пятьсот километров. По автобану Нюрнберг — Штутгарт — сто пятьдесят. От Штутгарта дорога вилась по долинам и лесам Вюртемберга до Вальдсхута на Рейне — еще сто пятьдесят. Всего восемьсот километров.

— Сколько это в милях?

— Пятьсот. Как думаешь, справишься?

— Конечно. Двенадцать часов, может, и меньше. — Шарли сидела на краешке кровати, наклонившись вперед, вся внимание. На ней было два полотенца — одно обернуто вокруг тела, другое — тюрбаном вокруг головы.

— Нет нужды спешить — у тебя сутки. Когда отъедешь достаточно далеко от Берлина, позвони в отель «Бельвю» в Вальдсхуте и закажи номер — теперь не сезон, сложностей не будет.

— Отель «Бельвю», Вальдсхут, — повторила она, запоминая. — А ты?

— Я буду ехать следом, отставая часа на два. Рассчитываю присоединиться к тебе в отеле около полуночи.

Марш видел, что она ему не верит.

— Если не боишься, — поспешно добавил он, — то, думаю, бумаги должны быть у тебя, а также вот это… — Он достал из кармана второй похищенный паспорт. Пауль Хан, штурмбаннфюрер СС, родился в Кельне 16 августа 1925 года. На три года моложе Марша. Он и на фотографии выглядел моложе.

— А почему ты не оставляешь его при себе? — спросила она.

— Если меня арестуют и обыщут, найдут паспорт. Узнают, под каким именем едешь ты. Пауля Хана нетрудно связать с Магдой Фосс.

— Ты, по-моему, вообще не намерен ехать.

— Нет, очень хочу.

— Считаешь, что с тобою кончено.

— Неправда. Но у меня меньше шансов, чем у тебя, проскочить восемьсот километров так, чтобы мою машину не остановили. Ты должна это понять. Поэтому и едем врозь.

Шарли недоверчиво покачала головой. Он сел рядом, погладил по щекам, повернул лицом к себе и посмотрел в глаза.

— Послушай. Ты должна ждать меня — слушай же! — ждать меня в отеле до половины девятого утра. Если я не приеду, ты пересечешь границу без меня. Дольше не жди — опасно.

— Почему до половины девятого?

— Постарайся попасть на пропускной пункт как можно ближе к девяти часам. — Ксавьер целовал девушку в мокрые щеки, продолжая объяснять: — В девять часов «любимый отец немецкого народа» выезжает из рейхсканцелярии, направляясь в Большой зал. Он уже много месяцев не появлялся на публике — это подстегивает возбуждение. Можно быть уверенным, что у пограничников на посту будет радио и они будут слушать Берлин. Лучшего момента не придумаешь. Они просто махнут рукой, давая знак проезжать.

Шарли встала и размотала тюрбан. В слабом свете чердачного помещения ее волосы светились белым светом.

Она сбросила с себя второе полотенце.

Бледная кожа, белые волосы, темные глаза. Привидение. Ему требовалось убедиться, что она настоящая, что они оба живые; Марш протянул руку и дотронулся до нее.

Они лежали обнявшись на маленькой деревянной кровати, и Шарли шептала ему о будущем. Завтра под вечер их самолет приземлится в нью-йоркском аэропорту Айдлуайлд. Они направятся сразу в «Нью-Йорк таймс». У нее там знакомый редактор. Первым делом нужно снять копию — дюжину копий, — а потом как можно быстрее опубликовать. «Таймс» — самая подходящая для этого газета.

— А что, если они не станут печатать?

Мысль о том, что можно печатать что хочешь, не укладывалась у Марша в голове.

— Станут. Господи, да если они не опубликуют все это, я встану на Пятой авеню, как те чокнутые, которые не могут издать свои романы и раздают копии прохожим. Но не бойся — еще как напечатают, и мы перевернем историю.

— Но поверит ли кто-нибудь?.. — Такое сомнение росло в нем с момента, когда они вытряхнули содержимое чемоданчика. — Разве этому можно поверить?

— Поверят, — сказала девушка убежденно, — потому что у нас на руках факты, а факты меняют дело. Без них ничего нет — пустота. Но предъяви факты — приведи имена, даты, приказы, цифры, время, адреса, карты, расписания, фотографии, диаграммы, описания — и сразу пустота приобретет объем, станет поддаваться измерению, превратится в нечто убедительное. Конечно, даже очевидную вещь можно отрицать, опровергать или просто игнорировать. Но любая из этих реакций сама по себе есть реакция, ответ на что-то реально существующее.

Некоторые не поверят — они не поверят, сколько бы улик им ни предъявляли. Но думаю, у нас здесь достаточно всего, чтобы сразу же остановить Кеннеди. Не будет встречи в верхах. Не будет переизбрания. Не будет разрядки. А через пять лет или пятьдесят это общество развалится. Нельзя созидать, если фундаментом служит массовая могила. Люди все же лучше, чем кажутся, они должны быть лучше — я верю в это, а ты?

Марш промолчал.

Он не спал, встречая еще один рассвет в Берлине. В окне чердака — отражение знакомого серого лица; старый собеседник.

— Ваши имя и фамилия?

— Магда Фосс.

— Родились?..

— Двадцать пятого октября тысяча девятьсот тридцать девятого года.

— Где?

— В Берлине.

— Чем занимаетесь?

— Живу с родителями в Берлине.

— Куда следуете?

— В Вальдсхут. Там встречусь с женихом.

— Фамилия?

— Пауль Хан.

— Цель поездки в Швейцарию?

— На свадьбу подруги.

— Где?

— В Цюрихе.

— А это что?

— Свадебный подарок. Альбом для фотографий. Или Библия? Или книга? Или кухонная доска? — Она проверяла на нем ответы.

— Кухонная доска — прекрасно. Подумать только, ради того чтобы ее вручить, такая девушка, как Магда, отправляется за восемьсот километров. — Марш ходил взад и вперед по комнате. Остановился и указал на лежащий на коленях Шарли сверток. — Разверните, пожалуйста, фрейлейн.

Она задумалась:

— Что на это сказать?

— Ничего на это не скажешь.

— Ужасно. — Она достала сигарету и закурила. — Взгляните, пожалуйста, сами. У меня дрожат руки.

Было почти семь часов.

— Пора.

Гостиница просыпалась. Проходя по коридору, они слышали за тонкими дверьми плеск воды, звуки радио, детский смех. А где-то на втором этаже, несмотря ни на что, раздавался мужской храп.

Они обращались со свертком с большой осторожностью, словно это был контейнер с ураном. Журналистка запрятала его в чемодане под одеждой. Марш спустился по лестнице и, минуя пустой вестибюль, вынес чемодан через пожарный выход во двор гостиницы. На Шарли был темно-синий костюм, волосы — под косынкой. Взятый напрокат «опель» стоял рядом с «фольксвагеном». Из кухонных окон слышались голоса и шипение поджаривавшихся блюд, тянуло запахом свежезаваренного кофе.

— После «Бельвю» сворачивай направо. Дорога идет вдоль долины Рейна. Мост никак не минуешь.

— Ты уже говорил.

— Прежде чем вступать с ними в контакт, постарайся определить, как строго они досматривают багаж. Если покажется, что копаются во всем, поворачивай назад и спрячь где-нибудь сверток. В лесу, в канаве, в хлеву — только запомни где, чтобы потом можно было вернуться и найти. После этого уезжай из страны. Обещай мне.

— Обещаю.

— Из Цюриха в Нью-Йорк есть ежедневный рейс швейцарской авиакомпании. Вылетает в два часа.

— В два. Знаю. Ты уже дважды говорил.

Марш шагнул вперед, хотел ее обнять, но она отстранилась:

— Я не прощаюсь. Вечером увидимся. Увидимся.

Был момент, который заставил поволноваться, — «опель» не заводился. Шарли открыла заслонку карбюратора и попробовала еще раз — мотор заработал. Она выехала со стоянки, так и не оглянувшись на него. Марш в последний раз увидел ее профиль, и она скрылась. В холодном утреннем воздухе остался голубоватый дымок выхлопа.

Марш сидел в одиночестве на краешке кровати с подушкой в руках. Выждав час, надел форму. Встал перед зеркалом у туалетного столика, застегнул мундир на все пуговицы. В любом случае он надевал его последний раз.

«Мы перевернем историю…»

Надел фуражку, поправил ее. Потом взял свои тридцать листков, записные книжки, свою и Булера, сложил все вместе, завернул в коричневую бумагу и сунул во внутренний карман.

Неужели так легко изменить историю? Разумеется, по своему опыту Марш знал, что секреты — как кислота: если прольешь, они разъедят что угодно; если могут разрушить семейную жизнь, то почему не судьбу президента или даже государство? Но говорить об истории? Он покачал головой, глядя на свое отражение. История выше его понимания. Следователи превращают подозрения в улики. Это он сделал. А историю он оставит Шарли.

Марш пошел с чемоданчиком Лютера в ванную и сгреб в него весь оставленный Шарли мусор — флаконы, резиновые перчатки, миску и ложку, щетки. Ту же операцию проделал в спальне. Удивительно, как ощутимо было ее присутствие и как пусто стало без нее. Он посмотрел на часы. Половина девятого. Теперь она уже должна быть далеко от Берлина, возможно, добралась до Виттенберга.

У конторки портье торчал управляющий.

— Добрый день, герр штурмбаннфюрер. Закончили допрос?

— Да, конечно. Благодарю вас за достойное патриота содействие.

— Был рад помочь. — Брекер слегка поклонился, потирая пухлые белые руки, словно растирая мазь. — Если когда-либо у герра штурмбаннфюрера появится желание еще кого-нибудь немножко допросить… — Он многозначительно поднял кустистые брови. — Возможно, я даже мог бы поставить ему парочку подозреваемых?..

Марш улыбнулся:

— Всего доброго, герр Брекер.

— Всего доброго вам, герр штурмбаннфюрер.

