Александр Григорьевич Звягинцев

Пиво для Сталина. Очерки, беседы, размышления

Жизнь — это гонка по вертикали! Что там летит под колеса: судьба ли чья или даже жизнь, — рассмотреть времени не дано… Отвлекся — с грохотом вниз, и дуйте в траурные трубы, господа!..

Глава I

Veritas premitur, non opprimitar

Правду притесняют, но нe уничтожают…

Писатель обычно переосмысливает истории, которые ему приходится слышать, добавляет в них что-то свое. Бывает, правда, что он через призму своих писательских дум ясно видит, как один герой не в меру превозносится своим временем, а другой наоборот — недооценивается. И он тогда берет «игру на себя» и сам расставляет акценты. Но бывают сюжеты и встречи, к которым и добавлять ничего не надо, потому что самое главное в них — правда о времени и людях. И тогда самое важное — эту правду сохранить.

Статьи, расследования, размышления

Министр на доверии. Дело Сухомлинова

Август 1917 года. Первая мировая в разгаре. Российская империя, сломанная заговорами и революцией, лежит в развалинах. Будущее страны скрывается в непроглядной мгле. А в Петрограде, в главном зале Офицерского собрания идет судебный процесс. И какой! За ним следит весь изнемогающий от бесконечной войны мир.

Это было уникальное дело — перед судом присяжных глава военного ведомства Владимир Сухомлинов. Казнокрад, взяточник, немецкий шпион — таков набор обвинений. Если докажут измену — бывшего царского министра ждет смертная казнь.

Большой бальный зал Офицерского собрания армии и флота России не случайно был избран для слушания дела. Величественные интерьеры этого здания вызывали чувство парадности, торжественности. И для того чтобы обставить эти слушания с наибольшей помпой, продемонстрировать, что законность в новой «свободной» России куда сильнее старой, царской, лучшего места было не найти…

Правда, время было для этого не самое подходящее. Страна стремительно погружалась в хаос и разруху. Свои законы диктовала вооруженная толпа.

А ведь два года назад все было иначе.

Весной 1915-го года на Юго-западном фронте пала австрийская крепость Перемышль. Русские войска взяли турецкий Сарыкамыш. Армия Брусилова заняла основные перевалы в Карпатах… Гигантские победы! В стране необыкновенное воодушевление. По улицам Петрограда шествовали патриотические демонстрации, торжествующие победу. Демонстранты подходили к квартире Сухомлинова и приветствовали военного министра как победителя…

Они, конечно, не могли подозревать, что в эти же дни министр юстиции, он же генерал-прокурор империи Иван Щегловитов получил донесение о серьезном государственном преступлении в Ставке Верховного главнокомандующего, бросающее тень и на самого военного министра Владимира Сухомлинова.

Щегловитов оказался перед тяжелейшим выбором. Все-таки идет война, а тут вдруг обнаружены факты, которые ставят под удар армию. И все-таки, поколебавшись, он направляет в Ставку товарища (заместителя) прокурора Петроградской Судебной палаты Жижина.

В сведениях, полученных генерал-прокурором, речь шла о шпионской деятельности в пользу Германии полковника Сергея Мясоедова, ближайшего помощника военного министра Сухомлинова…

Мясоедов был военным переводчиком в отделе разведки 10-й армии. Той самой, которая потерпела серьезное поражение в феврале 1915 года. Значительная часть ее центральных корпусов попала в окружение и была уничтожена немцами. Российские войска были выбиты из Восточной Пруссии, чего не ожидал никто. Это был гром среди ясного неба. Поползли слухи — предательство и измена… Виновника всех бед нашли мгновенно — Мясоедов! Кто еще так часто разговаривал с врагом, как не военный переводчик? Кто имел доступ к военным тайнам, как не офицер разведки?

18 марта 1915-го в Варшавской цитадели по делу Мясоедова начал работу особый военно-полевой суд. Уже вечером судьи огласили приговор — осужден как немецкий шпион. Через несколько часов Мясоедова повесили.

После поражения 10-й армии в начале 1915 года в России поднялась настоящая волна шпиономании. Она стремительно охватила общество. Все требовали немедленной расправы над проклятыми шпионами. Их искали на фронте, среди коммерсантов, журналистов и дипломатов. В столице громили немецкие магазины, выискивали людей с немецкими фамилиями, которых в России было великое множество. Под подозрение попал даже символический глобус, который венчал башню торгового дома «Зингер» в Санкт-Петербурге. В народе возникли досужие домыслы, что внутри этого стеклянного глобуса находится секретный радиопередатчик, который всю информацию прямо отсюда, из северной столицы передает в германский Генеральный штаб. Причин для этих слухов не было никаких, кроме фамилии владельца торговой компании — Зингер. Почему-то считалось, что компания принадлежит немцам. На самом деле «Зингером» владели американцы. Но несчастный глобус это не спасло. Самые недоверчивые граждане все же проникли внутрь конструкции. Передатчика, правда, не нашли…

Пока повсюду искали изменников, вспомнили одну старую историю. Мясоедов тогда служил начальником жандармского отделения Петербургско-Варшавской железной дороги. Находилось оно в Вержболово. В то время это была пограничная станция между Россией и Германией, довольно важный пункт. Станция не простая, и пост не простой. По долгу службы Мясоедов имел право свободно передвигаться по обе стороны границы: встречал и провожал важных государственных сановников и обеспечивал их досуг.

Рядом находилось имение кайзера Вильгельма Второго, который приезжал туда на охоту. Пограничные русские власти традиционно представлялись монархам соседнего государства.

Общество страстного охотника Мясоедова пришлось кайзеру по душе. Он не раз приглашал полковника на обед и даже провозглашал в его честь тосты. Во время суда над Мясоедовым одним из доказательств было то, что у него нашли портрет Вильгельма Второго с надписью императора.

Был ли Мясоедов шпионом? Историки спорят об этом до сих пор. Но сомнений нет в том, что полковник злоупотреблял служебным положением и частенько нарушал закон: помогал нелегально переходить границу и переправлять контрабандный товар. Конечно же, за хорошую мзду. Его неподобающее для сотрудника спецслужбы поведение, склонность к коррупции привели к тому, что в 1912 году Мясоедова с позором выгнали из департамента полиции. Казалось бы, дорога на государственную службу была закрыта навсегда. Но только не для него. У него были покровители на высоких должностях.

Бывший жандарм пишет письмо военному министру Сухомлинову. Они знакомы давно, еще с довоенных времен. Тогда Сухомлинов был генерал-губернатором Киева. Их связывали общие дела, а жена полковника, Клара Мясоедова, дружила с госпожой Сухомлиновой. Министр решил помочь старинному приятелю и начал продвигать Мясоедова на приличные должности в военное министерство. Его предупреждали, что не надо этого делать. Предупреждало МВД, которое изгнало Мясоедова из своих рядов, однако министр заверил императора, что на Мясоедова можно положиться. Пообещал, что тот не будет иметь доступа к секретным документам. И… вскоре он своим приказом создал при министерстве Особое бюро, якобы для составления отчетов и прояснения ситуации о революционной пропаганде в войсках. Туда он и посадил Мясоедова начальником разведки. Хотя премьер Столыпин говорил, что «этому человеку ни в коем случае нельзя доверять никакую ведущую должность, тем более такую высокую». Но Сухомлинов убедил императора…

На новом месте Мясоедов пользовался полным расположением министра. Он мог запрашивать информацию и в военной контрразведке, и в разведке, и в департаменте полиции. Что и зафиксировано было в ходе расследования по обвинению Мясоедова в шпионаже.

В основном он собирал сведения в штабе контрразведки той самой 10-й армии, которая потерпела катастрофическое поражение в феврале 1915 года.

Естественно, что после суда над Мясоедовым взоры обратились на Сухомлинова.

На основании рапортов, полученных из Ставки, генерал-прокурор Щегловитов начал служебное расследование о связи должностного лица с врагом государства. Довести дело до конца он не успел — сместили. Его преемник на посту генерал-прокурора Алексей Хвостов считал своим долгом докладывать обо всех материалах, связанных с Сухомлиновым, самому императору.

Хвостов обратил внимание государя на особую важность фактов, указывающих на связь бывшего военного министра с врагом. Но Николай Второй вскоре вернул эти материалы без всякой резолюции.

Дело в том, что император искренне уважал Сухомлинова — ценил за преданность короне и прежние заслуги. Да и что сказать — герой Балканской войны, кавалер Георгиевского креста, командир эскадрона кирасирского его Императорского величества лейб-гвардии полка, генерал-губернатор Киева, начальник Генштаба Российской империи… Солидный и внушающий уважение послужной список.

Кроме того, Сухомлинов был по-человечески симпатичен императору. С ним Николаю II было легко. Он умел сочетать почтительное поведение и непринужденную беседу. Легко, с юмором мог говорить с царем о самых сложных и запутанных делах. Когда он приезжал во дворец на еженедельные доклады, их беседы с императором зачастую затягивались. Обычно, если все происходило нормально, император имел обыкновение во время беседы курить. Когда же его настроение менялось, он начинал переставлять на своем столе фотографии и другие безделушки. Сухомлинов это знал и при малейших признаках раздражения моментально менял тему разговора. Во всем, что бы он ни делал и ни говорил, он умел найти подход к императору и убедить его в своей точке зрения.

Военному таланту министра Николай II доверял безоговорочно. Тем более что в армии шли серьезные реформы и вроде бы весьма успешно.

Многие специалисты считали, что армия к 1914 году будет серьезнейшим образом отличаться от той, какой она была, скажем, десять лет назад во время Русско-японской войны.

27 февраля 1914 года газета «Биржевые ведомости» публикует статью с громким заголовком «Россия хочет мира, но готова к войне!» Статья без подписи, но все понимают, кто автор — министр Сухомлинов. Он уже заверил императора, что армия пребывает в полной боеготовности, оставалось убедить в этом общественность. Сухомлинов расписывал новейшие изобретения, используемые в войсках, например, телефонную связь в каждой роте… Из статьи следовало, что Россия не победить в приближающейся войне не может.

Но в действительности все оказалось далеко не так благостно. Той же телефонной связи в каждой роте не было. А что уж говорить про радиосвязь, радиостанции!.. Не было, например, броневиков, очень плохо обстояли дела с авиацией.

Уже на второй год войны русские войска терпят одно поражение за другим. Они вынуждены отступать под градом снарядов немецкой артиллерии, ведь отвечать было нечем — к тому времени большая часть российского арсенала израсходована. Со всех позиций доносился стон — «Дайте снарядов!» Это был крик души русских офицеров. Уже в 1915 году фактически до 70 процентов офицерского состава кадровой армии было выведено из строя, погибли целые гвардейские полки…

Кто несет за это ответственность? Конечно, военный министр! Тот самый, что хвастал готовностью и поставил рядом с собой германского шпиона? А может, он и сам шпион?..

Столица гудела как растревоженный улей. То и дело находятся «свидетели» шпионских вылазок министра Сухомлинова. Говорили, что он, переодевшись то ли в крестьянина, то ли в кучера, ходил на какие-то конспиративные квартиры к какому-то немецкому инженеру… Это же полный бред! Прямых доказательств ни у кого не было, но поражения требовали отмщения. Общественное мнение значило уже многое — просто игнорировать его было нельзя в накалившейся атмосфере.

Известный депутат Милюков, которого называли «Цицероном Государственной думы», произнес тогда свою знаменитейшую фразу: «Что это — глупость или измена?» Всем было понятно: «Измена».

Сухомлинову припомнили все. И прежде всего, что он, министр: принял Мясоедова на службу, несмотря на заявленные ему предостережения, сообщал ему секретные сведения, подолгу беседовал, поддерживал с полковником дружеские отношения.

Пресса подняла шум: немецкий шпион — протеже военного министра!

Кроме того, Сухомлинова обвиняют в преступной халатности и сознательном бездействии — не обеспечил армию самым необходимым! Что ж, надо признать, — непринятием должных мер он фактически способствовал тому, что русская армия осталась без боеприпасов и без крупнокалиберной артиллерии в самый разгар боевых действий.

Николай II в создавшейся ситуации был вынужден принять меры. В июне 1915 года Сухомлинов получает от государя письмо, в котором тот извещает его об отставке с поста военного министра.

Но при этом письмо носит очень доброжелательный характер, в нем говорится, что только под стечением обстоятельств император вынужден сделать этот шаг, а сам Сухомлинов остается всецело в памяти императора как порядочный, добросовестный воин и доблестный товарищ.

Но отставкой дело не кончится. «Ввиду соблюдения достоинства судебной власти» он был арестован. Это случится в начале апреля 1916 года. Но сделать это было очень нелегко.

Здесь надо сказать, что назначенный еще предшественником Хвостова для расследования прокурор Жижин, хотя и проводил расследование под наблюдением Ставки, но полученные указания начальства выполнял четко — направлял секретные донесения Щегловитову, а после отставки Ивана Григорьевича его преемнику. Последний доставлял эти рапорты на высочайшее усмотрение.

Представив очередной рапорт, Хвостов обратил внимание государя на особую важность приведенных в нем фактов, указывающих на связь бывшего военного министра с врагом. Но Николай II вскоре вернул эти материалы без всякой резолюции. Когда игнорировать «изменнические действия» Сухомлинова стало уже невозможно, была образована Верховная следственная комиссия, состоящая из членов Государственной думы и Государственного совета.

Комиссия работала ни шатко, ни валко. Создавалось впечатление, что правительство пытается тормозить дело. Однако улики были настолько вескими, а преступление Сухомлинова настолько тяжким, что Хвостов добился назначения официального следствия, которое по его выбору производил сенатор Кузьмин, чья «чистота и самостоятельность» считались бесспорными.

К началу 1916 года генерал-прокурору стало ясно, что необходимо арестовать Сухомлинова. Он доложил дело новому председателю Совета министров престарелому Борису Штюрмеру. Тот вначале засомневался в целесообразности такой жесткой меры, но когда Хвостов припугнул того возможностью побега Сухомлинова, согласился. После этого Хвостов доложил и государю о том, что намерен арестовать Сухомлинова.

Николай II ответил весьма неопределенно:

— Да-да, я понимаю, что вы не испрашиваете указаний, я сам и не дал указаний…

По существующей тогда процедуре постановление об аресте Сухомлинова подписал сенатор Кузьмин.

Бывший военный министр, отставной генерал от кавалерии Сухомлинов был арестован и заключен в Трубецкой бастион Петропавловской крепости в апреле 1916 года. Перед этим помогавший в проведении расследования сенатор Богородицкий допросил генерала в его квартире. Ему было официально предъявлено обвинение по статье 108 Уголовного уложения, то есть в способствовании и благоприятствовании неприятелю в его военных и иных враждебных против России действиях и шпионаже. По этой статье виновный мог быть подвергнут смертной казни.

Окончив допрос, сенатор Богородицкий сообщил бывшему министру, что, поскольку тот обвиняется в исключительно тяжком преступлении, вынесено постановление о его аресте. Сухомлинов некоторое время сидел молча, как бы в оцепенении, а затем, поклонившись, хрипло проговорил:

— Я к вашим услугам и считаю своей первейшей обязанностью подчиниться суровому велению закона.

В крепости Сухомлинову были предоставлены льготные условия содержания: в камере поставили складной столик и кресло, на кровати появились настоящий матрац и постельное белье, ему разрешалось гулять два часа в день (в два приема). Комендант крепости, старый знакомый Сухомлинова, бывший командующий войсками Одесского военного округа генерал Никитин, посещал арестованного в его камере.

Арест министра стал мировой сенсацией.

Газеты тогда взорвались убийственными сообщениями не только в России, но и во всем мире. Ведь привлекали к ответственности не просто министра, а военного министра Российской империи! Причем во время ведения боевых действий.

После ареста Сухомлинова начались неустанные хлопоты о нем высших сановников и даже самой императорской четы. Уже на следующий день к Хвостову явились ходатаи, говорившие, что «несчастный старик» арестован необоснованно и что государь конечно же будет «огорчен такой мерой». Генерал-прокурор разъяснил им, что императору уже все известно, а арест Сухомлинова произведен правильно.

Николай II во время докладов Хвостова всегда спрашивал о ходе расследования и подчеркнуто интересовался: нужна ли такая крайняя мера к старику, который «никуда не убежит»? Намеки были совершенно очевидны.

Давление на генерал-прокурора шло со всех сторон. Однажды премьер-министр Штюрмер сказал ему, что императрица Александра Федоровна крайне встревожена тем, что Сухомлинов содержится в крепости. Будь он в тюрьме, она бы скорее примирилась с этим обстоятельством. На это Хвостов твердо ответил:

— Почему же вы не могли доложить императрице, что заключение Сухомлинова в крепость вызвано именно соображением по возможности облегчить ему содержание под стражей? Судебной власти нужно только, чтобы он содержался в одиночном заключении. Между тем, если бы он был заключен в тюремное здание, он подвергся бы общему тюремному режиму.

Тем не менее Штюрмер предложил Хвостову самому объясниться с императрицей.

На следующий день Александра Федоровна приняла генерал-прокурора. Государыня была обходительна, тем не менее стала указывать на невозможность совершения военным министром такого тяжкого преступления. В конце беседы Александра Федоровна сказала, что верит Хвостову, но тут же добавила:

— Может быть, вас все же обманывают…

Прокурор был непреклонен. Он ответил, что хорошо знает людей, которые ведут следствие, и что собраны неопровержимые доказательства виновности Сухомлинова.

Очередная стычка между императором и Хвостовым произошла в Ставке. После рассмотрения какого-то материала, принесенного генерал-прокурором, Николай II, отойдя по своему обыкновению к окну, неожиданно сказал:

— Повелеваю вам прекратить дело Сухомлинова.

Александр Алексеевич ничего не ответил. Тогда государь, повернувшись к нему лицом и немного повысив голос, повторил свое распоряжение, спросив прокурора, почему тот молчит.

— Думаю, как бы лучше исполнить волю вашего величества, — ответил Хвостов. — Прекращение дела о Сухомлинове, безусловно, вредно для государства и для династии. Но если вы, ваше величество, настаиваете на том, то я бы сделал так: я бы прекратил дело по собственному почину. Не сомневаюсь, что скоро вред такой меры станет очевидным. Тогда ваше величество может уволить меня как неугодного министра юстиции, а имя ваше не будет к этому прикосновенно.

Николай II удивленно поднял брови, однако быстро взял себя в руки. Взвесив все «за» и «против», государь принял решение — он отказался от намерения прекратить уголовное преследование Сухомлинова. Хвостов покидал Ставку победителем.

По этому случаю известный правовед того времени Сергей Завадский писал: «Я смею думать, что Хвостов избрал единственный путь, на котором была вероятность успеха; такое щепетильное желание оградить царское имя от нареканий даже за действительно отданное царем распоряжение тем более исключительно, что обычно сановники наши предпочитали свои ошибки прикрывать именем монарха».

30 июня 1916 года состоялся очередной доклад Хвостова императору. На сей раз Хвостов представил государю фотоснимки с различных следственных документов, писем Сухомлинова, его дневника. Этот доклад «с иллюстрацией» произвел на Николая II сильное впечатление. Тем не менее император неожиданно предложил Хвостову взять отпуск. Министр сказал, что он не может покинуть министерство более чем на две недели. На это государь ответил:

— Когда вернетесь, приезжайте ко мне с докладом, потом опять уезжайте в отпуск, потому что нужно беречь ваши силы.

— Хвостову пришлось подчиниться, и он взял отпуск. Однако уже через неделю он был освобожден от должности министра юстиции и генерал-прокурора. Такова была манера императора расставаться с теми, кем он был недоволен.

Назначенный новый генерал-прокурор Александр Макаров оказался таким же несговорчивым, как и Хвостов, и также отказался прекратить дело Сухомлинова.

В ходе прокурорского расследования почти на всех знакомых четы Сухомлиновых был найден серьезный компромат. Например, друг семьи Николай Соловьев был уличен в шпионаже в пользу Германии. Судьба другого близкого приятеля министра Сергея Мясоедова уже была известна. Подобная участь, скорее всего, ожидала бы и коммерсанта Александра Альтшиллера, но он вовремя, еще до начала войны бежал из страны в Австро-Венгрию, поэтому приговор был заочным. Тем не менее Альтшиллер потом был признан виновным в шпионаже против Российской империи. Еще одного завсегдатая дома Сухомлиновых артиллерийского офицера Иванова во время войны осудили за передачу противнику плана вооружения Кронштадтской крепости…

Вот такие люди крутились в доме военного министра. Был ли сам министр вовлечен в антироссийскую деятельность? Передавал ли врагу важную информацию?

Прямых доказательств этому следствие не нашло. Однако было очевидно — хотел того Сухомлинов или нет, в силу своей неразборчивости он мог открыть нечистоплотным «друзьям» доступ ко многим тайнам государственной важности.

Доказать, что Сухомлинов грел руки на военных заказах, было очень сложно. Вновь зашли разговоры о том, что министра пора отпустить.

Очень хлопотала за него императрица. Отчего Александра Федоровна так волновалась о Сухомлинове? И здесь возникает фигура Григория Распутина.

Как известно, Распутин имел большое влияние на императрицу. А вот что тобольского старца связывало с арестованным министром? Как выяснилось, ничего. Только… жена Сухомлинова — красавица Екатерина. Она не раз навещала Распутина, вела с ним долгие беседы. А самое поразительное, что Распутин потом 69 (!) раз приезжал к любимой супруге военного министра за довольно короткий период времени. Это зафиксировали филеры, которые вели за Распутиным наружное наблюдение.

Очевидно, старец проникся, скажем так, симпатией к госпоже Сухомлиновой, и эту симпатию он так или иначе внушил императрице.

Так что Александра Федоровна, вполне вероятно, именно поэтому настойчиво инструктировала венценосного супруга по данному вопросу.

Однако удержать бывшего военного министра в крепости Макаров не смог. Император продолжал давить и на Макарова, и на министра внутренних дел Протопопова. Последнему он говорил о Сухомлинове:

— Неужели я поверю, что он изменник? Просто легкомысленный человек. Мне жалко его, старика. Что вы думаете, если ему поменять меру пресечения, выпустить под домашний арест?..

Протопопов ответил, что это может вызвать «большой шум». Но император никак не желал видеть опасные последствия такого шага. Жалость к старому знакомому оказалась сильнее государственных и династических интересов. И 11 октября 1916 года Сухомлинов был переведен из крепости под домашний арест.

Освобождение Сухомлинова не удовлетворило никого — ни его сторонников, ни императора. Николай II направил генерал-прокурору Макарову телеграмму с повелением прекратить дело. И только в результате категорического возражения Макарова монарх согласился не приводить в исполнение свое повеление. В результате Макаров не задержался на опасном посту главного хранителя законности.

Но и заступивший на место Макарова генерал-прокурор Николай Добровольский, считавшийся ставленником Распутина и ближе всех своих предшественников стоявший к царской семье, также не стал прекращать дело Сухомлинова. Стоит напомнить, что Добровольский очень рано лишился отца, и его воспитывал отчим. А отчим был преподавателем у Александра II и учил трех светлейших князей. Так что мальчика очень хорошо знала царская семья.

Царская семья полагала, что Добровольский наконец прекратит дело «несчастного» Сухомлинова. Однако, несмотря на почти родственные отношения с царем, Добровольский ему отказал. Мало того, генерал-прокурор настаивал на том, что Сухомлинова надо судить! Он знал мнение императора, но кривить душой не стал. После обстоятельного доклада производившего следствие сенатора Кузьмина и наблюдавшего за ним обер-прокурора Носовича Добровольский пришел к выводу, что имеются все основания для предания Сухомлинова суду. Об этом он решил поговорить с Николаем II начистоту.

Добровольский представил государю специально составленный схематичный план «окружавшего Сухомлинова немецко-австрийского шпионажа». Слушая Добровольского, император очень нервничал. По мере того как перед ним разворачивалась «картина отягчающих Сухомлинова улик», волнение это усиливалось. Государь не раз прерывал доклад восклицаниями:

— Неужели это все так?! Я бы никогда этому не поверил! Я так верил этому человеку, я не только уважал его, я его прямо любил!

Добровольский продолжал говорить. «Карта измены» — так прокурор назвал представленную государю схему. На большом листе бумаги он отметил всех фигурантов этого дела. Они были разделены на несколько групп в зависимости от близости к Сухомлинову и от тех деяний, которые им непосредственно вменялись. И от того, как Сухомлинов мог либо воздействовать на них, либо от них зависеть.

Кружков было семнадцать. Вырисовывалась целая преступная сеть махинаторов, шпионов и взяточников…

Император, не выдержав, воскликнул:

— Это какой-то кошмар! Он казался мне таким чистым, честным и бесконечно преданным человеком!

Добровольский, сделав небольшую паузу, заметил:

— По закону по окончании следствия материалы должны быть представлены вашему величеству для испрошения согласия на внесение дела в 1-й департамент Государственного совета на предмет предания Сухомлинова суду.

Николай II промолчал…

Пытаясь усилить свои позиции, генерал-прокурор продолжил:

— Смею заметить, ваше величество, что общественное мнение сильно взбудоражено и осыпает нас, я имею в виду правительство, судебную власть, обвинениями и даже угрозами, считая, что мы стремимся это дело затушить. Мой верноподданнейший долг вынуждает меня доложить вам, что в случае вашего несогласия на передачу дела в Государственный совет все эти обвинения будут обращены против вашего величества.

Император напрягся и, глядя прямо в глаза Добровольскому, сказал:

— После всего, что я от вас слышал, очевидно, что дело должно быть рассмотрено Государственным советом. Только суд может оправдать Сухомлинова, если на это у него будут какие-нибудь надежды…

Здесь нам надо отдать должное Николаю II — получив серьезные доказательства, он не стал настаивать на своем. Но своего искреннего огорчения он скрыть не мог.

В начале февраля материалы следствия были предъявлены Сухомлинову для ознакомления, а в марте предполагалось представить дело государю и в Государственный совет.

А теперь, когда обстоятельства дела нам уже известны, приглядимся повнимательнее к фигуре господина военного министра.

Накануне войны журнал «Огонек» рассказывал своим читателям, «как живет и работает военный министр, генерал-адъютант Сухомлинов». К материалу прилагались многочисленные фотографии интерьеров квартиры, в которой живет министр: кабинет, красная гостиная, зеленая гостиная, зал для танцев, столовая и будуар супруги Сухомлинова… Сейчас бы такой материал назвали рекламным. Организовал ли его сам министр или журналисты постарались — кто его знает. Но тот факт, что министр допустил фотографов в свои покои, свидетельствует о том, что он был заинтересован в публикации.

Что же мы узнаем из репортажа?

Военному министру, члену Государственного Совета, Владимиру Александровичу Сухомлинову тогда было 64 года — он полон сил и здоровья и работает без отдыха с утра до ночи, никогда не жалуясь на усталость.

Министр встает в седьмом часу утра и прямо с постели отправляется в свой служебный кабинет, чтобы просмотреть полученные за ночь телеграммы и почту. В 9 часов он одевается, выпивает стакан молока и, если нет спешного дела, выходит на полчаса погулять.

Вся армия знает приветливость и доступность министра, который всех принимает одинаково любезно. Если же кому надо сделать внушение за упущение по службе, генерал Сухомлинов делает это с большой твердостью и тактом.

Во втором часу министр завтракает, причем на еду тратит очень мало времени, не обращает внимания на меню и довольствуется простыми кушаньями. Министр совершенно не пьет вина и не курит.

Обладая творческим умом, генерал Сухомлинов за четыре года пребывания у власти ввел множество реформ, начиная с реорганизации армии, нового устава о воинской повинности, развития военного воздухоплавания и кончая введением в армию автомобилей. Мысль о каждом нововведении захватывает министра, он живет ею как художник своим произведением.

Около 8 часов вечера министр обедает, причем подается ему два, а по праздникам три блюда, если только нет приглашенных к обеду.

Два раза в неделю, по вторникам и субботам, министр делает доклады государю императору.

Весь день министра проходит в неустанной работе, и ему даже нет возможности хотя бы изредка поехать верхом, если не считать смотров и парадов. Но перед строем генерал Сухомлинов преображается: красиво держится на лошади, принимает воинственный вид и чрезвычайно импонирует войскам.

Главные недруги министра были не во дворце императора, а в Государственной думе. Да что недруги — враги.

Здесь речь заходила о самых болезненных вопросах, связанных с армией, но Сухомлинов, человек старой закалки, не был готов их обсуждать. Особенно — затраты на оборону. Министр постоянно просит все больше и больше денег на нужды армии. Но депутатам непонятно, куда они деваются.

Сухомлинов же считает ниже своего достоинства отчитываться перед Думой — он всегда держался особняком, политики и политиков чурался. Ему достаточно было благоволения императора. Он ни разу не пришел в Думу и не выступил перед депутатами. Не было у него союзников ни в Государственном Совете, ни в кабинете министров. У него были очень напряженные отношения и с премьером Столыпиным. Тот его явно недолюбливал. Но еще более напряженные отношения у него будут с Коковцовым, преемником Столыпина в должности председателя Совета министров. Они просто не выносили друг друга. Коковцов даже однажды на заседании правительства позволил себе такое высказывание: «Закон военному министру не писан».

В итоге Сухомлинов рассорился со всей политической и финансовой элитой Петербурга. Его поддерживал только император.

Кстати его не принимал и высший свет. О скандале, связанном с его личной жизнью, знала вся страна. То, как он «заполучил» свою жену Екатерину Бутович, обсуждали даже в Думе.

Разница в возрасте у них была 34 года, когда они познакомились, Екатерине Викторовне было всего лишь 24 года, генералу Сухомлинову уже 58. Мало того, она была замужем! Ее муж был богатый землевладелец, статский советник по последнему чину.

Тогда они жили в Киеве, где Сухомлинов служил генерал-губернатором.

Слухи о романе градоначальника и молодой помещицы быстро дошли до ее супруга. Взбешенный изменой муж пишет императору письмо с просьбой оградить жену от домогательств всесильного Сухомлинова. Никто и никогда не беспокоил царя по такому поводу! Государь оставил депешу без ответа.

А Сухомлинов твердо решил добиться развода Бутовичей. Во что бы то ни стало! Он нанял дорогих адвокатов, подключил все свои связи. Екатерина тоже не сидела сложа руки — диктовала мужу условия развода. Она добивалась опеки над сыном. Бутович за сына боролся страстно. И Екатерина отступилась. Сына оставить отцу она согласилась, но вот от денег не отказалась.

Развестись по законам Российской империи было не просто, требовалось особое разрешение Синода. Для этого нужен был какой-то серьезный повод. И этот повод чудесным образом появился — измена Бутовича с некоей француженкой.

Нанятые Сухомлиновым господа добывают доказательства, что Бутович содержит любовницу, некую мадмуазель Н. Однако Бутович ни в чем не сознается. Француженка тоже оказалась не лыком шита — обращается к правительству своей страны, просит защитить ее честь. И предъявляет справки весьма интимного свойства — из них следует, что она девственница, поэтому измены просто не могло быть…

Скандал вышел на международный уровень. Газеты захлебываются от восторга. Документы поступают в российское министерство юстиции, главой которого в тот момент был Щегловитов. Любовная история киевского губернатора появляется в повестке дня думских депутатов. Дума выступает с резким осуждением поведения и методов Сухомлинова. Вердикт таков — развода быть не может.

Однако постановление Думы не имеет никакой юридической силы. По законам Российской империи, последнее слово — за Святейшим Синодом. Но и Синод тоже против. Сухомлинов использует последнюю возможность добиться заветной цели — он обращается за всесильной поддержкой Николая II, который и делает распоряжение Синоду — этот процесс довести до конца, причем в пользу Сухомлинова. 11 ноября 1905 года Бутовичей, наконец, развели. А через два дня Сухомлинова и его молодую возлюбленную обвенчали. «Совет да любовь» сопровождали это брак недолго. Сухомлинов дорого заплатит за свою позднюю страсть. Этот странный брак сыскал Сухомлинову очень дурную репутацию и в обществе великосветском, и в обществе петербургском. Что ему потом аукнется. А с другой стороны, видимо, страсть Сухомлинова была истинной и сильной, коли он преодолел все, что отделяло его от любимой женщины.

Арест мужа его жена перенесла стойко — без надрыва и истерик. Часто навещала Сухомлинова в крепости, носила передачи и заботилась об условиях содержания. Выхлопотала даже для него новую камеру — в прежней было сыро, холодно и темно. У него появилась такая мебель, которой не было в соседних камерах — кресло и небольшой столик. Стоит отметить, что заботилась о бывшем министре не только его жена — императорская чета тоже беспокоилась о его участи.

Надо отметить, Екатерина Викторовна вовсе не была хлопотливой домохозяйкой. В ходе расследования дела прокуратура обратила особое внимание на жену министра и ее окружение. За ней следили. В частности выяснилось, что она не просто так часто посещала Перинные ряды Гостиного Двора — любимое место знатных дам того времени. Именно здесь, в Перинных рядах, мадам Сухомлинова встречалась с неким Николаем Соловьевым, бывшим агентом полиции.

Что связывало их? Бывшего агента полиции и министерскую жену? Романтические отношения или партнерские? Следователи выяснили, что Соловьев знаком с четой Сухомлиновых давно — был вхож в их дом, и даже получил работу по протекции министра. Тот пристроил его в контрразведку. Как в свое время и Мясоедова.

Говорили, что должность Соловьев получил только благодаря мадам Сухомлиновой. Вообще, вокруг нее крутилось много мужчин.

Пока супруг был занят государственными делами, Екатерина проводила время в обществе весьма сомнительных кавалеров. Так, в сопровождении бакинского миллионера Леона Манташева ездила в Египет. А с австрийским коммерсантом Альтшиллером отдыхала в его роскошном поместье вблизи Вены.

При этом заботливый муж был уверен, что супруга находится на курорте — считалось, что у нее слабое здоровье. И каждый день писал ей нежные письма. «Я вот здесь зашел, купил какую-то вазочку, тебе она обязательно понравится». Или вот: «Мне подарили скатерть из вологодских кружев, которая будет в твоем кабинете». Сухомлинов действительно очень любил свою жену, не жалел ни слов, ни средств. Она же не отказывала себе ни в чем — лучшие европейские доктора, шикарные санатории. Постоянно около полугода она проводила на курортах — и Франция, и Италия, и Германия.

Обходилась эта жизнь недешево. Даже немалая министерская зарплата не могла покрыть все траты — запросы у молодой министерши были поистине царскими. Самым известным модным домом в Петербурге был тогда модный Дом Бризак. И вот с 1910 по 1915 год только в этом модном Доме мадам Сухомлинова заказала платьев на 30 тысяч рублей. Громадная по тем временам сумма. Лучшие наряды, самые дорогие ювелиры… Ах, она была так легкомысленна, так беспечна!

Следователи находили все новые и новые доказательства того, что Сухомлинов вряд ли мог обеспечить разгулявшуюся супругу, не запуская руку в государственный карман. За время, которое он занимал должность военного министра, его капитал увеличился более чем до 700 тысяч рублей. Причем было подсчитано, что жалование, прогонные деньги, кормовые, представительские и все другие выплаты составили 263 тысячи рублей.

На следствии Сухомлинову был задан вопрос: «Откуда взялись эти лишние 537 тысяч рублей?» Он ответил, что выиграл на бирже. Но таких ставок в Петербурге не было..

Так в деле Сухомлинова появилась коррупционная составляющая. Условия тендеров по заключению тех или иных военных контрактов постоянно нарушались военным министерством. Перед войной на военные цели из казны выделялись огромные деньги — почти четверть бюджета Российской империи. За право получить оборонный заказ боролись крупнейшие мировые производители. Свои предпочтения Сухомлинов формировал по определенному принципу — добивался заказов для тех фирм, которые, как сейчас говорят, давали ему откаты. У компании «Виккерс» — известнейшая английская компания, выпускающая оружие, — были огромные преференции на российском рынке. А на российские компании из Тулы, которые на самом деле запрашивали цену существенно ниже, не обращали внимания.

Выяснилось, что участниками сомнительных сделок были те самые люди, которые в избытке толпились в гостиной дома военного министра. Вокруг Сухомлиновых крутилась масса авантюристов, каких-то темных личностей, падких на наживу. В этом потом обвиняли супругу министра, его подчиненных, ближайших сотрудников. Но неужели он сам был просто беспечен и наивен?

Почему же все четыре генерал-прокурора не согнулись под напором царя? И почему Николай Второй назначил на столь высокую должность именно таких людей?

Думается, все объясняется достаточно просто. Все-таки император в то сложное для России время подбирал на должность генерал-прокурора не покорных исполнителей, а твердых людей, на которых можно было бы опереться. Ведь на то, что прогибается, опереться нельзя.

Но до суда дело при царе так и не дошло. В феврале царь отрекся от престола в результате заговора самых близких ему людей и генералов. Власть перешла к Временному правительству.

Казалось, до министра Сухомлинова уже никому нет никакого дела и его скоро благополучно забудут. Но это было не так. В мае толпа вооруженных людей ворвалась в квартиру, где Сухомлинов все еще формально находился под домашним арестом. Они требовали суда над бывшим министром — война-то не кончилась и на фронте продолжали гибнуть солдаты. Его имя для народа по-прежнему было главным символом предательства.

Сухомлинова нашли в его доме, спрятавшимся среди перин и с подушкой на голове — он пытался таким образом укрыться от новых властей. Все же его извлекли из его постели и повезли в Таврический дворец, где заседала Дума и Петроградский Совет. Вот как он сам потом описывал этот эпизод:

«В то время, когда я так отстаивал свою голову, вспыхивает Февральская революция 1917 года, и какая-то компания вооруженных людей арестовывает меня на квартире и везет в Таврический дворец, где уже организовалась новая власть. Во время переезда в грузовом автомобиле субъект в очках держал против моего виска браунинг, дуло которого стукалось мне в голову на ухабах. Полнейшее мое равнодушие к этому боевому его приему привело к тому, что он вскоре спрятал оружие в кобуру. Затем несколько вопросов относительно моего дела и совершенно спокойные мои ответы на них окончились тем, что первоначальное неприязненное ко мне отношение превратилось в благожелательное.