Он уселся на правое сиденье своего «фольксвагена» и на минуту задумался. Идеальным местом было запасное колесо, но на это не было времени. Пластмассовая обивка дверей прочно закреплена. Он сунул руку под приборный щиток, нащупал гладкую поверхность. Это его устраивало. Оторвав два куска клейкой ленты, он прикрепил сверток к холодной металлической поверхности.

Потом сунул остаток ленты в чемоданчик Лютера и выбросил его в мусорный ящик у кухни. Наверху коричневая кожа слишком выделялась. Он нашел обломок ручки от метлы и, вырыв ею ямку, похоронил чемоданчик под кофейной гущей, тухлыми рыбьими головами, комьями жира и червивым салом.

2

Желтые дорожные знаки с единственным словом «фернферкер» — «дальнее движение» — указывали выезд из Берлина на опоясывающий город скоростной автобан. Марш был практически один на идущей в южном направлении трассе — в этот ранний воскресный час навстречу попалось всего несколько легковых машин и автобусов. Проехав проволочный забор аэропорта Темпельгоф, он сразу оказался в предместье — широкое шоссе пересекало унылые улочки из кирпичных лавок и жилых домов с протянувшимися вдоль мостовых почерневшими стволами больных деревьев.

Слева — больница, справа — размалеванная партийными лозунгами заброшенная церковь с закрытыми ставнями. «Мариенфельде», гласили указатели, «Бюков», «Лихтенраде».

Он остановился у светофора. Перед ним открывалась дорога на юг — к Рейну, Цюриху, в Америку… Позади кто-то засигналил — переключились огни светофора. Он свернул с шоссе и скоро затерялся в паутине улиц жилого массива.

В начале пятидесятых годов, в отблесках победы, улицам давали имена генералов: Штудентштрассе, Рейхенауштрассе, Мантейфельаллее. Марш неизменно путался. Поворачивать ли направо с Моделя на Дитриха? Или же налево на Паулюса, а уж потом на Дитриха? Он медленно ехал вдоль похожих друг на друга одноэтажных домиков, пока наконец не узнал нужный.

Остановился на обычном месте и чуть было не просигналил, но вспомнил, что сегодня третье воскресенье месяца, а не первое (а поэтому ему не принадлежащее) и что отныне доступ сюда ему вообще закрыт. Потребуется лобовая атака, прямо в духе самого Хассо Мантейфеля.

На ведущей к дому бетонной дорожке не видно разбросанных игрушек. На его звонок не отозвался собачий лай. Он выругался про себя. Похоже, что ему всю эту неделю выпало торчать у пустых домов. Спускаясь с крыльца, он глядел на ближайшее окно. Дрогнула тюлевая занавеска.

— Пили! Ты дома?

Угол занавески резко приподнялся, и из окна на него глянуло бледное личико сына.

— Можно войти? Нужно поговорить!

Лицо ничего не выражало. Занавеска упала.

К добру или к худу? Марш не знал, что подумать.

— Жду тебя здесь!

Вернулся к деревянной калитке и оглядел улицу. Домики по сторонам, домики напротив. Они протянулись во всех направлениях, словно казармы в военном лагере. В большинстве домиков жили старые люди: ветераны Первой мировой войны, пережившие все, что за ней последовало, — инфляцию, безработицу, партию, вторую войну. Даже десяток лет назад они уже были седыми и сгорбленными. Они многое повидали, многое испытали. Теперь сидели дома, покрикивали на Пили, когда он расшумится, и весь день торчали у телевизора.

Марш ходил взад и вперед по крошечному; с ладошку, травяному дворику. Подумал о Пили — не очень-то здесь разыграешься. Мимо проезжали машины. Неподалеку, через два дома, старик чинил велосипед, скрипучим насосом подкачивал шины. С другой стороны трещала газонокосилка… Пили не появлялся. Он уж было подумал, не встать ли на четвереньки и прокричать все, что хотел, через щель почтового ящика, когда услышал, что дверь открывается.

— Молодец. Как дела? Где мама? Где Хельфферих? — Он не мог заставить себя сказать «дядя Эрих».

Пили открыл дверь ровно настолько, чтобы позволить отцу заглянуть внутрь.

— Их нет дома. А я заканчиваю картину.

— Где же они?

— Готовятся к параду. Я за хозяина. Они так сказали.

— Само собой. Могу я зайти поговорить с тобой?

Он ожидал, что мальчик воспротивится. Но Пили, не говоря ни слова, уступил дорогу, и Марш впервые после развода перешагнул порог дома своей бывшей жены. Он оглядел обстановку — дешевая, но приятная на вид; на каминной доске букет свежих нарциссов; чистота, нигде ни соринки. Несмотря на скромные средства, она старалась изо всех сил. Ему ли этого не знать! Даже висевший над телефоном портрет фюрера — фотография пожилого человека с ребенком на руках — был выбран со вкусом; Клара всегда верила в милосердного Бога, скорее из Евангелия, чем из Ветхого Завета. Чувствуя себя грабителем, силой вломившимся в чужой дом, он неуверенно снял фуражку и начал свою речь:

— Я должен уехать, Пили. Может быть, надолго. Возможно, обо мне станут говорить всякое. Ужасные вещи, всякую ложь. И мне нужно сказать тебе… — Он замолчал. Что тебе сказать? Провел рукой по волосам. Пили, сложив на груди руки, в упор глядел на него. Он попробовал заново: — Трудно, когда рядом нет отца. Мой отец умер, когда я был совсем маленьким, меньше, чем ты теперь. И бывало, я ненавидел его за это…

Какие холодные глаза…

— …Но это прошло, а потом… мне его не хватало. Если бы только я мог поговорить с ним… спросить его… Все бы отдал…

«…чтобы все человеческие волосы, срезанные в концентрационных лагерях, нашли применение. Из человеческих волос можно производить промышленный войлок или прясть нити…»

Он не знал, сколько времени простоял молча, понурив голову. Потом произнес:

— Надо идти.

Но тут подошел Пили и потянул его за руку.

— Ладно, папа. Но, пожалуйста, не уходи. Пожалуйста. Посмотри, что я нарисовал.

Комната Пили была похожа на командный пункт. Собранные из пластмассовых комплектов и подвешенные к потолку на невидимой глазу рыболовной леске модели реактивных самолетов люфтваффе вели воздушный бой. На одной из стен — карта Восточного фронта с цветными булавками, обозначавшими расположение армий. На другой — групповая фотография Пилиного звена пимпфов — голые коленки и торжественные лица на фоне бетонной стены.

Рисуя, Пили сопровождал свое занятие звуковыми эффектами.

— Это наши истребители — ж-ж-ж-ж! А это зенитки красных. Бах! Бах! — Желтый карандаш несколько раз взметнулся к верху листа. — А теперь мы дадим им жару. Огонь! — Вниз дождем посыпались черные муравьиные яйца, превращаясь в неровные красные языки огня. — Комми вызывают свои истребители, но с нашими им не сравняться… — Так продолжалось минут пять, одно событие набегало на другое.

Потом Пили, которому надоело его творение, вдруг бросил карандаши и нырнул под кровать. Вытащил оттуда груду иллюстрированных журналов военного времени.

— Откуда они у тебя?

— Дядя Эрих дал. Он их собирал. — Пили вспрыгнул на кровать и стал листать страницы. — Прочитай подписи, папа.

Он дал Маршу журнал и прижался к нему, взяв за руку.

— «Сапер подобрался вплотную к проволочным заграждениям, прикрывающим пулеметные гнезда, — читал Марш. — Несколько вспышек огня — и смертоносная струя горючей смеси вывела противника из строя. Огнеметчики должны быть бесстрашными бойцами со стальными нервами».

— А здесь?

Не о таком прощании думал Марш, но раз мальчику хочется…

— «Я хочу драться за новую Европу, — продолжал он, — так говорят трое братьев из Копенгагена вместе со своим руководителем отряда в учебном лагере СС в Верхнем Эльзасе. Они соответствуют всем условиям относительно расы и здоровья и теперь наслаждаются жизнью на природе, в лесном лагере».

— А о чем здесь?

Марш улыбнулся:

— Давай-ка сам, Пили. Тебе десять лет, и нетрудно прочесть самому.

— А я хочу, чтобы прочитал ты. Вот фотография подводной лодки, такой, как твоя. О чем тут пишут?

Улыбка исчезла с лица Марша. Он отложил в сторону журнал. Что-то было не так. Что же? Он вдруг понял: тишина. Уже несколько минут на улице ничего не было слышно — ни звуков проезжающих машин, ни шагов прохожих, ни голосов людей. Замолкла даже газонокосилка. Увидев, как взгляд Пили метнулся в сторону окна, он все понял.

Где-то в доме звякнуло стекло. Марш рванулся к двери, но мальчик его опередил — скатившись с кровати, схватил его за ноги, обвившись вокруг них.

— Пожалуйста, не уходи, папа, — умолял он, — пожалуйста…

Марш ухватился за ручку двери, не в состоянии сдвинуться с места. Словно завяз в трясине. «Я уже видел это во сне», — мелькнула мысль. Позади лопнуло стекло, осыпав их дождем осколков, — теперь комната наполнялась реальными людьми в военной форме с настоящим оружием. Марш внезапно оказался лежащим на спине, глядя вверх на пластмассовые самолетики, бешено раскачивающиеся и вертящиеся на концах невидимых нитей.

Он расслышал голос Пили:

— Все будет хорошо, папа. Они тебе помогут. Сделают тебя хорошим. Тогда тебе можно будет приехать и жить с нами. Они обещали…

3

Руки ладонями наружу плотно скованы за спиной наручниками. Двое эсэсовцев прижали Марша к стене с картой Восточного фронта. Прямо перед ним стоял Глобус. Слава богу, Пили вытолкали из комнаты.

— Я ждал этого момента, как жених невесту, — сказал Глобус и изо всей силы двинул ему кулаком в живот. Марш согнулся и упал на колени, увлекая за собой карту с крошечными булавками. Казалось, он больше не сможет дышать. Глобус, схватил его за волосы и снова поднял на ноги. Тело сотрясалось позывами к рвоте и одновременно жаждало вдохнуть глоток кислорода. Гестаповец ударил еще раз, и он снова упал. Под конец, когда Марш, поджав колени, лежал на ковре, Глобус поставил сапог ему на голову, растирая подошвой ухо.

— Глядите, — сострил он, — стою ногой на дерьме.

И до Марша откуда-то издалека донеслось людское ржание.

— Где девка?

— Какая девка?

Глобус, не торопясь, растопырил перед лицом Марша похожие на обрубки пальцы, затем рука, описав дугу, приемом карате с силой ткнулась в почку.

Это было хуже всего того, что было до сих пор, — ослепительно-белая вспышка боли, пронзившая его насквозь и снова бросившая на пол. Его рвало желчью. А еще хуже было знать, что это всего лишь подножие долгого восхождения. Перед ним представали восходящие ступени пыток, словно ноты в музыкальной гамме — от глухих басовых ударов в живот, через средний регистр ударов по почкам, все дальше и дальше — до высоты, не улавливаемой человеческим ухом.

— Где девка?

— Какая… девка?..

Его разоружили, обыскали, потом то ли вытолкали, то ли выволокли из дома. На улице собралась небольшая толпа. Престарелые соседи Клары наблюдали, как Марша запихивают на заднее сиденье «БМВ». Он мельком увидел на улице четыре или пять легковых машин с мигалками, грузовик, солдат. К чему они готовились? К небольшому сражению? Пили по-прежнему не было видно. Из-за наручников приходилось сидеть, наклонясь вперед. На заднее сиденье втиснулись два гестаповца, по одному с каждой стороны. Из отъезжавшей машины он видел, как некоторые из стариков уже бредут к своим домам, к успокаивающему мерцанию телевизионных экранов.

Его везли в северном направлении мимо праздничного потока машин по Саарландштрассе, потом свернули к востоку, на Принц-Альбрехтштрассе. Проехав мимо главного входа штаб-квартиры гестапо, кавалькада круто повернула направо и через высокие тюремные ворота попала на вымощенный кирпичом двор позади здания.

Марша вытащили из машины и через низкую входную дверь поволокли вниз по крутым бетонным ступеням. Потом каблуки заскребли по полу сводчатого коридора. Дверь, камера и тишина.

Они оставили его в одиночестве, чтобы заработало воображение, — обычный прием. Очень хорошо. Он подполз к углу и оперся головой о сырой кирпич. Каждая минута была лишней минутой в пользу Шарли. При мысли о Пили, о всей лжи он стиснул кулаки.

Камеру освещала слабая лампочка над дверью, тоже заключенная в ржавую металлическую клетку. Марш взглянул на запястье — ставший ненужным рефлекс, потому что часы у него отобрали. Теперь она, наверное, недалеко от Нюрнберга. Он попытался воссоздать в памяти образы готических шпилей — церкви Лореннкирхе, Зебальдускирхе, Якобкирхе…

Болели все его члены, каждая частичка его тела, которой он мог дать название, а ведь поработали они над ним не более пяти минут. К тому же не оставили ни следа на лице. Ничего не скажешь — попал в руки профессионалов. Он было рассмеялся, но тут же скорчился от боли в ребрах.

Его провели по коридору в помещение для допросов: выбеленные известью стены, массивный дубовый стол, по стулу с каждой стороны; в углу железная печка. Глобуса не было, хозяйничал Кребс. Наручники сняли. Снова обычный прием — сперва крутой фараон, потом помягче. Кребс даже пытался шутить:

— В обычных условиях мы взяли бы и сына и попробовали бы припугнуть, чтобы вы побыстрее одумались. Но в случае с вами это привело бы к обратному результату. — Полицейский юмор! Откинувшись на стуле и улыбаясь, он затачивал карандаш. — Как бы то ни было, замечательный парнишка.

— «Замечательный» — это по-вашему. — Когда его били, Марш прикусил язык и теперь говорил так, словно провел неделю в кресле зубного врача.

— Вчера вечером вашей бывшей жене дали номерок телефона, — заметил Кребс. — На всякий случай. Парнишка его запомнил. Увидев вас, сразу же позвонил. У него ваши мозги, Марш. Ваша расторопность. Можете гордиться.

— В данный момент я действительно испытываю сильные чувства к своему сыну.

«Валяй, — думал он, — давай поболтаем. Еще одна минута — лишний километр».

Но Кребс уже перешел к сути, листая страницы толстого досье:

— У нас два дела, Марш. Первое: ваша общая политическая благонадежность на протяжении многих лет. Сегодня нас это не интересует, по крайней мере непосредственно. Второе: ваши действия в последнюю неделю, в частности ваша причастность к попытке покойного партайгеноссе Лютера бежать в Соединенные Штаты.

— Я к этому непричастен.

— Вчера утром на Адольф-Гитлерплац к вам обращался с вопросами сотрудник дорожной полиции — как раз в то время, когда изменник Лютер замышлял встретиться с американской журналисткой Мэгуайр и сотрудником посольства Соединенных Штатов.

Откуда они узнали?

— Глупо.

— Значит, отрицаете, что были на площади.

— Нет. Разумеется, нет.

— Тогда почему вы там оказались?

— Я следил за американкой.

Кребс делал пометки:

— Зачем?

— Это она обнаружила труп партайгеноссе Штукарта. Я, естественно, подозревал ее, как агента буржуазной демократической печати.

— Не засирайте мне мозги, Марш.

— Хорошо. Я втерся к ней в доверие. Думал: если она наткнулась на труп одного отставного государственного секретаря, может быть, наткнется и на другого.

— Справедливо. — Кребс потер подбородок и на минуту задумался. Потом открыл новую пачку сигарет, угостил Марша, дал прикурить от спички из свежего коробка. Марш глубоко затянулся. Заметил, что сам Кребс не курил, — все это было частью действа, подспорьем ведущего допрос.

Нахмурившись, гестаповец снова принялся листать свои записи.

— Мы считаем, что изменник Лютер намеревался что-то передать журналистке Мэгуайр — кое-какие сведения. Что именно?

— Не имею ни малейшего представления. Может быть, что-нибудь из области искусства?

— В четверг вы были в Цюрихе. Зачем?

— Туда — до того, как скрыться, — летал Лютер. Я надеялся найти ключ к разгадке, почему он исчез.

— И нашли?

— Нет. Но у меня было разрешение на поездку. Я представил полный отчет оберстгруппенфюреру Небе. Вы видели?

— Конечно нет. — Кребс сделал пометку. — Оберстгруппенфюрер никому не раскрывает свои карты, даже нам. Где Мэгуайр?

— Откуда мне знать?

— Должны знать, потому что вчера после стрельбы на Адольф-Гитлерплац вы взяли ее в свою машину.

— Не я, Кребс.

— Вы, Марш. Потом вы направились в морг и рылись в вещах изменника Лютера — об этом мы точно знаем от доктора Эйслера.

— Я не знал, что это вещи Лютера, — ответил Марш. — Я полагал, что они принадлежали человеку по имени Штарк, который находился в трех метрах от Мэгуайр, когда его застрелили. Естественно, меня интересовало, что у него с собой было, потому что я интересовался Мэгуайр. Кроме того, если помните, вечером в пятницу вы показали мне тело, которое, по вашим словам, было трупом Лютера. Кстати, кто стрелял в Лютера?

— Не важно. Что вы рассчитывали найти в морге?

— Много чего.

— Что? Точнее!

— Блох. Вшей. Чесотку. Что еще найдешь в этом говенном тряпье?

Кребс отшвырнул карандаш. Сложил руки на груди:

— Вы умный парень, Марш. Утешайте себя тем, что мы по крайней мере признаем за вами это качество. Думаете, мы стали бы возиться, если бы вы были всего лишь проглотившим со страху язык жирным хреном вроде вашего дружка Макса Йегера? Уверен, что вы способны продолжать в том же духе часами. Но у нас нет времени, и мы не так глупы, как вы думаете. — Он порылся в бумагах, ухмыльнулся и пошел с козыря. — Где чемоданчик, который вы забрали в аэропорту?

Марш смотрел на него невинными глазами. Значит, им с самого начала все было известно.

— Какой чемоданчик?

— С какими обычно ходят врачи. Не очень тяжелый, но, должно быть, с бумагами. Чемоданчик, который передал вам Фридман за полчаса до того, как позвонить нам. Видите ли, Марш, вернувшись к себе, он нашел на столе телекс с Принц-Альбрехтштрассе — предупреждение, которое мы разослали, чтобы не дать вам удрать из страны. Увидев его, он, как патриот, решил, что лучше сообщить нам о вашем визите.

— Фридман! — воскликнул Марш. — Это он-то «патриот»? Он вас дурачит, Кребс. Чтобы скрыть собственные делишки.

Кребс вздохнул. Поднялся и, обойдя вокруг стола, встал позади Марша, опершись о спинку стула.

— Когда все кончится, мне бы хотелось познакомиться с вами поближе. Правда. Если, конечно, от вас что-нибудь останется. Почему такие, как вы, сбиваются с пути? Мне хотелось бы знать. Из профессионального интереса. Чтобы пресекать это в будущем.

— Ваша страсть к самосовершенствованию достойна похвалы.

— Опять вы за свое? Тут все дело в том, как смотреть на вещи. В Германии — изнутри — происходят перемены, Марш, и вы могли бы стать их участником. Сам рейхсфюрер лично интересуется новым поколением, он прислушивается к нам, продвигает по службе. Он верит в перестройку, более широкую гласность, налаживание контактов с американцами. Время таких людей, как Одило Глобоцник, уходит в прошлое. — Наклонившись, он прошептал на ухо Маршу: — Знаете, почему Глобус вас не любит?

— Просветите.

— Потому что вы выставляете его дураком. Для Глобуса это смертельная обида. Помогите мне, и я спасу вас от него. — Кребс выпрямился и продолжал обычным голосом: — Где баба? Какие сведения Лютер хотел ей передать? Где чемоданчик Лютера?