У Таврического дворца снаружи и в залах, по которым я проходил, была масса народу, и никаким оскорблениям я не подвергался, как об этом неверно сообщали газеты. Действительно, всего один долговязый, кавказского типа человек произнес из дальних рядов: „Изменник“. Я остановился и, глядя на него в упор, громко ему ответил: „Неправда!“. Тип настолько уменьшился тогда в росте, что головы его больше не стало видно, и я спокойно продолжал дорогу, без малейших каких-либо инцидентов…»

На самом деле было не совсем так. Когда в Таврическом объявили о том, что ведут Сухомлинова, начался страшный шум — солдаты с винтовками с примкнутыми штыками сбегались для того, чтобы лично расправиться с этим старым, перепуганным человеком.

Навстречу Сухомлинову выбежал новый генерал-прокурор — Александр Федорович Керенский. Он закричал: «Не сметь прикасаться к этому человеку!», сорвал с него погоны — Сухомлинов был в мундире царских времен — и бросил солдатам, которые их стали рвать и топтать.

Товарищи, если вы не верите мне, я готов застрелиться у вас перед глазами! — объявил Керенский представителям Петросовета. — Но мы должны судить его народным судом!

Керенский защищал экс-министра от самосуда вовсе не из благородства. Он имел далеко идущие планы — сделать Сухомлинова главным героем показательного процесса над старой властью. На этом процессе он мечтал блистать лично как главный обвинитель.

Сухомлинова вновь отправили в Петропавловскую крепость. После Февральской революции условия заключения здесь сильно изменились. Исчезла дополнительная мебель, исчезла удобная постель. А главное, узники теперь не могли себя чувствовать в безопасности. Питались они объедками с солдатской кухни, а по ночам охранники устраивали обыски и жестоко издевались над заключенными — бывшими генералами, министрами, князьями.

Революционная власть арестовала и Екатерину Викторовну. Она оказалась в одной камере с бывшей фрейлиной императрицы Анной Вырубовой. Кстати, Распутин как-то сказал, что он любит только двух этих женщин. Вырубова впоследствии вспоминала о времени в тюрьме:

«Катя всегда занималась, читала, писала, и из черного хлеба лепила прелестные цветы, краску брала из синей полосы на стене и кусочка красной бумаги, в которую был завернут чай».

Сам Сухомлинов коротал время с Щегловитовым — бывшим министром юстиции, тем самым, кто по иронии истории начинал уголовное дело против него. Его камера оказалась по соседству, и им даже разрешали вдвоем приходить в библиотеку, чтобы составить каталог этой тюремной библиотеки. О чем они тогда говорили, мы не знаем, но поговорить, согласитесь, им было о чем…

В кресле генерал-прокурора России в те революционные месяцы 1917 года очень недолго побывали еще: Переверзев, Ефремов, Зарудный. Последним, кто приложил руку к делу Сухомлинова, был Малянтович.

Какое-то время дело Сухомлинова привлекало внимание общества. Временное правительство вынуждено было даже передать его на рассмотрение Сената. Предварительно обер-прокурор Носович, который должен был выступать обвинителем на процессе, в течение нескольких дней докладывал материалы дела на Чрезвычайной следственной комиссии. Он прочитал членам комиссии составленный им обвинительный акт, а также подробно привел все улики, собранные следствием.

Сенатом оно рассматривалось с 10 августа по 12 сентября 1917 года. Председательствовал на процессе сенатор Таганцев, обвинение поддерживал обер-прокурор Носович, а защищал бывшего министра адвокат Казаринов. Большого интереса процесс уже не вызывал. К концу сентября 1917 года все-таки дело Сухомлинова как-то домучили, довели до суда…

Наполеоновский план Керенского сорвался — яркого показательного процесса не получилось. Противостояние Временного правительства и большевиков уже достигло предельного накала, дело шло к Октябрьской революции, большинство граждан думало уже об этом, а не о старике-министре… Правда, в первый день здание Офицерского собрания окружили вооруженные революционные солдаты, кричавшие: «Убийца! Предатель! Вор!» Угрожая перебить всех судей, солдаты требовали выдать им министра на расправу. Но коменданту удалось убедить разъяренных солдат не мешать суду, который, конечно, осудит виновного… В дальнейшем процесс шел спокойно.

Суд признал Сухомлинова виновным в государственной измене, в бездействии, превышении власти, а также еще и в подлогах. В окончательном виде приговор был объявлен 20 сентября. Сухомлинова приговорили к лишению всех прав, состояния и ссылке на каторжные работы.

Жена Сухомлинова Екатерина Викторовна была полностью оправдана, ее сочли непричастной к преступлениям мужа. Она вышла на свободу, и ее дальнейшая судьба туманна. По некоторым сведениям, Екатерина Викторовна не изменила своей привычке жить весело и в достатке и вскоре сошлась с офицером по фамилии Габаев. В условиях военного коммунизма он умудрялся заниматься крупной спекуляцией сахаром. По решению революционного трибунала весной 1921 года Сухомлинова и Габаев были расстреляны за злостную спекуляцию.

А Сухомлинов после Октябрьской революции был переведен из крепости в тюрьму «Кресты», откуда 1 мая 1918 года освобожден по амнистии в связи с достижением семидесятилетнего возраста. А вот прокурора Щегловитова казнили. Видимо, царский законник вызывал большую ненависть революционного пролетариата, чем министр-растратчик. Его расстреляли в Петровском парке в Москве. Принял он смерть стоически. Молча подошел к выкопанной могиле, перекрестился. После этого приставили к его голове револьвер, выстрелили…

Сухомлинов же, несмотря на возраст и все испытания, очень хотел жить. Конечно, гарантий, что за него не примутся снова, у Сухомлинова не было, и он решил бежать из революционной страны. Он приехал на вокзал, купил билет до Белоострова. Там какой-то рыбак по договоренности переправил его на другую сторону реки. Потом он добрался до границы с Финляндией. С тех пор начался уже эмигрантский период в жизни генерала Сухомлинова.

Восемь лет он жил в Германии, писал мемуары. Его история на бумаге получилась пресной и скучной — кругом враги и завистники, сам же он всегда был честен, добросовестен, объективен… Интереса она ни у кого особо не вызвала. Сухомлинов умер в Берлине, на скамейке в городском парке. Умер семидесяти восьми лет от роду, нищий, больной, одинокий старик…

Приведу в заключение несколько воспоминаний о нем современников.

«Сухомлинов, по моему мнению, человек способный, он быстро схватывает всякий вопрос и разрешает его просто и ясно. Службу Генерального штаба он знал отлично, так как долго был начальником штаба округа. Сам он не работник, но умеет задать подчиненным работу, руководить ими, и в результате оказывалось, что работы, выполнявшиеся под его руководством, получались очень хорошие».

Генерал А. Ф. Ридигер

«Сомнительный человек, этот генерал Сухомлинов… Шестьдесят шесть лет от роду; под башмаком у довольно красивой жены, которая на тридцать два года моложе его; умный, ловкий, хитрый; рабски почтительный перед императором; друг Распутина; окруженный негодяями, которые служат ему посредниками для его интриг и уловок; утративший привычку к работе и сберегающий все свои силы для супружеских утех; имеющий угрюмый вид, все время подстерегающий взгляд под тяжелыми, собранными в складки веками. Я знаю мало людей, которые бы с первого взгляда внушали бы большее недоверие».

Посол Франции в России Жорж Морис Палеолог

«Сухомлинова я знал давно, служил под его начальством и считал да и теперь считаю его человеком, несомненно, умным, быстро соображающим и распорядительным, но ума поверхностного и легкомысленного. Главный же его недостаток состоял в том, что он был, что называется, очковтиратель и, не углубляясь в дело, довольствовался поверхностным успехом своих действий и распоряжений. Будучи человеком очень ловким, он, чуждый придворной среде, изворачивался, чтобы удержаться, и лавировал для сохранения собственного благополучия».

Генерал А. А. Брусилов

Признаюсь, меня в этом диковинном деле всегда больше занимала не столько фигура министра и его веселой жены, сколько личности девяти прокуроров, которые занимались делом Сухомлинова.

Четверых из них расстреляли, трое бежали за границу, где влачили жалкое существование. Еще один умер в ссылке во времена Гражданской войны. Все они исполняли свой долг, несмотря на огромное давление которое на них оказывали.

Это были разные люди и по характеру, и по воспитанию, и по пути к своей высокой должности. Но объединяет их то что они были истинными государственниками, законоблюстителями. Они хорошо знали, что более всего подрывает авторитет власти — небрежение к закону, желание править вопреки ему. И всегда ставили величие и могущество державы выше карьеры.

2014 г.

Кто же стоял за убийством Столыпина?

1 сентября 1911 года в 22 часа 30 минут — в Киевском городском театре, в антракте, во время представления оперы Н. А Римского-Корсакова «Сказка о царе Салтане», чуть ли не на глазах самого императора, революционер Дмитрий Богров, бывший осведомителем охранного отделения и пришедший в театр по пропуску, выданному ему охранкой, почти в упор расстрелял Председателя Совета министров Петра Аркадьевича Столыпина. Это было десятое и последнее покушение на жизнь знаменитого премьера-реформатора. Но это было и первое в кровавой истории двадцатого века фактически нераскрытое убийство видного государственного деятеля.

Смертельно раненный двумя пулями Столыпин, прибывший в Киев на открытие памятника Александру II в составе свиты Николая II, почил в бозе четырьмя днями позднее — 5 сентября 1911 года в «Хирургической больнице доктора медицины И. С. Маковского», которая находилась недалеко от Киевского городского театра на улице Малой Владимирской (теперь это улица Олеся Гончара № 33). Современники утверждали, что когда 3 сентября император приехал проведать Столыпина, супруга премьера, Ольга Борисовна, не пустила его к мужу. Петр Аркадьевич завещал предать тело земле там, где его настигнет смерть. Столыпин был захоронен в Киево-Печерской Лавре рядом с легендарными Василием Кочубеем и Иваном Искрой, обличителями гетмана Мазепы, который казнил их за то, что те сообщили Петру I о намерении гетмана порвать с Россией. В центре Киева, на Крещатике Столыпину был воздвигнут бронзовый памятник, снесенный после революции. Мать Богрова требовала от властей, чтобы на этом месте установили бюст сына.

Кем был для России сын севастопольского героя генерал-лейтенанта А. Д. Столыпина, Петр Аркадьевич — предками и родственниками которого были полководец А. В. Суворов, поэт М. Ю. Лермонтов, дипломат А. М. Горчаков? Тогда, 6 сентября 1911 года, пожалуй, лучше других сказала газета «Новое время»: «Горячий приверженец порядка и законности, он шел прямым путем к скорейшему осуществлению нового уклада государственного строя. Просвещенный политик, экономист, юрист, крупный административный талант, он почти отказался от личной жизни, свою удивительную работоспособность, не знакомую с утомлением, вложил в дело государственного устроения и строительства. Как человек П. А. Столыпин отличался прямодушием, искренностью и самоотверженной преданностью Государю и России. Он был чужд гордости и кичливости благодаря исключительно редким качествам своей уравновешенной натуры. Враг всяких неясностей, подозрений и гипотез, он чуждался интриганства и интриганов и мелкого политиканства. По своим политическим взглядам П. А. Столыпин не зависел от каких-либо партийных давлений и притязаний. Твердость, находчивость и высокий патриотизм были присущи его честной открытой натуре. Столыпин особенно не терпел лжи, воровства, взяточничества и корысти и преследовал их беспощадно».

Тогдашний министр юстиции, генерал-прокурор Г. Цегловитов сразу же после покушения прибыл в Киев. Он участвовал в похоронах Столыпина. Вместе с оберпрокурором Святейшего Синода Саблером и другими нес гроб. Присутствовал в зале судебного заседания во время процесса над Богровым.

Родственники премьера настаивали на том, чтобы действия лиц, обязанных охранять П. А. Столыпина, были расследованы сенатором. Г. Цегловитов согласился с этим. Выбор пал на сенатора М. И. Трусевича, бывшего незадолго перед этим директором департамента полиции.

Подозрение в причастности полиции к убийству было настолько серьезным, что даже председатель Третьей Государственной Думы А. И. Гучков говорил: невозможно разобрать, кто убил премьер-министра — революционеры или полиция. Была и другая точка зрения — Столыпина убрала одна из группировок при дворе.

Со своей стороны, генерал-прокурор Г. Цегловитов был одним из ревностных поборников привлечения к уголовной ответственности за небрежное выполнение служебных обязанностей товарища министра внутренних дел Курлова, начальника Киевского охранного отделения Кулябко, вице-директора департамента полиции Веригина и подполковника Спиридовича. По его мнению, они создали обстановку, в которой и стало возможно покушение Богрова на жизнь премьер-министра.

Однако они так и остались безнаказанными.

Что касается самого Богрова, то после роковых выстрелов в театре он прожил еще 11 дней. По делу его допрашивали четыре раза. Самые существенные показания он дал ночью 1 сентября. Он заявил: покушение на жизнь Столыпина совершил потому, что считал его «главным виновником наступившей в России реакции».

9 сентября 1911 года в одном из помещений Киево-Печерской военной крепости под названием Косой Канонир, где Богров содержался под стражей, состоялся суд. Государственным обвинителем на нем выступил генерал-лейтенант Костенко, от защитника подсудимый отказался. По словам прокурора, на суде «Богров держал себя корректно и совершенно спокойно, говорил он, обращаясь больше к публике, в числе которой был и Г. Цегловитов».

Началось заседание в 4 часа дня и продолжалось примерно до половины десятого вечера. Приговор огласили через полчаса.

Жена Столыпина Ольга Борисовна обратилась к царю с просьбой отложить казнь над Богровым до тщательного расследования всех обстоятельств дела. Однако это ходатайство удовлетворено не было. В ночь на 12 сентября, в 4 часа смертный приговор киевского военно-окружного суда был приведен в исполнение. Палачом стал Юшков, один из каторжан Лукьяновской тюрьмы. Казнь происходила на Лысой горе под обрывом Лысогорского форта. Место казни было оцеплено плотным кольцом казаков.

На казни Богров сохранял полное присутствие духа, как писал один из свидетелей, «держал себя спокойно и разглядывал собравшихся, освещенных светом факела». На предложение прокурора встретиться с раввином Богров согласился, но попросил эту встречу провести «в отсутствие полиции». Прокурор отказал.

Все присутствующие на казни, уезжая с Лысой горы, взяли на память по куску веревки, на которой был повешен Богров.

После убийства Столыпина многие состоятельные евреи стали спешно покидать Киев, так как боялись мести. (Богров принадлежал к известному в Киеве и весьма преуспевающему еврейскому роду. Звали его Мордкой Гершовым.) Город был на грани взрыва. Дух погрома витал в воздухе. Чтобы предотвратить межнациональный конфликт, на следующий день после покушения с маневров были отозваны три казачьих полка, которые разместили на Подоле — в районе наибольшего скопления еврейского населения.

Почему же не было удовлетворено ходатайство вдовы Столыпина отложить казнь над Богровым до тщательного расследования всех обстоятельств дела? Почему так спешили со следствием и судом? Может быть, что-то пытались скрыть?

Дело в том, что в 1906 году под личным давлением Николая II была учреждена так называемая «скорострельная юстиция». Стремясь остановить волну террористических актов, зачинщики которых зачастую уходили от возмездия, пользуясь судебными проволочками и адвокатскими уловками, в России ввели еще и «скорострельные» военно-полевые суды. Приговоры должны были утверждать командующие 12 военных округов; предание суду происходило в пределах суток после акта убийства или вооруженного грабежа. Разбор дела мог длиться не более двух суток, приговор приводился в исполнение в 24 часа. И хотя сам Столыпин не являлся сторонником и тем более инициатором создания военно-полевых судов и применения смертной казни (в феврале 1907 года Столыпин даже предлагал царю ликвидировать военно-полевые суды), в России виселицы стали называть «столыпинскими галстуками». Такое название к ним закрепилось с легкой руки депутата Ф. Родичева, который с думской трибуны именно так окрестил висельную петлю. Столыпин в ответ на это оскорбление вызвал Родичева на дуэль. Однако депутат не рискнул стреляться с обидчивым премьером и предпочел взять свои слова обратно.

Так кто же стоял за убийством Петра Аркадьевича Столыпина? До сих пор идут споры на эту тему. И высказывают по этому поводу различные версии. В конечном счете, как мне представляется, их можно свести к четырем основным.

ВЕРСИЯ ПЕРВАЯ. Богров был агентом охранного отделения и до покушения на Столыпина активно занимался провокаторской деятельностью, выдав самодержавию в общей сложности 112 своих товарищей по революционной борьбе. Под угрозой разоблачения и ликвидации, чтобы сохранить свою жизнь, Богров вынужден был пойти на убийство одного из первых лиц Российской империи — таково было условие его соратников-анархистов. По словам Богрова, в марте 1911 г. с ним встретился некий «господин, присланный из тюрьмы. В это время как раз многие поотбывали наказание и стали делегатами партий, скопившихся в тюрьмах, товарищи требовали от меня объяснений по провокации». В июне 1911 г. делегаты из Парижа якобы потребовали от Богрова отчета в растраченных партийных средствах. Богров сообщал на следствии: «Около 15 августа явился ко мне один анархист, заявил мне, что меня окончательно признали провокатором, и грозил об этом напечатать и объявить во всеобщее сведение. Это меня страшно обескуражило, так как у меня много друзей, мнением коих я дорожил». Уличенному секретному агенту предложили, по его словам, до 5 сентября реабилитировать себя террористическим актом.

И еще одна немаловажная деталь. Многие зрители в киевском театре обратили внимание на то, что после тех роковых выстрелов Богров на несколько секунд замешкался. Не исключено, что после совершенного покушения должен был погаснуть свет, и убийца, воспользовавшись темнотой и всеобщим замешательством, получал возможность выбежать из театра и сесть в поджидавший его автомобиль. И Богров, вероятно, ждал этого момента! Рассказывали, что подозрительного человека, пытавшегося подойти к рубильнику, спугнул электрик. Этим человеком, как говорят, был начальник императорской дворцовой охраны полковник А. Спиридович, якобы и организовавший всю операцию по устранению П. Столыпина.

ВЕРСИЯ ВТОРАЯ. Богров был честным революционером, а легенда о нем как об агенте охранки была злобной клеветой, пущенной в оборот начальником Киевского охранного отделения Кулябко для оправдания своего полнейшего провала. Промах Киевского охранного отделения ставил под сомнение эффективность системы политического сыска во всей империи. Этой версии придерживался известный литератор А. Мушин, опубликовавший в 1914 году в Париже книгу «Дмитрий Богров и убийство Столыпина». А то, что царские спецслужбы потерпели полный провал, доказывает следующий факт.

Влиятельные сторонники Столыпина, в своих требованиях опиравшиеся на решение Киевского военно-окружного суда, прямо заявили, что существовал сговор высших чинов секретной полиции. Под их давлением царь вынужден был поручить Государственному совету провести расследование деятельности Курлова, Веригина, Спиридовича и Кулябко в Киеве накануне и в момент убийства Столыпина. Первый департамент Государственного совета приступил к рассмотрению этого дела только 20 марта 1912 года.

Предварительное следствие было возложено на сенатора Шульгина. В ходе проведенного расследования Государственный совет пришел к следующему выводу по делу Курлова, Спиридовича, Веригина и Кулябко: «Таким образом, в отношении всех четырех обвиняемых по настоящему делу следует считать установленным бездействие власти, а также создание угрозы жизни государя и его семьи. Богров имел полную возможность подойти во время представления к царской ложе или даже взять с собой в театр снаряд и бросить его в царскую ложу при совершении убийства Столыпина, какового несчастья не случилось только благодаря самому злоумышленнику, не дерзнувшему на такое посягательство».

Далее следовали конкретные обвинения, полностью подтверждающие такой вывод.

«I. Кулябко. Допустил Богрова в партер, не проверив, нет ли у него оружия или взрывчатого снаряда. Не учредил внутри театра охраны царской ложи. Тем самым: а) создал условия для непосредственной угрозы жизни государя;

б) создал условия для убийства Столыпина; в) не произвел проверки заявлений Богрова; г) пустил Богрова в сад купеческого собрания, не удостоверившись, нет ли у него оружия. Оставил Богрова в саду без всякого наблюдения, чем создал угрозу жизни государя императора, находясь в ближайшем расстоянии от пути шествия государя императора.

II. Курлов. Знал, что Богров находился в сношениях с анархистами-коммунистами, и не принял надлежащих мер, чем создал опасность для жизни государя и его семьи. Не поручил Кулябко установить тщательное повседневное наблюдение за Богровым, что не позволило разоблачить ложь Богрова, сочиненную им для проникновения в места посещения высочайших особ (сад купеческого собрания и театр). 31 августа и 1 сентября 1911 года Богров, вооруженный револьвером, оба раза находился в близком расстоянии от государя императора. Бездеятельность Курлова повлекла также за собой убийство Столыпина.

III. Спиридович. Не воспрепятствовал выдаче билетов Богрову, не доложил об этом своему начальству и не учредил в театре и саду купеческого собрания тщательного наблюдения за Богровым, не удостоверился, есть ли у него оружие или какие-либо метательные снаряды. Противозаконное бездействие власти со стороны его, Спиридовича: а) создало непосредственную, явную опасность для жизни императора; б) привело к убийству Столыпина».

Веригин обвинялся в том же.

«Вследствие сего, — говорится в заключении Государственного совета, — Курлов, Спиридович, Веригин, Кулябко подлежат суду судебного присутствия уголовного кассационного Департамента правительствующего Сената с сословными представителями».

Казалось, полицейским авантюристам-преступникам на сей раз не отвертеться. Но не тут-то было. Вмешался царь. 4 января 1913 года без каких-либо объяснений своего решения он начертал на заключении Государственного совета: «Отставного подполковника Кулябко считать отрешенным от должности. Дело об отставных генерал-лейтенанте Курлове и ст. сов. Веригине, а также о полк. Спиридовиче прекратить без всяких для них последствий».

Если можно назвать заговором убийство Столыпина, то это был, образно говоря, заговор всей системы политического розыска, помноженный на непрофессионализм и некомпетентность отдельных должностных лиц. Прекратив уголовное дело в отношении этих людей, Николай II по существу оправдывал саму систему розыска. Недаром на благодарственной телеграмме бывшего товарища министра царь сделал приписку: «Благодарю. В верности службы генерала Курлова я никогда не сомневался». Более того, Николай II собирался назначить генерала Курлова на место убитого Столыпина, и только ставший известным факт, что Курлов во время киевских торжеств присвоил миллион рублей из специальных средств, вынудил царя отправить его в отставку.

ВЕРСИЯ ТРЕТЬЯ. В устранении П. Столыпина от власти был заинтересован Николай II. Власть и популярность премьер-министра выросли настолько, что личность Петра Аркадьевича стала затмевать фигуру императора. А столь всевластный премьер, который к тому же ставил своему государю ультиматумы и ратовал за ограничение прав самодержца, Николаю II был не нужен.

Рассказывают, что в августе 1911 года в Крыму, прогуливаясь по дорожкам Ливадийского дворца, Николай II встретил начальника своей личной секретной полиции полковника Спиридовича, проверявшего посты царской охраны. Приветливо поздоровавшись, царь спросил:

— Куда это вы все время от меня прячетесь, Александр Иванович? Если не возражаете, погуляем вместе. Насколько помню, в круг ваших служебных обязанностей помимо моей охраны входит и тайное наблюдение за высшими чинами империи. Не могли бы вы мне подробнее рассказать о Петре Аркадьевиче Столыпине? Чему он в настоящий момент особенно симпатизирует? Последнее время ко мне поступают самые разноречивые сведения. Думаю, и в вашей «комнате провокаторов» в Царскосельском дворце, — царь чуть заметно усмехнулся, — накопилось на этот счет немало материалов.

Произнеся столь необычно длинный для него монолог (он вообще говорил очень мало — больше слушал), император замолчал в ожидании ответа.

Спиридович ответил после некоторого раздумья:

— Утверждают (думаю, не без основания), что по своим политическим взглядам он сторонник конституционной монархии английского типа. Примерно неделю тому назад в Английском клубе в Петербурге в карточной игре приняли участие Столыпин, Бобринский, Гучков и мой доверенный человек, пользующийся расположением Петра Аркадьевича. Во время игры Столыпин жаловался, что, несмотря на его высокое положение в государстве, он не чувствует себя уверенно и прочно. В любой момент государь может прогнать его как последнего лакея. В Англии же, где, как известно, существует просвещенная конституционная монархия, ничего подобного с премьер-министром произойти не может. Снять его с поста, если этого потребуют интересы государства, может только парламент большинством голосов.

Царь и Спиридович не заметили, как спустились к морю. Увидев стоящую у причала лодку, царь предложил:

— А не покататься ли нам немного?

Николай II сел за весла, а Спиридович устроился на корме. Царь греб легко и свободно, как хорошо тренированный, привычный к гребле человек.

— Я слушаю вас, продолжайте, Александр Иванович, — обратился он к Спиридовичу, возвращаясь к прерванному разговору.

— Так вот, когда после основательной выпивки зашел разговор о внутреннем положении России, нынешний лидер октябристов в Государственной думе Гучков начал горячо убеждать присутствовавших, что революционное затишье в России крайне непрочно и вряд ли долго продержится, что лучше бы, не ожидая новой революционной бури, которая наверняка сметет и монархию, и всех нас, самим сверху проделать малую революцию, превратив Думу в полноправный парламент по английскому образцу. Бобринский, ваше величество, заявил, что якобы настоящий царь в России — это Столыпин, подлинный герой всех сословий, сумевший усмирить смуту в России и держащий сейчас в своих руках все сложные нити политической жизни страны.

— Ну и что же Столыпин? — перебил царь.

— Промолчал, ваше величество.

Царь нервно погладил рукой бороду. Приближенные знали: этот жест означает крайнее волнение.

— А я-то все размышляю, почему Столыпин решился разговаривать с императором языком ультиматума. Вы, конечно, Александр Иванович, слышали о его последней беспрецедентной выходке — угрозе уйти в отставку, если я не введу земства в западных губерниях. Требует распустить Государственную думу и Государственный совет, отказавшиеся утвердить эту его затею. Значит, слухи о том, что идет подготовка дворцового переворота, не лишены основания? Что вы можете сказать по этому поводу, Александр Иванович?

— Думаю, что пока это одни разговоры, ваше величество. Но разговоры опасные, и было бы крайне неразумно оставить их без последствий. Всякую опасность надо душить в зародыше.

Царь посмотрел куда-то вдаль, поверх головы Спиридовича, чуть слышно проговорил:

— Эти доморощенные либералы просто не знают, с кем они имеют дело. Я как-то одному из таких либералов, министру иностранных дел Сазонову, в ответ на его бредни о либеральном переустройстве России сказал: «Поверьте мне, если когда-нибудь вы и другие вроде вас очутитесь лицом к лицу с русским народом, недели через две от вас ничего не останется».

Неожиданно царь рассмеялся, по привычке прикрыв рукой рот.

— А знаете, Александр Иванович, мне действительно удивительно не везет на премьер-министров. Витте был больше француз, чем русский, Столыпин, как теперь выясняется, больше англичанин, чем русский, да еще сторонник конституционной монархии. Прямо напасть какая-то…

Известно, что после смерти Столыпина, назначая Коковцова Председателем Совета Министров, Николай II сказал ему: «Надеюсь, вы не будете меня заслонять так, как это делал Столыпин?»

ВЕРСИЯ ЧЕТВЕРТАЯ. Если не в гибели, то в отставке Столыпина были заинтересованы очень многие влиятельные особы из окружения российского царя. В частности, Григорий Распутин.

Премьер-министр не любил «нашего друга» и всячески его избегал. В своих «Воспоминаниях» дочь Столыпина Мария Бок пишет, что, когда она завела разговор с отцом о Распутине, который в те годы еще не достиг апогея своего влияния, Петр Аркадьевич поморщился и сказал с печалью в голосе, что ничего сделать нельзя. Столыпин неоднократно заводил разговор с Николаем II о недопустимости нахождения в ближайшем окружении императора полуграмотного мужика с весьма сомнительной репутацией. На это Николай ответил дословно: «Я с вами согласен, Петр Аркадьевич, но пусть будет лучше десять Распутиных, чем одна истерика императрицы». Интерес Столыпина к полуграмотному крестьянину из Тобольской губернии был обусловлен несколькими факторами. Газетные статьи о мужике во дворце подрывали престиж царской семьи, плодили опасные слухи. Вмешательство «отца Григория» в политику было невыносимо для Столыпина, тем более что связь с Распутиным установил один из самых влиятельных и опасных оппонентов Петра Аркадьевича — С. Витте. Да и сам премьер подвергался унижениям. Как писала А. Богданович: «Недели три назад приехал с докладом Столыпин и прождал полчаса… потому что царь находился у жены, у которой в спальне сидел этот блажка». В октябре 1910 года Столыпин, как министр внутренних дел, приказал департаменту полиции установить за Распутиным наружное наблюдение. Однако продлилось оно всего несколько дней, так как по личному указу царя было вскоре снято. В начале 1911 года настойчивый премьер представил монарху обширный доклад о Распутине, составленный на основании следственных материалов Синода. После этого Николай II предложил главе правительства встретиться со «старцем», чтобы развеять негативное впечатление, сделанное на основании собранных документов. При встрече Распутин пытался гипнотизировать своего собеседника. «Он бегал по мне своими белесоватыми глазами, — рассказывал Столыпин, — произносил какие-то загадочные и бесполезные изречения из Священного Писания, как-то необычно водил руками, и я чувствовал, что во мне пробуждается непреодолимое отвращение к этой гадине, сидящей напротив меня. Но я понимал, что в этом человеке большая сила гипноза и что она производит какое-то довольно сильное, правда, отталкивающее, но все же моральное влияние. Преодолев себя, я прикрикнул на него и, сказав ему прямо, что на основании документальных данных он у меня в руках и я могу его раздавить в пух и прах, предав суду по всей строгости законов о сектантах, ввиду чего резко приказал ему немедленно, безотлагательно и, при том добровольно, покинуть Петербург и вернуться в свое село и больше не появляться».

После этого разговора Распутин отправился паломником в Иерусалим. В Петербурге он вновь появился лишь после убийства Столыпина. И тогда начали распространяться слухи о том, что Распутин прямо предсказывал скорую гибель премьера. Илиодор в своей книге «Святой черт» цитирует будто бы слова Распутина: «Ведь я за семь дней предсказал смерть Столыпина». По другим свидетельствам, 29 августа 1911 г., стоя в толпе, мимо которой проезжал Столыпин, Распутин вдруг воскликнул: «Смерть пришла за ним, здесь она, здесь!» В связи с этим поползли слухи о том, что Распутин как-то связан с убийством Столыпина. Достоверность этого утверждения проверить невозможно. Тем не менее совершенно очевидно, что гибель Столыпина была выгодна и Распутину.

1992 г.

Пощечина русскому Агасферу, или Перстень самоубийц

Во время одной из командировок в Женеву я встретился с графом Сергеем Сергеевичем Паленом, с которым меня связывают давние дружеские отношения. Рандеву прошло в уютном кафе на берегу Женевского озера.

— Только дочитал очерк об Александре Федоровиче Керенском в вашей книге «Роковая фемида», — сказал мне Сергей Сергеевич. — Но вот одну любопытную деталь вы все-таки упустили. Я имею в виду скандальную историю, когда Керенский сообщил о том, что он арестовал Николая II и его семью. А ведь моя бабушка тогда в ответ при всем честном народе залепила ему увесистую пощечину. Понимаю, что вы этого могли и не знать, ведь об этом раньше нигде не писалось.

Я поблагодарил графа за ценную информацию. И тут к нашему разговору присоединился Иван Андреевич Гучков, внук того самого Александра Ивановича Гучкова, председателя Государственной Думы и министра Временного правительства. Он передал привет от батюшки, напомнил об одном прекрасном вечере, который мы как-то провели вместе в доме Палена в Париже, и в свою очередь рассказал, что хорошо помнит Керенского, который бывал у них в гостях.

Слово за слово, и в ходе нашего разговора из небытия возникла фигура неординарного человека, который, оказавшись в нужное время в нужном месте, заметно повлиял на ход российской истории, за что и получил в свое время прозвище Агасфера русской революции. (Не все уже, наверное, помнят, что Агасфером называли иудея, который подгонял Иисуса Христа, когда тот нес свой крест на Голгофу; за это Бог обрек этого человека на вечные скитания.)

Своим невероятным взлетом Керенский был обязан случаю: в мае 1912 года он в составе комиссии сенатора С. С. Манухина участвовал в расследовании причин Ленского расстрела. Благодаря этому в том же году Керенского избрали от Трудовой партии в Четвертую Государственную думу. Он активно использовал думскую трибуну для борьбы с царским самодержавием и к началу Февральской революции был в Думе неоспоримым лидером. Помогли и масонские связи — с 1912 года Керенский состоял в масонской ложе и вскоре стал одним из ее руководителей. В 1915 году он был уже Генеральным секретарем президиума Верховного совета масонов России.

Александр Керенский имел репутацию «человека даровитого, но не крупного калибра», тем не менее его яркие и эмоциональные ораторские выступления неизменно привлекали всеобщее внимание. 2 марта 1917 года А. Ф. Керенский вошел в первый состав Временного правительства в качестве министра юстиции и генерал-прокурора и сразу же оказался на гребне славы. В те дни Керенский работал день и ночь и от напряжения иногда терял сознание во время выступлений. Он неоднократно выезжал в Москву, Финляндию, Царское Село, на фронт, всюду встречая восторженный прием. Ему приходилось решать одновременно множество сложнейших задач: и наведение порядка в столице, и замена старого чиновничьего аппарата, и образование новых судебных учреждений, и отмена устаревших, противоречащих «революционному правосознанию» законов, и расследование деятельности высших царских сановников. Популярность Керенского была огромна и все возрастала. Он умел, как никто другой, «зажигать сердца людей» и быть «всеобщим оракулом, вождем и любимцем».

Вскоре грянули июльские события 1917 года, сотни тысяч солдат и рабочих вышли на улицы Петрограда с требованием передачи власти Советам. Керенский фактически становится руководителем Временного правительства. После подавления корниловского мятежа в августе 1917 года и провозглашения России республикой Александр Федорович получил неограниченные права: возглавил Директорию из пяти человек и стал Верховным главнокомандующим. Последнее коалиционное правительство было им сформировано 25 сентября 1917 года, но продержаться ему суждено было только один месяц. 25 октября (7 ноября) 1917 года Временное правительство было низложено. Потерпев неудачу, в июне 1918 года Керенский эмигрировал и прожил за границей более 50 лет — сначала в Лондоне, потом в Берлине, позже — в Париже. Когда немецкие войска стали угрожать Парижу, он покинул Францию и перебрался за океан. В России у него осталась жена Ольга Львовна Барановская-Керенская с сыновьями Глебом и Олегом, которых Керенский бросил на произвол судьбы. Позже им удалось перебраться на Запад, обосновались они в Лондоне, где первое время жили в страшной нищете. В эмиграции Керенский вторично женился на Терезе Нелль, с которой прожил до ее кончины в 1946 году.

Александр Федорович умер в Нью-Йорке, но волею судеб был похоронен в Лондоне. И именно поэтому в один из субботних июньских дней, будучи на берегах туманного Альбиона, я и отправился на поиски могилы «русского Агасфера». Знал, что могила Керенского находится на каком-то муниципальном кладбище в британской столице, и свои поиски начал с Putney Lower Common Cemetery.

Покосившиеся облупленные надгробия, поваленные каменные кресты, развалившиеся памятники, затоптанные могилы, какие-то ямы, словно из них выкапывали покойников… и ни одной живой души! Казалось, холодный и безжалостный ветер времени ворвался на этот забытый богом пятачок среди громадного мегаполиса и разнес все в пух и прах, и некому было привести разрушенное в порядок. Я не мог поверить своим глазам. В Лондоне, кичащемся своей цивилизованностью, такое варварство и запустение! Хотелось как можно быстрее покинуть эту забытую равнодушными людьми часть города. Побродив среди обломков неведомых жизней и не найдя ничего похожего на фамилию Керенский, я направился к выходу.

Следующим пунктом стало Putney Vale Cemetery. Это кладбище не производило гнетущего впечатления. Аккуратная металлическая решетка, симпатичный двухэтажный домик в готическом духе при входе, широкие дорожки среди бесчисленных деревьев, образующих тенистые аллеи даже в январе. Поваленные, скособочившиеся надгробия встречались и тут, но они были очень редки и не вызывали столь тягостных чувств. Я зашел в здание администрации, взял план-схему захоронений известных людей, среди которых значился и Керенский, и направился в указанное место. Почти тут же наткнулся на свежую могилу — холмик засохшей земли, три горшка с цветами и оранжево-желтый деревянный православный крест. Какими судьбами занесло на днях православную душу на лондонское кладбище? Бог весть.

Прошел еще немного и сразу увидел слева, среди высоких, потемневших, «не наших» каменных крестов два невысоких, ярко-белых, словно мерцающих православных крестика. Подошел — действительно, могила Керенского.

Два чистеньких белых надгробия с пространством для зеленой травы. Под одним — сам Керенский, под другим — сын Глеб и первая жена Александра Федоровича Ольга Львовна. И не сразу понял, что по другую сторону от могилы Керенского место упокоения еще одного его сына — Олега. Без всякой ограды, с грязновато-облупившимся, заросшим травой и ушедшим в землю надгробием. Я стоял у этих могил и думал о том, что Керенский всю жизнь бегал от своей жены и сыновей, а смерть опять соединила их; думал и о том, что лежит теперь бывший верховный правитель России в чужой земле, на чужом погосте…

Я не имел удовольствия встречаться с Александром Федоровичем Керенским при его жизни. Но Генриху Аверьяновичу Боровику повезло, он виделся с Керенским в Нью-Йорке, причем дважды. И именно от Генриха Аверьяновича еще в середине девяностых, когда он был у меня в гостях, я услышал эту удивительную историю.