Все те же три вопроса. Снова и снова.

В допросах есть своя ирония: они могут дать допрашиваемому столько же, если не больше, сколько допрашивающему.

По вопросам Кребса Марш мог определить степень его осведомленности. Некоторые вещи были ему хорошо известны: он знал, например, что Марш побывал в морге и что он отыскал в аэропорту чемоданчик. Но в его сведениях был существенный пробел. Если только Кребс не вел дьявольски хитрую игру, он, по-видимому, не имел представления о том, какие сведения Лютер обещал американцам. Только на это шаткое обстоятельство Марш возлагал единственную надежду.

Через по-прежнему безрезультатные полчаса в дверях появился Глобус, поигрывая длинной гладкой деревянной дубинкой. Позади него стояли два коренастых молодчика в черном обмундировании.

Кребс вытянулся по стойке смирно.

Глобус спросил:

— Ну как, полностью сознался?

— Никак нет, герр обергруппенфюрер.

— Какая неожиданность! Думаю, теперь моя очередь.

— Так точно.

Кребс наклонился над столом, собирая бумаги.

Показалось ли это Маршу, или он действительно увидел на этом вытянутом бесстрастном лице проблеск сожаления?

Кребс ушел. Глобус расхаживал взад и вперед, волоча по каменному полу дубинку и мурлыча под нос старый партийный марш.

— Знаешь, что это такое, а? — И, подождав, переспросил: — Нет? Молчишь? Это американское изобретение. Бейсбольная бита. Привез мне один приятель из посольства в Вашингтоне. — Глобус пару раз взмахнул ею над головой. — Собираюсь создать эсэсовскую команду. Могли бы тогда играть с американской армией. Как думаешь? Геббельс загорелся. Думает, что такое зрелище американцам понравится. — Прислонил биту к массивному столу и стал расстегивать мундир. — Если хочешь знать мое мнение, то ошибка была допущена с самого начала, в тридцать шестом, когда Гиммлер сказал, что все легавые из крипо должны носить форму СС. Вот и докатились до того, что имеем дело с мерзавцами вроде тебя и старыми засранцами вроде Артура Небе. — Он передал мундир одному из охранников и стал засучивать рукава. Потом ни с того ни с сего заорал: — Черт возьми, мы-то знали, что делать с такими, как ты! Это теперь расслюнявились. Больше не спрашивают, хватит ли у тебя пороху, а интересуются, есть ли докторская степень. В сорок первом на Востоке, когда пятьдесят градусов мороза и ссаки замерзали на лету, про докторские степени не спрашивали. Надо было слушать Кребса, Марш. Было бы лучше. Я, твою мать, думаю, что он один из ваших. — И передразнил жеманные манеры Кребса: — «С вашего разрешения, герр обергруппенфюрер, я хотел бы первым допросить подозреваемого. Думаю, что к нему нужен более тонкий подход». Какой в жопу тонкий! Подумаешь, какая птица! Будь ты моим псом, накормил бы тебя отравой.

— На месте вашего пса я бы ее съел.

Глобус с ухмылкой кивнул одному из охранников.

— Послушай-ка этого молодца! — Поплевав на ладони, он взял бейсбольную биту. Повернулся к Маршу. — Смотрел твое дело. Вижу, что силен только в писанине. Вечные записки, разные докладные. Ну прямо несостоявшийся писатель. Скажи: какой рукой пишешь — левой или правой?

— Левой.

— Снова врешь. Давай-ка правую руку на стол.

Грудь словно стянуло железными обручами. Не хватало воздуха.

— А ну давай, твою мать!

Глобус взглянул на охранников, и Марша сзади обхватили крепкие руки.

Стул наклонился, голову пригнули к столу. Один завернул ему левую руку высоко за спину и стал выкручивать. Марш взвыл от боли. Тогда другой схватил свободную руку. Он почти вскарабкался на стол и уперся в нее коленом чуть пониже локтя, пригвоздив ладонью вниз к доскам стола.

В считаные секунды он был намертво скован. Только пальцы, словно пойманная птица, слабо трепыхались.

Стоя в метре от стола, Глобус концом биты легонько поглаживал пальцы Марша. Потом поднял ее, замахнулся, как топором, и со всей силой обрушил на руку.

В первый момент он не терял сознания. Охранники отпустили его, и он сполз на колени. Из угла рта тянулась слюна, оставляя на столе мокрый след. Рука по-прежнему была вытянута вперед. Какое-то время он сохранял ту же позу, пока, подняв голову, не увидел, что осталось от его кисти — какая-то странная масса из крови и хрящей на плахе мясника, — и тут потерял сознание.

Шаги во мраке. Голоса.

— Где баба?

Удар ногой.

— Какие у нее сведения?

Удар.

— Что украл?

Удар. Еще удар.

Грубый сапог топтал пальцы, ломая их, размалывая о камень.

Когда он снова пришел в себя, то увидел, что валяется в углу; на полу рядом с ним, словно мертворожденный младенец возле матери, лежит раздробленная кисть. Перед ним на корточках сидит человек, кажется Кребс, и что-то говорит. Марш силился сосредоточить внимание на его словах.

— Что это? — спрашивал рот Кребса. — Что это значит?

Гестаповец запыхался, словно бежал по лестнице. Одной рукой он схватил Марша за подбородок, поворачивая лицом к свету. В другой была связка бумаг.

— Что это значит, Марш? Они были спрятаны у вас в машине. Прикреплены лентой под приборным щитком. Что это значит?

Марш выдернул голову и отвернулся к темнеющей стене.

«Тук, тук, тук. — Сквозь забытье. — Тук, тук, тук».

Спустя некоторое время — он не мог определить точнее, потому что время не поддавалось измерению, то мчалось, то едва ползло, — над ним возник белый халат. Блеснула сталь. Перед глазами вертикально висело в воздухе узкое лезвие. Марш попытался отстраниться, но кисть клещами охватили чужие пальцы и в вену вонзилась игла. Сначала, когда эти пальцы коснулись его руки, он застонал, но потом почувствовал, как по венам растеклась целебная жидкость и мучительная боль утихла.

Участвовавший в пытках врач был стар и горбат. Маршу, которого переполняло чувство благодарности к нему, казалось, что он, должно быть, много лет прожил в этом подвале. В кожу въелась местная пыль, под глазами темные мешки. Не произнося ни слова, он очистил рану, промыл ее прозрачной жидкостью, пахнувшей больницей или моргом, и туго забинтовал. Потом, по-прежнему молча, они с Кребсом помогли Маршу подняться на ноги и посадили на стул. На столе перед ним появилась эмалированная кружка со сладким, забеленным молоком кофе. В здоровую руку вложили сигарету.

4

Мысленно Марш выстроил стену. По ту сторону он поместил мчавшуюся в машине Шарли. Стена высокая, сложенная из всего, что могло собрать его воображение, — огромных валунов, бетонных блоков, обгоревших железных остовов кроватей, перевернутых трамвайных вагонов, чемоданов, детских колясок, — и протянувшаяся через залитые солнцем поля и леса Германии, подобно увиденной им когда-то на открытке Великой китайской стене. Сам он ходит часовым перед стеной. Он никого не пустит за стену. Все остальное они получат.

Кребс, опершись обеими локтями о стол и положив подбородок на сложенные пальцы, углубился в чтение записей Марша. Время от времени он отрывал руку, чтобы перевернуть страницу, занимал прежнюю позу, продолжая читать. Марш сидел, глядя на него. После чашки кофе и сигареты и, главное, укола, притупившего боль, он был на грани блаженства.

Кребс кончил читать и на мгновение зажмурил глаза. Неизменно бледное лицо. Потом расправил страницы и положил перед собой рядом записные книжки Марша и Булера. Выровнял их, словно на параде, — с точностью до миллиметра. Может быть, под действием наркотика Марш вдруг отчетливо увидел все окружающее: как на дешевой волокнистой бумаге слегка расплылись чернила и от каждой буквы расходились мельчайшие волоски; как плохо был выбрит Кребс: взять хотя бы этот пучок черной щетины в складке кожи под носом. Он был убежден, что слышит, как в тишине, стуча по столу, падают пылинки.

— Вы меня убили, Марш.

— Я убил?

— Вот этим. — Рука Кребса повисла в сантиметре от записей.

— Зависит от того, кому известно, что они у вас.

— Только одному работающему в гараже кретину унтершарфюреру. Он обнаружил их, когда мы пригнали вашу машину, и отдал прямо мне. Глобус ничего не знает — пока.

— Вот вам и ответ.

Кребс, словно вытирая насухо, энергично растер лицо. Прикрыв глаза ладонями, принялся разглядывать Марша сквозь растопыренные пальцы.

— Что это такое?

— Читать умеете?

— Читать-то умею, но понять не могу. — Кребс схватил бумаги и начал листать. — Ну вот, к примеру, что такое «Циклон Б»?

— Соль цианисто-водородной кислоты. До этого они применяли окись углерода. А еще до этого — пули.

— А это? «Аушвиц-Биркенау». «Кульмхоф». «Бельзец». «Треблинка». «Майданек». «Собибор».

— Места уничтожения людей.

— А эти цифры: «восемь тысяч в день»…

— Столько они могли уничтожить в Аушвиц-Биркенау, используя четыре газовые камеры и крематорий.

— А это: «одиннадцать миллионов»?

— Одиннадцать миллионов — общее количество евреев, за которыми они охотились. Возможно, им удалось выловить всех. Кто знает? Я что-то их не вижу, а вы?

— А вот фамилия: «Глобоцник»…

— Глобус возглавлял СС и полицию в Люблине. Он строил комплексы уничтожения людей.

— Я не знал. — Кребс, словно заразу, отшвырнул записи. — Я ничего этого не знал.

— Бросьте, знали! Знали всякий раз, когда слышали остроту о «поездке на Восток»; всякий раз, когда мать пугала шалуна, что, если он будет плохо себя вести, его отправят в печку. Мы знали, когда въезжали в их дома, когда захватывали их имущество, занимали их места на службе. Мы знали, но у нас не было фактов. — Он левой рукой указал на записи. — А здесь кости обросли плотью. И появились кости там, где был чистый воздух.