— Господин Боровик, — возмущенно говорил мне Керенский, — ну скажите у себя в Москве! Ну пусть перестанут писать, будто я бежал из Зимнего дворца в женском платье! Не было этого! Согласно нашему общему решению, уехал навстречу нашим войскам, которые все не прибывали и не прибывали из Гатчины на подмогу Временному правительству! Уехал на своем автомобиле и в своем обычном полувоенном костюме. Со мной на заднем сиденье сидел Кузьмин, командующий войсками Петроградского округа. А за нами шла другая машина, с американским флажком. В ней сидел один из моих адъютантов. Меня многие видели, я не особенно и скрывался-то. Солдаты даже красные, если узнавали меня, отдавали мне честь!.. При чем тут женское платье?!

Жена Генриха Аверьяновича, Галина Михайловна, присутствовавшая при этой встрече, решила сделать комплимент бывшему премьеру Временного правительства: «Удивительный перстень у вас, таинственный! Видимо, старинный?» Керенский поднес к незрячим глазам руку с перстнем, потер его другой рукой, покрутил на пальце: «Ему две тысячи лет. Вокруг него много легенд. Рассказывают, что все, кто им владел, кончали жизнь самоубийством. Он достался мне от одного французского пэра. Мне понравился перстень на его руке, он и подарил. А ему подарил его какой-то восточный набоб. Он называл имя, но я забыл его. Тот набоб и рассказал французу о легенде. А пэр мне. Причем француз уверял меня, что набоб кончил жизнь самоубийством».

Генрих Аверьянович с большим мастерством рассказывал о деталях своей второй встречи с Керенским, которая состоялась у него через несколько недель после первой. Во время этой беседы, вспоминал он, в комнату зашла дама лет сорока, темноволосая, с приятным русским лицом и большими темными глазами. Это была Элен, которую он называл «мой генеральный секретарь».

В 1982 году, когда Керенский уже ушел из жизни, Г. А. Боровику позвонили в Москву из одного нью-йоркского театра и сказали, что собираются ставить его пьесу «Интервью в Буэнос-Айресе». Сообщили, что ее переводит на английский язык превосходная переводчица, у которой есть к нему несколько вопросов. Этой переводчицей оказалась та самая Элен, Елена Петровна.

Скоро во время одной из командировок в Нью-Йорк Боровик с женой познакомились с Элен ближе. Подружились. В беседах чаще всего, конечно, шел разговор об Александре Федоровиче Керенском. Элен тогда смеялась, шутила: «Я выполняю его завещание. Он все уговаривал меня написать книгу о нем. Говорил, что только я могу. Но у меня нет таланта».

В ноябре 1967 года Керенский тяжело заболел. Нужна была операция. Ее сделали 18 ноября как раз в день рождения Элен. Он успокаивал ее: «Раз в день твоего рождения, значит, все будет благополучно». Операция, по словам врачей, действительно прошла удачно. Но ему удалили часть желудка и вывели наружу зонд. После госпиталя он вернулся в медицинское учреждение госпожи Симпсон. Она к нему очень хорошо относилась и, как всегда, приютила его. Своего дома у Керенского не было.

Однажды госпожа Симпсон позвала Элен и сказала, что он стал совершенно невыносим. Ему требуется уход. Но он ненавидит, оскорбляет медсестер. Всех гонит вон. Каждый раз ей приходится платить неустойку, а это большие деньги.

Надо было что-то делать. А у Элен тогда не было ни копейки. У самого Керенского тоже. Госпожа Симпсон звонила сыновьям Александра Федоровича в Лондон, но те никакой помощи отцу не обещали.

Как всегда, Керенского выручила одна знакомая дама. В его жизни добрые дела для него всегда делали преимущественно женщины. Мужчинам он нравился меньше. На этот раз знакомых дам было сразу две: княжна Илинская и ее кузина Флора Соломон, жившие в Англии. Через длинную цепочку знакомых они нашли клинику в Лондоне, начальница которой согласилась положить туда Керенского и предоставить ему уход.

Клиника была муниципальной, для самых бедных, то есть практически бесплатной. Клиника имела лишь один недостаток: она была абортной. В ней делались аборты женщинам с улицы, которым нечем было платить за операцию. Гораздо позже Елена Петровна узнает: когда лондонские поклонницы Керенского обсуждали это обстоятельство, одна из них сказала: «Ну и что? Он всегда любил женщин. Он будет себя чувствовать здесь в своей тарелке. Да он и не протянет долго. Во всяком случае, это гораздо лучше, чем умереть под забором».

Сыновья восприняли эту весть без восторга, но спокойно. Было условлено: ни одна живая душа, кроме самого необходимого узкого круга лиц, не должна знать ни адреса клиники, ни телефона. Так Александр Федорович Керенский, бывший министр-председатель Временного правительства России, был положен умирать в муниципальной абортной клинике одного из районов Лондона.

Госпоже Симпсон передали (а она передала Элен) тогда только одно: Керенского удалось с большим трудом устроить в клинику, где ему обеспечен хороший уход. Но администрация клиники поставила условие: полная секретность, иначе его «выбросят оттуда немедленно».

Перелет в Лондон сказался на самочувствии Керенского плохо. Он впал в бессознательное состояние. Очнулся уже в клинике. Встать не мог. Ему не говорили, в какое заведение он попал. Но постепенно он сам начал догадываться. В его палату заглядывали пациентки с изможденными лицами, сновали санитарки в грязных халатах с окровавленными тряпками и бинтами в руках. Ни одного мужчины. Однажды он спросил у медсестры: что это за клиника? Та ответила. Он пришел в ужас. Состояние его стало резко ухудшаться. Начальница клиники сообщила своим знакомым, которые по просьбе Илинской устраивали Керенского к ней, что ему все хуже, он постоянно без сознания, а в редкие минуты, когда приходит в себя, просит чтобы вызвали Элен, так как жить ему осталось недолго. Об этом известили Елену Петровну.

На следующий день Элен прилетела в Лондон. Только войдя в клинику, поняла, куда попал Керенский. Он лежал худой, обросший бородой, очень бледный. Она подошла к кровати и назвала его по имени. Он сразу узнал ее голос, встрепенулся, открыл незрячие глаза. Она взяла его руку, погладила. Керенский несколько раз шепотом повторил ее имя и снова впал в забытье. Элен просидела рядом с ним несколько часов, не отнимая руки, пока он снова не пришел в себя. Не открывая глаз, он назвал ее имя.

В те дни в Лондоне стояла хорошая погода, и когда Александру Федоровичу стало немного лучше, он несколько дней с утра до вечера спал в кресле во дворе. Только ночевал в палате. Постепенно начал приходить в себя. Элен побрила его, и он снова стал похож на прежнего Керенского. Александр Федорович очень переживал, что земную юдоль ему приходится заканчивать в этом убогом и малопристижном лечебном заведении. «Ты только представь, в энциклопедии будет написано, что бывший премьер России умер в абортной клинике…» — говорил он Елене Петровне.

Правда, он не упоминал о той легенде, которую приклеили к нему, о побеге из Зимнего в женском платье. Но Элен знала, что Керенский со страхом думает, как к этой легенде добавят еще и смерть в абортной клинике. Однажды он спросил: «А где мой перстень? Тот, старинный?»

Перстень находился в камере хранения.

— Принеси мне его, я хочу надеть.

И в ответ на встревоженный взгляд Элен успокоил: «Не бойся, я ничего не хочу с собой сделать. Просто я привык к нему».

Начальница клиники была поражена и обрадована: русский господин ожил! Пошел на поправку! Она была уверена, что он умрет в ее больнице, а смерть мужчины, тем более бывшего премьера России, в абортной клинике могла принести неприятности. Элен и Керенский решили: пока не поздно, пока он чувствует себя немного лучше, надо отсюда уезжать.

Но куда? На какие деньги? «Ну, неужели в Англии нельзя найти благородного лорда с поместьем, в котором он дал бы возможность спокойно и достойно мне умереть?» — однажды сказал Керенский.

И Элен взялась за это нелегкое дело.

После многих телефонных переговоров, встреч, просьб нашелся один лорд с поместьем. Его заинтересовала фамилия Керенского. Лорд, может, и происходил из старинного рода, но, судя по всему, не блистал ни умом, ни тактом. Александр Федорович возненавидел его в первую же минуту. Беседа кончилась скандально. Выяснилось, что лорд все напутал. Хотя у него и были собственный замок, герб и впечатляющее генеалогическое древо, но не было денег! И Керенский заинтересовал лорда только потому, что он предполагал поправить свои финансовые дела, сдав замок в аренду бывшему премьеру России. Керенский был в гневе.

Так закончилась попытка Керенского достойно умереть в английском родовом поместье. А Элен снова принялась искать выход из положения. И вспомнила об архиве Керенского. Когда она сказала ему об этом, он только махнул рукой: кому нужны его нынешние архивы? Что в них осталось после того, как большую их часть похитили в тридцатых годах агенты НКВД, а меньшую пришлось бросить, когда он бежал от немцев из Франции в США… Но она убедила его попробовать. И это ей удалось. Архив купил один американский университет.

Получив деньги, они переехали в Нью-Йорк.

Деньги уходили быстро: квартира, постоянная сиделка, лекарства — все это стоило дорого. Но однажды все переменилось. Керенский неожиданно упал в квартире. Его отвезли в госпиталь. Оказалось, он сломал шейку бедра. Попав в больничную палату, он сразу сник — видимо, вспомнил свое пребывание в лондонской клинике и уже на другой день, когда к нему пришла Элен, сказал ей: «Я устал. Я хочу умереть. Мое существование абсурдно». Элен пыталась успокоить его, говорила, что он поправится. «Чтобы поправиться, придется истратить все наши деньги. Но впереди новые болезни. И куда я попаду? Снова в абортную клинику?!»

Элен не верила, что он действительно хочет уйти из жизни. Но мысль о самоубийстве Керенского не оставляла, становилась все навязчивей.

…Однажды Елена Петровна ушла из госпиталя позже обычного. Весь день она провела с Александром Федоровичем, но он почти все время был без сознания. Прощаясь, Элен поцеловала его в лоб, и Керенский вдруг очнулся и произнес громко и явственно: «Я ухожу… ухожу… иди…» Это были последние слова, которые она слышала от него. 11 июня 1970 года в пять утра его осмотрела дежурная сестра. Он дышал ровно. Еще через полтора часа, в 6.30, к нему пришли, чтобы сделать укол. Но он уже был мертв.

Александр Федорович не был религиозным человеком. Однако хотел быть похороненным на православном кладбище и несколько раз говорил об этом Элен. Она обратилась в Анастасьевскую церковь, неподалеку от которой Керенский много лет прожил в доме госпожи Симпсон и которую иногда посещал. Но прихожанами там, в основном, были монархисты, и Элен ответили отказом: нет, господина Керенского им у себя отпевать не хотелось бы. После смерти отца прилетел Олег. Но он тоже ничего не смог сделать с похоронами в Нью-Йорке. В конце концов, Александр Федорович Керенский совершил свой последний путь снова в Лондон. Его погребли там, на кладбище, где хоронят людей неопределенной веры…

В память о Керенском Элен сохранила тот самый перстень «самоубийц». Она приезжала в Москву, и Галина Михайловна, супруга Генриха Аверьяновича Боровика, увидев этот перстень, как-то сказала: «Боже мой, это у вас перстень Александра Федоровича?»

По словам Генриха Аверьяновича, через несколько лет он опять приехал в Нью-Йорк в командировку и узнал, что год назад Элен умерла от злокачественной опухоли. Ее соседка рассказала ему, что Элен не хотела мучиться и совершила суицид, выпив огромную дозу снотворного.

Так завершилась известная мне часть истории перстня самоубийц. Кто теперь носит его и носит ли вообще — мне неведомо.

1995–2011 гг.

«Мне дан мандат и на зверей, и на людей»

1. «Вот такую партию мы тогда сыграли»

Анатолий Антонович Волин прожил очень долгую жизнь — 104 года. Двадцать лет из них он провел на вершине властной пирамиды — был Прокурором РСФСР, самой большой республики Советского Союза, а потом Председателем Верховного Суда СССР. Причем занимал он эти посты в самые тяжкие и выматывающие времена — в годы массовых репрессий, во время Великой Отечественной войны, в послевоенный период.

Жизнь и судьба юристов такого ранга в те годы часто висели на волоске, но Волин каким-то чудом уцелел, хотя, например, к концу 1937-го почти половина всех прокуроров на местах были сняты с работы и исключены из партии. Свыше 280 прокуроров и следователей тогда осудили, около ста из них — расстреляли. Из 44 прокуроров республик, краев и областей к высшей мере наказания были приговорены 23. И хотя прокуратура РСФСР, руководить которой Волина назначили в 1939 году, тогда сама непосредственно не вела следствия по такого рода политическим делам, он все же имел возможность не раз убедиться, от какой малости или даже случайности зачастую зависит судьба человека…

В свое время я часто бывал в гостях у Волина в его уютной квартире на восьмом этаже большого дома по Тверской улице, что рядом с Центральным телеграфом. Это были уже совсем другие времена, совсем другая страна.

Анатолий Антонович, несмотря на годы, был бодр, энергичен. Сразу становилось ясно, что хотя он и работает над мемуарами, но не живет прошлым, внимательно следит за всем, что происходит в стране, имеет обо всем собственное мнение.

Часто мы играли с ним в шахматы. Играл он блестяще, легко. Поэтому разыгранная партия не особенно отвлекала от разговора.

Как-то он сказал:

— Знаете, размышляя о собственной, можно сказать, уже прожитой жизни, я постоянно пытаюсь понять, что же определило ее? Под влиянием каких факторов, каких сил сложился мой жизненный путь, мой внутренний мир? Была ли моя жизнь моим собственным выбором или подхваченный мощной волной революции я плыл по ее течению? Причем считая это все сметающее на своем пути течение моим собственным выбором…

Анатолий Антонович сделал свой ход и продолжил:

— Короче говоря, принадлежал ли я себе? Насколько были применимы к моей жизни такие прекрасные, гордо звучащие слова как свободная воля, свободный дух, собственные цели, наконец, собственное жизненное кредо? Размышляю об этом, и… даже сегодня, с высоты моих лет, я не могу на эти вопросы дать однозначные ответы… Хотя, честно говоря, полностью самостоятельный выбор я сделал лишь в страшно далеком 1926 году, когда решил поступать на факультет права (судебное отделение) Ленинградского государственного университета. После этого я служил там, куда меня направляли партия и государство. Так было положено. Так я оказался в Карелии, куда очень не хотел уезжать из Ленинграда. Выбор был такой — или подчиниться партийной дисциплине, или положить партбилет на стол со всеми вытекающими последствиями…

Потом из его рассказа выяснилось, что именно в Карелии он начал работать в прокуратуре. Там же серьезно увлекся шахматами, стал даже чемпионом Петрозаводска. И так случилось, что благодаря шахматам он сумел вернуться в Ленинград. Было это так. В начале 1935 года на Всекарельское совещание судебнопрокурорских работников приехал нарком юстиции РСФСР Николай Крыленко. Будучи заядлым шахматистом, он захотел сразиться с кем-нибудь за доской. Что никого не удивило, ведь Крыленко редактировал шахматный журнал, возглавлял шахматную организацию СССР, был инициатором трех международных турниров в Москве.

В соперники наркому карельское руководство определило Волина. По словам Анатолия Антоновича, Крыленко играл слабовато, и первую партию он у него легко выиграл. По лицам партийных работников, плотно обступивших столик, за которым сражались нарком юстиции и прокурор, он понял, что совершил ошибку. Чтобы не огорчать именитого партнера, вторую партию он просто сдал. Общий ничейный счет вызвал вздох облегчения у карельской верхушки. Доволен был и нарком.

После игры Волин решился зайти к Крыленко в гостиницу, надеясь с его помощью вырваться из Карелии. Нарком принял молодого прокурора благодушно, внимательно выслушал и даже пообещал свое содействие.

Прошло несколько месяцев после его отъезда, и — никаких известий. Желание Волина уехать было так велико, что он пошел на неординарный по тем временам шаг — решился напомнить о себе наркому. Чем этот шаг может закончиться для него, он даже не хотел думать. Зайдя как-то раз в кабинет секретаря обкома, попросил соединить его по правительственной связи с Крыленко, сказав, что ему нужно срочно переговорить по одному важному делу. Трубку снял сам Крыленко. Он сразу же вспомнил Волина и признался, что за суматохой дел забыл о его просьбе. И пообещал немедленно все уладить. И действительно, вскоре в Петрозаводск приехал новый прокурор, а Волина отозвали в Ленинград.

— Можно сказать, мне повезло, — задумчиво сказал Волин. — Ведь скоро Крыленко стал наркомом юстиции СССР, началась борьба между ним и Генеральным прокурором Вышинским за влияние в органах юстиции… Кто его знает, вспомнил бы он в пылу этой борьбы обо мне? Ведь уже в январе 1938 года его сняли со всех постов, исключили из партии и арестовали… Кстати, шахматы тоже сыграли в этом свою роль. Его критиковали за то, что он тратит слишком много времени на альпинизм и шахматы, когда другие работают. Через несколько месяцев его расстреляли, суд продолжался двадцать минут… На вопрос председателя Крыленко ответил, что виновным себя признает и показания, данные им на предварительном следствии, подтверждает. Причем были арестованы и репрессированы почти все члены так называемой «группы Крыленко», люди которых он поддерживал и выдвигал. Под страхом пытки Крыленко оговорил почти всех своих сотрудников.

— Вы ведь тоже могли оказаться в их числе?

— Мог, наверное… Вот такую партию мы тогда сыграли с товарищем Крыленко.

— Зато его враг Вышинский даже пережил Сталина и умер в Нью-Йорке будучи представителем СССР при ООН. Правда, после его смерти в сейфе нашли заряженный «браунинг» и ходили слухи о самоубийстве…

— Все это ерунда. Никогда бы Вышинский не покончил с собой, не тот был человек… Знаете, я был знаком со множеством людей, жизнь которых теперь так обросла мифами, что уже и непонятно, где ложь, где правда. Хотя…

Волин, чуть прищурившись, посмотрел на меня.

— Вот, например, о Вышинском можно сказать ясно — человек очень образованный, способный, даже талантливый, но стопроцентно человек Сталина, готовый выполнить, не моргнув глазом, любое его указание. Да что не моргнув глазом — с усердием, творчески, с перехлестом. Да он и указаний не ждал — сам предугадывал. Это он первым подхватил тезис Сталина, что в определенных условиях «закон придется отложить в сторону». Для юриста такой подход просто немыслим! Главное для него было — возвыситься. Любыми путями… Ему нравилось помыкать людьми, играть их жизнями, унижать, оскорблять… В те годы повсюду был слышен голос только одного человека — Вышинского. От всех, кто пытался с ним конкурировать, он избавлялся, не выбирая средств. Поверьте, я знаю, что говорю, мне приходилось много работать с Вышинским. Он вот погребен у Кремлевской стены, но ни о каком-то его служении социализму и речи быть не может. Он просто был на стороне тех, кто наверху, у кого власть. Были бы другие, он и им бы служил, ни секунды не колеблясь.

— А сегодня?

— А сегодня он был бы за демократию, рынок и права человека, — усмехнулся Волин. — Проклинал бы Сталина и его клику…

— Ну, а как вы сами сегодня относитесь к социализму?

— Я и сейчас считаю социализм лучшим устройством человеческой жизни, но признаю, что методы его построения у нас, особенно в сталинскую эпоху, были бесчеловечны.

— А наша нынешняя жизнь вам понятна?

— Представьте себе… Мы сейчас движемся по пути дикого капитализма. Я говорю это со всей ответственностью, потому что кое-что понимаю в экономике…[1]

Если мы и построим когда-нибудь капитализм, то это будет капитализм самого худшего типа. В нем не будет ни настоящей демократии, ни благосостояния народа. Не будет главного…

— Что вы имеете в виду?

— Национальную идею! А без национальной идеи никакое государство не может существовать нормально. Оно всегда будет нестабильно, его всегда будут раздирать противоречия, накапливающиеся в обществе. А как сказано в Библии, дом, разделившийся внутри, не устоит…

Наше общество буквально захлебывается в море беззакония и коррупции. Цена человеческой жизни девальвирована, не утихает террор, растут бедность и нищета, проституция, наркомания, убийства… Зато исчезает все, что делает человека человеком, что придает смысл и ценность жизни. Представители преступного мира проникают в правительственные и коммерческие структуры, в политику, искусство… Можно сказать, профессия преступника становится такой же привычной, как и все остальные. Это та плата, которую мы платим и будем платить за тот путь, по которому пошли…

— А вы знаете другой путь?

— Дело не во мне. Знаете, меня все сильнее мучает вопрос: а по силам ли нам вообще добраться до правового государства? С нашей исконно слабой способностью рационально управлять сложным государством? С нашим неуважением к законности, нашим необузданным стремлением к свободе? Вернее, не свободе, а воле без конца и без края… Нет ли зерна истины в злых утверждениях, что Россия не успокоится до тех пор, пока не будет уничтожено все то, что есть у нее еще сильное и здоровое?

— Как-то это слишком невесело звучит, Анатолий Антонович…

— Но ведь надо смотреть правде в глаза. Со страной может случиться все, что угодно, если законы на деле не станут определять нашу жизнь. Именно беззаконие — страшный бич России.

Эта мысль действительно не давала покоя Волину. Даже когда 22 июля 1998 года в связи с 95-летием со дня рождения его тепло поздравил Генеральный прокурор Российской Федерации Ю. И. Скуратов, он в ответ прислал не просто благодарственную отписку, а серьезное и взволнованное письмо. В нем он писал:

«Сегодня, когда в нашем обществе все еще происходит драматическая переоценка всех ценностей: социальных, духовных и острее всего идейных, часто можно слышать, что старые кадры, кадры еще сталинской эпохи — консервативны, склонны к возврату прошлого. В общем, это справедливо, но справедливо и то, что передовая часть этого поколения, осуждая многое, что было в этом прошлом, и прежде всего жестокие сталинские репрессии, насилие как один из методов государственного управления, положительно воспринимают перемены, происходящие сегодня в обществе. Старые кадры лишь не приемлют тот глубоко антинародный принцип, по которому Россия жила всегда не столько под властью права, живущего в сознании народа, сколько по принципу: все рабы, кроме одного, принцип, который и сегодня еще не изжит полностью. Передовая часть старого поколения живет надеждой, что утверждение права, справедливых законов в реальной жизни народа, явится поистине историческим событием в государстве российском».

И далее о месте органов прокуратуры в современном обществе:

«Не требует доказательств мысль, сколь важно избегать влияния со стороны различного рода внешних сил, а тем более давления этих, часто влиятельных сил, что не в интересах законности, а порой и опасно для общества, да и для самой прокуратуры. К этим внешним силам можно отнести и средства массовой информации, которым по их природе со времен Адама свойственна поспешность в подаче обществу сообщений о тех или иных фактах и событиях, не всегда поэтому достаточно проверенных, продуманных, или просто преждевременных. Опыт жизни научил меня не поддаваться ажиотажу, а ведь жизнь — лучший учитель человека. Она, в частности, научила меня держать вместе тело и душу».

2. «Мечом и пером, делом и пламенным словом»

Работая над книгами по истории советской прокуратуры, я часто вспоминал рассказы Волина. И особенно его сравнение судеб Крыленко и Вышинского. Думал, что, пожалуй, эти два человека были самыми яркими и незаурядными юристами сталинской эпохи. Но абсолютно разными.

Крыленко был из породы революционеров, безоглядных разрушителей старой жизни, верящих в возможность построения социалистического рая на земле и готовых ради этого на любые жертвы, готовых пролить ради этого реки крови. Таким был, например, и тезка Крыленко — Николай Бухарин, «любимец партии» как называл его Ленин, «Бухарчик», так вроде бы любя и в то же время пренебрежительно звал Сталин. Будучи пусть и недоучившимся, но юристом, он оправдывал соединение в ВЧК функций органов следствия, суда и исполнения приговоров, хотя не мог не понимать, что это породит чудовищные злодеяния и произвол. Но миллионы жертв гражданской войны, голода, эпидемий, разрухи, одичания Бухарин считал «неизбежными издержками революции», был совершенно согласен с Троцким, который говорил, что «если понадобится срезать триста миллионов голов — срежем».

Побыв недолгое время Верховным главнокомандующим в 1917 году, Крыленко, уже весной 1918 перешел в Наркомат юстиции РСФСР, где занялся организацией работы первых революционных трибуналов. Вначале он возглавил отдел, а затем — коллегию обвинителей Революционного трибунала при ВЦИК, учрежденного 16 мая 1918 года для «суждения по важнейшим делам». Его жена Елена Розмирович стала руководителем следственной комиссии этого трибунала.

Выбор его Главным государственным обвинителем не был случайным. Он слыл блестящим оратором и полемистом, при этом фанатично преданным идеям революции и безжалостным к ее врагам. Выступал он тогда почти беспрерывно — поддерживал обвинение по всем крупным контрреволюционным и уголовным делам, заслужив репутацию «Прокурора пролетарской революции». В некоторых белогвардейских изданиях его называли не иначе как «советским генерал-прокурором» — настолько велико влияние на правовую политику молодой республики. Ну, а какой была «правовая политика» во времена террора, легко себе представить. Крыленко выступал обвинителем в процессах английского дипломата Локкарта, провокатора Малиновского, левых и правых эсеров, а также по делам бывшего царского прокурора Виппера, тюремного надзирателя Бондаря, сотрудника ВЧК Косырева и многих других. Выступал он исключительно с классовых позиций, был принципиально беспощаден к тем, кого считал врагами революции. Сейчас, когда читаешь его речи той поры, ясно видишь не просто твердость, но и неоправданную жесткость, предвзятость по отношению к подсудимым. В его речах все решали соображения революционной целесообразности.

Одним из самых громких процессов того времени был процесс правых эсеров, который проходил в Москве с 8 июня по 7 августа 1922 года.

Тогда Крыленко произнес в Верховном трибунале большую многочасовую речь, в которой с присущей ему революционной страстностью доказывал вину подсудимых — их было 34 человека. В самом начале своей речи он сказал: «Дело суда истории определить, исследовать, взвесить и оценить роль индивидуальных лиц в общем потоке развития исторических событий и исторической действительности. Наше же дело, дело суда, решить: что вчера, сегодня, сейчас сделали конкретно эти люди, какой конкретно вред или какую пользу они принесли или хотели принести республике, что они еще могут сделать, и в зависимости от этого решить, какие меры суд обязан принять по отношению к ним. Это наша обязанность, а там? — пусть суд истории судит нас с ними».

История рассудила — сегодня никто не верит, что на этом процессе судили за конкретные дела, а не по политическим соображениям.

Крыленко много работал, с его именем неразрывно связана вся история становления органов советской прокуратуры. В сентябре 1928 года, оставаясь заместителем наркома, он был назначен прокурором республики.

В мае 1928 года в Москве под председательством Вышинского начался грандиозный политический процесс над группой «вредителей» в угольной промышленности, известный как «Шахтинское дело». Специальному присутствию Верховного суда СССР были преданы 53 специалиста старой буржуазной школы. По версии следствия, «вредители», инженеры и техники Шахтинского района Донбасса, были тесно связаны с бывшими собственниками предприятий, русскими и иностранными, и ставили своей целью «сорвать рост социалистической промышленности и облегчить восстановление капитализма в СССР». Поддерживал обвинение по этому делу Крыленко. Тогда они с Вышинским были вместе. Но уже 5 мая 1931 года Крыленко был назначен народным комиссаром юстиции РСФСР. Свое прокурорское место он уступил Вышинскому, новой восходящей юридической «звезде», который всего через несколько лет растопчет и предаст анафеме имя Крыленко, а его самого уничтожит.

На посту наркома юстиции Крыленко уже не выступал на громких уголовных и политических процессах, этим с упоением занимался Вышинский. Но он оставался верным проводником идей партии и правительства, по-прежнему громил «классовых врагов», по-прежнему был беспощаден к ним.

На 1935 год пришлись два юбилея Крыленко — тридцатилетие активной революционной и профессиональной деятельности и пятидесятилетие со дня рождения. В печати появилось много приветственных статей и поздравлений. В одном из них отмечалось: «Мечом и пером, делом и пламенным словом т. Крыленко отстаивал и отстаивает партийные позиции в борьбе против врагов революции, открытых и тайных». Тут надо заметить, что Крыленко был человеком разносторонних интересов. Среди советских прокуроров трудно найти другого, который имел бы такие далекие от юриспруденции увлечения и в которых он достиг подлинного мастерства. К пятидесяти годам Крыленко был не только лидером в юридической науке и практике, но и признанным альпинистом, не раз штурмовавшим неприступные горные вершины, иногда даже в одиночку. О своих походах он тоже написал несколько интересных книг. Кроме того, он активно занимался развитием советского туризма, руководил обществом охотников и шахматной организацией страны. Он еще был поклонником эсперанто и носил даже на груди зеленую звезду эсперантиста.

Но приближался 1937 год. Крыленко, уже нарком юстиции Союза ССР, находится в самом расцвете сил. Казалось бы, что ему может угрожать? Тем более он сам принимает самое активное участие в чистках органов юстиции, которые заканчивались арестами и расстрелами. Но обстановка была такой, что уже никто ни за что не мог поручиться. И Крыленко нес свою долю ответственности за происходящее.

Вот как вспоминал ее Анатолий Антонович Волин:

«Меня не коснулась роковая круговерть тех лет, но я насмотрелся, как судьба играет человеком, когда исчезает то один, то другой партийный, советский или иной деятель. Москва жила двойной политической жизнью — одной, официальной, на виду, другой — скрытой, в кругу семьи или друзей. Неистовствовал глубоко ложный накал бдительности, порой переходящий в явный психоз. Повсюду выискивались враги народа и их пособники, повсюду шла острая борьба с так называемым либерализмом и примиренчеством к врагам народа, вызывая обстановку, которой пользовались действительные враги народа, карьеристы, различного рода проходимцы да лица, сводившие личные счеты. Подметные письма, клевета, ложные доносы стали распространенным оружием в избиении честных людей. Всякий доносчик, „боровшийся“ с либерализмом и примиренчеством, считался надежным, бдительным человеком, а сомневающийся, а тем более защищающий, считался подозрительным, если не прямым пособником врагов народа. Все это наводило на многих людей страх и неуверенность в завтрашнем дне, страх за жизнь мужей, отцов, братьев, сестер.

Заканчивался процесс Бухарина и других видных деятелей. Ошеломляли покаянные, униженные признания подсудимых, которые, как позже стало известно, были заранее согласованы в Кремле. Что творилось на Старой площади и на Лубянке, не знал никто, в том числе, как это ни удивит современников, Прокурор республики и я, его заместитель.

Не обзаведясь еще новыми друзьями, я чувствовал себя в Москве одиноким, не с кем было поделиться сокровенным. В те дни многие старались показать себя истинными революционерами, но искренне отваживались говорить только вдвоем — третий мог оказаться доносчиком».

26 июля 1937 года был арестован брат Крыленко, работавший на Уралмедстрое заместителем главного инженера (расстрелян в марте 1938 года). А в ЦК партии «неожиданно» стали поступать письма и заявления, в которых совсем иначе оценивалась деятельность Крыленко. В одном из них, озаглавленном «О хамах и иудах», сообщалось, что Крыленко груб по отношению к посетителям, а его «неистовый крик, топанье ногами, угрозы, стопудовые остроты… общеизвестны». Там же говорилось, что любимым изречением наркома было и есть — «расстрелять», причем произносимое им через неоднократное «„р-р-р“ и „металлическим“ („под Троцкого“) голосом». Приводилась фраза, якобы произнесенная Крыленко, когда тот был прокурором республики и одновременно руководителем Союза охотников: «Мне дан мандат и на зверей, и на людей…».

И это похоже на правду — темперамент у наркома был бурный, революционный.

Ну а дальше — арест. Обвинения в том, что Крыленко «является активным участником антисоветской организации правых и организованно был связан с Бухариным, Томским и Углановым. С целью расширения антисоветской деятельности насаждал контрреволюционные кадры правых в наркомате. Лично выступал в защиту участников организации и проталкивал буржуазные теории в своей практической работе».

Были и другие обвинения — все в духе столь почитаемой Крыленко «революционной целесообразности».

В ночь на 1 февраля 1938 года Крыленко арестовывают в своей квартире в доме № 25 по Новинскому бульвару.

Следствием занимался сотрудник госбезопасности Коган. Он и произвел первый допрос бывшего наркома. Однако «признательные» показания Николая Васильевича появились в деле только 3 февраля 1938 года, причем даже не оформленные официальным протоколом. Это было заявление Крыленко, адресованное наркому внутренних дел Ежову и написанное на разрозненных листках бумаги. Текст был такой: «Я признаю себя виновным в том, что с 1930 года я являюсь участником антисоветской организации правых. С этого же года начинается моя борьба с партией и ее руководством. Антипартийные шатания я проявил еще в 1923 году по вопросу внутрипартийной демократии. Если в этот период я из своих взглядов никаких организационных выводов не сделал, то внутреннее недовольство положением в партии не изжилось. Организационной связи с троцкистами я тогда не имел, организационной борьбы с партией не вел, но оставался человеком, оппозиционно настроенным на протяжении ряда лет…»

Далее он подробно излагал, в чем конкретно заключалась его «вредительская» деятельность. Свое заявление закончил так: «Признаю целиком и полностью громадный вред, причиненный моей антисоветской деятельностью делу строительства социализма в СССР».

Перелистывая более чем через 70 лет уголовное дело, я не переставал удивляться, как, несмотря на столь обширное заявление с признанием своей «вины», первый протокол допроса Крыленко был оформлен лишь спустя два месяца, 3 апреля 1938 года. Он был отпечатан на машинке на двадцати шести листах. И хотя после этого Николай Васильевич неоднократно вызывался к следователю, второй протокол допроса, теперь уже на тридцати листах, составлен лишь 28 июля 1938 года. Крыленко снова подтвердил свои признательные показания и даже назвал тридцать человек, якобы вовлеченных им в организацию правых. Люди эти были ни в чем не виноваты.

Примерно за десять дней до окончания следствия его делом стал заниматься сотрудник госбезопасности Аронсон. 28 июля 1938 года Аронсон предъявил ему обвинение в контрреволюционной деятельности, и в тот же день состоялось подготовительное заседание Военной коллегии Верховного суда СССР под председательством Ульриха. Обвинительное заключение, очевидно, было составлено загодя, так как на нем стоит дата «27 июля 1938 года».

Судебное заседание Военной коллегии Верховного суда СССР открылось 29 июля 1938 года в 13 часов 20 минут. На вопрос председателя Крыленко ответил, что виновным себя признает и показания, данные им на предварительном следствии, подтверждает.

Больше Крыленко никаких вопросов не задавали, сразу же предоставили последнее слово. Он сказал, что у него за плечами двадцать пять лет революционной работы и только восемь лет антисоветской деятельности, поэтому он надеется на соответствующее решение суда.

И суд действительно не замедлил дать ответ. Уже через несколько минут Ульрих объявил приговор: высшая мера наказания — расстрел с конфискацией имущества. Заседание продолжалось всего двадцать минут и закрылось в 13 часов 40 минут. Приговор был приведен в исполнение в тот же день.

Такой была судьба этого пламенного революционера.

3. «Специальные методы дознания»

Был ли революционером Андрей Януарьевич Вышинский — «Ягуарович», как называли его между собой коллеги, — большой вопрос. Особенно для того, кто знает его жизненный и, так сказать, творческий путь. Да, участвовал в студенческих беспорядках, вступил в бакинскую организацию РСДРП (меньшевиков), выступал на митингах и собраниях со страстными речами, громя самодержавие, эсеров и черносотенцев, создал боевую дружину из нескольких сотен рабочих, даже был ранен. Да, в 1906–1907 годах его дважды арестовывали, был приговорен к одному году заключения в крепости, где состоялось знакомство со Сталиным. Но в те годы кто из молодых в Российской империи не ждал революции? Это была мода, поголовное увлечение.

После освобождения из тюрьмы Вышинский не только сумел восстановиться на юридическом факультете в Киевском университете, но и блестяще его закончил. Потом опять вернулся в Баку, где занялся газетно-репортерской деятельностью.

В 1915 году он приезжает в Москву и два года работает помощником у Павла Малянтовича — знаменитого адвоката, специализировавшегося на политических делах. У Малянтовича было два помощника, фамилия одного из них была — Керенский, а другого — Вышинский. И если первый отблагодарил своего наставника, сделав его министром юстиции во Временном правительстве, то второй не пошевелил и пальцем для спасения Малянтовича, когда тот оказался в застенках НКВД. Именно в бытность Вышинского Прокурором СССР Малянтович будет арестован и в 1940 году расстрелян.

После Февральской революции, Вышинский становится комиссаром милиции, ревностно выполняет указания Временного правительства, в том числе и по розыску Ленина, скрывавшегося от властей после июльских событий.

Октябрьская революция застала Вышинского на посту председателя Якиманской районной управы. Он не сразу поддержал большевиков, не верил, что они пришли всерьез и надолго. Зато когда понял это, в 1920 году вступил в ВКП(б) и сразу устроился работать в Наркомат продовольствия — ведь время тогда было не только тревожное, но еще и голодное. В одной из характеристик, сохранившихся в архивах наркомпрода отмечается — «Энергия полная. Дисциплина средняя. В полемике ведет себя не совсем „товарищески“. Собой владеет полностью. Ошибки признает не всегда. Более эффективно может быть использован на пропагандистском фронте». Тем не менее это дало возможность Вышинскому, конечно же, благодаря поддержке Сталина, делать карьеру. Вышинскому уже 37 лет, и он понимает, что надо спешить.