— Я хотел сказать, что не знал о том, что во всем этом были замешаны Булер, Штукарт и Лютер. Не знал о Глобусе…

— Конечно. Вы просто думали, что расследуете хищения произведений искусства.

— Это правда! Правда, — повторял Кребс. — В среду утром — вы в состоянии вспомнить, что было в тот день? — я был занят расследованием дела о коррупции в Немецком трудовом фронте: торговали разрешениями на работу. И вдруг совершенно неожиданно меня вызывают к рейхсфюреру для разговора с глазу на глаз. Он рассказал мне о раскрытии колоссальной аферы с произведениями искусства, в которую втянуты отставные государственные чиновники. Партии может быть причинен огромный моральный ущерб. Делом занимается обергруппенфюрер Глобоцник. Я должен немедленно отправиться в Шваненвердер и поступить в его распоряжение.

— Почему вы?

— А почему нет? Рейхсфюреру известно о моем интересе к искусству. Мы об этом и говорили. Мои обязанности ограничивались составлением описи сокровищ.

— Но вы, должно быть, поняли, что Булера и Штукарта убил Глобус?

— Конечно. Я не идиот. Знаю репутацию Глобуса не хуже вашего. Но Глобус действовал по указанию Гейдриха, и, если Гейдрих решил дать ему полную волю, чтобы уберечь партию от публичного скандала, кто я такой, чтобы возражать?

— Кто вы такой, чтобы возражать? — повторил Марш.

— Давайте начистоту, Марш. Вы утверждаете, что их смерть не имела никакого отношения к афере?

— Абсолютно никакого. Афера — совпадение, послужившее удобным прикрытием, только и всего.

— Но она придавала смысл делу. Была объяснением того, что Глобус служил исполнителем государственной воли и почему он делал все, чтобы помешать расследованию силами крипо. В среду вечером, когда я все еще занимался описью картин в Шваненвердере, он ворвался разъяренный — из-за вас. Сказал, что вас официально отстранили от дела, а вы вломились в квартиру Штукарта. Мне было приказано отправиться туда и доставить вас, что я и сделал. И должен сказать, что, если бы это зависело от Глобуса, вам тут же была бы крышка, но помешал Небе. Потом, вечером в пятницу, мы обнаружили на сортировочной станции то, что приняли за Лютера, и, казалось, дело закончилось.

— Когда вы узнали, что это не Лютер?

— Около шести утра в субботу. Глобус позвонил мне домой. Он сказал, что, по его сведениям, Лютер жив и намерен в девять встретиться с американской журналисткой.

— Узнал, — уверенно заметил Марш, — потому что ему намекнул кто-то из американского посольства.

— Что за чушь, — фыркнул Кребс. — Узнал потому, что линию прослушивали.

— Не может быть…

— Почему не может быть? Смотрите сами. — Кребс открыл одну из своих папок и достал лист тонкой бумаги. — Его среди ночи спешно доставили со станции подслушивания в Шарлоттенбурге.

Марш прочел:

Исследовательская служба

Совершенно секретно

Г745, 275.

23:51.

Мужчина. Вы спрашиваете, что мне нужно? Как вы думаете что? Убежище в вашей стране.

Женщина. Скажите, где вы находитесь.

Мужчина. Я могу заплатить.

Женщина. Это не…

Мужчина. Я располагаю информацией. Надежными сведениями.

Женщина. Скажите, где вы находитесь. Я приеду за вами. Мы поедем в посольство.

Мужчина. Слишком рано. Еще не время.

Женщина. Когда же?

Мужчина. Завтра утром. Слушайте меня. В девять часов. Большой зал. Центральная лестница. Все поняли?

Он снова слышал ее голос; казалось, ощущал ее запах, мог ее коснуться.

Что-то шевельнулось в глубине памяти.

Он отодвинул листок в сторону Кребса. Тот вернул его в папку, продолжая разговор:

— Что было дальше, вам известно. По указанию Глобуса Лютера прикончили, как только он появился, и, скажу откровенно, это меня потрясло. Сделать такое в общественном месте… Я подумал: этот человек не в своем уме. Правда, тогда я не знал, почему он так не хотел, чтобы Лютера взяли живьем. — Он оборвал рассказ, словно забыл, где находится и какую роль должен играть. — Мы обыскали тело и ничего не нашли. Тогда погнались за вами.

У Марша снова разболелась рука. Глянув на нее, он увидел, что сквозь белую повязку просачиваются алые пятна.

— Который час?

— Пять сорок семь.

Она в пути почти одиннадцать часов.

Боже, как болит рука… Красные пятна расплывались, сливаясь друг с другом, образуя кровавые архипелаги.

— В этом деле участвовали четверо, — рассказывал Марш. — Булер, Штукарт, Лютер и Критцингер.

— Критцингер? — переспросил Кребс, делая пометку.

— Фридрих Критцингер, министериаль-директор рейхсканцелярии. На вашем месте я бы не записывал. — Кребс отложил карандаш. — Их беспокойство вызывала не программа массового истребления сама по себе — не забывайте, это были высокопоставленные партийные деятели, — а отсутствие надлежащего приказа фюрера. Ни строчки в письменном виде. Лишь устные заверения Гейдриха и Гиммлера, что таково желание фюрера. Можно еще сигарету? — Насладившись несколькими затяжками, Марш продолжал: — Это лишь предположение, понимаете? — (Его собеседник кивнул.) — Я предполагаю, что они задавали себе вопрос: почему нет документа, непосредственно связывающего фюрера с этой политикой? Полагаю, они же и давали ответ: она настолько чудовищна, что нельзя, чтобы видели, что в ней замешан глава государства. Тогда в каком положении они оказывались? Они оказывались в дерьме. Потому что, если бы Германия проиграла войну, их бы судили как военных преступников, а если бы Германия выиграла ее, то в один прекрасный день их могли сделать козлами отпущения за крупнейший акт массового уничтожения людей в истории.

— Не уверен, что горю желанием знать все это, — пробормотал Кребс.

— Тогда они решили подстраховаться. Сделали заявление под присягой — это было нетрудно: трое из них были адвокатами — и изымали, где могли, документы. Постепенно собрали внушительное досье. Предусмотрели любой исход. Если бы победила Германия, а против них были предприняты какие-либо действия, они пригрозили бы разоблачением. Если бы победили союзники, они могли сказать: видите, мы выступали против этой политики и даже, рискуя жизнью, собирали разоблачительные сведения. Лютер, кроме того, добавил долю шантажа — документы, ставящие в затруднительное положение американского посла в Лондоне. Дайте-ка мне эти книжки.

Он указал на записные книжки — свою и Булера. Поколебавшись, Кребс подвинул их через стол.

Открыть записную книжку одной рукой оказалось непросто. Пропитавшаяся кровью повязка пачкала страницы.

— Лагеря были организованы таким образом, чтобы не оставалось свидетелей. Специально выделенные заключенные обслуживали газовые камеры и крематории. Со временем этих заключенных уничтожали, а на их место ставили других, которых тоже уничтожали. И так далее. Если это практиковалось на самом низком уровне, то почему надо отказаться от этого на самом высоком? Смотрите. На совещании в Ваннзее было четырнадцать человек. Первый из них умирает в пятьдесят четвертом. Второй в пятьдесят пятом. Затем по одному в пятьдесят седьмом, пятьдесят девятом, шестидесятом, шестьдесят первом, шестьдесят втором. В шестьдесят третьем, видно, собирались убить Лютера, в его доме были посторонние, но он нанял охрану. Шло время, с ним ничего не случилось, и он подумал, что это было просто какое-то совпадение.

— Хватит, Марш.

— К шестьдесят третьему процесс начал набирать скорость. В мае умирает Клопфер. В декабре повесился Хоффманн. В марте этого года от заложенной в машину бомбы погибает Критцингер. Теперь Булер по-настоящему испуган. Критцингер — это спусковой крючок. Он первая жертва из группы. — Марш взял записную книжку Булера. — Вот тут, видите, крестик, поставленный против даты гибели Критцингера. Но дни проходят, ничего не происходит, возможно, они в безопасности. Потом, девятого апреля, — еще один крестик! Старый сослуживец Булера по генерал-губернаторству Шенгарт, поскользнувшись, попадает под колеса подземки на станции «Цоо». В Шваненвердере паника! Но уже поздно…

— Я же сказал: хватит!

— Мне не давал покоя один вопрос: почему в первые девять лет всего восемь смертей, а в последние полгода целых шесть? Зачем такая спешка? Зачем этот страшный риск после долгого терпения? Но с другой стороны, мы, полицейские, редко поднимаем глаза от земли, чтобы бросить взгляд на более широкую картину, не так ли? Все должно было завершиться к прошлому вторнику, к объявлению о визите наших дорогих новых друзей, американцев. И тут возникает вопрос…

— Дайте сюда! — Кребс вырвал из рук Марша обе записные книжки, услышав в коридоре голос Глобуса…

— Делал ли все это Гейдрих по своей инициативе или же выполнял приказы свыше? Возможно, приказы того же лица, которое не оставило своей подписи ни на одном из документов?..

Кребс открыл печку и запихнул туда бумаги. Мгновение они тлели на углях, затем, когда в двери уже поворачивался ключ, вспыхнули ярким пламенем.

5

— Кульмхоф! — кричал он в лицо Глобусу, когда боль становилась невыносимой. — Бельзец! Треблинка!

— Понемножку продвигаемся, — ухмылялся Глобус, глядя на помощников.

— Майданек! Собибор! Аушвиц-Биркенау!

Он как бы защищался этими названиями от ударов.

— Что прикажете делать? Зачахнуть и помереть? — Глобус, усевшись на корточки, схватил Марша за уши и повернул лицом к себе. — Это всего лишь названия, Марш. Там ничего больше нет, ни камня. Никто никогда этому не поверит. Вот что я тебе скажу: не все ваши этому поверят. — Глобус плюнул, в лицо Марша полетела грязно-желтая харкотина. — Вот как отнесется к этому мир.

Он оттолкнул Марша, ударившегося головой о каменный пол.

— Еще раз. Где девка?

6

Время ползло, как пес с переломленным хребтом. Марша трясло. Зубы стучали, как заводная игрушка.

До него здесь побывало множество других узников. Вместо надгробных камней они использовали стены камеры, выскребая ногтями свои имена: «И. Ф. Г. 22.2.57». «Катя», «Х. К. Май 44». Кто-то не продвинулся дальше половины буквы «Е» — не хватило либо времени, либо сил. И все же это стремление написать…

Все надписи, заметил Марш, были не выше, чем в метре от пола.

От боли в руке его лихорадило. Он бредил. Собака грызла его пальцы. Закрыв глаза, он пытался сообразить, который час. Когда он последний раз спросил Кребса, было — сколько? — почти шесть. Потом они, пожалуй, проговорили еще полчаса. Потом была вторая встреча с Глобусом — ей не было конца. Теперь это время, проведенное в одиночке, то на свету, то в темноте, то в забытьи, то в мучениях от грызущей боли.

Щеке было жарко от пола, казалось, гладкий камень плавился.

Ему снился отец. Это был сон его детства: напряженная фигура на фотографии оживала, махала рукой с палубы выходящего из гавани корабля, махала, превращаясь в еле заметную черточку и исчезая вдали. Ему снился бегущий на месте Йост, торжественно читающий нараспев: «Вы в человеке выкармливаете зверя, чтобы зверь этот рос…» Снилась Шарли.

Но чаще всего ему снилось, что он снова в спальне Пили в тот ужасный момент, когда понял, что наделал мальчик, движимый душевной добротой — добротой! — когда руки тянулись к двери, а ноги оказались в капкане, когда с треском разлетелось окно и в плечи вцепились грубые пальцы…

Его разбудил надзиратель:

— Встать!

Он лежал, свернувшись калачиком на левом боку, как младенец во чреве матери, — на теле ни единого живого места, суставы не разогнуть. Марша стало тошнить. Блевать было нечем, но желудок по старой памяти выворачивало. Камера умчалась вдаль и снова стремительно вернулась. Его поставили на ноги. Тюремщик помахивал наручниками. Рядом стоял Кребс — слава богу, не Глобус.

Кребс с отвращением поглядел на него и сказал надзирателю:

— Оставьте их лучше спереди.

Кисти рук сковали впереди, на голову нахлобучили фуражку и, толкая в спину, погнали по коридору, потом по ступеням на свежий воздух.

Ночь холодная, но ясная. На небе звезды. В лунном свете серебрились здания и машины. Кребс втолкнул его на заднее сиденье «мерседеса» и уселся рядом. Кивнул шоферу:

— «Колумбия-хаус». Заприте дверцы.

Когда рядом с ним щелкнула кнопка дверцы, Марш облегченно расслабился.

— Не тешьте себя надеждами, — бросил Кребс. — Вам еще предстоит снова встретиться с обергруппенфюрером. В «Колумбии» поновее техника, только и всего.

Они выехали из ворот. Со стороны казалось, что в машине два офицера СС и их шофер. Часовой отдал честь.

«Колумбия-хаус» находилась в трех километрах к югу от Принц-Альбрехтштрассе. Потемневшие правительственные здания вскоре уступили место запущенным административным корпусам и заколоченным складским помещениям. В пятьдесят девятом район близ тюрьмы был выделен под реконструкцию, и местами бульдозеры Шпеера уже произвели опустошения. Но деньги кончились еще до того, как на месте порушенного начали что-то строить. Теперь заросшие бурьяном участки бесхозной земли в голубоватом свете выглядели как уголки старых полей сражений. В темных переулках между ними обосновались многолюдные колонии восточноевропейских рабочих.

Марш сидел, вытянув ноги и откинувшись головой на кожаную спинку сиденья, когда Кребс, наклонившись к нему, вдруг заорал:

— Твою мать! — и обратился к шоферу: — Он обоссался. Останови!

Водитель, выругавшись, резко затормозил.

— Открой дверцы!

Кребс вышел, обошел кругом и рывком вытащил Марша из машины.

— Живее! Не возиться же с тобой всю ночь! — Потом в сторону водителя: — Минуту. Не глуши мотор.

И, толкая, погнал спотыкавшегося о камни Марша по тропинке, приведшей к заброшенной церкви. Войдя внутрь, разомкнул наручники.

— Везучий вы человек, Марш.

— Не понимаю…

— У вас оказался добрый дядюшка, — пояснил Кребс.

«Тук, тук, тук, — раздалось в темноте, — тук, тук, тук».

— Надо было, мой мальчик, сразу прийти ко мне, — говорил Артур Небе. — Тогда бы не пришлось переносить эти мучения. — Кончиками пальцев он коснулся его щеки. В глубокой темноте Марш не мог разглядеть лица, видел только бледные очертания.

— Берите мой пистолет. — Кребс вложил «парабеллум» в левую руку Марша. — Берите же! Вы меня подловили. Захватили оружие. Поняли?

Неужели ему снится? Но пистолет — вещь, весьма осязаемая…

Небе продолжал говорить тихо, настойчиво:

— Ах, Марш, Марш. Кребс пришел ко мне вечером — страшно потрясенный! — и рассказал, что с тобой случилось. Мы все, конечно, подозревали, но у нас не было доказательств. Теперь ты должен предать это огласке. Ради всех нас. Нужно остановить этих ублюдков…

— Извините меня, — вмешался Кребс, — у нас нет времени. — И указал направление. — Туда, Марш. Видите? Там машина.

В дальнем конце тропинки Марш разглядел под разбитым уличным фонарем низкий силуэт автомобиля и услышал звук работающего мотора.

— Что это значит?

Он перевел взгляд с одного на другого.

— Ступайте к машине и садитесь. Времени не осталось. Считаю до десяти, потом стану звать на помощь.

— Не подведи нас, Марш. — Небе потрепал его по щеке. — Твой дядюшка стар, но надеется дожить до того момента, когда этих негодяев повесят. Давай. Доставай документы. Предай их огласке. Мы рискуем всем, давая тебе этот шанс. Так воспользуйся им. Ступай.

Кребс начал:

— Итак, я считаю. Раз, два, три…

Поколебавшись, Марш двинулся шагом, потом, прихрамывая, побежал. Дверца машины раскрылась. Он оглянулся. Небе уже исчез в темноте. Кребс, сложив ладони у рта, начал кричать.

Марш повернулся и с трудом двинулся к ожидающему автомобилю, откуда звал его знакомый голос: «Зави! Зави!»

Часть седьмая

День Фюрера

Железная дорога на Кракау идет на северо-восток мимо Аушвица (348 километров от Вены), промышленного городка с 12 000 жителей, бывшей столицы пястовских воеводств Аушвиц и Затор (гостиница «Затор», 20 номеров). Отсюда на Кракау (69 километров, три часа езды) через Скавину идет железнодорожная ветка…

Путеводитель по генерал-губернаторству,

1943 год

1

Полуночный звон колоколов приветствовал новый день. Мимо, сверкая фарами и настойчиво сигналя, с шумом проносились машины. Над Берлином, как поезда на станции, перекликались заводские гудки.

— Дружище, что же они с тобой сделали?

Макс Йегер старался сосредоточиться на езде, но каждые несколько секунд невольно с ужасом оглядывался направо, в сторону сидящего рядом пассажира.

— Что они сделали? — без конца повторял он.

Марш впал в состояние оцепенения, не совсем сознавая, снится все это ему или происходит в действительности. Повернувшись боком, он не отрывал глаз от заднего стекла.

— Куда мы едем, Макс?

— Одному богу известно. Куда ты хочешь?

Позади них было пусто. Марш осторожно повернулся и взглянул на Йегера.

— Разве Небе тебе не сказал?

— Небе сказал, что ты мне скажешь.

Марш смотрел в сторону, на проплывающие мимо здания, но не видел их. Он думал о Шарли в номере гостиницы в Вальдсхуте. Не спит, в одиночестве ожидая его… Оставалось еще больше восьми часов. На автобанах в это время не было ни души. Они, может быть, и нагнали бы ее…

— Я был у нас на Вердершермаркт, — объяснял Йегер. — Было около девяти. И вдруг звонок. Дядюшка Артур. «Штурмбаннфюрер! Вы надежный друг Ксавьера Марша?» — «Готов ради него на все», — ответил я (к тому времени уже поговаривали, куда ты попал). Он сказал очень тихо: «Хорошо, штурмбаннфюрер, посмотрим, какой ты ему друг. Кройцберг. Угол Аксманнвег, к северу от заброшенной церкви. Жди от без четверти двенадцать до четверти первого. И никому ни слова, иначе к утру будешь в концлагере». И все. Повесил трубку. — На лбу Йегера заблестели капли пота. Он поочередно глядел то на дорогу, то на Марша. — Пропади все пропадом, Зави. Я не знаю, к чему все это. Я боюсь. Сейчас едем к югу? Так, что ли?

— У тебя все как надо.

— Ты что, не рад меня видеть? — удивился Йегер.

— Очень рад.

Маршу снова стало дурно. Повернувшись всем телом, он левой рукой опустил стекло. Шум ветра и шуршание шин перекрывал другой звук. Что это могло быть? Он высунул голову в окно. Источника звука не было видно, но он слышал его над головой. Грохот винтов вертолета. Он закрыл окно.

Вспомнилась запись подслушанного телефонного разговора: «Что мне нужно? Как вы думаете что? Убежище в вашей стране…»

В темноте мягко светились зеленые циферблаты и индикаторы. От сидений пахло новенькой кожей.

— Макс, где ты достал эту машину? — спросил он. Это был «мерседес» самой последней модели.

— Из гаража на Вердершермаркт. Правда, красавица? Полный бак бензина. Езжай куда душе угодно.