Уже в 1923 году в должности прокурора Верховного суда РСФСР он участвует в нескольких крупных процессах. Весной 1923 года в Верховном суде республики слушалось дело по обвинению в злоупотреблениях директора-распорядителя Государственной экспортно-импортной торговой конторы при Госторге Когана, его заместителя Зельманова и других. Вышинский темпераментно и красноречиво доказывал, что хотя факты корысти со стороны подсудимых не установлены, все обстоятельства так и кричат о том, что «здесь пахнет жареным». Адвокаты категорически возражали против такой постановки вопроса, возобладала точка зрения обвинителя. Коган и Зельманов были приговорены к расстрелу, а остальные подсудимые — к различным срокам заключения. Здесь уже виден стиль и почерк Вышинского.

Затем в Ленинграде рассматривалось грандиозное дело судебных работников. Обвинителем выступал Вышинский. Скамью подсудимых заняли 42 человека — 17 следователей, судей и других служителей Фемиды и 25 нэпманов. Собственно говоря, прямой связи между всеми подсудимыми не было, в деле искусственно были соединены материалы о нескольких преступных группах.

Но Вышинский говорил вдохновенно, с театральным пафосом: «Взятка сама по себе — гнуснейшее орудие разврата, но она становится чудовищной, когда дается следователю или работнику юстиции. Ведь едва ли можно вообразить что-либо ужаснее судей, прокуроров или следователей, торгующих правосудием. Я требую беспощадного наказания, которое разразилось бы здесь грозой и бурей, которое уничтожило бы эту банду преступников, посягнувших на честь судейского звания.

Пусть этот приговор очистительной грозой пронесется над головами преступников. Я требую расстрела всех главных виновников».

Верховный суд счел недоказанной вину лишь двух подсудимых, которых и оправдал. Остальных приговорил к различным мерам наказания, семнадцать человек были расстреляны.

Учителями Вышинского можно смело называть деятелей Великой Французской революции, которые оперировали не столько доказательствами, сколько высокопарным красноречием, апеллируя не к закону, а к интересам революции.

В эти годы начинается эра репрессий и политических процессов. Для одних это была трагедия, а для других — удобная возможность отличиться, выслужиться или избавиться от личных врагов, получив от этого не только моральное, но и материальное удовлетворение. Здесь-то в полной мере и проявились дарования Вышинского. В дальнейшем на всех важнейших процессах 1930-х годов Вышинский, будучи уже руководителем прокуратуры, выступал в роли государственного обвинителя. Красноречие его не знало границ. Вышинский торжествовал свою победу еще до начала сражения, потому что знал, что все процессы — спектакли, в которых все, в том числе и обвиняемые, послушно исполняют предназначенные им роли. Знал это Вышинский и потому, что сам был одним из режиссеров-постановщиков этих спектаклей.

Когда в 1931 года Вышинский был назначен Прокурором РСФСР, сменив на этом посту Крыленко, о нем заговорили как о новой восходящей звезде на юридическом небосклоне. Ни одно важное событие в правовой жизни страны, будь то совещания, активы, громкие судебные процессы, особенно по политическим делам, не обходилось без участия Андрея Януарьевича. К этому надо добавить его многочисленные выступления в печати, издание книг и брошюр по правовой тематике, лекции и доклады на разнообразных конференциях и симпозиумах. Он чутко реагировал на все выступления Сталина, тщательно штудировал статьи вождя и тут же пытался использовать идеи вождя в своей практической деятельности.

Даже если дело касалось не политики, а культуры, он призывал громить и уничтожать: «Органы юстиции обязаны со всей беспощадностью обрушивать свои удары на головы оказывающих делу культурного строительства сопротивление, пытающихся дезорганизовать ряды борцов культурного фронта».

20 июня 1933 года ЦИК и СНК СССР приняли постановление «Об учреждении Прокуратуры Союза ССР». Первым Прокурором СССР был назначен известный государственный и политический деятель Иван Алексеевич Акулов, который не был юристом и не имел высшего образования. А. Я. Вышинский стал его заместителем.

Одним из первых громких дел, в расследовании которого принял участие Вышинский уже в новом качестве, было дело об убийстве Кирова. Сталин заявил, что «убийство Кирова — дело рук организации». Через несколько дней он добавил: «Ищите убийцу среди зиновьевцев». Эта установка стала для Вышинского определяющей. Он лично допрашивал арестованных, допросы больше походили на оформление предварительно выбитых показаний.

Убийство Кирова развязало руки властям для организации массовых репрессий по всей стране. Для того чтобы их проводить, по поручению Сталина срочно изменили процессуальный закон. Вышинский составил обвинительное заключение. Он же два-три раза ездил с Акуловым в ЦК к Сталину и тот лично редактировал обвинительное заключение. Вышинский восторженно рассказывал, как тщательно и чисто стилистически редактировал Сталин этот документ. 26 декабря Сталин вызвал к себе Ульриха и Вышинского и дал указание провести процесс в два дня и приговорить всех обвиняемых к расстрелу. Тут же был составлен приговор по делу. Все подсудимые были приговорены к расстрелу. Через час приговор был приведен в исполнение.

3 марта 1935 года ЦИК СССР назначил Вышинского Прокурором СССР. Освобожденный же от этой должности Акулов был переведен секретарем ЦИК СССР, а спустя два года арестован и после скоротечного суда расстрелян.

Вышинский услужливо, с готовностью выполнял роль главного инквизитора вождя — она ему нравилась, он упивался ею. Он завладел всеми ключевыми позициями юридической науки и практики, его боялись.

Среди многих научных трудов академика Вышинского особенно высоко в те времена ценилась монография «Теория судебных доказательств в советском праве». Именно в ней приводился один из главных постулатов древних, который активно эксплуатировался репрессивной машиной: «Признание обвиняемого — царица доказательств». Особыми директивами НКВД разрешалось добывать это признание с помощью «специальных методов дознания», то есть с помощью пыток. Немногие вышедшие из застенков ГУЛАГа живыми и в своем уме, рассказывали об этих «специальных методах» такое, что волосы становились дыбом. Многие из этих методов удивительно напоминают способы дознания святой инквизиции во времена мрачного Средневековья.

На одном из допросов арестованный нарком внутренних дел СССР Ежов, лично принимавший участие в пытках арестованных, рассказал, что идею о непригодности гуманного отношения к «врагам народа», отказывавшимся говорить «правду», подал Сталину именно Вышинский во время расследования дела Тухачевского. Сталин на это якобы сказал: «Ну, вы смотрите сами, а Тухачевского надо заставить говорить все и раскрыть свои связи. Не может быть, чтобы он действовал у нас один…»

Физическое воздействие на подследственных Ежов называл «санкциями». По его словам, Вышинский заверил, что органы прокуратуры не будут принимать во внимание заявления арестованных о побоях и истязаниях. Как показал Ежов, Вышинскому же принадлежит одобренная Сталиным идея создания так называемых троек, внесудебных органов с широкими полномочиями в составе начальника областного управления НКВД, прокурора области и секретаря обкома партии.

Если первое время с юридическими новациями Вышинского полемизировали, в частности, нарком юстиции Крыленко и директор Института права Академии наук СССР Пашуканис, то после устранения Крыленко, Пашуканиса и других «спорщиков» в теоретическую схватку с Андреем Януарьевичем уже никто не вступал.

Советские газеты печатали речи Вышинского на первых полосах. Они поражали своей велеречивостью: «Пройдет время. Могилы ненавистных изменников зарастут бурьяном и чертополохом, покрытые вечным презрением честных советских людей, всего советского народа. А над нами, над нашей счастливой страной, по-прежнему ясно и радостно будет сверкать своими светлыми лучами наше солнце. Мы, наш народ, будем по-прежнему шагать по очищенной от последней нечисти и мерзости прошлого дороге, во главе с нашим любимым вождем и учителем — великим Сталиным — вперед и вперед, к коммунизму!».

Пафос, доходивший до истерики, прикрывал откровенную топорность и нелепость предъявляемых обвинений. Бухарина, например, обвиняли в том, что он начал свою шпионскую деятельность против советского строя… в 1912 году, когда строя еще не существовало вовсе. Но абсурд не смущал, даже некоторые иностранные журналисты писали, что обвинения скорее всего совершенно правдивы. В кинотеатрах шел документальный фильм «Приговор суда — приговор народа», снятый в марте 1938 года на процессе Бухарина и Рыкова. И с киноэкрана Вышинский, все больше распаляясь, кричал: «Изменников и шпионов расстрелять, как поганых псов! Раздавить проклятую гадину!» Призывал уничтожить «вонючую падаль» и «бешеных собак». Здесь уже виден человек совершенно распоясавшийся.

Бывший Главный военный прокурор СССР Н. Афанасьев (при Вышинском он занимал должность прокурора Орловского военного округа) рассказывал: «Так каков же был Вышинский? Внешне строгий, требовательный — в общем, человек, чувствующий свой „вес“, явно показывающий, что близок к „верхам“, и сам являющийся одним из тех, кто на самом верху вершит дела. Таким Вышинский был перед подчиненными. А на самом деле Вышинский был человек с мелкой душонкой — трус, карьерист и подхалим. Так что вся „значимость“ Вышинского — позерство и трюки провинциального актера, до смерти боящегося за свою карьеру, а главное, конечно, за свою меньшевистскую шкуру».

Однако Вышинский, как ни странно, репрессирован не был. Хотя периодически и над ним сгущались тучи, но что-то наверху в последний момент не складывалось и его не трогали. Он и сам понимал: чтобы уцелеть, пора бы и сменить сферу деятельности. Незаметно оставив свой пост, в 1940 году он уходит «в дипломатию» и становится заместителем наркома иностранных дел. В январе 1946 года Вышинского назначили главой делегации СССР на первой сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Поначалу, выступая, он еще употреблял выражения «наши американские и английские друзья», но очень скоро, по мере усиления «холодной войны», стали крепчать и его речи. Подтверждая, что «демократия — это есть ограничение тирании», он одновременно выступал против «принципа неограниченной свободы». Символично, что, когда в 1948 году ООН принимала Декларацию прав человека, позицию Советского Союза озвучил именно Андрей Януарьевич. Всю жизнь призывавший к расстрелу за любые проявления инакомыслия, теперь он сетовал на то, что в Декларации не прописано право на уличные демонстрации…

Он и будучи представителем СССР в ООН давал волю своей артистической натуре, на устраиваемые им концертные номера, в которые он по старой привычке превращал все свои речи, сбегались посмотреть. Человек с моментальной реакцией, блестящей эрудицией, богатейшим лексическим запасом, он славился непредсказуемыми выходками. «Вот он, поджигатель войны!» — мог крикнуть Вышинский, указывая на человека пальцем. При этом «Ягуарович» был примерным семьянином — еще в 1903 году он женился на Капитолине Исидоровне Михайловой и прожил с ней в счастливом браке свыше пятидесяти лет. Нежно любил свою дочь Зинаиду.

4. Личные обстоятельства

Помню, еще во время нашего первого знакомства с Волиным я не удержался и спросил, как ему удалось уцелеть в годы массовых репрессий. «Я никогда не держался за кресло», — коротко ответил он.

Вряд ли это что-то объясняет. Гибли тогда и те, кто делал карьеру любой ценой, и те, кто не держался за кресло, и те, кто никаких высоких кресел не занимал.

Можно пытаться объяснить судьбу Крыленко его принадлежностью к старым революционерам, его горячностью, несдержанностью, кипящим темпераментом. А судьбу Вышинского хитростью, лицемерием, умением приспосабливаться, угодничать. Но, опять же, не все пылкие революционеры были расстреляны, были и такие, что прожили долгую жизнь, и не все хитрецы и приспособленцы избежали гибели, смогли обмануть судьбу.

Из этих историй можно сделать лишь один безусловный вывод. Когда закон в государстве попирается (неважно из каких соображений — революционной сообразности или карьерной выгоды, высоких мечтаний о грядущем счастье или низких расчетов), каждый человек может стать жертвой произвола, насилия. И личные обстоятельства становятся лишь деталями этого произвола, неумолимого и необъяснимого.

2009 г.

Грозный баловень судьбы, или По законам своего времени

По многолетней привычке в одну из суббот я заглянул в книжный магазин «Москва». Там в букинистическом отделе среди множества книг вдруг сразу бросился в глаза массивный, густо коричневый том в тяжеленном, словно бронированном, переплете.

Я узнал его сразу. «Настольная книга следователя», изданная в 1949 году, где среди трех авторитетных членов редколлегии и авторов был Лев Романович Шейнин. В свое время эта книга многому меня, начинающего юриста, научила. Самое поразительное — она и сегодня по отзывам многих практиков не потеряла актуальности. Разумеется, тут же вспомнил о Шейнине и подумал, без него в те годы такой труд не мог обойтись!

Лев Романович Шейнин был человеком с необычной биографией и удивительной судьбой. Он занимал тогда мои мысли еще и потому, что я работал над романом-хроникой о Нюрнбергском процессе, а Шейнин в нем участвовал, и даже был втянут в серьезную интригу, которая потом обернулась для него самого весьма печальным продолжением…

Человеком Лев Романович, конечно, был незаурядным. Многое успел сделать, многое пережил. Вот только исповедоваться — ни публично, ни в частных разговорах — никогда не желал, до конца дней своих хранил молчание о делах минувших. Что ж, чем оборачивается блуд словес, Лев Романович хорошо представлял, ибо был посвящен в правила игры, существующие в обществе, в котором он жил, и сам неукоснительно их соблюдал. И когда знаменитый актер Василий Борисович Ливанов, в 60-х годах прошлого столетия, едва прикоснувшись к истории его жизни, и будучи поражен услышанным, предложил написать Шейнину мемуары — это будет бестселлер! — тот посмотрел на него так «будто в первый раз видел» и только негромко сказал: «Васечка! Вы что, с ума сошли?!»

Шейнин не считал возможным предать гласности тайны былых времен даже в ту пору, когда был к небу ближе, чем к земле. Он все равно молчал. Но и пружину молчания время от времени история приводит в движение…

О Льве Романовиче я говорил со многими — коллегами, друзьями, которых было не счесть, просто знакомыми и людьми, которым случайно довелось встретиться с ним на жизненном пути. И что-то из тайн, хранимых этим человеком, становилось более или менее понятным. Пусть не в деталях, а в виде общей картины. Весьма разнообразной и поучительной.

На работу в прокуратуру после Гражданской войны его, семнадцатилетнего студента литературного института, просто мобилизовали по комсомольской путевке только потому, что там некому было работать. И он, пылкий провинциальный юноша, мечтающий о литературной славе в столице, без всякой подготовки становится следователем, получает право арестовывать людей, отдавать их под суд, распоряжаться судьбами человеческими. И одновременно сталкивается с самыми темными и грязными сторонами жизни, с пороками и жестокостью, превосходящей порой все фантазии, доступные молодому человеку. И все это в условиях «обострения классовой борьбы», когда любые собственные промахи и даже проступки ничего не стоит оправдать «классовым чутьем» и «революционным сознанием».

И в этой ситуации сообразительный, умеющий мыслить и сопоставлять факты Шейнин, скорострельно окончивший юрфак МГХ становится настоящим профессионалом следствия. Это замечают и достаточно быстро назначают следователем по особо важным делам. Мало того, он не забывает о литературных пристрастиях и начинает публиковать в журналах рассказы, написанные на основе тех конкретных дел, которые он вел. Уже через несколько лет появляется ставшая знаменитой книга «Записки следователя». Было ему тогда 24 года. А спустя год Шейнин пишет… учебник по криминалистике.

Его жизнь складывается на редкость удачно — карьера, литературная слава… Чего еще желать?

Но у каждого времени свои законы.

В 1934 году его привлекают для участия в расследовании убийства Кирова. Шейнин становится помощником Прокурора СССР Вышинского, он работает на всех процессах того времени, участвует в разоблачении бесчисленных «врагов народа», руководствуясь порой совсем не теми методами следствия, которые сам описывал в учебнике криминалистики. Это, надо полагать, спасло его самого от участи многих прокуроров, немалая часть которых в те годы тоже попала под каток репрессий, но наверняка сказалось на его отношении к жизни. Вероятно, именно тогда он понял, что есть вещи, о которых ему лучше не говорить никому и никогда. Тем более что и сам он в 1936 году был арестован, его подержали недолгое время в лагере на Колыме, а потом оправдали и вернули на службу. Это было суровое назидание, которое он запомнил на всю жизнь.

Шейнин возглавил следственный отдел Прокуратуры Союза ССР в 1935 году и руководил им более 12 лет. Он вел тогда жизнь баловня судьбы. Получал награды, выпускал книги, по его пьесам и сценариям ставили спектакли и фильмы. Одновременно этот грозный баловень раскрывал громкие уголовные дела, а при надобности по указанию свыше сажал в тюрьмы людей, устраивал по ночам допросы с пристрастием.

Жил он широко и роскошно, сполна пользовался всеми благами, которые ему предоставляли служба в прокуратуре и литературные занятия. Имел машину, великолепную двухэтажную дачу в Серебряном бору, был женат, но это не мешало ему заводить связи с другими женщинами. Как говорили про таких руководителей, был жизнелюб.

Его книги издавались огромными тиражами. Я и сам в молодости читал их взахлеб. Правда, наиболее придирчивые сотрудники правоохранительных органов поговаривали о них с иронией. В реальности, мол, все выглядит иначе, факты изменены, сюжеты подогнаны под жесткую схему… Конечно, это так. Но, во-первых, это все-таки не отчеты о реальных делах и не комментарии к кодексам, а литературные работы. А во-вторых…

Сегодня, конечно, трудно поверить в раскаявшихся «воров в законе», которых он описывал. Тех самых, которые в едином порыве приходят в милицию, чтобы начать новую, честную жизнь. Как и трудно представить себе всех абсолютно безупречных и честных работников НКВД и МВД, думающих только о выполнении воспитательных задач, поставленных партией и правительством…

Однако есть в этих рассказах некое обаяние, которое делает их популярными до сегодняшнего дня. Может быть, дело в том, что они лишены плакатной назидательности и наставительности, автор не педалирует сугубо на идеологические моменты, а вот характеры преступников, сюжетные линии выстроены вполне занимательно, описаны весело и даже благодушно, снисходительно. Такое впечатление, что автор вполне понимает своих героев. Да, жулики, воры, спекулянты, мошенники, но ведь и люди же…

Мне кажется, чувство тревоги и ответственности за дела политические, особенно в тридцатые годы, не покидало Шейнина никогда.

Люди, знавшие Льва Романовича, чаще всего разделяли эту мою мысль. Большинство из них считали, что Шейнин не был напрямую причастен к фальсификации доказательств, истязаниям и пыткам.

Последний, кто мне об этом сказал, был известный художник-карикатурист Борис Ефимович Ефимов. И было это в 2005 году.

Тогда я работал над документальным фильмом «Нюрнбергский набат» и встретился с Ефимовым, который трудился на процессе. И хотя было ему уже 105 лет, память он сохранил цепкую. Многое помнил до мелочей.

Вести беседу с ним мне было достаточно легко. Мыслил он, когда этого требовала тема разговора, правовыми категориями — и это было неудивительно, еще в 1917 году Ефимов поступил на юридический факультет Киевского университета и учился там у солидной профессуры. Говорил, что за четыре года до того, как он поступил на учебу в университет, его окончил Вышинский, с которым ему довелось встречаться в Нюрнберге. Общался Борис Ефимович там со многими прокурорами, судьями, следователями, контрразведчиками, но, вернувшись в Москву, близкие отношения сохранил только с Шейниным, который участвовал в суде народов в качестве помощника Главного обвинителя от СССР Руденко.

Ефимов называл его «весельчаком», «балагуром» и «душой компании». Утверждал, что они дружили. Он был для него «просто Левчик», а он для Шейнина — «Боря». Рассказывал, что Лев Романович хорошо запомнился ему не только как остроумный, легкий и общительный человек, но и как настоящий профессионал:

«Помню: выступает Шейнин на процессе по разделу об ограблении музеев и вывоза фашистами из СССР в Германию произведений искусства, а Геринг, который, как известно, сам всем этим заправлял, сидит на скамье подсудимых и нервничает. Снимает наушники, потом опять их надевает. Потом бросает их перед собой. Наконец не выдерживает и раздраженно говорит Шейнину:

— Господин обвинитель, а вам не кажется, что вы здесь всех вводите в заблуждение, поскольку пользуетесь фальшивыми доказательствами?

Лев Романович тут же отбрил нациста № 2:

— А не кажется ли господину Герингу, что он уже не рейхсмаршал, которому позволено перебивать кого угодно, а просто обыкновенный преступник, который должен отвечать за свои преступления?

Тогда в Нюрнберге такая острая, молниеносная реакция со стороны Шейнина на реплику Геринга имела большой резонанс».

Кстати, о литературных трудах Шейнина Ефимов отозвался спокойно:

«У него были литературные способности. А профессия давала ему материал и возможности».

Встреча с Ефимовым, его воспоминания о Нюнбергском процессе заставили меня задуматься над одним из эпизодов в жизни Шейнина того времени.

Изучая материалы уголовного дела, возбужденного в 1951 году в отношении Шейнина, я наткнулся на допрос, в котором он, уже будучи арестованным органами МГБ, в своих показаниях утверждал, что одной из причин его ареста стал конфликт с руководителем бригады Главного управления «СМЕРШ» полковником Лихачевым в Нюрнберге…

А суть конфликта заключалась в следующем.

Как-то еще до начала процесса контрразведчики донесли из Нюрнберга в Москву, что работники прокуратуры якобы «слабо парируют» антисоветские выпады обвиняемых. Начались разборки. В дело лично вмешался Прокурор СССР К. П. Горшенин, находившийся в то время в Нюрнберге. Факты не подтвердились. Более того, было установлено, что Лихачев и сам сильно подставился. Разъезжая по Нюрнбергу на лимузине — черно-белом «Хорхе» с салоном, отделанным красной кожей, из гаража Гитлера, полковник вел себя крайне нескромно, даже вызывающе. Был заносчив и дерзок. Его побаивались. Во время проверки выяснилось, что Лихачев принудил к сожительству молоденькую переводчицу, которая забеременела. Он заставил ее сделать аборт. Его люди отыскали врача-немца, но срок беременности был уже велик, и операция прошла неудачно. Женщина погибла. Лихачев стал заметать следы, распускать слухи, что она была тяжело больна, однако в советской делегации (не без помощи прокурорских работников, как следовало из показаний Шейнина) узнали что к чему. Ведь тогда в СССР действовал закон, запрещающий аборты. Собранную информацию Горшенин передал в ЦК партии и руководителю «Смерша» Абакумову. Лихачева отозвали из Нюрнберга и посадили на десять суток под арест.

Вот такие были в те времена сюжеты… И это еще не все!

Потом мне удалось установить, что материал о «мягкотелой соглашательской линии поведения нашей делегации в Нюрнберге» Сталину направил Берия. А Сталин дал поручение разобраться Молотову. Об этом мне стало известно в 2008 году от нашего посла в Швейцарии Игоря Борисовича Братчикова, который работал и долгое время поддерживал дружеские отношения с известным советским дипломатом Владимиром Семеновичем Семеновым. В одной из бесед Семенов ему рассказал, что в 1946 году, когда он был политсоветником главноначальствующего СВАГД (Советская военная администрация в Германии, — Прим. авт.), ему в Берлин позвонил Молотов и дал поручение съездить в Нюрнберг, посмотреть, как идут дела на процессе, и доложить о работе советской делегации. Семенов спросил: «Будут ли какие-либо установки?» Получил ответ: «Нет, не будут».

Приехав в Нюрнберг, Семенов собрал совещание, выслушал доклады наших сотрудников, работавших в трибунале. Затем присутствовал на самом процессе, на допросах Кальтенбруннера, Йодля, Розенберга и других. Спустя несколько дней снова собрал совещание. Сказал, что доложит в Москву, что работают советские представители хорошо, умело отстаивают утвержденную линию, а так как он не специалист в юриспруденции, то делать ему здесь нечего, и он просит разрешить ему вернуться в Восточную Германию, где ему необходимо лично контролировать ход земельной реформы. Написал соответствующую шифр-телеграмму и, получив согласие Молотова, вернулся в Берлин.

А спустя лет двадцать в санатории «Барвиха» Семенов встретил тогдашнего председателя Верховного суда СССР Смирнова, принимавшего участие в работе Нюрнбергского трибунала. Смирнов искренне поблагодарил дипломата за то, что четверть века назад он спас его и некоторых других советских участников Нюрнбергского процесса от вероятных репрессий. На что Семенов честно сказал: «Если бы Молотов сообщил мне о „сигналах“ Берии, то не исключаю, что „по законам“ того времени „что-нибудь“ я бы в Нюрнберге нашел».

Вот так делались тогда большие государственные дела. Впрочем, только ли тогда…

Из Нюрнберга Шейнин возвращается триумфатором. Работа на высоком посту в прокуратуре, книги, фильмы, Сталинская премия за фильм «Встреча на Эльбе», слава… Он не отказывал себе ни в чем. Один из приятелей сказал как-то, что Шейнин вел распутный образ жизни и делал это с таким цинизмом, что все выглядело, как «домашний публичный дом». Шейнин отрезал: «Я сожительствовал с рядом женщин, но в публичный дом свою квартиру не превращал».

В послевоенные годы среди московских интеллектуалов была очень популярна такая стихотворная байка: «На берегах литературы пасутся мирно братья Туры и с ними, заводя амуры, Лев Шейнин из прокуратуры».

И в то же время Шейнин работал над «Настольной книгой следователя», с которой начался наш рассказ. Книгой, по которой училось профессионализму не одно поколение следственных работников.

Однако жизнь в это время закручивает сюжет, который даже он, мастер драматургических ходов, не мог предусмотреть. Его нюрнбергский знакомый Лихачев становится заместителем начальника Следственной части по особо важным делам МГБ СССР и начинает заниматься делом Еврейского антифашистского комитета, готовясь привлечь к ответственности как можно больше людей и намечая возможные жертвы.

В 1949 году, как раз когда «Настольна книга следователя» вышла в свет, Шейнина неожиданно освободили от должности, не объяснив причин. Сказали, что назначат директором Института криминалистики, но…

Не назначили. Знак был, что и говорить, плохой. Шейнин сидел дома, писал рассказы, пьесы, сценарии. Выжидал, особенно не высвечивался, но при случае всегда «зондировал» почву, пытаясь понять, что его ждет. Он, конечно, догадывался, что освобождением от должности дело не закончится. На одной из вечеринок, на которых бывал Шейнин, подвыпивший сотрудник органов сболтнул: «Эх, Лева, Лева, старый уголовник!.. Умная у тебя башка, а все же мы за тебя взялись…» Кое-кто из его знакомых по писательскому цеху получил рекомендацию держаться подальше от Шейнина, так как его «выгнали» из прокуратуры по настоянию органов безопасности, а скоро вообще «возьмут». Разумеется, это дошло и до Шейнина.

Через несколько лет сам он объяснит такой неожиданный поворот своей замечательной карьеры знакомому только одним словом: «Михоэлс…»

Это очень походило на правду. Накануне увольнения Шейнин был командирован в Минск в качестве следователя по особо важным делам в связи с загадочной гибелью знаменитого артиста Михоэлса. Для многоопытного Шейнина не представило никакого труда установить, что никакой автомобильной аварии, о которой официально было объявлено, не произошло, а имело место подготовленное убийство, следы которого вели куда-то очень высоко… Видимо, от популярного писателя и авторитетного следователя ожидали, что он подтвердит факт «автомобильной аварии» и случайность гибели Михоэлса. Но факты подсказывали Шейнину другую версию, и его немедленно отстранили от дела, а вскоре и уволили.

Но дело было не только в Михоэлсе. Тогда уже усиленно раскручивался так называемый «еврейский вопрос». Нужны были «заговорщики», которые могли сойти за организаторов заговора. Но и это еще не все.

Шейнин был для Лихачева находкой. Прокурорский работник, литератор, имевший обширные связи, особенно в еврейской среде, как нельзя лучше подходил на активную роль заговорщика. К тому же было известно, что Шейнин, осторожный и хитрый, обладавший удивительной изворотливостью, был очень боязлив. Многие его знакомые знали, что он панически боялся допросов с пристрастием и признавался, что он их не выдержит. После истории с Михоэлсом его никто из высокопоставленных знакомых не мог защитить.

Шейнина арестовали 19 октября 1951 года. Прокуратура даже не пыталась вступиться за своего бывшего сотрудника, отдавшего как-никак следственной работе более 27 лет жизни. Да, надо сказать, маховик был запущен тогда с такой силой, что все попытки были бы бесполезны. Летели головы и поважнее…

Поначалу Шейнин связывал свой арест с происками главы МГБ Абакумова. Когда в январе 1949 года сгорела дача Ворошилова, Шейнин со своей командой занимался расследованием. Была установлена халатность органов госбезопасности, охранявших объект, виновные отданы под суд. После этого, встретившись с Шейниным, Абакумов обронил: «Все ищешь недостатки в моем хозяйстве, роешься… Ну, старайся, старайся…»

Но думается, такая версия случившегося была притянута за уши. Ведь к этому времени Абакумов сам уже сидел в тюрьме и терпел пытки. Его даже одно время поместили в тесный холодный карцер без окон, без притока свежего воздуха, держали на хлебе и воде, включая беспрерывно холодильную установку. Описывая эти зверства в письме на имя Берии и Маленкова, Абакумов просил их только об одном: передать его дело в целях объективного расследования в Прокуратуру СССР.

В рамках дела, возбужденного против Абакумова, был арестован коллега Шейнина — прокурор отдела по надзору за следствием в органах госбезопасности Прокуратуры Союза ССР Дорон. Путем применения к нему незаконных методов ведения следствия от него добились показаний даже в отношении Генерального прокурора СССР и других руководящих работников органов прокуратуры. Сослуживцы Дорона мне рассказывали, что когда после смерти Сталина бедолага был освобожден из-под стражи, он признался, что били его «с оттяжкой» металлической пряжкой по обнаженным ягодицам, приговаривая: «Вот тебе материальное право, а вот тебе процессуальное право». Они утверждали, что в те годы якобы проводилась операция под кодовым названием «Пушкинская, 15-а» (место нахождения Прокуратуры СССР). По их версии после еще нескольких арестов сотрудников прокуратуры дело Дорона и Шейнина должно было быть объединено в одно производство.

В постановлении на арест Шейнина указывалось: «… изобличается в том, что будучи антисоветски настроен, проводил подрывную работу против ВКП(б) и Советского государства. Как установлено показаниями разоблаченных особо опасных государственных преступников, Шейнин находился с ними во вражеской связи и как сообщник совершил преступления, направленные против партии и Советского правительства».

Борис Ефимов во время нашего разговора вспомнил, что в те дни арест Шейнина многие восприняли вполне философски:

«Встретил на улице известного поэта, а он говорит:

— А знаешь, Боря, этого толстяка Шейнина посадили. Говорят, упал в обморок, когда за ним пришли. Там теперь, поди, похудеет…

— Да ты что? — остолбенел я. — Да он же сам всех сажает!

— Ну и что? Сажал, сажал и досажался…

Наверное, в этом „досажался“ была доля истины. Здесь выразилось и отношение столичной культурной богемы к двойной жизни Шейнина».

Трудно было представить себе в лубянских кабинетах этого веселого полного жуира, который в своих рассказах писал о том, что презумпция невиновности выше всего, и считался чуть ли не автором «ставки на доверие» — особой формы установления контакта с допрашиваемым, а сам очень любил во время работы в Следственном отделе «ночные бдения», то есть допросы ночью, когда арестантам по несколько суток не дают спать…

Почему-то дело Шейнина «тянулось» два года, хотя другие, и куда более сложные и запутанные, заканчивались значительно быстрее. Видимо, потому, что «умная голова» умела тянуть время. Профессионал, он тонко чувствовал, чего от него хотят, высчитывал, что можно сказать, а чего нельзя, пытался угадать по течению допросов, как меняется политика на самом верху.

Допросы следовали за допросами, иногда они перемежались очными ставками, дело пухло, и к концу оно уже насчитывало семь огромных томов. Делом занимались в разное время семь старших следователей Следственной части по особо важным делам МГБ СССР. Его допрашивали не менее 250 раз, большей частью ночью, как правило, допросы начинались в 9–10 часов вечера и заканчивались далеко за полночь. Более года держали в одиночке, иногда в наказание «за провинности» лишали прогулок, книг, передач, во время допросов шантажировали, оскорбляли, грозили побоями. Однажды его даже заковали в наручники и не снимали их в течение шести дней. Все это довело Шейнина до такого состояния, что к концу следствия, по собственному признанию, запас его «нравственных и физических сил был исчерпан». Были периоды, когда его силы окончательно покидали и он в эмгэбэшной одиночке ощущал холодное дыхание смерти и слышал, как в ночной тишине она ему приговор читала.

Протоколы его допросов я внимательно изучал. Что и говорить — это тяжелое занятие. Наводящее на невеселые мысли.

В первый год ведения дела следователи усиленно «раскручивали» так называемый «еврейский заговор». На этом этапе Шейнин давал показания охотно и подробно, «выдавал» всех и вся. Он говорил о своих «националистических» беседах с самыми известными деятелями советской культуры и искусства. «Закладывал» он и своих бывших сослуживцев по прокуратуре. Кстати, и того же Бориса Ефимова тоже присовокупил к числу заговорщиков, о чем я старому художнику во время нашего разговора говорить не стал.

Он с готовностью поведал о своих «националистических» беседах с Эренбургом, братьями Тур, Штейном, Кроном, Роммом, Рыбаком и многими другими известными деятелями культуры. Вот только один отрывок из его показаний об Эренбурге: «Эренбург — это человек, который повлиял, может быть в решающей степени, на формирование у меня националистических взглядов… Эренбург говорил, что в СССР миазмы антисемитизма дают обильные всходы и что партийные и советские органы не только не ведут с этим должную борьбу, но, напротив, в ряде случаев сами насаждают антисемитизм…»

Следователи, видя его готовность, требовали показаний на Утесова, Блантера, Дунаевского, и даже на Вышинского, руководившего знаменитыми процессами 30-х годов…

В своем письме на имя министра госбезопасности С. Игнатьева Шейнин потом писал: «Следователь пошел по линии тенденциозного подбора всяческих, зачастую просто нелепых, данных, большая часть которых была состряпана в период ежовщины, когда на меня враги народа… завели разработку, стремясь меня посадить, как наиболее близкого человека А. Я. Вышинского, за которым они охотились».

И в другом письме уже на имя Берии: «Вымогали также от меня показания на Вышинского».

«На Вышинского» Шейнин показаний не дал, но вот своих сослуживцев не пожалел.

Так на вопрос следователя: «Вы все рассказали о своей вражеской работе против Советского государства?», — последовал ответ: «Нет, не все. Мне нужно еще дополнить свои показания в отношении преступной связи с работниками Прокуратуры СССР Альтшуллером и Рагинским». Называл он и многих других лиц, например, прокурора Дорона, профессоров Швейцера, Шифмана, Трайнина…

Причем «шил» Шейнин к заговорам даже тех, о ком его и не спрашивали.

Такой была его тактика, всячески демонстрировать готовность сотрудничать со следствием. А стратегия была одна — выжить, избежать пыток. Ради этого он готов был выложить любые подробности из личной жизни своих знакомых, включая самые интимные. Рассказывая об одной женщине, помощнике прокурора, описал, какие предметы женского туалета оставались в кабинете после ее визита к начальнику.

Через какое-то время «еврейский вопрос» стал терять «актуальность», и следователи принялись усиленно «превращать» Шейнина в шпиона. Пошли вопросы о связях с заграницей. Однако здесь Шейнин держался стойко. Он начисто отрицал свою вину в шпионаже или измене Родине.

Вот, например, отрывок из протокола допроса от 7 февраля 1953 года:

«Вопрос: Материалами дела установлено, что вы проводили враждебную работу против Советского народа по заданию представителя иностранного государства. Признаете это?

Ответ: С представителями иностранных государств я не был связан и заданий по проведению вражеской работы из-за кордона я не получал.

Вопрос: Ваше заявление лживое. Имеющиеся в распоряжении следствия факты полностью изобличают вас в связи с заграницей. Прекратите уклоняться от правды.

Ответ: Еще раз заявляю следствию, что я агентом иностранной разведки не был».

Одновременно он писал заявления на имя первых лиц государства. Вот такие:

«У меня нет чувства обиды за свой арест, несмотря на перенесенные физические и нравственные страдания. Скажу больше: тюрьма помогла мне многое осознать и переоценить. И если мне вернут свободу, этот процесс нравственного очищения и глубокого самоанализа даст мне как писателю очень многое. Слишком легко мне раньше удавалась жизнь».

Что тут скажешь?

После смерти Сталина, когда многие дела стали прекращаться, Шейнина держали в тюрьме еще более восьми месяцев. Он не мог не видеть, как меняется ситуация, узнал, что его личный враг Лихачев арестован, и резко изменил свои показания многое из того, о чем говорил, стал отрицать. Кстати, Лихачев в декабре 1954 года вместе с другими руководителями МГБ СССР за допущенные злоупотребления будет осужден и расстрелян.

А Шейнин, понимая, что перемены наступили, писал многостраничные заявления: «Я „признавал” факты, в которых нет состава преступления, что я всегда могу доказать. Следователей же в тот период интересовали не факты, а сенсационные „шапки“ и формулировки. Чтобы сохранить жизнь и дожить до объективного рассмотрения дела, я подписывал эти бредовые формулировки, сомнительность которых очевидна… Я не перенес бы избиений».