Тут Марша разобрал смех. Правда, смеялся он негромко и недолго: болели ребра.

— Эх, Макс, — сказал он, — Небе с Кребсом такие пройдохи, что мне их даже немножко жалко — пришлось взять в свою команду такого безголового подонка, как ты.

Йегер смотрел прямо перед собой:

— Зави, тебя накачали наркотиками. Ты не в себе. Поверь мне, ты что-то путаешь.

— Если бы они подсунули любого другого водителя, только не тебя, я бы, может быть, и попался. Но ты… Скажи мне, Макс, почему позади ни одной машины? Думаю, что для того, чтобы следить за новой, с иголочки, машиной, напичканной электроникой и подающей сигнал, нет нужды держаться ближе чем в километре. Особенно если есть возможность воспользоваться вертолетом.

— Я рискую жизнью, — скулил Йегер, — и вот награда за это.

Марш держал в руке «парабеллум» Кребса, в левой руке — очень неудобно. И все же ему удалось довольно убедительно ткнуть стволом в толстые складки на шее Йегера.

— Этот пистолет дал мне Кребс. Для большей правдоподобности. Уверен, он не заряжен. Хочешь рискнуть? Думаю, что нет. Оставь левую руку на баранке, Макс, смотри на дорогу, а правой рукой передай мне свой «парабеллум». Не торопись.

— Ты сошел с ума.

Марш прижал пистолет поплотнее. Ствол, скользнув по потной коже, оказался как раз за ухом Йегера.

— Хорошо, хорошо…

Йегер отдал пистолет.

— Отлично. А теперь я направлю его на твое жирное брюхо, и, если ты попробуешь что-нибудь сделать, Макс — что-нибудь, — я всажу в него пулю. Думаю, ты понимаешь, что мне терять нечего.

— Зави…

— Заткнись. Продолжай ехать по этой дороге, пока не попадем на внешний автобан.

Он надеялся, что Макс не заметит, как у него дрожит рука. Положил ее на ногу. Все хорошо, успокаивал он себя. Действительно хорошо. Значит, они ее не поймали. И не знают, где она. Если бы было иначе, то они ни за что не прибегли бы к этому трюку.

В двадцати пяти километрах от города в темноте, словно ожерелье, светились огни автобана. На вырастающих из земли больших желтых щитах черными буквами по часовой стрелке обозначались названия имперских городов: Штеттин, Данциг, Кенигсберг, Минск, Позен, Кракау, Киев, Ростов, Одесса, Вена, потом Мюнхен, Нюрнберг, Штутгарт, Страсбург, Франкфурт, Ганновер и Гамбург.

По приказанию Марша они развернулись и поехали в противоположную сторону. Через двадцать километров, у Фридерсдорфа, свернули направо.

Новый указатель: Легниц, Бреслау, Каттовиц…

Небосвод был усеян звездами. Поверх деревьев светились пятнышки облаков.

«Мерседес» съехал на залитый лунным светом автобан. Дорога сияла, словно широкая река. Он представил, что позади них, словно хвост дракона, мчалась, блистая огнями, кавалькада машин с вооруженными людьми.

Он был головой дракона, увлекающей их всех за собой по пустому шоссе, ведущему на восток, — прочь от нее.

2

Он страдал от боли и нечеловеческой усталости. Чтобы не уснуть, он говорил.

— Полагаю, — начал он, — за все это нам надо благодарить Краузе.

Они ехали молча почти целый час. Только урчал мотор да колеса шуршали по бетону. При звуках голоса Марша Йегер вздрогнул:

— Краузе?

— Краузе перепутал очередность и послал меня на Шваненвердер вместо тебя.

— Краузе! — хмуро повторил Йегер. В зеленом свете приборов на щитке он был похож на дьявола, каких показывают на сцене. Все беды в его жизни начались с Краузе!

— Ведь гестаповцы устроили, чтобы ты дежурил в ночь на вторник, верно? Что они тебе сказали? «В Хафеле будет труп, штурмбаннфюрер. Не торопись его опознавать. Потеряй на несколько дней дело…» Так?

— Что-то вроде этого, — пробормотал Йегер.

— А ты проспал, и, когда во вторник явился на работу, я уже занялся этим делом. Бедный Макс. Любишь поспать по утрам. А в гестапо, должно быть, любили тебя. С кем имел дело?

— С Глобоцником.

— С самим Глобусом! — присвистнул Марш. — Спорю, тебе подумалось, что настал твой праздник. Что он пообещал, Макс? Продвижение по службе? Перевод в зипо?

— Иди ты…

— Итак, ты стучал им обо всем, что я делал. Когда я сказал тебе, что Йост видел Глобуса у тела на берегу озера, ты передал куда надо — и Йоста не стало. Когда я позвонил тебе из квартиры Штукарта, ты сообщил им, где мы, — и нас арестовали. Утром они обыскали квартиру той женщины, потому что ты сказал им, что у нее есть что-то из сейфа Штукарта. Они оставили нас вдвоем на Принц-Альбрехтштрассе, чтобы ты допросил меня вместо них…

Правая рука Йегера молнией мелькнула в воздухе и вцепилась в ствол пистолета, отворачивая его в сторону, но палец Марша был на спусковом крючке.

Выстрел в замкнутом пространстве больно ударил по барабанным перепонкам. Машина развернулась поперек дороги, выехала на газон, разделяющий встречные полосы, и запрыгала по ухабам. Первой мыслью Марша было, что пуля попала в него, потом он подумал, что она попала в Йегера. Но Йегер двумя руками держался за руль, пытаясь удержать машину, а пистолет все еще был в руке Марша. В машину через рваную пробоину врывался холодный воздух.

Йегер хохотал, как сумасшедший, и что-то говорил, но у Марша от выстрела заложило уши. Машина вернулась с травы на автобан.

Во время выстрела Марша отбросило на раздробленную руку, и он чуть не потерял сознание, но сквозняк быстро привел его в чувство. Ему безумно хотелось закончить свой рассказ.

— Я окончательно убедился в том, что ты меня предал, когда Кребс показал мне запись телефонного разговора: ведь ты был единственным человеком, кому я сказал о будке на Бюловштрассе, куда Штукарт вызывал девушку.

Ветер заглушал его слова. Но какое это имело значение?

Во всем этом деле улыбка судьбы коснулась Найтингейла. Американец оказался порядочным человеком, а предал его самый близкий друг.

Йегер продолжал идиотски улыбаться, что-то бормотал про себя, по жирным щекам катились слезы.

Вскоре после пяти они остановились у заправочной станции, работавшей круглосуточно. Йегер, не выходя из машины, через открытое окно попросил служителя залить бак. Марш по-прежнему вдавливал «парабеллум» в ребра Йегера, но у того боевой дух, видно, испарился. Он как бы уменьшился в размерах. Мясная туша в эсэсовском мундире.

Работавший у колонки парень поглядел на дыру в крыше, потом на них — двух штурмбаннфюреров СС в новеньком «мерседесе» — и прикусил губу, не сказав ни слова.

Сквозь отгораживающие станцию от дороги деревья Марш видел свет фар редких машин. Но ни малейшего намека на следовавшую за ними, как он был уверен, кавалькаду. Он догадывался, что они, должно быть, остановились в километре позади, выжидая, что он предпримет дальше.

Когда они выехали на дорогу, Йегер сказал:

— Зави, я никогда не желал тебе вреда. — (Марш, думавший о Шарли, хмыкнул.) — Черт возьми, ведь Глобоцник — генерал полиции. Если он говорит: «Йегер! Закрой на это глаза!» — то закроешь, так ведь? Я хочу сказать, что его слово — закон, правда? Мы простые полицейские и должны подчиняться закону. — Йегер надолго оторвал взгляд от дороги и посмотрел на Марша. Тот молчал. Йегер снова сосредоточил внимание на автобане. — Когда он приказал сообщать ему о ходе твоего расследования, что, по-твоему, мне оставалось делать?

— Мог хотя бы предупредить меня.

— Да? А что бы ты сделал? Я же тебя знаю — ты бы все равно продолжал поступать по-своему. В каком положении оказался бы я — я, Ханнелоре, дети? Не всем дано стать героями, Зави. Чтобы таким, как ты, было кому показать свои таланты, должны быть люди вроде меня.

Они ехали навстречу рассвету. Впереди, над низкими лесистыми холмами, словно далекий пожар, проступала похожая на пламя полоска света.

— Думаю, что теперь меня убьют. За то, что ты взял меня на прицел. Скажут, что я умышленно позволил тебе… И застрелят. Черт возьми, это лишь шутка, верно? — Он сквозь слезы поглядел на Марша. — Это шутка!

— Да, шутка, — подтвердил Марш.

Когда они переезжали Одер, было уже светло. Под высоким стальным мостом на серой воде медленно текущей реки встретились две баржи, громкими гудками приветствуя одна другую с наступающим утром.

Одер — естественная граница Германии и Польши. Правда, границы больше не было, как не было и Польши.

Марш внимательно смотрел вперед. Это был путь, по которому в сентябре 1939 года катилась 10-я армия вермахта. На память пришли кадры старой кинохроники: артиллерия на конной тяге, танки, марширующая пехота… Победа казалась такой легкой. Как они тогда ликовали!

Проехали указатель на Гляйвиц, городок, где началась война.

— Нету сил, Зави, — заныл Йегер. — Не могу больше вести.

— Теперь недалеко, — успокоил его Марш.

Он вспомнил слова Глобуса: «Там ничего больше нет, ни камня. Никто никогда этому не поверит. Знаешь, что я тебе скажу? Не все ваши этому поверят». Для него это был самый тяжелый момент, потому что Глобус говорил правду.

Невдалеке от дороги на голой вершине холма стоял Тотенбург — Прибежище Павших: бронзовый обелиск в окружении поставленных квадратом четырех пятидесятиметровых гранитных башен. Когда они проезжали мимо, металл, словно зеркало, на миг отразил неяркое еще солнце. Отсюда до Урала протянулись десятки таких могильных холмов — вечных памятников погибшим, погибающим и тем, кто погибнет при покорении Востока. Через раскинувшиеся за Силезией степи автобаны прокладывались по гребням холмов, чтобы зимой с них сдувало снег, — пустынные, непрестанно продуваемые ветром автострады…

Они проехали еще двадцать километров, миновали дымящиеся заводские трубы Каттовица, затем Марш приказал Йегеру съехать с автобана.

Он мысленно представлял ее в эти минуты.

Вот она выписывается из гостиницы. Говорит портье: «Уверены, что для меня ничего нет?» Портье улыбается: «Ничего, фрейлейн». Она уже спрашивала десятки раз. Портье предлагает помочь с багажом, но она отказывается. Остановив машину на высоком берегу реки, она перечитывает письмо, которое обнаружила в своем чемодане: «Милая, здесь ключ от хранилища. Позаботься, чтобы картина когда-нибудь увидела свет…» Проходит минута. Другая. Еще одна. Она неотрывно смотрит на север, откуда должен появиться он.

Наконец смотрит на часы. Медленно опускает голову, включает зажигание и выруливает на тихую дорогу.

Теперь они проезжали по обезображенной промышленностью сельской местности: бурые поля, разделенные беспорядочными полосами деревьев; белесая трава; черные отвалы угольных отходов; деревянные вышки старых шахтных стволов с остатками колес, словно скелеты ветряных мельниц.

— Ну и дыра, — заметил Йегер. — Что здесь такое?

Дорога шла вдоль железнодорожного полотна, потом пересекла реку. Вдоль берегов проплывали клочья ядовитой пены. Ветер дул со стороны Каттовица. В воздухе воняло химией и угольной гарью. Небо здесь было сернисто-желтым, сквозь этот смог проглядывал оранжевый диск солнца.

Они спустились под гору, проехали по почерневшему железнодорожному мосту, потом пересекли железную дорогу. Теперь близко… Марш пытался вспомнить сделанный рукой Лютера набросок.

Доехали до железнодорожной ветки. Поколебавшись, Марш сказал:

— Направо.

Мимо ангаров из гофрированного железа, жидких рощиц, снова через рельсы…

Он разглядел заброшенную колею.

— Стоп!

Йегер затормозил.

— Вот здесь. Можно глушить мотор.

Полная тишина. Даже птицы не щебечут.

Йегер с отвращением оглядел узкую дорогу, бесплодные поля, деревья в отдалении. Заброшенная земля.

— Так мы посреди преисподней!

— Который час?

— Начало десятого.

— Включи радио.

— А что там? Захотелось музыки? «Веселую вдову»?

— Давай включай.

— Какой канал?

— Не важно какой. Если сейчас девять, везде одно и то же.

Йегер нажал кнопку, прошелся по шкале. Шум, будто о скалистый берег бьется океан. Он крутил ручку настройки, и шум то исчезал, то возникал, терялся опять и потом с новой силой возвращался — не шум океана, а миллион восторженных человеческих голосов.

— Достань-ка наручники, Макс. Вот так. Давай ключ. Теперь возьмись за баранку. Извини, Макс.

— О, Зави…

«Он приближается! — восклицал комментатор. — Я его вижу! Вот он!»

Марш шел чуть больше пяти минут и почти достиг березовой рощицы, когда послышался гул вертолета. Он обернулся и поглядел вдаль, за колышущуюся траву, вдоль заросшей колеи. К стоявшему на дороге «мерседесу» подъехала дюжина других машин. По направлению к нему двигалась цепочка черных фигур.

Он повернулся и пошел дальше.

Сейчас она въезжает на пограничный пункт. На флагштоке хлопает флаг со свастикой. Пограничник берет ее паспорт: «С какой целью вы выезжаете из Германии, фрейлейн?» — «Еду на свадьбу подруги. В Цюрих». Он переводит взгляд с фотографии на паспорте на ее лицо и обратно на фотографию, проверяет даты на визе. «Вы едете одна?» — «Мой жених должен был ехать вместе со мной, но задержался в Берлине. Служба. Сами знаете». Улыбается, держится естественно… Все как надо, дорогая. Никто не сможет сделать это лучше тебя.

Опустил глаза к земле. Здесь должно что-то остаться.

Один пограничник расспрашивает ее, другой кружит около автомобиля. «Прошу прощения, что везете?» — «Только одежду и белье. И свадебный подарок». На лице написано смущение. «Разве что-нибудь не так? Хотите, чтобы я открыла?» Начинает открывать дверцу… О Шарли, ради бога, не переиграй. Пограничники обмениваются взглядами…

И потом он увидел. Едва различимая в корнях молодого деревца красная полоска. Наклонился, поднял, повертел в руках. Кирпич, изъеденный желтым лишайником, опаленный взрывом, с крошащимися углами. Но достаточно прочный. Значит, есть. Он поскреб ногтем лишайник, и из-под пальца, словно запекшаяся кровь, возникла корка пунцовой пыли. Он наклонился, чтобы положить его на место, и увидел другие, спрятавшиеся в жухлой траве, — десять, двадцать, сто…

Красивая девушка, блондинка, хороший денек, праздник… Пограничник еще раз просматривает свои бумаги. В них только говорится, что Берлин ищет следы американки, брюнетки. «Нет, фрейлейн, — говорит он, возвращая паспорт и подмигивая напарнику, — досматривать не будем». Поднимается шлагбаум. «Хайль Гитлер!» — восклицает он. «Хайль Гитлер!» — отвечает она.

Давай, Шарли, давай.

Она словно слышит его. Поворачивает голову к востоку, к нему, туда, где в небе ярко сияет утреннее солнце, и, сидя в покидающей рейх машине, признательно кланяется ему. За мостом белый крест Швейцарии. На Рейне блики утреннего света…

Она выбралась. Он глядел на солнце и знал, что это так, — знал с полной уверенностью.

— Ни с места!

Над ним завис черный силуэт вертолета. Позади него крики — теперь значительно ближе — металлические, словно отдаваемые роботом команды:

— Бросай оружие!

— Ни с места!

— Ни с места!

Он снял фуражку и бросил над травой так, как когда-то отец бросал камушки в море — они много раз подпрыгивали. Потом достал из-за пояса пистолет, проверил, заряжен ли он, и направился к молчавшим деревьям.

От автора

Многие персонажи, чьи имена встречаются в романе, существовали на самом деле. Подробности их биографий до 1942 года совпадают с действительностью. Последующая судьба, разумеется, сложилась иначе.

Йозеф Булер, государственный секретарь в генерал-губернаторстве, был приговорен к смерти в Польше и казнен в 1948 году.

Вильгельм Штукарт был арестован в конце войны и четыре года провел в заключении. В 1949 году был освобожден и жил в Западном Берлине. В декабре 1953 года погиб в автомобильной катастрофе близ Ганновера: она, вероятно, была подстроена группой мстителей, охотившихся за нацистскими военными преступниками.

Мартин Лютер намеревался занять место рейхсминистра иностранных дел Иоахима фон Риббентропа в борьбе за власть в 1943 году. Потерпел неудачу и попал в концлагерь в Заксенхаузене, где совершил попытку самоубийства. Освобожден в 1945 году незадолго до конца войны и умер в местной больнице от острой сердечной недостаточности в мае 1945 года.

Одило Глобоцник 31 мая 1945 года был схвачен английским патрулем в Айссензее, в Каринтии. Покончил с собой, раскусив ампулу с цианистым калием.

Рейнхард Гейдрих убит чешскими парашютистами летом 1942 года.

Судьба Небе более таинственна. Считают, что он был замешан в заговоре против Гитлера в июле 1944 года, скрывался на одном из островов на озере Ваннзее и был выдан отвергнутой любовницей. По официальным сообщениям, казнен в Берлине 21 марта 1945 года. Однако ходят слухи, что позднее его видели в Италии и Ирландии.

Все названные в книге участники совещания в Ваннзее действительно на нем присутствовали. Альфред Мейер покончил с собой в 1945 году. Роланд Фрейслер погиб во время воздушного налета в 1945 году. Фридрих Критцингер умер на свободе после тяжелой болезни. Адольф Эйхман казнен израильтянами в 1962 году. Карл Шенгарт осужден на смерть английским судом в 1946 году. Отто Хоффманн был приговорен американским военным судом к 15 годам заключения. Генрих Мюллер исчез в конце войны. Остальные к 1964 году жили либо в Германии, либо в Южной Америке.

Следующие документы, цитируемые в тексте, являются подлинными: приглашение Гейдриха на совещание в Ваннзее; приказание Геринга Гейдриху от 31 июля 1941 года; депеши немецкого посла, содержащие высказывания Джозефа П. Кеннеди; заказ центрального строительного управления Аушвица; железнодорожное расписание (в сокращенном виде); выдержки из протокола совещания в Ваннзее; записка об утилизации волос заключенных.

Там, где документы создавал я сам, я старался делать это на основании фактов — например, совещание в Ваннзее действительно откладывалось, его протокол действительно был составлен Эйхманом в значительно более полном виде, а впоследствии отредактирован Гейдрихом; общеизвестно, что Гитлер действительно избегал ставить свое имя под чем-либо, напоминающим прямой приказ об «окончательном решении», но почти определенно отдавал устные приказания об уничтожении евреев летом 1941 года.

Берлин, описываемый в книге, — это Берлин, который планировал создать Альберт Шпеер.

Принадлежащий кисти Леонардо да Винчи портрет Цецилии Галлерани после войны был возвращен из Германии в Польшу.

Content

Роберт Харрис
Фатерланд

Благодарности

Часть первая Вторник, 14 апреля 1964 года

1

2

3

4

Часть вторая Среда, 15 апреля

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть третья Четверг, 16 апреля

1

2

3

4

5

6

7

Часть четвертая Пятница, 17 апреля

1

2

3

4

5

Часть пятая Суббота, 18 апреля

1

2

3

4

5

6

Часть шестая Воскресенье, 19 апреля

1

2

3

4

5

6

Часть седьмая День Фюрера

1

2

От автора