21 ноября 1953 года дело Шейнина было прекращено, его освободили. И он этому очень радовался. Радовался еще и тому, что далекое эхо теперь, как ему казалось, невозвратных лет уже отголосило над его головой и его угрюмой страной. Как-то Лев Романович зашел в Верховный Суд СССР. Председатель Верховного Суда Анатолий Антонович Волин, увидев его в коридоре, пригласил к себе в кабинет. Спросил:

— Ну что, тебе там крепко досталось?

— Да нет, — спокойно ответил Шейнин.

— Говорили, что ты признался еще в машине, когда тебя везли на Лубянку после ареста.

— Нет, все было не так.

— Но ты же признавался?

— Я действительно что-то такое признавал, я боялся избиения, — коротко ответил Шейнин и сменил тему.

«Было очевидно, что он ничего не хочет рассказывать, — сказал мне во время одной из бесед Волин, когда вспоминал об этой встрече. — „Умная голова” посчитала, что так будет лучше. А вообще-то он был по характеру нестойкий…»

Была у Шейнина памятная встреча и в родной прокуратуре, где ему и его коллеге Дорону вернули партийные билеты, хранившиеся там после ареста. Это было единственное, что можно было тогда сделать. Как сказал снятый в то же время с работы за то, что не обеспечил надлежащего надзора за исполнением законов в органах МГБ, Генеральный прокурор Г. Н. Сафонов, «где начинался порог МГБ, там заканчивался прокурорский надзор». Впрочем, и сам Шейнин знал это не хуже.

Он знал систему, в которой прошла его жизнь, которой он служил в меру своих сил, и потому никогда и ничего не любил вспоминать из прошлого — ни политических процессов, ни собственного ареста, ни бесчисленных допросов… Ведь многие тайны, в которые он был посвящен, были не только тайнами времени и системы, но и его собственными, глубоко личными тайнами.

В последние годы своей жизни Шейнин работал заместителем главного редактора журнала «Знамя», затем редактором на киностудии Мосфильм, принимал активное участие в создании знаменитого сериала «Следствие ведут знатоки». По его сценариям в это время были сняты фильмы «Ночной патруль», «Цепная реакция», «Игра без правил», поставлена пьеса «Тяжкое обвинение». Завершена трилогия «Военная тайна».

В моей библиотеке на книжных полках среди произведений Шейнина хранится не совсем обычная книга — «Записки следователя». И не совсем обычна она тем, что дарственная надпись автором сделана не мне, а Марку Юрьевичу Рагинскому, который в 1945–1946 годах в том же качестве, что и Шейнин участвовал в Нюрнбергском процессе. Они дружили и работали вместе в Прокуратуре СССР с 1934 года. А подарил мне эту книгу и «Настольную книгу следователя» уже после кончины Рагинского его сын — Дантон Маркович, вместе с некоторыми фотографиями отца и документами, касающимися Нюрнбергского процесса.

Когда был жив Марк Юрьевич, он мне в самый разгар перестройки, в 1987 году, как-то сказал: «Понимаете, Александр Григорьевич, объяснить в новой жизни при новой власти то, что творилось тогда, невозможно. Никто не поймет. И Лев Романович это хорошо знал. Да и потом, скажем откровенно, воспоминания о прошлых делах могут преподнести самые неожиданные сюрпризы — особенно тем, кто принимается их ворошить. Я не раз на эту тему разговаривал с Шейниным, и он мне говорил, что не собирается ни с кем сводить счеты. Просто хочет жить в свое удовольствие, насколько позволят ему годы и здоровье. И вы знаете, он до конца дней оставался очень интересным жизнелюбивым человеком, говорил, что получает удовольствие от творческой работы. Правда, он всегда немного хандрил и за полгода до смерти подписал мне эту книгу. — И Марк Юрьевич протянул мне «Записки следователя». — Прочтите. Вы видите, он здесь уже говорит в прошедшем времени и будто бы подводит некий итог. А итог — это, простите, ведь почти всегда некий конец!»

Я открыл книгу и стал читать: «Дорогой Марк! — твердым уверенным почерком писал Шейнин, — Мы рядом прошли долгую и сложную жизнь. На старости уже нет времени менять друзей и, к тому же, лучше старых не найдешь… Прими эту книгу, как выражение этой идеи и неизменной любви к тебе и Иде. 6/IX 66. Ваш Лева».

И действительно, Марк Юрьевич был прав: Шейнин, с его интуицией, чувствовал, что он находится на зыбком рубеже и для него уже пробил час прощаний и итогов. Через шесть месяцев и пять дней — 11 мая 1967 года Льва Романовича не стало. Он ушел в мир иной после обширного инфаркта, хотя считал, что сердце у него абсолютно здоровое, и всегда боялся умереть от рака.

Льва Романовича Шейнина нет в этом мире более сорока лет, и мало кто сейчас вспоминает о его былых делах и пережитых страданиях, а вот книги его все издаются и с интересом читаются. И имя его у абсолютного большинства поклонников ассоциируется исключительно с творческой деятельностью. С той деятельностью, которая по признанию самого Шейнина лечила ему душу и помогала жить. «Только в творчестве, — говорил выдающийся русский юрист и писатель Анатолий Федорович Кони, — есть радость. Все остальное прах и суета». И ведь прав был…

2010 г.

Предтеча дьявола

Пролог

Я вырос в Киеве. И как только начал ходить в школу, мама повела меня на Старое Лукьяновское кладбище, на могилу моей прабабушки Феклы Дмитриевны.

Проходя мимо Бабьего Яра, она сказала мне: «А ведь здесь могла лежать и я…»

В то сентябрьское утро 1941 года она провожала своих школьных подруг-евреек, которые с родителями, колонной, шли к Бабьему Яру. В районе Львовской площади сопровождавший колонну конвоир-немец спросил у моей матери: «Юден?»

Мать сказала: «Нет, русская». Немец выдернул ее из колонны и пихнул в спину: «Weg! Уходи!»

Так моя мама чудом не разделила страшную судьбу своих школьных подруг. Ее и моей бабушки час пробил позже, когда их — русских и украинцев — загнали в телятники и отправили в фашистское рабство в Германию, а деда-подпольщика расстреляли. В Бабьем Яру были расстреляны не только евреи. Здесь потом сложили голову более 25 тысяч военнопленных, подпольщиков, коммунистов, комсомольцев, цыган, здесь расстреляли троих игроков футбольной команды «Динамо» — участников так называемого «Матча смерти». Приведу всего один рассказ очевидца, немца, военнослужащего СС шофера Хефера. По приказу своего начальника он поехал в Бабий Яр, чтобы отвезти на склад вещи расстрелянных евреев.

«Раздетых евреев направляли в овраг примерно 150 метров длиной, 30 метров шириной и целых 15 метров глубиной… Когда они подходили к краю оврага, немецкие полицейские хватали их и укладывали на трупы уже расстрелянных… Это происходило очень быстро.

Трупы лежали аккуратными рядами. Как только еврей ложился, подходил немецкий полицейский с автоматом и стрелял лежащему в затылок… Спускавшиеся в овраг были настолько испуганы этой страшной картиной, что становились совершенно безвольными… В то время, как одни люди раздевались, а большинство ждало своей очереди, стоял большой шум.

С места, где происходило раздевание, овраг не был виден, так как он находился на расстоянии примерно 150 метров… Кроме того, дул сильный ветер и было очень холодно. Выстрелов в овраге не было слышно… Из города прибывали все новые массы людей и они, по-видимому, ничего не подозревали, полагая, что их просто переселяют».

Забыть об этом, память отрубив, думаю, что человечество никогда не сможет! Но приходится констатировать — рецидивы прошлого в наши дни во многих странах гулким эхом звучат все чаще и чаще…

Коричневая чума не канула в Лету, как казалось некогда в эйфории Великой Победы, — она в ряде стран вновь поднимает голову. Нужно новое, твердое слово в борьбе со всем этим злом — подобное тому, что сказал почти 70 лет назад германскому фашизму Международный Нюрнбергский военный трибунал.

Работая над книгой «Нюрнбергский набат», я не раз ездил в Нюрнберг, с головой погрузился в документы, архивы, воспоминания, бесчисленные истории, которые мне рассказывали участники процесса, — многие из которых непосредственно допрашивали и общались с ближайшими сподвижниками Гитлера. Впечатлений было так много, что мне в какой-то момент уже ничего не стоило представить себя участником Главного процесса человечества. Так живо я все ощущал, ясно видел и представлял…

Центр Нюрнберга был размолот авиацией союзников в пыль и прах. Больше всего он походил на средневековую гравюру, изображающую страшный мор или чуму. В некоторых районах ясно чувствовался трупный запах из неразобранных развалин. Среди гор из камней и искореженного железа бесцельно бродили голодные немцы с опущенными глазами с чемоданами и тюками в руках. Огромные очереди тянулись к полевым кухням и за водой. Большей частью это были доведенные до отчаяния женщины с детьми и старики, немецкие мужчины либо лежали в бесчисленных могилах, разбросанных во всех концах света, либо сидели в лагерях для военнопленных, не зная, что их ждет впереди, либо скрывались в лесах и подвалах в надежде сохранить жизнь. Мимо стихийных толкучек, вдруг возникавших на свободных пятачках, где продавали все, что можно продать, на машинах проносились вооруженные лихие американские патрули…

Каким-то чудом сохранился в целости и сохранности лишь Дворец правосудия, в котором и проходил процесс.

Внутри старинный дворец, отделенный от улицы железной оградой, совершенно напоминал какой-нибудь гигантский офис — бесконечные коридоры со стенами из холодного серого камня и бесчисленные двери кабинетов по обе стороны.

По коридорам сновало множество людей с бумагами, папками, тяжелыми портфелями. Только, в отличие от обычного гражданского учреждения, здесь было много военных в мундирах разных стран и американских солдат из «МР» — военной полиции. И особое своеобразие этой толпе придавали молодые мужчины с носилками, метлами, кистями, одетые в зеленовато-коричневые маскировочные комбинезоны, на спинах у которых желтой краской было крупно выведено — PW. На английском это означало сокращение от слова военнопленный. Американская администрация широко использовала для подготовки дворца к суду пленных эсэсовцев.

Надо сказать, американцы не поскупились на траты: армия прислала целый полк для обеспечения работы трибунала — шоферов, шифровальщиков, телефонистов, копировальщиков, охранников. Во дворце открыли пункт почтовой и телефонной международной связи, пункт обмена валют, ателье по ремонту и пошиву одежды, парикмахерскую, несколько баров и даже ночной клуб. Американцы не желали отказывать себе ни в каких удобствах и радостях жизни.

Советская делегация занимала отдельную секцию, при входе в которую была внушительная табличка с надписью «Делегация СССР».

Вечером, после бесконечных допросов и изучения гор документов, наши следователи пробирались сквозь строительные леса и кучи мусора в свои номера на единственном только что отремонтированном этаже «Гранд-отеля» и валились на кровати, чтобы перевести дух.

А однажды, после чтения допросов Риббентропа, когда тот заявил, что Гитлер не изнасиловал немецкий народ, а совратил его и развратил, как мужчина совращает и развращает женщину, я вдруг задумался о том, что у Гитлера ведь были предшественники, идеологи и учителя. Занявшись их поиском, я наткнулся на очень любопытные вещи. Но так как Нюрнберг был всегда со мной, я подумал, что очень любопытно было бы поговорить с этими людьми виртуально — там, во время процесса, на котором человечеству открывались чудовищные итоги эпохи торжества нацистов.

И вот тогда я и придумал историю. Историю, которая, в частности впитала в себя многое из того, что было мне поведано теми, кто жил тогда и работал в Нюрнберге. Так появился у меня в произведении наш молодой переводчик, по специальности историк. Однажды он узнает, что рядом с Нюрнбергом живет человек, у которого Гитлер многое позаимствовал… И в какой-то момент он решает отыскать его и поговорить с ним, чтобы понять, откуда все пошло и почему пошло именно так…

Чтоб не забыть поодиночке

Ливший с утра мелкий бесконечный дождь, походивший на туман, не прекращался ни на минуту. В пригороде Нюрнберга было мертвенно тихо и пустынно. Денис Суздальцев остановил машину у небольшого особнячка.

— Вот и приехали… Кажется, здесь… — повернулся он к Ирине, сидевшей рядом. Спутница его была переводчицей с французского, они вместе работали на процессе, давно уже выделяли друг друга, и что-то важное и большое рождалось между ними.

Они выбрались из машины и какое-то время просто стояли, пораженные тишиной, покоем и отсутствием страшных развалин, к которым так привыкли глаза в центре Нюрнберга.

— Как тихо и красиво, — вздохнула Ирина. — Как будто нет никакого трибунала, никаких нацистов, лагерей… Ничего…

Денис подошел к калитке, позвонил. Через несколько томительных минут из дома вышел высокий худой мужчина с длинными седыми волосами в просторной вязаной кофте. Когда он, тяжело передвигая ноги, подошел к калитке, стало видно, что он уже совсем старик. Но горбоносое лицо с изрезанными морщинами щеками было значительно и по-своему красиво, словно на рисунке Дюрера.

— Чем обязан? — церемонно спросил он. В глазах его было знакомое беспокойство, с каким большинство немцев смотрело на своих победителей.

— Господин Гланц? — подчеркнуто вежливо осведомился Суздальцев.

— Совершенно точно.

— Мы — журналисты, аккредитованные на процессе…

— Американцы? — спросил Гланц, внимательно оглядев Суздальцева и задержав взгляд на Ирине.

— Нет. Мы из Франции.

— Вот как… Из Франции… А чем я могу быть вам интересен, господа?

— Господин Гланц, многие люди считают Адольфа Гитлера вашим учеником и последователем…

Гланц покачал головой. Было непонятно, соглашается он или протестует.

— Нам бы хотелось узнать ваше мнение о том, что произошло с немцами и Германией?

— Давно уже никого не интересовало мое мнение о немцах и Германии, — словно разговаривая сам с собой, пробормотал Гланц. — А зачем оно вам?

— Нам кажется, сейчас очень важно разобраться в этом.

— Ну, если вам угодно… Хотя, как вы понимаете, этот разговор не доставит мне удовольствия… Но вы — победители сегодня…

Старик открыл калитку. Он провел их в типичный кабинет книжного человека с массивным письменным столом у окна, прикрытого тяжелыми шторами. Стены были плотно увешаны старинными картинами и оружием. Гланц сел в кресло с высокой прямой спинкой, Ирина и Денис устроились на громоздком и неудобном диване.

— Простите, мне нечем вас угостить, — развел руками старик. — Итак, с чего начнем?

— Видимо, с вашего знакомства с Адольфом Гитлером, — предложил Денис.

— Ну, конечно… Но он не был тогда тем Гитлером, которого сегодня знает весь мир… Он был совсем молод, придавлен бедностью, даже нищетой, но его очень интересовала история, вернее, мир древних германцев, их верований, законов…

— Простите, а почему он пришел именно к вам? — спросила Ирина.

Гланц посмотрел на нее с укоризненной улыбкой:

— Потому что это был мой мир. Я был один из тех, кто его увидел в своих мечтах. Увидел, а потом рассказал о нем другим…

— А с чего началось ваше увлечение древними германцами? — решил уточнить Суздальцев.

— С неприятия того пошлого и грязного мира, который окружал меня. Еще в детские годы я страстно интересовался средневековым прошлым и религиозными рыцарскими орденами. Это был прекрасный мир сказочных героев, совершенных и неотразимых в своем величии. Я с головой ушел в их историю, легенды, предания… Увлечение было настолько сильным, что я даже решил принять послушничество в аббатстве недалеко от Вены, хотя семья была категорически против. Я стал братом Георгом…

Белый камень церковных залов с готическими сводами, белые плиты надгробий, строгий романский стиль, белые сутаны братьев, уединенный монастырский сад, мозаика цветных стекол и могилы двенадцатого века герцогов Баденбергов… Я словно вернулся в те времена, я почувствовал себя приобщенным к священной элите германской древности. Я стал писать о том, что чувствую и переживаю. Самая первая из моих опубликованных работ — размышления об изображении на могильном камне, извлеченном из-под монастырских плит. На камне был изображен воин, поражающий неизвестное мерзкое животное…

— Это весьма распространенный сюжет, — пожал плечами Денис. — Рыцарь, поражающий змея или дракона…

— Да, но я вдруг ясно увидел в этой сцене истину — аллегорическое изображение вечной борьбы между силами добра и зла, которой нет конца. К тому времени я уже был готов это увидеть. Меня особенно увлекла бестиальная интерпретация зла на этом древнем камне…

— То есть вы увидели зло как злобное животное, угрожающее миру? — тихо спросила Ирина.

— Вот именно. Есть страшный зверь, который живет во многих людях и является корнем всякого зла в мире…

Гланц сидел, откинувшись назад, спина его была прямой, глаза полуприкрыты. Он явно увлекся своими воспоминаниями, которые давно уже были никому не интересны. Время от времени он открывал глаза и смотрел на Ирину. Было видно, что он обращался только к ней. И Суздальцев подумал, что любой мужчина, в конце-концов, мечтает только о том, чтобы быть понятым прекрасной женщиной…

— Я был страстно увлечен своими мыслями. Начал заниматься зоологией. Изучал Священное Писание, апокрифы, современную археологию и антропологию… И в какой-то момент мне вдруг стало ясно, что доброе и светлое начала в мире воплощены в арийской расе, а различные темные отклонения, злые начала воплощены в негроидах, монголоидах, семитских народах…

— Вряд ли эти откровения соответствовали христианскому вероучению, — возразила Ирина.

Гланц ничуть не смутился:

— Да, эти убеждения были, мягко говоря, неортодоксальными и вызвали серьезные трения между братом Георгом и его наставниками в аббатстве. К тому же я тогда полюбил женщину, полюбил страстной, плотской любовью… Меня призвали «отвергнуть соблазны мира и плотской любви», но мое стремление к свободе мыслить и чувствовать оказалось сильнее, и я покинул аббатство. Мир, в который я вернулся, оказался ужасен и убог одновременно, несмотря на технические достижения.

Миллионы людей гибли в убийственной войне, развязанной ради чьих-то личных целей. Люди убивали друг друга, рвали на части, и никто не знал, зачем и ради чего. Дикость звероподобных детей Адама означала для меня конец культуры и конец того человека, который был прекрасен…

Я снова вернулся мыслями к рыцарским орденам, которые сражались против варваров… Они оказались внутри страшного и безжалостного кольца из исламских сил Северной Африки, Среднего Востока, Балкан, агрессивных монгольских орд… Их мир мог выстоять, только сохраняя свою арийскую чистоту.

Ведь тогдашнее христианство представляло из себя воинственный аристократический монастырь, из которого рыцари-монахи уходили прорывать окружение темных агрессивных сил.

— То есть Средние века представлялись вам Золотым веком арийцев? — уточнила Ирина.

— Да, это был завораживающий мир. Мир отважных рыцарей, благочестивых монахов, великолепных замков, богатых монастырей… Он поддерживался расово-рыцарским культом религиозных и военных орденов… Старые княжеские династии Германии культивировали в своих замках и дворцах искусство и таланты, они были для них единственным историческим инструментом прогресса. И, напротив, всегда существовал мертвый груз низших каст, подвергавший развитие нации опасности вульгарными требованиями раздела власти. Эти касты низших человекоподобных существ совершенно не понимали свою расовую, природную неспособность к делу управления. Они способны только разлагать и опошлять… Так что ариогерманцы обладали абсолютной правотой в деле распространения своей власти по всему миру. Германия уже не могла себе позволить лишиться «золотого руна мира», поскольку вся планета была ее естественной колонией…

— В соответствии с принципом расовой чистоты это означало ферму для каждого смелого солдата и поместье для каждого офицера где-нибудь в Крыму? — подвел итог грезам Гланца Суздальцев. — И рабов из низших рас, работающих на них?

Гланц прикрыл засиявшие было молодым блеском глаза:

— Конкретные формы меня не волновали.

— Ну да, ими занялись Гитлер и воинство СС!

— Но где же тут христианство? Христианские добродетели? — вмешалась Ирина. — Вы же христианин!

— Вы говорите об их нынешнем понимании, а религия того времени не была столь безвкусно человечной и вялой, — потер висок пальцами Гланц — Это был крайне аристократичный культ истинных арийцев, осознающий свою силу и свой долг. Строгая, военизированная экономическая и политическая организация, рассчитанная на героических людей. Эта религия безжалостно искореняла человеческие подвиды, несущие звериные начала, или же гуманно содержала их в еврейских гетто, чтобы они не заражали прекрасный мир! Это был величественный и поистине прекрасный расцвет героической религии, искусства и культуры, носителями которого были истинные арийцы…

— Это вы так считаете — не выдержал Суздальцев. — Но этот ваш мифический и жестокий мир проиграл свою битву?

— Увы… Уничтожение тамплиеров в 1308 году стало сигналом конца этой эпохи и началом торжества низших расовых сил. С этого момента расовые, культурные и политические достижения Европы стали медленно угасать. То, что приходило на смену, было ужасно. Рост городов, распространение капитализма, возникновение рабочего класса скомпрометировали аристократические принципы и идеи расовой чистоты, растоптали их грязными подошвами своих рабочих ботинок…

— Вы считаете, что они оказались несовместимы ни с новой жизнью, ни с идеями христианства? — спросила Ирина.

— Христианство… Из суровой самоотверженной веры оно превратилось в сентиментальную альтруистическую басню, утверждавшую, что все люди равны, что нужно любить своего соседа, независимо от того, какой он расы и какие начала в нем заложены… Европа стала жертвой длительного процесса разложения, закончившегося торжеством темных народных масс и демагогов, которые ублажали их слух болтовней о равенстве и братстве всех… Хотя воин, поражающий зверя, не может быть ему равен. Тем более он не может быть ему братом.

— То есть для вас мир разделяется на светлую сторону голубоглазых и светловолосых арийцев и темные владения неарийских демонов? За одними — добро, спасение, порядок, а другие способны только на зло, хаос и разрушение? Я правильно формулирую ваши идеи? — не скрывая удивления, поинтересовался Денис.

Гланц вздохнул:

— Примерно, молодой человек, примерно. Они были не столь грубы, в них было много чувства — чувства прекрасного, даже невыразимо прекрасного…

— И тем не менее… Арийцы представлялись вам источником и инструментом всякого блага, аристократизма, творческих достижений, тогда как неарийцы механически связывались с порчей, разложением, с разрушительными стремлениями. А в чем конкретно должно было выразиться это противостояние?

В каких действиях?

— Тогда мной владела мысль о необходимости современного крестового похода против политической эмансипации народных масс, против парламентской демократии и социалистических революций, построенных на идее всеобщего равенства.

— То есть мир сверхлюдей, чистокровных арийцев, столь непохожий на то, что вы видели вокруг, должен был всеми возможными способами противостоять неарийцам? Отсюда следовала необходимость установления арио-германской империи, не имеющей никаких моральных обязательств перед остальным миром… Так я понял? — напористо спросил Денис.

— В вашем изложении эти идеи выглядят очень грубо и жестко, — задумчиво сказал старик. — Для меня же тогда это были скорее мечтания, если хотите, сны об утраченном прошлом…

У меня не было никаких идей и надежд по поводу претворения их в жизнь. Так человек, оскорбленный в своих лучших чувствах грязной и уродливой реальностью, уходит в грезы…

В грезы, где все понятно, определенно. Это была мечта о совершенном человеке, к которому надо стремиться…

— И поэтому нужно обеспечить расовое превосходство арийцев, — настойчиво уточнил Суздальцев.

— Для чего нужны законы о запрещении межрасовых браков, размножение чистокровных германцев путем полигамии и создание материнских домов, где незамужние германские женщины хороших кровей смогут зачинать детей от чистокровных героев…

— Еще раз говорю вам, что это все были лишь мечтания кабинетного ученого и фантазера, каковым я был тогда. Был и остаюсь до сих пор…

— Но идея домов материнства Lebensborn для молодцов из войск СС разве не оттуда?

— Вероятно, — не стал спорить Гланц. — Вероятно, когда Гитлер и Гиммлер придумывали их, они опирались на какие-то мои мысли, но ведь я не имел никакого понятия об СС, гестапо, концлагерях!.. Кстати, если вы так хорошо осведомлены о моих взглядах, вы должны знать, что, когда Гитлер пришел к власти, издание моих трудов было запрещено! Научные кружки, которые я вел, были распущены по приказу гестапо, журналы закрыты…

— Видимо, Гитлер, уже почувствовавший себя тогда сверхчеловеком, не хотел, чтобы кто-то знал, что за его взглядами не воля богов, а мечтания кабинетного ученого, над которыми многие смеялись.

— Наверное. Но не старайтесь меня обидеть, молодой человек. Вам не понять, что двигало мной тогда, что терзало мою душу, какие страхи за страну раздирали ум… Германия была унижена и оскорблена поражениями, хаосом, нищетой, издевательством Запада… На Гитлера, конечно, повлияли мои описания древнего Золотого века, эти идеи были широко распространены тогда, но это он превратил абстрактные чувства и меланхолическую ностальгию в радикальное движение, которое привело к национальной революции и государственному перевороту. Я о таком не мог и думать! Я мечтал услышать прекрасный хор героев и совершенных людей, а услышал чудовищный рев взбесившихся мясников…

— Послушайте, но неужели вы не понимали, что происходит в Германии в действительности? Оказалось, что Гиммлер и Геббельс — вот ваши воплощенные в жизнь идеалы.

— Я еще раз повторяю — не пытайтесь меня оскорбить. Вы просили рассказать о прошлом — я рассказал. К моей сегодняшней жизни это уже не имеет никакого отношения. Я живу мыслями о том, как согреться и поесть. Вот и все. Все мои близкие погибли во время бомбежек. Или вам хочется и меня потащить на ваш суд? Пожалуйста, я не боюсь его — присылайте своих солдат…

Они уже уходили, когда Гланц вдруг сказал, глядя на Ирину:

— В вас чувствуется аристократизм. Меня не обманешь…

Ради таких женщин мужчины совершают подвиги.

— Но во мне нет ни капли германской крови, — возразила Ирина.

Гланц ничего не ответил.

— Вот еще один ни в чем не повинный, ничего не знавший, ничего не подозревавший. Как и все они, — прищурившись, сказал Денис уже в машине, и добавил: — Все великие идеи безжалостны.

Сеял мелкий дождь, и развалины Нюрнберга, в который они вернулись, за окном казались не реальными, а нарисованными.

— Но ведь людям нельзя запретить думать и мечтать, — мягко возразила Ирина. — А все-таки зачем ты его отыскал?

— Все пытаюсь понять, как крохотная партия мрачных фанатиков сумела захватить власть в огромной европейской стране, подчинить себе всю Европу, открыто провозглашая необходимость уничтожения целых народов… Эти уроки истории человечество не должно забыть. Никогда. Хотя человеческое любопытство к этой идеологии, исполненной мрачной ярости и ритуальной свирепости, будет долго еще привлекать людей…

И вот я в последнее время все чаще думаю, как они ее будут воспринимать?

— Мне кажется, что после всего, что произошло — вполне определенно?

— Не знаю. Этот старик может показаться даже милым и трогательным в своих воспоминаниях, но ведь это именно он объявил низшие классы общества потомством низших рас, обвинил их в упадке немецкого величия. Он осмелился сказать, что они должны быть попросту искоренены. Он объявил ложью христианскую традицию сострадания к слабым, угнетенным, несчастным. Он смотрел на тебя восторженными глазами, но ведь именно он рассматривал женщин как проблему, поскольку считал, что они гораздо более склонны к животным влечениям, нежели мужчины… Так что только строгое подчинение их арийским мужьям могло, как он выражался, гарантировать успех расового очищения и обожествления арийской расы. А ускорить процесс искоренения низших рас можно и гуманными методами — при помощи стерилизации и кастрации… Так что как бы старичок ни открещивался от Гитлера с Гиммлером — они его ученики. У них бы не хватило фантазии додуматься самим до такого…

— Наверное, ты прав…

— О чем ты думаешь? Тебя что-то гнетет, я же вижу…

— Да. Завтра должна выступать свидетельница… француженка… Она будет рассказывать про то, что творилось в Освенциме, куда ее отправили… Я слышала какие-то обрывки… Это было невыносимо.

— Могу себе представить.

— Я слышала, как она сказала своей подруге, что принесет в зал пистолет… И когда начнется допрос, будет стрелять в них, в подсудимых, пока не кончатся патроны.

— Думаю, это был просто нервный срыв. И потом, пронести в зал пистолет невозможно, свидетелей тоже обыскивают… Ну, успокойся, мы что-нибудь придумаем. Он вдруг обнял ее, и она не отстранилась…

Вместо эпилога

Вот такая мне представилась история. Представилась и уже не отпускала, пока я не нашел силы и время придумать про двух этих героев — Дениса и Ирину целый роман. Роман-хронику времен Нюрнбергского процесса, в период работы которого, плетут интриги спецслужбы, торгуются политики и диплома ты, блистают кинозвезды. Но причудлива судьба человеческая.

В этом же старинном имперском городе — городе Нюрнберге, где среди развалин обитают тени людей, готовых на все ради пачки сигарет и куска хлеба, откуда на человечество ежедневно из зала Суда народов обрушивается правда о немыслимых преступлениях, которые невозможно представить, Денис Суздальцев встречает женщину своей жизни — княжну Ирину Куракину из семьи российских аристократов-эмигрантов. Но между ними пропасти. Они грозят гибелью обоим, ведь Денис и Ирина принадлежат разным частям трагически расколовшегося русского мира…

2014 г.

Правила игры синхрониста Гофмана

Вскоре после того, как вышла моя книга о Нюрнбергском процессе, позвонил Михаил Шмушкович, старинный приятель, первый заместитель Генерального директора телеканала «Россия». Поговорили о книге, и Михаил неожиданно предложил мне встретиться с его родственником — сыном «дяди Жени» — Евгения Абрамовича Гофмана, руководившего во время Нюрнбергского процесса группой советских переводчиков. Сказал, что у Ильи Евгеньевича Гофмана есть рукописные воспоминания отца, которые хранятся в семье уже не один десяток лет и их до сих пор никто не видел. Я, разумеется, сразу согласился.

О Евгении Абрамовиче Гофмане даже мне, перерывшему горы материалов во время работы над книгой, встретившемуся с огромным количеством людей, причастных к деятельности трибунала, очень мало что было известно. И на самом процессе, и после его окончания он всегда держался в тени, воспоминаний о работе в Нюрнберге, в отличие от коллег, никогда не публиковал. А ведь ему было, что рассказать — он работал на процессе с главным обвинителем от СССР Романом Андреевичем Руденко, участвовал в допросах Геринга, Кальтенбруннера, Риббентропа, Гесса и многих других бонз Третьего рейха.

В нескольких книгах о Суде народов его фамилия упоминалась, но и только. Вот, например, в подробной книге Аркадия Полторака «Нюрнбергский эпилог»: «Говорит, например, один из защитников (разумеется, по-немецки) — микрофон в руках Жени Гофмана. Председательствующий неожиданно прерывает адвоката вопросом на английском. Женя передает микрофон Тане Рузской. Вопрос лорда Лоуренса переведен. Теперь должен последовать ответ защитника, и микрофон снова возвращается к Гофману…»

Вот, собственно, и все.

Обычно, когда в разговоре о Нюрнбергском процессе всплывает фамилия Гофман, речь идет о двух совершенно разных людях.

Первый — Генрих Гофман — был личным фотографом и другом Гитлера, и именно его фотоснимки фигурировали на процессе в качестве вещественных доказательств. Кстати, этот самый Гофман познакомил Гитлера с Евой Браун, работавшей у него в фотоателье ассистенткой. Во время денацификации Германии его причислили к главным обвиняемым (группа I), однако он добился обжалования решения суда, приговорившего его к 10 годам заключения. В конце концов, срок был снижен до четырех лет заключения с полной конфискацией имущества. После своего освобождения в 1950 году Гофман вновь поселился в Мюнхене, где умер через семь лет в возрасте 72 лет.

Второй — Иосиф Гофман — был адъютантом и личным телохранителем главного обвинителя от СССР Романа Руденко. Война застала его пятнадцатилетним мальчишкой, через два года он ушел добровольцем на фронт, стал лихим разведчиком, членом партии. А потом судьба забросила его в Нюрнберг в охрану первых лиц советской делегации. Он даже написал книгу воспоминаний о Суде народов, полную весьма любопытных деталей и наблюдений, о которых он мне поведал в Нюрнберге во время открытия музея Нюрнбергского процесса в 2011 году. Кстати, не менее интересные факты о тех далеких временах вспомнили тогда присутствующие на церемонии открытия личный охранник Главного обвинителя от США Роберта Джексона Мориц Фукс и обвинитель от США Бенджамин Ференц.

А вот третий Гофман словно растворился после окончания процесса. Почему? Размышляя об этом, я нашел одно объяснение, имеющее право на жизнь. Евгений Абрамович Гофман, скорее всего, был связан с разведкой или контрразведкой. И это было вполне естественно — человек с таким немецким языком, разумеется, не мог остаться незамеченным во время войны с Германией. Да и Нюрнберг во время процесса был буквально наводнен разведчиками и агентами из всех стран. Эту догадку подкреплял тот факт, что после войны Евгений Гофман работал в Военном институте иностранных языков, учреждении закрытом и весьма специфическом, подготовившем немало сотрудников спецслужб.

Мои догадки подтвердил при встрече сын Гофмана. Жизнь Евгений Абрамович прожил непростую и полностью посвятил ее служению отечеству. Но рассказывать об этом был не вправе. И свои воспоминания о Нюрнберге он просил родных публиковать уже после его смерти, да и то не сразу, а спустя несколько лет. Он знал правила игры и соблюдал их неукоснительно. Мне повезло. Я был первым, кто их получил.

И вот теперь я представляю читателям некоторые фрагменты из воспоминаний Евгения Абрамовича Гофмана.

«Впервые мне пришлось выступать в роли синхронного переводчика в 1946 году в Нюрнберге. Когда я направлялся в этот старинный город, приковавший в то время внимание миллионов людей всего мира, следивших за работой Международного Военного Трибунала, я не имел ни малейшего представления о задачах, которые мне предстояло выполнять.

И вот я в мрачном сером здании Дворца юстиции. Видавший виды, дышащий средневековьем…»

Здесь, мне кажется, следует сделать небольшое отступление. Поначалу Советская сторона настаивала на проведении суда в Берлине, американцы называли Мюнхен. Выбор Нюрнберга определился именно тем, что находящийся там Дворец правосудия во время боевых действий почти не пострадал, что выглядело то ли чудом, то ли символическим перстом судьбы, ведь весь центр Нюрнберга был размолот авианалетами буквально в пыль. Потом уже Нюрнбергский адрес даже считали своего рода возмездием — ведь гитлеровским преступникам пришлось предстать перед судом в городе, который был для них своеобразной столицей фашистской империи, где они утверждали, что нет иных законов, кроме тех, что установили сами.

Нюрнберг — старинный город, ему без малого тысяча лет. Здесь появились первые карманные часы и первый глобус, на котором не было еще не открытой тогда Америки. Именно в Нюрнберге появились одни из первых в Европе астрономическая обсерватория и гимназия. В этом городе родился и работал художник Дюрер, творили скульпторы Крафт, Фишер, Штос, создал свои знаменитые стихи и музыкальные произведения народный композитор Ганс Сакс.

В 1356 году Карл IV провозгласил, что каждый новый император Священной Римской империи германской нации должен собирать свой первый имперский рейхстаг только здесь. Этот город очень любил Фридрих I Барбаросса, помешанный на идее мирового господства и бесславно погибший на подступах к Палестине во время Третьего крестового похода. Закономерно, что в 1930-е годы именно Нюрнберг стал партийной столицей нацистов. Они считали свою Германию Третьим рейхом после Священной Римской империи и государства Бисмарка, созданного в 1871 году.

Нюрнберг подвергался интенсивным бомбардировкам союзников как раз и в силу своей имперской роли. Здесь нацисты устраивали партийные съезды и манифестации. Гитлер символически выполнил предписание Золотой буллы, изданной Карлом IV, — свой первый партийный съезд после прихода к власти он провел в Нюрнберге. Здесь проходили пышные нацистские сборища, когда город содрогался от топота тысяч кованых сапог. А вечерами колонны факельщиков с диким ревом маршировали по улицам…

Но вернемся к воспоминаниям Гофмана.

«Главный зал выглядит необычно. Слева, в два ряда, скамьи подсудимых, огороженные массивной дубовой оградой, справа, на возвышении, длинный судейский стол, в центре столы защитников и стенографисток, в глубине зала четыре стола обвинения от СССР, США, Англии и Франции, еще дальше места прессы, над которыми навис балкон для немногочисленных гостей. В левом углу мое внимание привлекло странное сооружение из стекла, похожее на соты из четырех ячеек с чернеющими за стеклом микрофонами. Это и были кабины переводчиков».

Все время процесса, длившегося почти год, Гофман сидел в метре от подсудимых — Геринга, Риббентропа, Кейтеля, Гесса… Если бы не высокая стеклянная перегородка, он мог бы рукой дотянуться до них.

«На другой день после приезда американцы, возглавлявшие группу переводчиков, устроили проверку новым переводчикам. Из зала в микрофон читался немецкий текст, который нужно было переводить на остальные рабочие языки (русский, французский, английский). Проверка прошла благополучно, и уже на другой день я сидел в кабине рядом со своими коллегами.

Председательствующий предоставил слово немецкому адвокату, защитнику подсудимого гросс-адмирала Редера. На меня посыпался дождь юридических толкований различных законов, сформулированных в сложнейших синтаксических периодах. С огромнейшим трудом я продирался через эту чащу, старался ухватиться за малейшие проблески здравого смысла.

Когда я вышел из кабины, в голове у меня был сплошной туман».

Тут надо сказать, что сотрудничество с американцами складывалось не без труда не только у переводчиков. У наших следователей тоже. Допросы обвиняемых, например, проходили на втором этаже, где была выделена специальная секция из восьми специально оборудованных для проведения допросов кабинетов. Для обеспечения полной безопасности они связаны системой сигнализации с внешней охраной. Подсудимых туда доставляли по подземному ходу, ведущему прямо из тюрьмы. Американские следователи работали по специальному графику, поэтому заключенные могли в разные дни попадать к разным следователям. Время допросов не должно было превышать шесть часов. Поэтому допросы велись в быстром темпе, очень интенсивно. Главное — выдержать установленный график. Дополнительных и уточняющих вопросов практически не задавали. Как только обед или конец рабочего дня, тут же все заканчивалось.

Советским следователям проводить допросы самостоятельно американцы долгое время не разрешали — только через американских следователей. Наши потом получали ответы в письменной форме в виде протокола. Советская делегация много раз требовала, чтобы нашим разрешили допрашивать самим, но… Американцы только обещали. Наши следователи оказались в очень непростом положении — у них был перечень вопросов, утвержденный Москвой на самом верху, но американцы вели допросы так, что ответов на эти вопросы не было… Москва же требовала и настаивала.

Как жаловались наши следователи, иногда даже казалось, американцы не совсем понимают, о чем речь… Фактически получался не допрос, а так — формальный опрос для получения информации. Но объяснялось это не только какими-то умыслами американцев, хотя может быть были и такие, но и тем, что в их системе предварительное следствие, до суда, в отличие от нас, в нашем понимании практически не ведется. Все решается уже в суде во время битвы прокурора и адвоката на глазах у судьи. Но в конце концов наши добились своего и им разрешили допрашивать обвиняемых самостоятельно.

А теперь снова записи Гофмана.

«Каждая делегация обеспечивала перевод на свой родной язык. Перевод на немецкий язык делали американские переводчики. В каждой из четырех открытых сверху кабин одновременно сидели переводчики с английского, немецкого и французского языков. На столе кабины, перед стеклом, за которым сразу же начинались скамьи подсудимых, был установлен переносной микрофон, которым завладевал один из переводчиков, в зависимости оттого, выступал ли оратор на английском, немецком или французском языках.

Случалось и так, что за шесть часов работы французскому переводчику ни разу не пришлось произнести ни слова. Зато, когда выступали подсудимые и их защитники, немецким переводчикам приходилось «жарко». Часто они работали без отдыха всю смену — полтора часа, а когда один из коллег выбывал из строя по болезни, то и две и даже три смены… Непосвященного человека, входившего в зал, поражал многоголосый гул, доносившийся из кабин…

Среди иностранных переводчиков преобладали американцы. В основном это были люди солидного возраста и с большим переводческим стажем. Значительная часть из них были эмигранты, проживающие много лет в Англии или США. При знакомстве они представлялись: князь Серебрянников, князь Васильчиков, граф Толстой…».

Тут нельзя не заметить, что наши переводчики были в основном отчаянно молоды, комсомольского возраста. Это была встреча двух Россий — дореволюционной и советской. И они с удивлением открывали для себя друг друга. Однажды упоминавшемуся выше Аркадию Полтораку пришлось вступить в спор с начальником отдела переводов Генерального секретариата полковником Достером. С некоторым опозданием наша делегация стала переводить с русского на английский язык текст предстоящей речи помощника Главного советского обвинителя. Полковник Достер отказался обеспечить своевременный перевод. Чтобы убедить наших в невозможности своевременно перевести обе речи, полковник Достер повел Полторака в русскую секцию бюро переводов, целиком состоявшую из эмигрантов, уверенный, что переводчики поддержат его. Но возглавлявшая секцию княгиня Татьяна Владимировна Трубецкая сказала ему:

— Полковник, вы, конечно, правы. Но на этот раз позвольте нам, русским, самим договориться с русскими.

И заверила, что работа будет выполнена в срок. И слово свое сдержала.

В иностранных делегациях между синхронными и письменными переводчиками было проведено строгое размежевание, вспоминает Гофман. Синхронные переводчики не занимались письменными переводами, и наоборот. У нас же таких разграничений не было. Жили дружно. «По вечерам после работы и в перерывах между сменами мы сверяли свои стенограммы с оригиналами, правили их и считывали после перепечатки на машинке, переводили документы и речи, выступали в роли устных переводчиков при переговорах с представителями других делегаций. Так незаметно прошел почти год. Процесс закончился, но мы продолжали трудиться сначала в Нюрнберге, а затем в Лейпциге над обработкой стенограмм. Эта работа была завершена лишь в 1947 году».

Но, разумеется, не все шло гладко. Гофман вспоминал случаи, когда во время заседаний вдруг все стопорилось — переводчики (в основном американцы, наши, естественно, себе такого не позволяли) вскакивали, срывали с себя наушники, отказывались переводить. Заседание трибунала прекращалось. Происходило это в основном тогда, «когда оратор, несмотря на сигналы переводчиков, мчался, закусив удила… Оратору делалось внушение, он просил извинения у переводчиков». И трибунал опять продолжал работу.

Но были моменты и покруче. Однажды трибунал по вине иностранных стенографисток вообще несколько дней не заседал — они объявили забастовку, требуя повышения заработной платы. И их требования были частично удовлетворены… Для наших «комсомольцев» это было, конечно, что-то совершенно непредставимое и невозможное.

«Работа с радиоаппаратурой и микрофоном была для советских переводчиков в новинку. Волнение придавал статус международного и исторического значения процесса. Переводчики понимали, что каждое слово здесь на вес золота и некорректный перевод может иметь самые неприятные последствия. Переводческая группа из Советского Союза была самой малочисленной. Однако именно советской группой было положено начало работы переводчиков-синхронистов в парах. При синхронном переводе даже самый опытный переводчик непременно отстает от оратора. Переводя конец только что произнесенной фразы, он уже слушает и запоминает начало следующей. Если при этом в речи дается длинный перечень имен, названий, цифр, возникают дополнительные трудности. И вот здесь-то к нашим переводчикам всегда приходили на выручку товарищи по смене. Они обычно записывали все цифры и названия на листе бумаги, лежавшем перед тем, кто вел перевод, и тот, дойдя до нужного места, читал эти записи, не напрягая излишне память. Это не только гарантировало от ошибок, но и обеспечивало полную связность перевода.

Справедливости ради не могу не заметить, что такая форма товарищеской взаимопомощи вскоре получила распространение и среди переводчиков других делегаций».

Успех обвинения на Нюрнбергском процессе во многом зависел именно от умения квалифицированно, быстро и абсолютно адекватно перевести услышанное. Синхронный перевод сразу на несколько иностранных языков тогда только начал применяться. И, пожалуй, только после Нюрнбергского процесса, где он прошел серьезную обкатку, вышел на широкую дорогу. Затем он был применен на Токийском процессе, а потом уже и в Организации Объединенных Наций.

Можно говорить, что именно в Нюрнберге первое поколение наших переводчиков-синхронистов во главе с Евгением Абрамовичем Гофманом получило настоящее боевое крещение.

2010 г.

Тайны виллы прокурора Руденко

Недавно я в очередной раз посетил Нюрнберг. И хотя был там всего один день, запомнится он мне надолго. Прямо из мюнхенского аэропорта приехал в Музей Нюрнбергского процесса, где в зале № 600 встретился с немецкими школьниками. Да, в том самом зале. В его стенах в 1945–1946 годах проходил судебный процесс над нацистскими бонзами. Не скрою, был приятно удивлен увиденным. Ребята слушали своего преподавателя внимательно и заинтересованно. С горечью отметил, что у нас подобные свидания школьников с прошлым не практикуются. Прощаясь, подарил им для просмотра и обсуждения диск с двухсерийным документальным фильмом «Нюрнбергский набат», снятый по моему сценарию.

Через полчаса я уже открывал калитку дома № 33 по Айхендорффштрассе. Это была основная цель моего визита. К ней шел достаточно долго. Найти виллу, на которой в 1945–1946 годах проживал главный обвинитель от СССР на Нюрнбергском процессе Роман Андреевич Руденко, оказалось не так просто. Точный адрес не смогли мне дать ни немецкие коллеги, ни дети Романа Андреевича, ни охранник Руденко Иосиф Гофман, ни охранник главного государственного обвинителя от США Джексона Мориц Фукс, с которыми мне довелось встречаться раньше. Хотя два последних утверждали, что Джексон не раз бывал в гостях у Руденко.

Ответить на этот вопрос не смог и Бенджамин Ференц, участвовавший в качестве государственного обвинителя от США в других процессах, проводившихся здесь сразу после Суда народов.

Тем не менее практически все собеседники, как теперь выяснилось, абсолютно точно определили местонахождение поместья — престижный район Эрленштеген.

Там я и искал. И в позапрошлом году был уже совсем близко к цели — в доме напротив, отсняв и осмотрев его полностью. Тогда хозяева виллы, очень гостеприимные немцы, не желавшие меня разочаровывать, туманно намекали, что это и есть то самое здание. На прощанье даже передали мне копию его поэтажного плана. Уже садясь в автомобиль, я бросил взгляд на противоположную сторону улицы — на дом № 33 и отметил для себя, что несмотря на непогоду вокруг него копошатся строители. Было видно, что они завершают реставрацию здания и сейчас тщательно вылизывают его фасад. Тогда еще для себя я заметил, что эта вилла больше, по описаниям собеседников, похожа на дом, в котором жил Руденко.

Из разговоров с родственниками Руденко, с Иосифом Гофманом и другими лицами, а также из воспоминаний и документов у меня уже сложилось понимание того, каким внешне, но больше внутри должны быть дом и прилегающие к нему территории. Увиденное, к сожалению, меня не убеждало в том, что я нашел то, что искал.

И вот совсем недавно ко мне попал один очень интересный документ. В нем говорилось, что «7 января 1946 года представители Красной Армии старший лейтенант Староблинский и рядовой Лискунович, в присутствии часового американской военной стражи, охранявшего дом № 33 по Айхендорффштрассе, в котором помещается Главный Обвинитель от СССР генерал-лейтенант юстиции Р. А. РУДЕНКО, составили настоящий акт в том, что 7.1.46 года в 9 часов утра по местному времени обнаружили около железной печки, у которой греются часовые, охраняющие указанный дом, распакованную пачку документов Чрезвычайной Государственной Комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР в районах гор. Сталинграда. Эта пачка документов, как устанавливается проверкой, была взята американской охраной из общего количества документов, находившихся на грузовой автомашине „Студебекер”, городской № С-95–824, принадлежащей советской делегации при Международном Военном Трибунале, которая находилась во дворе указанного выше дома, охраняемого американской военной стражей. Обнаруженные документы передали помощнику Главного Обвинителя от СССР майору Денисову Ф. Г. по принадлежности».

Это был акт о передаче документов. На его оборотной стороне часовой американской стражи господин Коэн уточнил: «Настоящим удостоверяю, что написанное на обороте верно, но я хочу добавить, что я нашел открытую (распакованную) пачку и поднес ее к огню (костру), думая, что в ней находятся выброшенные бумаги».

Об этом факте, правда, в другой интерпретации, мне рассказывал еще в ноябре 2006 года профессор права из США Джон К. Баретт.

Теперь я знал точно, что Главный обвинитель от СССР Р. А. Руденко в 1945–1946 годах жил на Айхендорффштрассе в 33-м доме. Вскоре удалось установить владельца этой виллы и договориться, правда, не без сложностей, осмотреть это поместье полностью.

И вот, наконец, я у цели. Встречает меня владелец поместья господин Харальд Геб — седовласый, спортивного вида коренастый человек вместе с сыном. Господин Геб является руководителем весьма успешного предприятия, работающего в сфере высоких технологий. Говорит, что я первый, кого он пускает в это здание и разрешает его полностью осмотреть и провести фотосъемку во всех его помещениях и пристройках. Во время экскурсии господин Геб раскрепощается, рассказывает об истории дома, о его прежних владельцах и обитателях. Этот экскурс в прошлое оказывается очень интересным и увлекательным. Порой даже трагичным.

Построена вилла в 1929 году нюрнбергским торговцем хмелем 40-летним Антоном Штайнляйном. Строилась она с размахом. В двухэтажном здании были обогреваемый бассейн, около 30 разных помещений: салон для музицирования, библиотека, зал приемов. Пол выложен дорогим паркетом с инкрустациями, потолки украшены богатой лепниной. Были здесь и камины, и маленький фонтанчик, а в огромном саду располагался дом для привратника. Общая площадь виллы составляла почти 1400 кв. метров, а участок земли — более 4000 кв. метров. Казалось бы, живи и радуйся. Но вскоре разразился мировой экономический кризис. Штайнляйн обанкротился, остались гигантские долги, связанные с постройкой дома. Штайнляйн этого не перенес и покончил с собой. Случилось это в 1931 году. А в 1936 году, после того, как к власти пришли нацисты, вдова и дочь Штайнляйна были вынуждены бежать в Америку — они были еврейками.

Потом дом несколько раз менял хозяев. В 1945 году его заняли американцы. Когда же начался Нюрнбергский процесс, в него поселили Главного государственного обвинителя от СССР Р. Руденко с его охраной. Послевоенное детство господина Геба прошло недалеко от этого дома, и он хорошо помнит рассказы старших о том, что «советская делегация умела погулять». Здесь частенько устраивались шумные застолья, на которые приглашались американцы, англичане, французы. В таких приемах принимали участие многие сановные особы из Москвы, в частности Молотов, Вышинский, Прокурор Союза ССР Горшенин.

Потом в доме обосновался специальный отдел американской секретной службы. Сюда доставляли на допросы военных, бежавших из стран социалистического лагеря на Запад. Когда американцы покинули виллу, точно не известно. Известно лишь то, что с 1968 года здесь находилось Управление по эксплуатации автострад Северной Баварии. В бывшей спальне четы Руденко был устроен офис шефа управления, который очень гордился тем, что его кабинет находится в таком историческом месте. Правда, работать в этом доме Управлению было не очень комфортно: из 100 сотрудников здесь помещалось лишь 35. Остальные были разбросаны по городу. Только 1 февраля 2008 года Управление окончательно выехало из этого здания, и его выставили на аукцион.

Когда мы, осмотрев первый этаж, в зале приемов присели к камину и за чашкой кофе повели неторопливую беседу, господин Геб лукаво улыбнулся и, вздернув брови, сказал: «А ведь и здесь, и в соседнем зале порой гуляло по 100 и более человек». Потом стал рассказывать, что, вступая во владение этим поместьем, он ясно понимал степень своей ответственности перед историей, поэтому и на ремонт, и реставрацию виллы «выложился основательно», ведь здание потихоньку умирало — рушился фасад, приходил в негодность пол.

Допив кофе, мы спустились на цокольный этаж, где я увидел пустующую полукруглую чашу бассейна, который вот уже многие годы не использовался по назначению. Совсем рядом находились три разные по размеру помещения, специально оборудованные для хранения вин.

Затем мы поднялись на второй этаж. Здесь была спальня Руденко. Однако увидеть ее в том виде, в каком она была 67 лет назад, было невозможно. Уже давным-давно прежние владельцы переоборудовали эту комнату под кабинет. Только небольшой альков в стене на ширину двуспальной кровати напоминал о прежнем предназначении этого помещения. Правда, практически в первозданном виде сохранились две отделанные светлыми деревянными панелями просторные гардеробные: женская и мужская, изолированные от опочивальни глухими дверями.

Солнце уже клонилось к закату, когда мы вышли на огромный подковообразный балкон. Раскинувшийся внизу ухоженный английский газон по всему периметру был засажен деревьями, среди которых выделялись свидетели эпохи — несколько кряжистых вековых дубов. Под могучей сенью одного из них был возведен небольшой чайный домик, в котором мы продолжили беседу.

Время летело быстро. Густые угрюмые тени от крон дубов-великанов подсказывали, что время уже позднее и нужно прощаться с гостеприимным хозяином. Мне предстояла дорога в мюнхенский аэропорт — в полночь я вылетал в Москву. Утром необходимо быть на работе.

В самолете я думал, как мало все-таки известно о том, как много и тяжело работала в Нюрнберге советская делегация. Это только человеку постороннему, да еще соответственным образом настроенному, могло показаться, что на вилле Руденко только веселились. На самом деле это был настоящий штаб, где вырабатывались самые важные решения, готовились к трудным допросам, ломали голову над тем, как выполнить установки из Москвы. А отношения с Москвой были совсем непростыми. А как тогда наказывали за ошибки — хорошо известно…

Для руководства советской делегацией на Нюрнбергском процессе в Москве была создана специальная Правительственная комиссия. Ее работу в соответствии с указаниями Сталина направлял Молотов через Вышинского. В комиссию входили Генеральный прокурор СССР Горшенин (председатель), нарком юстиции, представитель органов госбезопасности. Так что делегация СССР на процессе постоянно находилась под жестким гласным и негласным контролем. Все основные документы — речи обвинителей, проекты обвинительного заключения и прочие материалы — посылались Сталину, Молотову, Вышинскому, Маленкову, Берии, Микояну, Жданову, Горшенину, Рычкову (наркому юстиции РСФСР) и Деканозову (заместителю наркома иностранных дел СССР).

Находясь в Москве, члены Комиссии зачастую неадекватно оценивали обстановку, порой давали совершенно невыполнимые указания. Например, по категорическому требованию Вышинского советская сторона пыталась получить от главного обвинителя от США Р. Джексона согласие на передачу ей всех документов, касавшихся СССР. Однако это было невозможно, поскольку тему общего заговора должна была освещать американская делегация.

Абсолютно невыполнимым оказалось и другое требование Вышинского. Сочтя, что советская делегация еще недостаточно хорошо подготовлена к процессу, а вступительная речь, которую комиссия послала на утверждение в ЦК, не вернулась с надлежащими рекомендациями, он стал добиваться отсрочки на 2–3 недели открытия процесса. Руденко был вызван в Москву, чтобы тем самым создать препятствие для начала процесса. Ему даже пришлось изобретать версию о своей болезни, чтобы иметь мотивировку для переноса срока открытия Нюрнбергского процесса. Однако партнеры СССР по Комитету обвинителей не пошли на уступки. Пришлось соглашаться.

Особую нервозность вносили постоянно шедшие в Москву доносы от некоторых «компетентных товарищей».

Вот, например, протокол заседания Комиссии от 16 ноября 1945 г., который дает представление о том, под каким нажимом работали наши в Нюрнберге.

«ПОВЕСТКА ДНЯ:

1. О ходе работы по подготовке процесса.

2. О свидетелях на процессе.

ВЫШИНСКИЙ. Нами дана директива о включении Альфреда Круппа в список военных преступников, подлежащих суду Военного Трибунала. Мнения наших коллег не одинаковы. До сих пор у т. Руденко нет плана проведения процесса. Руденко не готов к проведению процесса. Вступительную речь, которую мы с Вами выработали, я послал в ЦК.

КОБУЛОВ. Наши люди, которые сейчас находятся в Нюрнберге, сообщают нам о поведении обвиняемых на допросах (читает записку). Геринг, Иодль, Кейтель и др. вызывающе держат себя при допросах. В их ответах часто слышатся антисоветские выпады, а наш следователь т. Александров слабо парирует их. Обвиняемым удается прикинуться простыми чиновниками и исполнителями воли верховного командования.

При допросе англичанами Редера последний заявил, что русские хотели его завербовать, что он давал показания под нажимом. Это его заявление было записано на пленку.

ВЫШИНСКИЙ. Прокурор должен, где это надо, срезать обвиняемого, не давать ему возможности делать антисоветские выпады.

Сейчас мы стараемся отложить дело недели на две, три. Надо изучить материалы, надо выиграть время, подготовиться. К началу процесса нужно поехать кому-нибудь из комиссии в качестве наблюдателя…»

И еще один весьма познавательный документ.

«Генеральному прокурору СССР Тов. ГОРШЕНИНУ К. П.

В связи с поступившими к Вам сведениями о том, что будто бы во время производившихся мною в Нюрнберге допросов обвиняемых по делу о главных военных преступниках с их стороны были сделаны выпады против СССР и лично против меня, докладываю следующее:

1. На всех допросах, кроме меня, присутствовали полковник юстиции Розенблит и, как правило, полковник юстиции Покровский.

2. Никаких выпадов против СССР и лично против меня ни со стороны допрошенных обвиняемых, ни со стороны допрошенных свидетелей сделано не было.

3. Случай, о котором Вам было сообщено как о случае, будто бы имевшем место со мной, в действительности имел место в моем присутствии во время допроса 18 октября с. г. американским подполковником Хинкелем обвиняемого Франка.

По окончании допроса Франк действительно обозвал Хинкеля свиньей.

На этом допросе я присутствовал в качестве наблюдателя.

Я лично приступил к допросам только с 3 ноября с. г.

Докладывая об изложенном, я считаю, что в данном случае правительственные органы были дезинформированы о действительной обстановке, в которой протекали допросы обвиняемых.

Я прошу назначить специальное расследование для установления виновных в подобной дезинформации и привлечь их к строгой ответственности.

Вместе с тем я прошу пресечь различного рода кривотолки в связи с производившимися допросами обвиняемых, т. к. все это создает нездоровую обстановку и мешает дальнейшей работе.

При этом прошу учесть следующее:

а) Вопросники, подготовленные для допроса обвиняемых, были переданы для ознакомления т. Руденко и им санкционированы.

б) Точно так же им был санкционирован и допрос обвиняемых, для чего т. Руденко лично вел необходимые переговоры с американским обвинителем Джексоном, т. к. в первой стадии американцы возражали против того, чтобы допросы мы производили непосредственно сами, а не через них.

Г. АЛЕКСАНДРОВ, 2 декабря 1945 г.».

Александров возглавлял в Нюрнберге Следственную часть делегации СССР.

По указанию Молотова и решению комиссии в конце ноября в Нюрнберг отправился сам Вышинский. Одним из первых его дел здесь было составление и утверждение перечня вопросов, которые «являются недопустимыми для обсуждения на суде». Руденко было поручено «договориться с другими обвинителями не касаться ряда вопросов, чтобы СССР, США, Англия, Франция и другие Объединенные Нации не стали объектом критики со стороны подсудимых».

На заседании также было решено «обязать т. Руденко и т. Никитченко предварительно просматривать все поступающие от других делегаций для предъявления суду документы и требовать, чтобы эти документы утверждались на комитете обвинителей. По каждому документу т. Руденко и т. Никитченко обязаны давать заключение о его приемлемости или неприемлемости с точки зрения интересов СССР, в случае надобности не допускать передачи и оглашения на суде нежелательных документов».

Приложением к этому протоколу служил перечень вопросов:

1. Отношение СССР к Версальскому миру.

2. Советско-германский пакт о ненападении 1939 года и все вопросы, имеющие к нему какое-либо отношение.

3. Посещение Молотовым Берлина, посещение Риббентропом Москвы.

4. Вопросы, связанные с общественно-политическим строем СССР.

5. Советские прибалтийские республики.

6. Советско-германское соглашение об обмене немецкого населения Литвы, Латвии и Эстонии с Германией.

7. Внешняя политика Советского Союза и, в частности, вопросы о проливах, о якобы территориальных притязаниях СССР.

8. Балканский вопрос.

9. Советско-польские отношения (вопросы Западной Украины и Западной Белоруссии).

Хорошо, что это встретило понимание со стороны союзников. Вопрос рассматривался на заседании комитета обвинителей 29 ноября, и английская делегация, которая еще 9 ноября выступила с инициативой принятия совместных мер по недопущению политических выпадов в адрес стран — организаторов процессов, первой представила свой меморандум, в котором говорилось:

«Если подсудимые при даче показаний или через свою защиту будут пытаться делать какие-либо политические выпады против правительств, обвинитель от Великобритании будет немедленно протестовать против таких выпадов согласно ст. 18 и 20 Устава.

Обвинитель от Великобритании также будет принимать меры против всех встречных обвинений против политики Великобритании вне зависимости от того, по какому разделу Обвинительного акта они возникнут. Возможные встречные обвинения против правительств могут распадаться на три периода: А. Период до начала войны. В. Германское нападение на 1) Данию и Норвегию, 2) Бельгию и Нидерланды. С. Германское нападение на Югославию и Грецию.

Возможные выпады против так называемого британского империализма XIX в. и в начале XX в. или против поведения Великобритании во время войны с бурами будут встречать с нашей стороны резкий отпор как не относящиеся к делу…»

Кстати, Советский Союз и Франция выступали за организацию последующих международных процессов над главными военными преступниками, в частности за незамедлительную подготовку суда над крупными германскими промышленниками. Однако ни США, ни Великобритания не поддержали это предложение.

Так что не просто так гуляли на вилле № 33 у Руденко приезжающие сюда гости из Москвы. Одна только операция по доставке в Нюрнберг пребывавшего в плену фельдмаршала Паулюса, окончательные детали которой прорабатывались здесь, чего стоит! Свидетель был важнейший, его неожиданное появление стало мировой сенсацией, и можно сказать, было поворотным пунктом в ходе процесса.

Здесь же на этой вилле, бессонными ночами Руденко обдумывал тактику допроса наци № 2 Германа Геринга. Задача перед ним стояла труднейшая. Ведь перед этим Геринга допрашивал американский обвинитель Джексон и по общему мнению проиграл схватку. Допрос сразу пошел не так, как его планировал провести Джексон. Геринг выглядел вызывающе уверенным в себе, даже дерзким. Он демонстрировал удивительную осведомленность в содержании захваченных документов, острил, вызывая даже смех у тех, кто занял места для зрителей и гостей. В зале, за столами обвинителей лица становились все напряженнее.

Джексон, явно не ожидавший такого поведения от преступника, который должен был пасть пред величием американского обвинителя, занервничал, временами он выглядел одновременно рассерженным и сбитым с толка, весь его план, все его надежды рушились.

Уязвленный Джексон в какой-то момент даже сорвал с себя наушники и швырнул на стол. И по-детски обидчиво обратился к судьям:

— Я прошу суд призвать подсудимого к порядку. Я прошу обязать его отвечать на вопросы строго по существу, а не пытаться заговаривать суду зубы длинными речами, не относящимися к делу!

Джексон был настолько обескуражен и раздосадован, что предложил англичанам вообще отказаться от перекрестных допросов Геринга. Слава богу, те объяснили ему, что это будет расценено как победа рейхсмаршала. И не только его личная победа, а победа всей нацистской идеологии. И тут они были правы. В лагерях для военнопленных немецкие солдаты и офицеры, слушая, как «Большой Герман» сражается с американским прокурором, каждую его удачную реплику встречали хохотом и криками одобрения. Трансляции затевались американцами, чтобы перевернуть их сознание, а эффект получился противоположным. В одном лагере в толпе военнопленных раздались крики «Хайль Гитлер!». Трансляцию пришлось выключить, а охране пришлось разгонять возбужденных пленных по баракам. В тюрьму сразу стали поступать письма, поддерживающие Геринга…

Как признался сам Джексон, Геринг позволяет себе пререкаться, причем неслыханно дерзко, не с кем-нибудь, а с самими Соединенными Штатами! Это может привести к восстановлению престижа нацистской идеологии, потому что вызывает восхищение у всех нацистов, которых еще полным-полно в Германии. Мало того, Геринг подстрекает и других обвиняемых к подобному поведению. Как стало известно, уязвленный Джексон тогда даже признался, что во время допроса у него «чуть было не возникло ощущение, что было бы гораздо разумнее просто взять их и расстрелять…» Это уже попахивало нервным срывом. Всем было ясно, что главному американскому обвинителю не удалось совладать с Герингом, он не раздавил его, не припер к стенке, не заставил каяться, признаться в преступлениях.

«Джексон не только не произвел какого-либо впечатления, но еще больше укрепил уверенность этого толстого парня в себе. Я думаю, я собью с него спесь», — писал в эти дни своей жене заместитель Главного британского обвинителя сэр Дэвид Максвелл-Файф, который сам должен был приступить к перекрестному допросу после Джексона.

Пройдут годы, но Джексон будет постоянно возвращаться мыслями к своему поединку с Герингом и пытаться разобраться, что же он сделал не так. Как скажет его недоброжелатель судья Биддл, все дело в том, что Джексон хотел быть не умным, жестким, хорошо изучившим дело прокурором-обвинителем, а римским папой, перед которым все валятся ниц и ждут от него моральной проповеди и благословения. Геринг в его благословении не нуждался, усмехался Биддл, у этого закоренелого преступника были свои цели.

Так что Главный государственный обвинитель от СССР Роман Руденко не мог себе позволить проиграть эту схватку. Это была его решающая битва. И он ее выиграл. Даже американцы после допроса Руденко вынуждены были признать: «Этот гусь все-таки спекся… Геринг пытался сопротивляться, но русский обвинитель загнал его в угол».

И этот план своей битвы Руденко обдумывал тоже здесь в Эрленштегене на вилле № 33 под теми самыми дубами, среди которых еще недавно мне довелось гулять.

2012 г.

Враг народа товарищ Сталин

Что касается фамилии, я лучше глотку себе перережу, чем изменю! Никогда на это не пойду, и говорить со мной об этом нет смысла. Сажали Сталина, судили Сталина, высылали Сталина, а теперь для их удобства менять… Нет! Каким родился, таким и сдохну!»

Василий Сталин написал это в письме к своей тете Анне Сергеевне. Написал в апреле 1961 года, в дни, когда страна ликовала после полета в космос Юрия Гагарина. Летчик Гагарин стал любимцем планеты, символом новой эры в жизни человечества, а летчик Василий Сталин был этапирован в эти дни в Казань. Там ему выделили однокомнатную квартиру в доме № 105 по улице, которая через некоторое время стала называться именем первого в мире космонавта. Паспорта у Василия Сталина тогда не было, полгода он жил по справке об освобождении из заключения. На все предложения поменять фамилию следовал решительный отказ: не хочу быть Джугашвили, хочу быть Сталиным!

Что было в этом отказе — упрямство, гордость, признаки психического расстройства или наивная надежда на чудо, на то, что перемены возможны? Кто ж знает… Только все-таки новый паспорт на фамилию Джугашвили он получит. Чуть позже.

Итак, 5 марта 1953 года скончался товарищ Сталин. Страна застыла в ожидании — что-то будет? А среди его соратников и сподвижников началась схватка за власть. Впрочем, не за власть, за жизнь, потому что ясно было — проигравшим пощады не будет.

В этой ситуации тягостного ожидания сын покойного вождя был никому не нужен. Он только мешал всем. Причем он и сам прекрасно сознавал это. Его сводный брат Артем Сергеев потом рассказывал, как Василий, за несколько дней до смерти отца, достав пистолет, сказал: «У меня два выхода… Или это, — и он поднес пистолет к виску… — Или это, — и указал на налитый до краев стакан. — Я живу, пока живет мой отец. Едва он закроет глаза, и на следующий день Берия, Маленков с Хрущевым, да и Булганин порвут меня на части. Думаешь, легко жить под топором?»

Что ж, правила политической игры той поры он знал. Мог ли он избежать своей судьбы? Сложно сказать. Сказать можно было другое — чтобы сохранить себя в его положении, нужно было быть другим человеком.

Уже 26 марта 1953 года генерал Василий Иосифович Сталин был уволен в запас без права ношения военной формы за поступки, дискредитирующие высокое звание военнослужащего. 28 апреля он был арестован и по распоряжению Маленкова два года сидел в следственной тюрьме на Лубянке без суда и следствия.

2 сентября 1955 года без всяких адвокатов и прокуроров он был осужден Военной коллегией Верховного Суда СССР к 8 годам исправительно-трудовых лагерей.

Через несколько лет уже совсем в другой жизни он скажет приятелю: «Меня посадили за мой язык. Я не постеснялся при всех напомнить Берия, что он насильник, да и Булганин — большой бабник. Трехкомнатную квартиру в Москве любовнице подарил и обставил ее дорогой мебелью…»

Господи, какая ерунда! Бабы, мебель… Просто сын Сталина в той обстановке совершенно не нужный власти человек. Причем молодой — чуть за тридцать. Самого Берию через два месяца после ареста Василия заберут прямо в Кремле, а еще через полгода расстреляют. И он, вчера еще всесильный, наводивший на всех ужас, будет ползать на коленях и умолять: «Только жить!.. Только жить!»

В тюрьме о Василии просто забыли. Не нужен. Лишний. К тому же совершенно не управляем, алкоголик. Вспомнят о нем лишь через пять лет.

5 января 1960 года Председатель КГБ СССР Александр Шелепин и Генеральный прокурор СССР Роман Руденко направляют в ЦК КПСС записку следующего содержания:

«Совершенно секретно

2 сентября 1955 года Военной коллегией Верховного Суда СССР осужден к 8 годам лишения свободы Сталин Василий Иосифович за злоупотребления служебным положением и антисоветскую агитацию… Сталин В. И. признан виновным в том, что, будучи командующим ВВС Московского военного округа с января 1948 по август 1952 года, преступно халатно относился к исполнению служебных обязанностей, систематически пьянствовал, злоупотреблял своим служебным положением, разбазаривал государственные средства и материальные ценности.

Кроме того, Военная коллегия в приговоре указала, что он проявлял недовольство проводимыми партией и правительством мероприятиями по реорганизации государственного аппарата, изданием Указа Президиума Верховного Совета СССР от 27 марта 1953 года «Об амнистии» и высказывал намерения сделать иностранным корреспондентам заявление, направленное на дискредитацию руководителей партии и правительства.

Сталин В. И. содержится в заключении 6 лет 8 месяцев. За этот период времени администрацией мест лишения свободы характеризуется положительно.

В настоящее время он имеет ряд серьезных заболеваний (заболевание сердца, желудка, сосудов ног и другие недуги).

Учитывая вышеизложенное, просим ЦК КПСС рассмотреть следующие предложения: применить к Сталину В. И. частную амнистию, освободить его от дальнейшего отбывания наказания и снять судимость; поручить Моссовету предоставить Сталину В. И. в г. Москве трехкомнатную квартиру; поручить Министерству обороны СССР назначить Сталину пенсию в соответствии с законом, предоставить ему путевку в санаторий сроком на 3 месяца и возвратить изъятое при аресте лично принадлежащее ему имущество; выдать Сталину В. И. 30 тысяч рублей в качестве единовременного пособия…»

Ну, что ж, по тем временам вполне по-человечески… Всем понятно, что пьянство и злоупотребление служебным положением, конечно, были. Просто потому, что молодой еще человек мог делать, что заблагорассудится, а противостоять ему никто не мог. Что же касается антисоветской агитации и заявлений иностранным корреспондентам, то это, разумеется, чепуха.

В 1960 году Василий Сталин вышел на свободу. Что сделала с ним тюрьма? Во что превратила? Как он собирался жить?

9 января Василий Сталин из Владимирского централа был под конвоем доставлен в Кремль, где в течение получаса его принимал сам Хрущев, новый хозяин государства, вокруг которого уже вздымаются волны нового культа личности.

Вот что об этом рассказывает бывший начальник Следственного отдела КГБ генерал-лейтенант юстиции Н. Чистяков: «Меня вызвал Шелепин и стал советоваться со мной как с юристом: можно ли освободить Василия Сталина? Я говорю: „Можно! Он отбыл уже больше половины срока. Никаких замечаний нет, тюремного режима не нарушал”. После этого состоялась наша встреча с Василием Сталиным в Лефортово в следственном изоляторе. С ним встречались генеральный прокурор Руденко, Шелепин и я. Весь разговор сводился к тому, что он просил освободить его из заключения, заверяя нас в том, что он больше пить не будет.

Надо сказать, что меня поразил его вид. Я увидел его, 40-летнего генерала, в ужасном состоянии. Реденькие рыжие волосы на голове, маленькая «метелка» рыжих усов. Изможденное, больное лицо. Он был в тяжелом состоянии. Врач Лефортовского изолятора сказал, что он очень болен. У него больная печень, больное сердце, закупорка вен на ногах.

После этой встречи Шелепин говорит мне:

— Отвезите Василия в Кремль. С ним будет разговаривать Хрущев.

Я повез Василия на машине в Кремль. Охрану не брал. Сказал по дороге, что его будет принимать Хрущев. Он был очень обрадован. Приехали в Кремль. Прошли в приемную Хрущева. Я остался в приемной, а Василия увели в кабинет.

Потом Шелепин мне говорил, что Василий в кабинете упал на колени и стал умолять его освободить. Хрущев был очень растроган. Называл его «милым Васенькой», спрашивал: «Что с тобой сделали?» На глазах Хрущева появились слезы. Василий и ему обещал не пить, вести себя правильно, просил дать ему работу.

Когда мы возвращались, Василий мне говорил, что очень доволен встречей…

Через некоторое время мне было поручено готовить документы для Президиума Верховного Совета СССР о применении к Василию частной амнистии, о его досрочном освобождении из заключения. Вскоре он был освобожден».

Для «милого Васеньки» сделали все, что можно. Если в 1953 году он был уволен в запас без права ношения военной формы, то теперь же задним числом министр обороны «уволил» его по болезни. Это означало, что теперь Василий имеет право носить генеральскую форму и получать повышенную пенсию. Власть, кажется, хочет сделать все, чтобы он мог пожить нормально.

После Хрущева уже председатель Президиума Верховного Совета СССР Климент Ворошилов принял Василия Сталина у себя в рабочем кабинете и побеседовал с ним, как говорится, «за жизнь». Помощники Ворошилова вели протокольную запись этой беседы:

«— Ну, рассказывай, Василий, как дела, как ты живешь?

— Плохо, Климент Ефремович, работать надо, прошу помочь, иначе без работы пропаду.

— Я тебя знаю со дня, когда ты появился на свет, приходилось нянчить тебя. И я желаю тебе только добра. Но сейчас буду говорить тебе неприятные, плохие вещи.

— Слушаю.

— Конечно, тебе дадут работу, однако прежде всего ты должен стать другим человеком. Ты еще молодой, а вон какая у тебя лысина, у отца твоего не было, хотя он дожил до 74 лет. Все это потому, что ты ведешь слишком бурную жизнь, живешь не так, как нужно.

То, что с тобой произошло, не должно больше повторяться. У нас социалистическое государство, мы строим коммунизм, боремся за каждого человека. Ты носишь фамилию великого человека, ты его сын и не должен это забывать. Ради его памяти тебе иначе надо жить. Ты не ожидал этого разговора?

— Ожидал, думал об этом.

— Помнишь, когда твой отец был уже безнадежно болен, а ты ходил пьяный по коридору? Я тебе говорил: брось пить, отбрось всякие нехорошие мысли. А потом ты стал пить еще больше. Как было горько видеть, когда Сталин не раз сожалел, что ты не умеешь себя вести.

Сейчас вопрос так стоит: или тебя надо лечить, если ты не в состоянии сам начать новую жизнь, или ты соберешь свои моральные силы, возьмешь себя в руки и будешь вести себя как следует.

— Я вас понимаю, Климент Ефремович. Вы во всем правы. Полностью с вами согласен, мне надо исправляться, но для этого надо работать.

— Это не проблема. Работу дадут. Но надо понимать, что ты находишься до некоторой степени на особом положении. Я бы на твоем месте изменил фамилию.

Прямо тебе скажу. К тебе всякая сволочь лезет. Недавно ты отдыхал с дочерью в Кисловодске, и как ты там себя вел? Безобразно. Об этом нам все известно, и мы не имеем права об этом не знать.

— Я понимаю.

— К тебе потянулась всякая дрянь. Ты мог бы занять себя чем-нибудь полезным, читал бы хоть книги, писал бы что-нибудь… А ты вместо отдыха устраиваешь встречи со всякими сомнительными людьми, подхалимы тебя восхваляют. Имей в виду, эта братва тебя толкнет в какую-нибудь яму. Почему эти люди не помогут тебе встать на правильную дорогу?

Вот у нас есть письмо, написанное на имя Н. С. Хрущева. Он сказал: „Будет у тебя Василий — прочитай ему“.

(Ворошилов читает письмо полковника запаса Тимофеева на имя Хрущева о поведении В. И. Сталина в Кисловодском санатории Министерства обороны.)

Во время чтения, там, где в письме говорится, что В. И. Сталин пьянствует и устраивает у себя в люксе оргии, В. Сталин говорит: „Тимофеев сволочь, подлец он. Такие люди и хорошее могут изобразить плохим».

— Я не согласен, что Тимофеев сволочь. Он член партии с 1914 года. Ему жаль тебя, и он хочет помочь. Понятно, тебе это не нравится, а он говорит то, что было. Ты продолжаешь пить.

От тебя и сейчас пахнет водкой. Я в своей жизни насмотрелся на алкоголиков и знаю, что это такое. Если ты подвержен этому пороку, ты лишен объективности. Поэтому ты должен понять, что Тимофееву жаль тебя.

— Он писатель, книги пишет.

— Значит, он тебя лучше видит, чем другие.

— Он дал мне свою рукопись на рецензию, я прочитал и сказал, что книга дерьмо.

— Ты и обозлен на него. Но дело не в этом, надо вести себя как полагается.

— Я прошу, дайте мне работу.

— Работу дадут. Не в этом дело. Ты должен перестроить свою жизнь. Надо взять себя в руки и категорически прекратить пить. И это только от тебя зависит.

Работу тебе дадут, но ты должен подготовить себя к этой работе, какая бы она ни была. Если ты этого не сделаешь, то тебя может постигнуть прежняя участь. У нас государство, а не лавочка, и нельзя терпеть, когда вокруг тебя околачивается всякая сволочь. Об этом к нам, кроме письма Тимофеева, поступают и другие сообщения.

— Прошу зачитать.

(Ворошилов читает донесение заместителя начальника Главного военно-медицинского управления по политической части генерала Лайок. Во время чтения В. Сталин сначала возмущенно пожимает плечами).

— Напрасно ты возмущаешься. Люди не могут молчать, когда ты ведешь себя безобразно. Они отвечают за порядок в санатории, а значит, и за твое поведение и, если хочешь, за твою жизнь.

— Да, я выпивал, но до утра не пропадал, ездил в Минеральные Воды и вернулся в этот же день около полуночи. Я вас понимаю, Климент Ефремович. Знаю ваше доброе ко мне отношение. После смерти отца считаю вас вторым своим отцом.

— Но ты своего отца не слушался. Сколько раз он нам жаловался, когда ты еще учился в школе.

— Людям, которые пишут эти бумажки, делать, видимо, нечего. Пусть правду пишут, а здесь сплошная ложь.

— А что здесь неправда? Ты не отмахивайся. Пишут правду. В тюрьму ты был посажен не так просто, а по делам. Теперь выпущен — надо ценить это. Вести себя как следует. Вот твоя сестра Светлана живет как полагается, и на нее никаких сигналов нет. Она любит тебя. А ты ведешь себя неправильно. Если наберешься сил, энергии, то можешь исправиться.

— Спасибо, Климент Ефремович.

— Ты не согласен, вижу?

— Нет, почему же? Но такие слова, конечно, не радуют.

— Дочь Надя, находившаяся с тобой в санатории, — от какой жены?

— От Галины — первой жены.

— Как же тебе не стыдно в присутствии 16-летней дочери устраивать пьянки?

Ты можешь махать руками и возмущаться, но, прочитав эти письма, мы все, члены Президиума, им поверили.

— Это и плохо.

— Ты вышел из тюрьмы. Теперь ты на свободе, тебе помогают найти свое место в нашем обществе. Ты должен оценить это по достоинству. Повторяю, ты необъективен к своим поступкам. Ты должен об этом хорошо подумать. Имей в виду, в компании с тобой могут быть и провокаторы, и люди, подосланные нашими врагами.

Сестра твоя ведет себя правильно, хорошо, к ней никто не придерется. Она считает тебя неплохим человеком. Она прямо говорит — во всем виновата проклятая водка. Повторяю, ты неправильно себя ведешь, за тебя душа болит. Наберись сил и возьми себя в руки.

— Спасибо, Климент Ефремович.

— Ты должен твердо заверить, что больше такие безобразия не повторятся. Ты даешь мне слово?

— Что говорить. Надо делать. Я докажу делом.

— Работа будет в зависимости от того, как будешь вести себя дальше. Если по-прежнему, то это не может быть терпимым.

— Первое и главное — надо работать.

— Прежде чем начать работать, надо покончить со всем тем, что тебе мешает жить и работать. Если ты не заверишь нас, что будешь вести себя хорошо, то работы не дадим.

— Хочу просить вас помочь мне встретиться с Никитой Сергеевичем.

— Я обещаю помочь, но Никита Сергеевич сейчас в отъезде.

— Куда он уехал?

— На юг.

— Я бы мог поехать к нему?

— Не следует этого делать. Он недели через три вернется.

— Сегодня я был у Малиновского, министра обороны, просил у него работу, но он сказал, что без Никиты Сергеевича решить этого вопроса не может. Вы разрешите мне, Климент Ефремович, к вам изредка приезжать?

— Не возражаю, если будешь приезжать трезвый.

— Если приеду трезвый — пустите, пьяный — выгоните. Я сейчас одинок, не с кем посоветоваться.

— Какую ты хочешь работу?

— Любую. Тяжело сидеть без дела. Выпрашивать неудобно, какую дадут.

— Если министр обороны не может, придется подождать. Еще раз говорю тебе — немедленно брось водку.

— Не такой уж я отпетый пьяница, больше создали славу. Пойду работать, и все встанет на свое место, исправлюсь.

— И надо, у тебя есть сила воли, исправляйся. А из твоих слов выходит, пока не работаешь, можно выпивать. Возьми себя в руки.

— Будет сделано, Климент Ефремович.

— Как живет сестра? Ты с ней встречаешься?

— Не знаю, я у нее не бываю.

— Почему? Она любит тебя.

— Дочь, которая отказалась от отца, мне не сестра. Я никогда не отказывался и не откажусь от отца. Ничего общего у меня с ней не будет.

— Это неправильно. Она не отказывается от всего хорошего, что сделал отец. Но в последние годы у твоего отца были большие странности, его окружали сволочи вроде Берия. Было же так, когда он спрашивал меня, как мои дела с англичанами, называл же он меня английским шпионом. Тысячи других невинных людей были расстреляны… Это все мерзости Берия, ему поддакивали Маленков и Каганович.

Я лишь потому уцелел, что он знал меня по фронту со времени гражданской войны. Мы жили в Царицыне рядом — он с твоей матерью, тогда невестой, я с Екатериной Давидовной и Петей. Он знал меня по делам. Когда на меня наговаривали мерзость, он гнал ее от себя, зная, что я не способен на это. Но меня могли и убить, как убили многих. Эта сволочь, окружавшая Сталина, определяла многое. Никто не отказывается от хорошего, что сделал твой отец. Но было много и нехорошего. У меня при Иосифе Виссарионовиче не раз дело доходило с Берия и Молотовым чуть ли не до драки. И ты не прав, когда говоришь, что Светлана отказывается от отца. Он любил ее. Но ты не можешь сказать, что отец был во всем прав. Не будем об этом говорить. Светлана очень хороший человек.

— Дай ей бог здоровья, желаю ей добра.

— Мы строим коммунистическое общество, авторитет которого и внутри страны, и за рубежом исключительно велик. И каждый советский человек должен беречь этот авторитет. Ты не просто гражданин, ты сын великого человека вчерашнего дня, да, повторяю, вчерашнего дня. Ты должен быть человеком, который активно работает, идет в ногу со всей страной в нашем обществе. Мы должны бороться за наши идеалы, за нашу страну. А кто вертит хвостом, тот не гражданин.

— А какое ко мне имеет отношение „вертеть хвостом»?

— Ты не вертишь, но почему к тебе лезут подозрительные люди, где гарантия, что они не подосланы врагами, зачем они тебе?

— Ко мне, действительно, много народа ходит. Вы правы, по лбу не узнаешь, кто хороший, а кто плохой.

— В том-то и дело. Почему эти люди тебе сочувствуют, тебе поддакивают?

— Приходит много народа, во всех не разберешься.

— Среди них есть сволочь и болтуны и, возможно, связанные с заграничными учреждениями. Твое имя враги могут использовать за рубежом в ущерб интересам нашей страны.

— Я все это понимаю. Но я тут не виноват.

— Гони прочь всех шептунов и включайся в общее дело советского народа.

— Хочу помогать, работать вместе со всеми. Других помыслов у меня нет.

— Я доложу о нашем разговоре ЦК и Никите Сергеевичу.

— А этот Тимофеев, письмо которого вы мне прочитали, ругал Никиту Сергеевича и Аджубея. Я его за это изматерил, и на проекте его книги, которую он дал мне на отзыв, я написал, что это такое дерьмо, которое выпускать нельзя.

— Ты с ним разговаривал?

— Раз пять разговаривал. Он пишет книгу очерков о штурмовиках. Во время одного из разговоров он ругал Аджубея за то, что тот, будучи редактором „Комсомольской правды“, а затем „Известий“, не напечатал два его очерка. Он говорит: не имей сто друзей, а имей Аджубея, зятя Хрущева… Тимофеев, видимо, считает, что я к Никите Сергеевичу должен плохо относиться, а я, кроме благодарности, к нему ничего не имею. Я был у Никиты Сергеевича, он хорошо меня принял, много сделал для меня, я благодарен ему. И когда кое-кто о нем говорит глупости, я им даю резкий отпор.

— То, что ты говоришь сейчас, подтверждает мои слова. Прекрати встречи с подобными людьми. Ты сболтнешь что-нибудь в пьяном виде, они переврут, добавят, преувеличат, и для тебя это может кончиться большими неприятностями.

— Полностью согласен с вашими словами, Климент Ефремович. Я убежден, что вы меня любите и желаете только добра.

— Люблю и хочу, чтобы ты жил другой, хорошей жизнью. Помирись с сестрой.

— Я постарше ее и первым к ней не пойду. Придет — приму хорошо.

— Ты давно с ней не встречался?

— За семь лет она ко мне ни разу не приехала. Я это ей не прощу.

— Светлана много раз говорила тебе, чтобы не пил.

— Никогда она мне этого не говорила. Она странная, у нее тяжелый характер, но я ее всегда поддерживал. Случись с ней, что случилось со мной, я бы все пороги обил. Не могла приехать, когда я сидел во Владимире, хотя бы на 15 минут… Дети приезжали.

— Вижу, многого ты не понимаешь. Попал ты в свое время в канаву и, если не возьмешь себя в руки, опять соскользнешь с правильной дороги, на которую тебя вывели.

— Я буду отвечать не словами, а делами.

— Не пей с сегодняшнего дня. Дай слово!

— Я врать не умею. Возьмите надо мной шефство, а я вас не подведу.

— Вернется Никита Сергеевич, поговорим с ним, попрошу его принять тебя.

— Пока нет Никиты Сергеевича, может быть, уехать куда-нибудь отдыхать? Он дал мне путевки на 4 месяца, а я использовал только один месяц.

— Я не уполномочен руководить тобой.

— Я вам бесконечно благодарен, дорогой Климент Ефремович, за эту беседу. Мое единственное желание — как можно скорее получить работу».

За этой суконно-услужливой записью помощников Ворошилова со всей очевидностью проступали тайные пружины и смысл разговора. Это старая «сталинская гвардия» разговаривала с непутевым сыном своего бывшего вождя. Увещевала, уговаривала, пугала, намекала… Ты, Василий, пойми: другие времена — другая жизнь. И этот безнадежно повторяемый призыв «Не пей!» на самом деле означает иное: «Молчи! Не болтай языком! Мало ли что у нас на уме, мы ведь помалкиваем!»

Поведение же сына Сталина — это поведение безнадежного пьяницы во всей красе, со всеми неуклюжими попытками хитрить, уходить от неприятных тем, обещать что угодно, зацикленность на одной теме, в данном случае — «Дайте работу». Какая там работа! Кем он мог работать? Как? Пьяницы всегда врут так — упрямо, безнадежно, хотя всем вокруг все про них уже понятно.

Да, он ничуть не изменился даже за годы в тюрьме. Стоит выпить — и в нем тут же проявляется исковерканный вседозволенностью двадцатипятилетний генерал, перед которым все стоят навытяжку. И в грехи отца он ничуть не верит, и Ворошилов с Хрущевым для него только предатели, и сестра, отказавшаяся от отца, тоже…

Ворошилов после разговора направил записку Хрущеву:

«Очень прошу ознакомиться с беседой, которая записана почти слово в слово. Василий Сталин вел себя скромно и „немножко испуганно”, как мне показалось, но был вежлив и предупредителен в разговоре. Просит дать ему работу, связывая ее со своим поведением. „Дайте мне работу, и я исправлюсь“, — все время твердил об этом. Сообщи, пожалуйста, и свое мнение, и предложение по существу. С большим братским приветом К. Ворошилов».

Хрущев передал записку Суслову. А уже на следующий день в ЦК КПСС поступила секретная записка Генерального прокурора СССР Руденко и председателя КГБ СССР Шелепина совершенно иного содержания.

«Совершенно секретно

Считаем необходимым доложить ЦК КПСС о следующем: Несмотря на даваемые ЦК КПСС заверения, В. Сталин систематически пьянствует, проводит время в кругу лиц с низкими моральными качествами, пьяницами, грубит окружающим, выражается нецензурными словами в присутствии женщин и детей, допускает враждебные разговоры антисоветского порядка и возводит клевету на отдельных руководителей Коммунистической партии и Советского правительства.

Недавно, будучи в нетрезвом состоянии, В. Сталин наехал на машину японского посольства. В результате сидящий в ней сотрудник посольства получил ушиб головы. После столкновения с автомашиной японского посольства он не остановился и с места происшествия скрылся.

В. Сталин вызывался в Комитет госбезопасности и предупреждался о неправильном поведении, однако никакого воздействия эта беседа на него не возымела, и он по-прежнему ведет себя неправильно. Находясь в санатории Министерства обороны в Кисловодске, также систематически пьянствовал, нарушал установленный режим пребывания в санатории, проводил время с сомнительными лицами и вел себя непристойно.

В. Сталин на днях посетил китайское посольство, где якобы, по его словам, оставил письмо на имя Мао Цзедуна. Подробности разговора в посольстве и содержание этого письма нам не известны.

По имеющимся у нас данным, В. Сталин намерен пойти в китайское посольство и остаться там. Учитывая все это, КГБ и Прокуратура СССР вносят предложение об отмене постановления Президиума Верховного Совета СССР от 11 января 1960 г. и водворении В. Сталина в места лишения свободы для дальнейшего отбытия наказания согласно приговору Военной Коллегии Верховного Суда СССР от 2 сентября 1955 г.

Проект постановления ЦК КПСС и постановления Президиума Верховного Совета Союза ССР прилагаются».

Хрущев, узнав об аварии, устроенной Василием Сталиным, долго матерился, спрашивал: «Что будем делать? Посадить — погибнет. Не посадить — тоже».

А еще через день происходит заседание Президиума ЦК КПСС, на котором рассматривается единственный вопрос — о Василии Сталине. На этом заседании Ворошилова резко критикуют, ему просто устраивают разнос — за то, что согласился на встречу с Василием Сталиным, за неправильное поведение во время разговора, беспринципность и политическую близорукость. Остались только тезисные обрывки состоявшегося обсуждения.

«Т. Суслов. Это антисоветчик, авантюрист. Следует пресечь деятельность В. Сталина. Отменить указ, водворить обратно в заключение. Поведение т. Ворошилова… Не надо было связываться, создается впечатление, что эту мразь вы поддерживаете. Себя держали с ним не как член Президиума ЦК.

Т. Ворошилов. Я принял этого дурачка. То, что прочтено — подлейшая ложь.

Т. Игнатов. Водворить в тюрьму. Перерождение привело его к измене Родине. В данном случае он к вам пришел как друг. От вас он пошел в китайское посольство.

Т. Мухитдинов. В. Сталин оказался подлой, грязной личностью. Зачем т. Ворошилову надо было его принимать? К чему проявлять о нем такую заботу? Зачем надо ему говорить о себе? Советовали писать — что он может написать? Неправильный ход беседы.

Т. Шверник. Ты напрасно горячишься, неправильно сделал, что связываешься с этим человеком. Непартийное поведение. Изолировать.

Т. Фурцева. Что касается В. Сталина, надо его изолировать. В. Сталин дискредитирует вас и Президиум ЦК. Какой же он вам сын, от вас он пошел в китайское посольство.

Т. Куусинен. В. Сталин — двурушник, антисоветский человек. Вы не в качестве Председателя его принимали — тем хуже. Он сумел противопоставить вас партийному руководству. Тон беседы — что вы его поддерживаете — нельзя оставить без осуждения.

Т. Козлов. В. Сталин — предатель Родины, побежал в китайское посольство. Его место в тюрьме. Запись беседы двойственная. Приласкал В. Сталина. После беседы с т. Хрущевым он никуда не побежал, а после вашей беседы он побежал в китайское посольство. Осудить поведение.

Т. Полянский. Зачем понадобилось принимать… Если личный прием, зачем требовалось стенографировать? Другой повод? Что-то было не так. Зачем жалобы — „я старик, скоро уйду“, заявление „пока я жив, тебя никто не тронет“. Осудить поведение.

Т. Косыгин. В. Сталин — государственный преступник. Изолировать. Неправильно, что принял. Т. Ворошилов неправильно ведет себя, обзывая товарищей. Вот: „Вы — старый человек…“ Зачем это говорить?

Т. Ворошилов. Клянусь, что это выдумки.

Т. Косыгин. Осудить поведение т. Ворошилова.

Т. Ворошилов. Вы осудили поведение мое, что принял В. Сталина, признаю это.

Предложения:

1) Отменить постановление в связи с…

2) Считать неправильным поведение т. Ворошилова в связи с приемом В. Сталина».

Да, попал товарищ Ворошилов, попал… Судя по репликам, у товарищей была на руках более подробная стенограмма разговора, чем та, что Ворошилов послал Хрущеву. Что, впрочем, неудивительно — его помощники, естественно, работали на КГБ.

Конечно, многим сегодня покажется, что обзывать Василия Сталина «двурушником», «грязной личностью», «предателем» — это уж слишком. Но ведь сегодня мало кто помнит, что это было за время. Именно в том году в центральных газетах Китая была опубликована официальная статья «Да здравствует ленинизм!». В ней резко даже не критиковался, а обвинялся Советский Союз и КПСС за предательство коммунистических идей. Советский Союз был окончательно возведен в статус врага. В пропагандистский обиход китайцев прочно вошел термин «Угроза с Севера». Китайцы не могли простить развенчания Сталина, который в глазах китайского народа воплощал идеалы социализма. По их мнению, разоблачения сталинских преступлений вели к идеологической и психологической деградации народа, которая бы обернулась крахом надежд на возрождение великого Китая.

Так что Советский Союз оказался между двух врагов — между Западом и Китаем. Война с Китаем уже превращалась в реальность, уже говорили, что Китай будет воевать с помощью тактики «людских волн» — миллионы китайцев двинутся на наши границы, одна волна за другой, пока не сметут все… В такой ситуации задергаешься! А тут сын Сталина обращается к китайцам за помощью, пишет письмо Мао!..

И вот еще что тут — ведь сами-то они, сами, самые что ни на есть «сталинские соколы», им выращенные и на вершины власти возведенные. И прекрасно понимают они, что в стране миллионы людей в Сталина по-прежнему верят, а их во главе с дорогим Никитой Сергеевичем считают предателями…

А тут Василий Сталин, пусть уже и жалкий, ничтожный пьяница, но ведь за ним — тень самого… И люди недаром к нему льнут, и китайцы не просто так якшаются!

Но тем не менее по результатам состоявшегося обсуждения Президиум ЦК КПСС принял постановление:

«В связи с преступным антиобщественным поведением В. Сталина отменить постановление Президиума Верховного Совета СССР от 11 января 1960 г. о досрочном освобождении В. Сталина от дальнейшего отбытия наказания и снятия судимости; водворить В. Сталина в места лишения свободы для отбытия наказания согласно приговору Военной Коллегии Верховного Суда СССР от 2 сентября 1955 года».

А спустя год, 7 апреля 1961 года, Председатель КГБ Шелепин и Генеральный прокурор Руденко направляют в ЦК КПСС секретную записку:

«28 апреля 1961 года подлежит освобождению из тюрьмы в связи с отбытием срока наказания Сталин В. И.

За период пребывания в местах заключения В. И. Сталин не исправился, ведет себя вызывающе, злобно, требует для себя особых привилегий, которыми он пользовался при жизни отца.

На предложение, сделанное ему о том, чтобы после освобождения из тюрьмы выехать на постоянное жительство в гг. Казань или Куйбышев, В. И. Сталин заявил, что добровольно из Москвы он никуда не поедет.

На предложение о смене фамилии он также категорически отказался и заявил, что если ему не будут созданы соответствующие условия (дача, квартира, пенсия и т. д.), то он „молчать не будет, а станет всем говорить о том, что осудили его в свое время необоснованно и что в отношении его чинится произвол”.

В неоднократных беседах с ним он постоянно подчеркивал, что по выходе из тюрьмы будет добиваться приема у товарища Н. С. Хрущева и у других членов Президиума ЦК КПСС, а также писать письма и заявления в различные инстанции. При этом он высказал мысль о том, что, возможно, снова обратится в китайское посольство с просьбой отправить его в Китай, где он будет лечиться и работать…»

Ну да, опять работать. Это кем же можно работать в стране, которая готовится к войне с твоей родиной?

«Прокуратура СССР и Комитет госбезопасности убеждены, что В. И. Сталин, выйдя на свободу, будет снова вести себя по-прежнему неправильно.

В связи с этим считаем целесообразным Постановлением Президиума Верховного Совета СССР, в порядке исключения из действующего законодательства, направить В. И. Сталина после отбытия наказания в ссылку сроком на 5 лет в г. Казань (в этот город запрещен въезд иностранцам). В случае самовольного выезда из указанного места, согласно закону, он может быть привлечен к уголовной ответственности. В г. Казани предоставить ему отдельную однокомнатную квартиру.

По заключению врачей состояние здоровья В. И. Сталина плохое и он нуждается в длительном лечении и пенсионном обеспечении.

Как прослужившему в Армии более 25 лет в льготном исчислении В. И. Сталину была назначена пенсия в размере 300 рублей (новыми деньгами). Однако, учитывая, что он своими действиями дискредитировал высокое звание советского генерала, предлагается установить для него по линии Министерства обороны СССР пенсию в размере 150 рублей в месяц.

По улучшении состояния здоровья его можно было бы трудоустроить на одном из авиационных заводов г. Казани.

Считаем также необходимым при выдаче В. И. Сталину паспорта указать другую фамилию.

Проекты Постановлений ЦК КПСС и Президиума Верховного Совета СССР прилагаются».

Собственно, на этом и заканчивается история Василия Иосифовича Сталина, генерала авиации. Меньше чем через год он умер от «острой сердечной недостаточности, в результате резко выраженного атеросклероза на фоне алкогольной интоксикации». И поскольку за два с половиной месяца до своей кончины, 9 января 1962 года, Василий Иосифович все же поменял фамилию, то хоронили его уже как Джугашвили. И было это в день его рождения — 21 марта. Организовало похороны местное управление КГБ. При выносе тела, по подсчетам чекистов, присутствовало 250–300 человек, «преимущественно женщин и детей, проживающих в рядом расположенных домах».

Последней в папке была копия документа из управления КГБ в Казани. «Справка. Расходы на похороны «Флигера» составили 426 рублей 05 коп.»

«Флигер» переводится с немецкого на русский как «летчик».

2010 г.

Он был жестоким демократом

Последние четыре года «правления» Хрущева были для юристов не из легких. Своеобразный характер первого секретаря ЦК КПСС сказывался на всей правоохранительной деятельности. Когда произошел всплеск преступности, была дана команда изменить судебную практику и, как тогда выразился Хрущев, «свернуть хулиганов в бараний рог». За некоторые преступления в начале 60-х годов была восстановлена и смертная казнь. Причем применялась она иногда с грубыми нарушениями законов. И «дело Рокотова» было тому ярким примером…

Суть дела довольно проста. Рокотов и компания длительное время занимались валютными махинациями. В те годы любые противозаконные операции с валютными ценностями признавались преступными и карались длительными сроками лишения свободы. Рокотов и его соучастники предстали перед судом, который и приговорил их к длительным срокам лишения свободы. Казалось бы, что на этом можно поставить точку.

Однако такой итог судебного заседания не устроил Хрущева. Он приказал подготовить указ Президиума Верховного Совета СССР, который бы предусматривал за незаконные валютные операции в качестве меры наказания смертную казнь. Но потом началось непредвиденное. Указу решили придать обратную силу, то есть распространить его действие на деяния, совершенные до его принятия. Именно по этим основаниям приговор суда в отношении Рокотова и других был отменен, и дело слушалось повторно. На этот раз судьи знали, что делали, и приговорили Рокотова к высшей мере наказания. Приговор был приведен в исполнение.

До недавнего времени считалось, что как Генеральный прокурор Руденко по этому делу явно спасовал перед неудержимым напором Хрущева.

Как же на самом деле вел тогда себя Руденко? Об этом стало известно только в 2006 году. Вот что рассказал мне сын Руденко — Сергей Романович:

«В 1961 году состоялся серьезный разговор отца с моей старшей сестрой Галиной. Отец сказал, что на состоявшемся заседании по делу валютчиков Рокотова и Файбышенко Хрущев потребовал применить к ним высшую меру наказания — расстрел. Это означало придание закону обратной силы. Отец в ответ заявил, что он с этим не согласен, и он лично не даст санкцию на такую меру, так как это противозаконно.

— А вы чью линию проводите — мою или чью-нибудь еще? — спросил Хрущев.

— Я провожу линию, направленную на соблюдение социалистической законности, — ответил отец.

— Вы свободны, — сказал Хрущев.

После этого с Хрущевым у отца долго не было никаких контактов, и он ожидал отставки в любой момент. И вот в один из вечеров после ужина он пригласил к себе в кабинет Галину, все ей рассказал и попросил, чтобы она, когда я вырасту (а было мне тогда 10 лет), объяснила реальные причины его возможной отставки.

Однако все сложилось иначе. На проходящей спустя два месяца сессии Верховного Совета СССР Хрущев вдруг опять обратил внимание на отца, попросил его подняться и, ссылаясь на упомянутый случай, поставил его в пример всем присутствующим как человека, принципиально отстаивающего свои взгляды».

Получив такую информацию, я стал искать ей подтверждение. И нашел — в черновых протокольных записях заседаний Президиума ЦК КПСС.

«Н. С. ХРУЩЕВ. Я вчера читал в газете „Из зала суда“. Я возмущен, как это можно: дали 15 лет, через 5 лет он будет на свободе.

Товарищ прокурор, Вы что, будете свою политику проводить или будете слушать ЦК?

РУДЕНКО. Мы вносили по вопросу валютчиков специальный проект, не утвердили, установили максимум 15 лет, без смертной казни, мы смертную казнь ввели за хищения в особо крупных размерах.

Н. С. ХРУЩЕВ. Да пошли вы к чертовой матери, простите за грубость. Народу стыдно в глаза смотреть, народ возмущается. Грабители грабят, а вы законы им пишете. Что такое? Ишь какие либералы стали, чтобы их буржуазия хвалила, что они никого не расстреливают, а эти грабят рабочих и крестьян. Хотите, я общественным обвинителем выступлю с требованием расстрела, не боюсь, а вы боитесь.

Я думал, расстреляют этих мерзавцев, читаю — 15 лет. Так вы же поощряете других.

РУДЕНКО. Как бы вы меня ни ругали, но если закон не установил смертной казни, мы не можем ее применить».

Старожилы прокуратуры приводили мне много других случаев, когда Руденко проявлял характер. Заведующий кафедрой криминалистики Московской государственной юридической академии профессор Владимир Евгеньевич Эминов рассказывал о стычке Руденко в 1977 году с Бугаевым — министром гражданской авиации, Главным маршалом авиации, фаворитом Брежнева…

«По личному распоряжению Руденко ВНИИ и следственному управлению Прокуратуры СССР было дано задание разработать первую отечественную методику расследования авиационных происшествий в гражданской авиации. Работа поручалась мне и старшему прокурору следственного управления Прокуратуры СССР М. Лодысеву. По итогам этой работы мы подготовили методические рекомендации, а также представление Генерального прокурора СССР министру гражданской авиации СССР „О грубейших нарушениях законодательства о безопасности полетов при эксплуатации легких самолетов и вертолетов в гражданской авиации“. Проект представления лег на стол Руденко. Многие считали, что такой резкий документ он не подпишет. Ведь представление адресовалось самому Бугаеву — шеф-пилоту и любимцу Генерального секретаря ЦК КПСС Брежнева. Однако Руденко без каких-либо комментариев и сомнений представление сразу же подписал, ибо речь шла о безопасности граждан и интересах государства.

По свидетельству очевидцев, Бугаев, получив представление, пришел в неописуемую ярость и устроил скандал в отделе административных органов ЦК КПСС, откуда немедленно в следственное управление и Министерство гражданской авиации примчались проверяющие. Наша с Лодысевым служебная карьера висела в буквальном смысле на волоске. Однако это продолжалось недолго. Вскоре ревизоры ЦК КПСС завершили проверку. При этом они не только подтвердили все описанные в представлении просчеты, но и выявили еще и другие. Об этом они не преминули довести до сведения обескураженного министра. Руденко же, как всегда, был невозмутим и сразу же подписал приказ, в котором мне и Лодысеву были объявлены благодарности и выданы денежные премии в размере месячного оклада».

Деятельность Романа Андреевича Руденко на посту главного «стража законности» страны продолжалась 27 лет. Ни один советский прокурор не занимал столь долго этот пост. Руденко сумел пережить самые страшные и суровые времена. В оценке его работы мы сегодня можем быть уже спокойными и беспристрастными. Он был героем своего времени. А время ему досталось тяжелое. Но времена не выбирают. В них, как сказал поэт, живут и умирают…

Роман Андреевич пережил три инфаркта. Ушел он в студеные январские дни 1981 года, после четвертого инфаркта.

На месте Романа Андреевича Руденко в то «известное время» вполне могли оказаться другие люди. И никто не скажет, смог ли бы кто из них в «известных обстоятельствах» сделать меньше дурного и больше хорошего.

2010 г.

Его звали Кент

«Считать реабилитированным»

В конце 80-х наши кабинеты с Александром Филипповичем Катусевым, заместителем Генерального прокурора СССР, находились рядом — на пятом этаже в здании Прокуратуры СССР по улице Пушкинская, 15-а. Так что встречались почти каждый день. Александр Филиппович был легким и жизнерадостным человеком. Много шутил.

Часто до начала рабочего дня заглядывал на чашку чая и почти всегда рассказывал интересные истории или анекдоты. А один раз вообще удивил — «по секрету» спел частушку про перестройку. Было это, правда, летом 1991 года, когда он стал Главным военным прокурором. Сказал, что услышал ее от военных:

«Перестройка — мать родная,

Горбачев — отец родной,

На хрена родня такая,

Лучше быть мне сиротой».

Спел и пригласил меня к себе — сказал, что есть очень интересное реабилитационное дело, которым долго занимались военные прокуроры, и вот теперь процесс завершен. А так как дело чрезвычайно интересное, уникальное и касается человека с совершенно необыкновенной судьбой, надо бы, чтобы о нем узнала вся страна.

Вот так я впервые познакомился с этой историей.

А 8 августа 1991 года о нем узнала уже вся страна. «Известия» тогда сообщили:

«В ряд легендарных советских разведчиков, таких как Рихард Зорге, Николай Кузнецов, Рудольф Абель, вернулось еще одно имя — Анатолия Марковича Гуревича, больше известного в различных книгах и статьях под разведывательным псевдонимом Венсен Сьерра или „Кент“.

Оболганный и оклеветанный, преданный своими друзьями и соратниками, которые не постеснялись даже присвоить себе его подвиги, он был одним из руководителей глубоко законспирированной советской агентурной сети, действовавшей в предвоенные и военные годы на территории Западной Европы, той самой, что гитлеровцы называли „Красная капелла“.

Гуревич провел три года в застенках гестапо, затем десять лет в сталинско-бериевских лагерях, и через три года после освобождения вновь заключен под стражу уже в хрущевское время. Более 45 лет он носил несправедливое и позорное клеймо изменника Родины. Сегодня оно с него снято.

Огромную работу проделали сотрудники Главной военной прокуратуры, чтобы помочь человеку вернуть доброе имя, чтобы реабилитировать его подвиг».

Вскоре все граждане великой страны увидели по телевидению, как в здании Главной военной прокуратуры, что в переулке Хользунова недалеко от метро «Фрунзенская», седой 78-летний мужчина, не скрывая волнения, слушал обращенные к нему слова: «Дорогой Анатолий Маркович! Сообщаем вам радостную весть, что Постановлением Особого совещания при МГБ СССР от 15 января 1947 года к уголовной ответственности вы были привлечены необоснованно… В соответствии с пунктом 1 Указа Президента СССР „О восстановлении всех прав жертв политических репрессий 20–50 гг.“ от 13 августа 1990 года Гуревича Анатолия Марковича считать реабилитированным…»

Тогда, в здании Главной военной прокуратуры СССР, я и познакомился с Анатолием Марковичем. Потом мы часто встречались, несколько раз я был у него в Ленинграде в его скромной квартирке, где он жил со своей женой Лидией Васильевной, милой и скромной женщиной. Мы много говорили о прошлом, о том, что пока есть возможность, надо, чтобы страна узнала всю правду о тех, кто боролся с фашизмом.

И здесь требуется сразу сказать об одном важнейшем обстоятельстве. Реабилитация Гуревича пришлась на чрезвычайное время — уходило с исторической сцены государство, за которое он боролся, от которого много претерпел. Оно погружалось в пучину истории под проклятия одних, угрюмое молчание других, безнадежные сожаления третьих… В эти времена, когда слышнее всего были голоса тех, кто требовал расправиться с ним окончательно, помнить только темное и злое, когда очень многие припоминали или придумывали нанесенные им обиды, Гуревич со своей фантастической и трагической жизнью показался кое-кому весьма удобным персонажем для разоблачения и предъявления счетов разрушенной родине. Им казалось, что уж ему-то жалеть нечего и некого.

Но эти люди ошиблись. Анатолий Маркович, столько перенесший и перестрадавший, вовсе не собирался отказываться от государства, которому служил, идеалов, в которые верил и которые защищал. Да, были люди, которых он мог обвинить в своих бедах, но он не ставил знак равенства между ними и своей Родиной.

Уже в конце жизни, когда Гуревич с женой впервые приехали в Испанию к сыну Мишелю, с которым он не виделся сорок пять лет, им предложили остаться там навсегда, жить в просторной вилле с садом… Он поблагодарил и вернулся в свою маленькую «хрущевку» в Ленинграде. Почему? «Я просто не представляю себе, что мог бы жить в другой стране. Конечно, если бы это было по заданию, я бы согласился, — объяснил он. — Но просто так? Зачем?.. Родину ведь не выбирают, она же одна на всю жизнь».

Никакая конъюнктура не смогла заставить его переменить взгляды, подкорректировать свою жизненную позицию для того, чтобы «соответствовать». Когда на телеэкраны вышел фильм «Красная капелла», он позвонил мне. И всегда очень уравновешенный, спокойный Анатолий Маркович вдруг с возмущением стал делиться впечатлениями от увиденного.

В конце разговора сказал, что написал гневное письмо его создателям:

«Я, Анатолий Маркович Гуревич, 1913 года рождения, единственный, кто остался в живых из участников „Красной капеллы“, с радостью и надеждой ожидал показа этого фильма. Возможно, не стоило надеяться на точность событий, на глубинное понимание профессии разведчика, но то, что пришлось увидеть, неприятно удивило.

Увы, к большому сожалению, события, о которых рассказано в фильме, абсолютно не похожи на те, что были на самом деле. Оказались искажены место действия, биографии разведчиков, в карикатурном виде была показана их личная жизнь. Тяжелая, изматывающая работа наших разведчиков, которые каждый день рисковали жизнью, была изображена как занимательная зарубежная поездка, при этом в фильме наши разведчики постарались нарушить все возможные правила конспирации, причем делали это очень красиво. От реальных событий остались только имена.

Конечно, если целью было опорочить работу нашей разведки перед началом и во время Второй мировой войны, представить деятельность разведчиков в стиле фильмов о Джеймсе Бонде, то эта цель достигнута. Понятно, что сценаристы и режиссеры имеют право на творческий поиск, можно снять патриотический фильм, можно на этом же материале поставить водевиль или мюзикл, а то и пародию на шпионские фильмы, но меня волнует другое — нужно ли показывать неправду, даже в интересах искусства?!.. И как быть с теми людьми, многие из которых погибли, в том числе после жестоких пыток в гестапо, и которые не узнали бы себя в этом фильме…»

И дальше:

«И уж совсем непонятно, зачем в фильме персонаж Кент (то есть я — Анатолий Гуревич) произносит странные фразы о том, что „победу над фашизмом одержали англичане и американцы“, что „Шульце-Бойзен — авантюрист“, что он, Кент, „собирался с женой бежать в Австралию“. Зачем нужен этот бред?!

Шульце-Бойзен — настоящий герой, это человек, который не стал ждать падения фашизма, а сделал все, что мог, для подрыва мощи этого преступного режима. Если бы таких людей было больше, то миллионы жизней могли быть сохранены. И нужно ли порочить память о человеке, который был казнен в 1943 году по приговору военного суда Германии за деятельность в пользу СССР?»

Зачем говорить, что «победу одержали англичане и американцы», сегодня уже хорошо известно — чтобы опорочить, забыть подвиг советских людей, переписать историю войны, поставить на одну доску Сталина и Гитлера, вычеркнуть СССР и Россию, как его правопреемницу, из числа победителей. Но Анатолий Гуревич в такие игры играть не желал. Они возмущали его до глубины души.

«В жизни все было значительно сложнее и страшнее…»

Как-то во время очередной встречи Гуревич передал мне то самое письмо, которое написал после выхода пресловутого телефильма. В нем он по возможности кратко, но обстоятельно рассказал о своей работе разведчика, вокруг которой потом было сложено столько легенд, о которой ходило столько вымыслов и слухов. Письмо это практически неизвестно.

«Анатолий Гуревич (оперативный псевдоним Кент), в 1939 году проходил подготовку в разведывательной школе в Москве и 15 апреля 1939 года по заданию Главного разведывательного управления под видом мексиканского туриста выехал через Финляндию, Швецию, Норвегию, Нидерланды во Францию.

В Париже поменял паспорт мексиканского туриста на уругвайский, на имя Винсенте Сьерра, а затем прибыл в Брюссель, где встретился с Леопольдом Треппером (псевдоним Отто), который в 1939 году был руководителем резидентуры советской военной разведки в Бельгии, действуя в основном в целях легализации советских разведчиков, в том числе путем приобретения для них паспортов. Так началась моя работа разведчика.

Мне пришлось затратить некоторое время, чтобы легализоваться в Бельгии в качестве уругвайского бизнесмена. Для налаживания связей в различных кругах бельгийского общества, изучения этой страны и для приобретения экономических знаний, а также совершенствования знаний французского, английского и немецкого языков я начал обучение в привилегированной школе «Селект скул» и в Брюссельском свободном университете.

В 1939 и 1940 годах я в качестве помощника резидента занимался расшифровкой указаний из Москвы, подготовкой донесений, предназначенных для передачи в Центр, путем связи с представителем Главразведупра в Советском Торгпредстве Бельгии А. Большаковым. С сентября 1939 года, то есть с начала Второй мировой войны, наша резидентура получила задание осуществлять разведывательную деятельность.

В марте 1940 года мне пришлось выполнить особое задание Главного разведывательного управления — наладить прервавшуюся связь со швейцарской резидентурой, которую возглавлял Шандор Радо (псевдоним Дора).

Поэтому я выехал в Швейцарию, где встретился с Шандором Радо, научил его пользоваться новым шифром и передал программу радиосвязи с Центром, что обеспечило передачу очень ценной информации от наших разведчиков в Швейцарии в Москву вплоть до 1944 года. Не случайно после окончания войны некоторые иностранные аналитики не раз пытались доказать, что Вторая мировая война была выиграна в Швейцарии, а не на полях сражений.

Следует заметить, что такой организации, как „Красная капелла”, никогда не существовало. Это кодовое название сети антигитлеровского движения в Германии, присвоенное впоследствии разведгруппам в Германии, Бельгии, Франции, Швейцарии. Каждая из резидентур имела собственную связь с Директором, так в шифрограммах именовался центр в Москве. Это были и радиосвязь, и другие каналы передачи информации.

Каждая разведывательная сеть была автономна и могла выходить на контакт с советскими разведчиками в других странах только по прямому указанию Москвы и в исключительных случаях. Поэтому разведчики не ездили друг к другу в гости, не дружили семьями, не делали коллективных снимков и не брали радиостанции у своих друзей, как это показано в фильме.

Возможно, это неплохо смотрится в кино, но совершенно не профессионально с точки зрения разведки. В фильме Леопольд Треппер, который, по мнению авторов фильма, руководил всеми советскими разведчиками в Западной Европе и возглавлял несуществующую организацию „Красная капелла“, показан очень эффектно. А что же было на самом деле?

В мае 1940 года Бельгия была оккупирована немецкими войсками, после чего Леопольд Треппер и некоторые разведчики вынуждены были покинуть страну, чтобы не быть арестованными гестапо как лица еврейской национальности. По решению Москвы Треппер выехал во Францию и возглавил там советскую резидентуру, а мне было приказано возглавлять бельгийскую резидентуру, так как уругвайские граждане не имели оснований бояться немцев.

Моя легализация прошла успешно, еще до прихода немцев мне удалось установить нужные связи. Перед оккупацией Бельгии ко мне обратился чешский миллионер по фамилии Зингер, с семьей которого я проживал в одном доме, с просьбой покровительствовать его дочери Маргарет Барча. Она недавно стала вдовой и, имея на руках сына Рене, не захотела эмигрировать в США со своими родителями.

Господин Зингер обещал передать мне деловые связи, которые не ограничивались только Бельгией. О состоявшейся беседе я сообщил в Центр и получил одобрение.

Благодаря помощи Маргарет Барча в январе 1941 года в Бельгии мною создано акционерное общество „Симекско“, президентом и директором-распорядителем которого я был избран, о чем было официально опубликовано в бельгийском „Королевском вестнике“. Это была торгово-закупочная организация со связями в ряде стран Западной Европы. Она заключала договора с солидными заказчиками, и в первую очередь с Вермахтом — командованием немецких вооруженных сил, на оптовые поставки оборудования, расходных материалов, инструментов и различных бытовых принадлежностей.

Благодаря успешной работе фирмы мне удалось войти в контакт с деловыми кругами Бельгии и других стран, наладить сотрудничество со старшими офицерами немецких интендантских служб, которые не только способствовали работе фирмы „Симекско“, но и были источниками информации, которая передавалась в Москву.

Мне и некоторым представителям фирмы „Симекско“ удалось даже получить пропуск для передвижения по оккупированным территориям Бельгии и Нидерландов и иногда осуществлять поездки в Германию, Чехословакию и другие страны.

В октябре 1941 года по заданию Центра я выезжал в Чехословакию и Германию. В Праге мне не удалось восстановить связь с чешской резидентурой, так как чешские резиденты были арестованы гестапо до моего приезда. Затем я поехал в Берлин восстанавливать связь с берлинской группой разведчиков-антифашистов Шульце-Бойзена — Харнака — Ильзе Штебе.

Мне удалось выполнить это задание, в Берлине я встретился с немецким офицером, референтом штаба авиации Германии Харро Шульце-Бойзеном (псевдоним Хоро). Связь была восстановлена. Кроме того, Шульце-Бойзен сказал, что у него скопилась очень важная для Центра информация, которая им была мне передана и сразу же после моего возвращения в Бельгию сообщена по радио в Центр. Из Центра вся эта информация была передана „Главному хозяину“ — Сталину, от которого через руководство ГРУ мне была объявлена благодарность.

В частности, была передана информация о планах немецкого командования на 1942 год, об изменении направления главного удара с московского направления на юг СССР, о готовящемся ударе войск противника на Кавказ в районе Майкопа и в направлении на Сталинград.

Кроме того, в Москву были также сообщены данные о потерях германской авиации, о возможностях немецких предприятий по выпуску самолетов, о захвате немцами ключа к шифрам в городе Петсаме, которыми пользовались советские дипломатические учреждения за границей для связи с Москвой, о высадке немецких парашютистов под Ленинградом, о возможном использовании фашистами химического оружия против СССР, о раскрытии немецкой контрразведкой английской агентуры на Балканах и многое другое. Как видно из этого примера, для получения подобной информации работало множество людей, и это требовало огромных усилий. В фильме наши разведчики из разных стран, которые по воле авторов фильма оказались в Париже чуть ли не на общей вечеринке, добывают разведывательную информацию путем логических рассуждений и обмена мнениями и искусно обходят все ловушки гестапо.

Может быть, это и годится для некоего фильма под условным названием «Подвиг разведчиков», но не имеет отношения к событиям, которые в действительности происходили в Западной Европе в 1939–1945 годах. В жизни все было значительно сложнее и страшнее.

13 декабря 1941 года в Брюсселе на конспиративной вилле Треппер, который приехал из Парижа, собрал своих друзей по бывшей резидентуре без моего согласия. На этой же вилле работал радиопередатчик, который выходил в эфир более 5 часов в день, поэтому вилла была запеленгована немецкой контрразведкой. Самому Трепперу удалось избежать ареста. Конечно, можно было беречь себя, ограничивая время работы в эфире, но шел декабрь 1941 года, речь шла о существовании СССР, враг готовился захватить Москву и затем двинуться в южные районы страны. Ситуация была критическая, и все работали, не жалея себя.

Кроме того, как уже стало ясно после войны, гестапо предприняло беспрецедентные меры по поиску советских разведчиков, была задействована вся мощь спецслужб Германии для захвата передатчиков и радистов.

В январе 1942 года с согласия Москвы я переехал во Францию и легализовался в Марселе, где находился филиал брюссельской фирмы „Симекс“. Гестапо понадобилось время, чтобы сломить волю одного из наших захваченных радистов. 9 ноября 1942 года я был арестован вместе с Маргарет у себя на квартире в Марселе. В декабре 1942 года в Париже был арестован Треппер.

В ноябре 1942 года я был доставлен в бельгийский форт Бреендок, который в то время был тюрьмой для особо опасных военных преступников, затем меня допрашивали в Берлинской тюрьме, с декабря 1943 года я находился в парижской тюрьме Френ. В апреле 1943 года Треппер сообщил в Москву о моем аресте и о том, что гестапо ведет с Центром радиоигру.

В фильме зачем-то все поставлено с ног на голову: какие-то драки наших разведчиков с немцами, арест Кента на железнодорожной станции, когда он пытается спасти Маргарет, которую сняли с поезда. Нужно ли даже в благих целях приукрашивать жизнь и вводить людей в заблуждение?

Особенно мне не понравилась ложь о Маргарет и нашем сыне Мишеле, прозвучавшая в фильме. Согласно сюжету фильма, снятому, надо полагать, в 2003 или в 2004 году, моя жена Маргарет погибла в концлагере, а мой сын так и не родился. А как было в жизни?

В мае 1945 года по согласованию с Центром я прибыл из Германии в Париж, занятый американскими войсками, вступил в контакт с советским представителем, а в июне 1945-го вместе с завербованными мною сотрудниками гестапо (бывшим шефом зондеркоманды гестапо „Красная капелла — Париж“ криминальным советником Паннвицем, радистом Стлука, секретарем Кемпа) прибыл в Москву. Мне удалось во время проведения радиоигры не только завербовать Паннвица, но и сохранить и доставить в Москву документы гестапо по делу „Красной капеллы“. Следы Маргарет и Мишеля я потерял в 1945 году.

В 1945–1947 годах я находился в тюрьме НКВД по обвинению в измене Родине, следствие возглавлял генерал Абакумов, заместитель Берии. О судьбе Маргарет и Мишеля мне ничего не было известно. В ответ на мои вопросы следователи НКВД мне сообщили, что они погибли в немецком концлагере во время бомбежки.

В январе 1947 года особым совещанием при МГБ СССР я был приговорен к 20 годам заключения по статье 58–1„а“ Уголовного кодекса. С января 1948 по октябрь 1955 года я находился в лагерях Воркуты. Кстати, осуждены были и другие наши разведчики, оставшиеся в живых, в том числе Леопольд Треппер и Шандор Радо.

22 июля 1991 года я был полностью реабилитирован. Заключение о реабилитации было подписано заместителем генерального прокурора СССР — Главным военным прокурором генерал-лейтенантом юстиции А. Ф. Катусевым.

Справедливость восторжествовала, я жил в Ленинграде, стал пенсионером, но так и не знал, что случилось с моей семьей, живы ли Маргарет с Мишелем, а если нет, то как и при каких обстоятельствах погибли.

29 ноября 1990 года я узнал, что Маргарет выжила в лагере и умерла в 1985 году, а Мишель жив и проживает в Испании. Мой сын нашел меня, и в феврале 1991 года мы встретились с ним в Ленинграде…»

«Из-за этого мальчишки мы потеряли столько солдат фюрера…»

Эти слова принадлежат тому самому Генриху Мюллеру, шефу гестапо. Буквально Мюллер выразился так: «Вы хотите мне доказать, что из-за этого мальчишки произошли такие утечки информации, из-за него мы потеряли столько солдат фюрера?»

Он присутствовал не на одном допросе Гуревича и никак не мог поверить, что перед ним тот самый человек, который стал одним из самых опасных «врагов рейха». Выглядел тогда Гуревич действительно мальчишкой — невысокий, худощавый, с копной темных волос, подвижный, общительный…

В годы нашего знакомства он, конечно, выглядел уже иначе. Мы много говорили о том, какими качествами должен обладать человек, чтобы вести жизнь нелегального разведчика, работающего под чужим именем, в чужой стране. Может быть, особым талантом? Природной предрасположенностью? Согласитесь, мало кому по силам так «ввинтиться» в западное общество, как это удалось сделать Гуревичу. Что же помогло ему?

Да, в доме его отца, харьковского фармацевта, до революции была явочная квартира болыпевиков-подполыциков, но сам он тогда был столь мал, что вряд ли понимал что-то в конспирации. В 1924 году семья Гуревичей переехала в Ленинград, и он учился в одной из лучших питерских школ. Любимыми предметами были литература, обществоведение и особенно — немецкий язык. И вот тогда уже проявился его неугомонный характер, умение осваиваться в новых обстоятельствах. Гуревич стал председателем школьного совета «Осоавиахима», премьером школьного драмкружка, «ворошиловским стрелком» и отличником ГТО… Особо стоит отметить увлечение театром — умение «лицедействовать», представлять, входить в роль очень пригодились ему потом.

А школу Гуревич бросил, когда ему не было еще и 16 лет, — ушел на завод, учеником разметчика по металлу. Став настоящим пролетарием, входил в группу ПВО своего района. В 1934 году был допущен к секретной работе — составлению мобилизационного плана района. Возраст совсем не смущал Гуревича, — он к тому времени не один год занимался подготовкой отрядов противовоздушной обороны, был спецработником. Да и времена были такие — «молодым везде у нас дорога…»

Затем — был институт железнодорожного транспорта и, в общем-то по случаю — уговорил приятель — институт «Интуриста», готовивший «специалистов для работы с иностранцами»… Что уже, согласитесь, ближе к нашей теме. В институте он изучал французский язык. Когда началась гражданская война в Испании, организовал группу по изучению испанского языка и стал проситься туда переводчиком-добровольцем. Потом был вызов в гостиницу «Европейская», где люди в штатском отбирали людей для отправки в Испанию.

Уже в Испании старший советник при штабе Испанской Республики Григорий Штерн спросил: «Хочешь быть не только переводчиком?» Гуревич, комсомольская душа, естественно, согласился, и его оформили лейтенантом республиканского испанского флота и дали имя — Антонио Гонсалес. Он стал адьютантом-переводчиком подводной лодки. Участвовал в прорыве испанской подлодки из Франции через Гибралтар в Испанию — в Картахену.

Это были, безусловно, уже первые шаги на пути к разведчику-нелегалу. Но был тогда и еще один момент, который как бы стал предвестником грядущих тяжких испытаний. Гуревич был представлен к награждению боевым орденом, с чем его уже в Москве поздравили. Но орден он так и не получил — в связи с победой Франко награждение просто отменили…

Конечно, «испанский поход» Гуревича не мог не привлечь внимания разведки — уж слишком много подходящих для этого качеств проявил он.

«В ГРУ мне предложили работать в разведке, — вспоминал Гуревич. — Сказали: „Будем вас готовить для работы за границей — станете шифровальщиком и радистом“. Поучившись в подмосковной школе, получил первое задание. Мне предстояла работа за границей. По легенде я был „сын богатых уругвайских родителей“. Как ведет себя такой молодой человек, я мог лишь догадываться. Действовал почти „на ощупь“, помогало давнее увлечение актерством. „Родную страну Уругвай“ изучал по картам, справочникам, энциклопедиям… У меня был план Монтевидео!.. Тогда многие советские агенты вынуждены были узнавать о политическом устройстве, промышленности и достопримечательностях своих „родных“ государств исключительно из литературы. Иногда — только по энциклопедическому словарю… А что вы хотите?!.. Случалось, документы нам выдавали с орфографическими ошибками! Были и серьезные проколы в наших „легендах“, информация о явочных местах, надежных гостиницах и „дружественных“ фирмах нередко оказывалась устаревшей… Не прорабатывались и модели нашего поведения на случай провала, пути отхода и бегства… Весь расчет на интуицию.

Помню, в роли „сына богатых родителей из Уругвая“ добрался я до Брюсселя. Сел в такси, назвал адрес гостиницы, где мне, в соответствии с заданием Центра, предстояло разместиться.

Шофер был ошарашен: оказывается, уже несколько лет там был… публичный дом! А когда утром меня разбудил консьерж, я по-русски спросил: „Кто там?“ Вот таким он был поначалу, уругваец Винсент Сиерра…»

И надо сказать, таких случаев с Гуревичем в самом начале его нелегальной жизни — рассказывал мне Анатолий Маркович — было немало. Например, при первой его «засылке» за рубеж ему назначили встречу со связником в хорошем отеле утром. Он пришел и увидел накрытые столы со множеством блюд. Не понимая, что происходит — если свадьба или юбилей, то почему с утра? — устроился за столиком с газетой в руках, по которой его должен был узнать связник. Ждал, когда к нему подойдет официант и начнет обслуживать. Сидел долго, глядя, как другие едят, накладывая себе еды, кто сколько хочет… Самому ему сделать это и в голову не пришло — денег было в обрез, вдруг не хватит… О том, что такое «шведский стол», он тогда просто понятия не имел, и этому его в Москве не учили. Ушел, когда на него стали коситься. А связник просто не решился подойти к подозрительному человеку. В другой раз ему приказали поселиться в отеле и ждать гостя. Но так как отель будет дорогой, надо выглядеть, как преуспевающий коммерсант, приобрести соответствующие чемоданы. Вализы он себе купил роскошные, под стать новой шляпе, а когда явился по адресу, обнаружил, что это весьма сомнительного свойства ночлежка, если не притон. Так и стоял, застыв посреди заведения с вализами и в шляпе, а местная публика рассматривала его, как клоуна.

В Брюсселе Гуревич активно внедрялся в новую жизнь — помогали молодость, активный характер, общительность. И как уже отмечалось, пошел учиться в «Селект скул» — привилегированную школу для богатой молодежи, ходил на вечеринки, вращался в элитарной студенческой среде, заводил новые знакомства, быстро становился «своим человеком», ходил в школу бальных танцев… Постигал таинства светской жизни. Однажды, получив приглашение на великосветский прием, явился туда в бабочке, взятой напрокат. И долго не мог понять, почему официанты обходят его стороной. Потом догадался — на них были точно такие же бабочки и они просто принимали его за своего…

«Законсервировавшись», с женщинами я не сближался, — улыбаясь, вспоминал Анатолий Маркович. — Нас при подготовке строго предупреждали, что они могут быть вражескими разведчиками. И вообще, женщина — верный путь к провалу… И потом в Советском Союзе нравы были совсем иные. В общем, жизнь была внешне легкая, но на самом деле было тяжело. Ведь я вращался среди людей, многие из которых весьма недоброжелательно относились к моей Родине, которую я очень любил… Надо было улыбаться, смеяться, поддакивать, даже когда они осуждали ее, говорили какую-то чушь. Так порой хотелось возразить или послать подальше!.. Ведь я был настоящий комсомолец, убежденный! Но нужно было сдерживать себя».

Круг людей, с которыми общался Гуревич, был достаточно обеспеченный. Надо было не только держать уровень, но и содержать агентуру. Денег не хватало. Финансирования из Москвы практически не было. Сын богатых уругвайских родителей должен бы получать от них в стране пребывания денежные переводы. Однако они не поступали. И Анатолий Маркович объяснял, что деньги он получает через Швейцарию. А чтобы выполнять поставленные центром задачи, организовал собственную компанию.

И здесь уместно будет отметить, что Гуревич открыл в себе талант бизнесмена. Работал на износ. Дело процветало, и фирма «Симекско» на протяжении нескольких лет подкармливала советскую резидентуру в Бельгии. Тогда же он сдружился с семьей миллионеров Зингеров, бежавших из Чехии. Их дочь, Маргарет, по мужу Барча, недавно овдовела. Когда возникла угроза гитлеровской оккупации, семья вынуждена была срочно уехать. Но Маргарет решила остаться в Бельгии. Она была совсем не похожа на еврейку, и у нее оставался шанс скрыть свое происхождение. Отец Маргарет предложил другу семьи Винсенту Сиерра помогать дочери и для этого передал некоторые из своих деловых связей…

В официальных донесениях центру Барча фигурировала как «Блондинка». Знакомство с Маргарет много дало Гуревичу. Ведь именно она ввела его в высшие круги бельгийского общества. Жили они вместе на одной из вилл. Но на разных этажах. На вечеринки, которые устраивались в доме Гуревичем и Барчей, всегда приходило много разных людей. Общительный и компанейский Анатолий Маркович был душой компании. Абстрагируясь от обсуждения политических вопросов, довольно быстро расположил к себе гостей, и они вскоре перестали «понижать голос, обсуждая последние новости. И даже начали отвечать на „случайно” брошенные мною вопросы… — рассказывал Анатолий Маркович, — Правда, всю игру портила горничная, не понимавшая, почему я не остаюсь у Маргарет…»

Однако Маргарет становилось все больше и больше в его жизни. Вскоре они стали очень близкими людьми, и Гуревич все чаще и чаще и все больше и больше задумывался о ее судьбе: «Я понимал, что в случае провала она тоже окажется в застенках гестапо», — говорил мне Анатолий Маркович.

Постепенно, внедряясь в высшие круги Бельгии и сходясь с близкими к нацистам людьми, Гуревич — как руководитель фирмы — стал сотрудничать с немецкими интендантами. Это давало возможность получать информацию о планах развития военных действий. Оружием он, конечно, не занимался. Информацию добывал иными способами. Например, однажды его попросили заказать специальные ткани для жарких стран. Таким образом выяснил, что начинается война в Африке… Еще через некоторое время заказали полтора миллиона алюминиевых ложек. Ему по секрету объяснили: «Готовится война против СССР, будет необходимо организовать лагеря для военнопленных — эти ложки для них…»

«Даже когда меня не будет…»

В один из сентябрьских дней 1991 года позвонил мне Юрий Николаевич Зоря — сын Н. Д. Зори, помощника главного обвинителя от СССР Р. А. Руденко на Нюрнбергском процессе. Тогда он поддерживал довольно теплые отношения с Анатолием Марковичем. Сказал, что Гуревич в Москве, хочет встретиться. Буквально через час они уже сидели у меня в кабинете.

Было это вскоре после реабилитации А. И. Солженицына, и материалы надзорного производства по этому уголовному делу лежали у меня на столе. Увидев знакомую фамилию, Анатолий Маркович, обращаясь ко мне, сказал: «Я слышал и видел по ТВ, что прокуратура полностью реабилитировала Александра Исаевича. И это правильно. Думаю, что он теперь обязательно вернется на Родину. Ведь ему, как, впрочем, и мне, далеко не все равно, по каким основаниям прекратят против тебя возбужденное уголовное дело. — Потом он, что-то вспоминая, посмотрел на меня и продолжил: — А ведь он тоже прошел лагеря, многое там повидал, многое понял… С разными людьми встречался. Ведь там тоже разный народ содержался, разные сотрудники ГУЛАГа нами занимались… Всех под одну гребенку не возьмешь…»

И Анатолий Маркович стал рассказывать, как его — ЗК Гуревича вызвал к себе начальник лагеря. С волнением он вошел в его кабинет, представился. А тот вдруг как-то по-свойски посмотрел на него, предложил сесть. Поставил на стол бутылку водки, два стакана. Выпили… Повторили еще литровую… Гуревич захмелел. Говорит, что больше не может. И тогда начальник открылся: «Отец у тебя умер, Анатолий. Держись. Все там будем». Еще что-то говорил — по-человечески, пытался успокоить…

Но вернемся назад в победный 1945 год.

Я часто задавал себе вопрос: «Понимал ли Гуревич тогда, когда настойчиво добивался от „Центра” разрешения вернуться, что все в Москве может сложиться непросто?» Уверен, что понимал. Но ни о каких бегствах в Австралию или Аргентину не помышлял. Думал о том, как объяснит коллегам случившееся с ним, в чем были причины провала, как организовал радиоигру, будучи под арестом… Для объяснения всех обстоятельств даже подготовил специальный доклад для командования и лично Сталина.

Еще мечтал, как пройдется по Москве и Ленинграду, увидит родителей. Но все получилось иначе. В аэропорту его встретили офицеры НКВД и, вежливо поздоровавшись, посадили в отдельную машину. Сказали, что будет принят высшим руководством. Но все закончилось арестом.

Следователи не утруждали себя доказательствами «вины» Кента. Очных ставок не проводили, к прокурору не допускали. Да и суда, на котором Гуревич надеялся доказать свою невиновность, не было. Особое совещание приговорило его как гражданское лицо к 20 годам заключения как изменника Родины.

Какие же обстоятельства сыграли роковую роль в судьбе Гуревича?

Он считал, что стал заложником борьбы между ГРУ и контрразведкой НКВД, соперничавшими тогда друг с другом. НКВД и лично Абакумов могли быть довольны — разоблачили крупного «шпиона». ГРУ не смогло выручить своего сотрудника, опасаясь, что результатом могут стать разоблачения крупных проколов и ошибок, допущенных при провале заграничной сети. Победа эти провалы списала, зачем же к ним возвращаться? Ставить себя под удар?

Но тут нужно отметить и другое. Согласитесь, Гуревичу трудно было безоговорочно поверить — уж больно фантастической выглядела история о том, как он три года обманывал гестапо, находясь в застенках, да еще завербовал при этом несколько его сотрудников!.. Правда, он их все же доставил в Москву. К тому же против него давали показания, возможно, выгораживая себя, его бывшие коллеги (сейчас узнать это уже очень сложно). При желании до истины тогда, конечно, можно было докопаться, но вот желания, вероятно, не было — всесильного тогда Абакумова все устраивало.

Состояние Гуревича в то время было очень тяжелым. Ведь следователи НКВД к тому же сообщили ему, что жена Маргарет и сын Мишель погибли в немецком концлагере во время бомбежки…

Все годы пребывания в тюрьмах и лагерях, в особенности после того как умер Сталин, когда он был освобожден «по амнистии», Гуревич добивался только одного — справедливости. Сама мысль, что его считают предателем, «изменником родины», была непереносима. Ему хотелось не просто освобождения от ответственности. Он настаивал на прекращении уголовного производства в отношении него по реабилитирующим основаниям — за отсутствием состава преступления. Анатолий Маркович готов был в любой момент явиться в КГБ, в прокуратуру, в суд. Хотя его упорство и упрямство могли дорого обойтись ему и его семье. Но он всегда шел до победного конца.

Как-то, будучи в командировке в Санкт-Петербурге, я заглянул к Гуревичам. Всегда приветливая и гостеприимная Лидия Васильевна с горечью за чашкой чая сказала: «Вы знаете, Александр Григорьевич, а мы очень хотели ребенка. Но боялись, что он может остаться один, без родительской заботы, фактически стать сиротой. Ведь клеймо „изменника родины“ с Анатолия Марковича снято не было. И мы опасались, что и его и меня, как жену „изменника”, в любой момент могут арестовать. Наверное, зря…»

Думаю, что после того, что пережил Анатолий Маркович, он лично уже ничего не боялся. И об этом он мне тоже говорил. Однако порой накатывали такая усталость, такое отчаяние, что он, необыкновенно жизнелюбивый, энергичный и предприимчивый человек, как-то признался, что не раз думал о добровольном уходе из жизни… Особенно тяжело ему было, когда за границей и у нас появились книги о «Красной капелле», ставившие все с ног на голову. Но он выдержал и выстоял.

«Я хочу, чтобы даже уже тогда, когда меня не будет в живых, все мои друзья и близкие узнали, что всю свою жизнь, часто рискуя ею, я верно служил моей родине и вправе считать себя честным гражданином», — написал Гуревич, готовясь к тяжелой операции, которая могла закончиться печально. И было это за несколько лет до его полной реабилитации.

2011 г.

Пиво для вождя

Недавно я познакомился с очень интересным человеком — Чрезвычайным и Полномочным Послом Республики Южная Осетия в РФ Дмитрием Николаевичем Медоевым. И поведал он мне одну удивительную историю…

В семье Дмитрия Николаевича хранится уникальная фотография 1939 года. На ней его дед Николай Михайлович Медоев по заданию Юго-Осетинского обкома партии… варит пиво к 60-летию Иосифа Сталина.

Семейное предание, о котором в Осетии знают все, гласит, что весной 1939 года в Москве после очередного Пленума ВКП(б) И. Сталин, встречаясь с партийными работниками, спросил:

— Скажите, а осетины еще не разучились варить пиво?

— Никак нет, товарищ Сталин, не разучились! — ответил один из партийных руководителей на этот странный, как ему показалось, вопрос вождя.

А на самом деле ничего странного в этом вопросе не было. Ведь с незапамятных времен по всему Северному Кавказу кочевала красивая легенда, повествующая о создании осетинского пива. И ее наверняка слышал в юности и Сталин. Она дошла до наших дней благодаря «Нартским сказаниям» — героическому эпосу осетин. И вот о чем она повествует:

«Опустилась птичка на хмелевую лозу, выклевала из шишечки хмеля три зернышка, вспорхнула и полетела в селение доблестных нартов и опустилась там на солод, который сушился на солнце. Клюнула она одно зернышко солода, и свалилась пташка на землю. Хочет вспорхнуть, а не может, крылья словно подрезаны. Шатана (героиня эпоса) бережно взяла птичку и положила ее на кучу пшеничных зерен и — чудо! Сколько пшеницы сверху ни брали, меньше не становилось, а птичка скоро очнулась и улетела. И задумалась Шатана. Смолола она солод, сварила его, процедила варево и положила в него крепкую закваску из хмеля. Зашипело, заискрилось варево и покрылось белой пеной. Пили и дивились нарты такому напитку».

Эта легенда не просто трогательна и красива, в ней детально и подробно описывается весь процесс приготовления осетинского пива.

Ученые до сих пор не знают точную дату возникновения нартского эпоса, известно, что он прекратил развитие во время монгольских нашествий в конце XIV — начале XV века. Традиции же пивоварения передавались из поколения в поколение и дошли до наших дней.

Пиво у нартов издревле считалось напитком особым. Аланы верят, что произнесенные с чашей пива молитвы будут непременно услышаны на небесах. До сих пор пиво «алутон», приготовляемое по старинному аланскому рецепту, не утратило своего обрядового и религиозного значения. Лучшими же мастерами пивоваренного дела на Кавказе по праву считаются осетины.

Именно осетины стали изготовлять огромные медные клепаные котлы и множество другой утвари, специально предназначенной для варки пива. Благодаря им, как считается, и удавалось добиваться превосходного качества пенного напитка. Говорят, что осетинское пиво в свое время дали попробовать князю Потемкину-Таврическому, и напиток так понравился сиятельной особе, что он решил удивить Петербург и заняться производством пива по осетинскому рецепту. Для этого светлейший князь специально выписал осетинских пивоваров, назначил им щедрое жалование и создал все условия для работы. Пивовары прибыли и наладили производство. Однако князь остался недоволен изготовленным в Петербурге напитком. Рецептуру сверили с той, по которой готовили пиво в Осетии, но никакой разницы не обнаружили. Может быть, не хватило ему чистой родниковой воды и свежего горного воздуха родной Осетии?

Но вернемся к товарищу Сталину. Летом 1939 года, когда вся страна готовилась отметить его 60-летие, на заседании бюро обкома, посвященном в том числе и выбору подарка для вождя, кто-то вдруг вспомнил о вопросе Сталина и сказал: «Помните, Иосиф Виссарионович спрашивал в Москве про осетинское пиво… Надо бы товарищу Сталину вместе с подарком отправить еще и наше пиво. Кто у нас варит лучшее пиво?»

Все единодушно ответили, что лучшее пиво получается у старого большевика Николая Медоева.

«Вот ему и поручим партийное задание!» — заключил обсуждение секретарь. Так и сделали. Тем более что местные партийцы знали: Николай Медоев был на короткой ноге с близким другом Сталина бесстрашным Камо и, как поговаривали, лично знал и самого «вождя всех народов»…

На все время приготовления пива, вспоминал Дмитрий Николаевич рассказ своей бабушки, у них в доме поселились сотрудники местного НКВД. Они внимательно следили за процессом, все фиксировали, даже фотографировали. Когда пиво было готово, из Тифлиса прилетел самолет с большим московским начальником с Лубянской площади. «Церемония» сдачи готового продукта была обставлена со всей серьезностью. Решение принимала Комиссия в составе местных руководителей и прибывших товарищей. Изготовители, семейство Медоевых, присутствовали все, вместе с помощниками. После того как они опробовали сваренное пиво, к дегустации подключились остальные. Последним пробовал продукт сам главный начальник из Москвы. Окончив дегустацию, он наполнил пивом специально привезенные по этому случаю новые опечатанные литровые бутылки, собственноручно закрыл их пробкой и, залив сургучом каждую из них, оттиснул на них свою личную печать.

Говорят, что после этого из Москвы поступила директива — учредить в городе Сталинир (так назывался в те годы Цхинвал) пивзавод.

На фотографии, которая сделана в городе Сталинир в огороде Николая Медоева, можно видеть тысячелитровый медный клепаный чан яйцевидной формы, стоящий в специально вырытой яме, на дне которой горит огонь, а вокруг — люди, которые помогают Николаю Медоеву (он в центре с деревянной лопатой) варить пиво — выполнять особо ответственное поручение партии.

Многие путешественники, посещавшие Кавказ, считали долгом упомянуть в своих заметках о кавказском напитке и даже сравнивали его с английским портером и ирландским Гиннесом.

2013 г.

Последняя воля пилота Форреста

С великим шахматным чемпионом Анатолием Евгеньевичем Карповым и его семьей мы дружим уже более четверти века. По-прежнему встречаемся, многое обсуждаем. В последние годы эти контакты все чаще происходят в помещениях Международной ассоциации фондов мира — правопреемнице Советского фонда мира.

Не так давно перед очередным заседанием Исполкома, членом которого я являюсь, заглянул в кабинет его председателя и застал Анатолия Евгеньевича за разбором завалов: всяких дипломов, грамот, аттестатов, благодарственных писем. Тепло поприветствовав меня, Карпов показал диплом «почетного техасца» и с нескрываемой иронией сказал: «Пока не лишили». Заговорили об американских санкциях. Стали вспоминать прошлое. Вспомнили, как в 1993 году летали в Нью-Йорк и участвовали в заседаниях ООН по межрегиональным конфликтам. Как в 1987 году в Прокуратуре Союза ССР играли у меня в кабинете в шахматы и в это время вошли американские коллеги. А через несколько дней «Московские новости» опубликовали статью: «Десять штатов без прокуроров». Делегацию тогда возглавлял прокурор штата Техас Кларк. Потом вспомнили еще одного «техасца» — Героя Советского Союза, генерал-лейтенанта Анатолия Леонидовича Кожевникова, с которым нас связывали давние и добрые человеческие отношения, но у которого с Техасом были свои особые отношения…

О том, что произошло в марте 1945 года, тогда не писалось в газетах и не сообщалось в сводках Совинформбюро. В те победные мартовские дни летчики специального истребительного полка, базирующегося в Польше в городе Бриге, на боевые задания летали часто. Вылетал на них и заместитель командира полка гвардии-майор Анатолий Леонидович Кожевников. Летали они тогда на американских «Аэрокобрах». К тому времени Анатолий Леонидович произвел 369 боевых вылетов, провел 62 воздушных боя, сбил 27 самолетов противника.

Об этом небольшом многоцелевом истребителе производства авиакомпании Bell стоит сказать особо. В маневренных боях на малых и средних высотах он показал себя достаточно хорошо, хотя по скорости и маневренности уступал отечественным истребителям. К концу войны это были основные машины, поставляемые союзниками в СССР по ленд-лизу. Именно на этом истребителе закончил войну легендарный ас Александр Покрышкин.

А 22 марта «Аэрокобра» Кожевникова, вылетевшая на разведку, над линией фронта наткнулась на группу «Мессершмиттов», которые окружали бомбардировщик, поражающий своими размерами. Просто стальная крепость на крыльях! «Судя по всему, „мессеры“ прикрывают бомбардировщик», — решил Кожевников и бросился в атаку. Когда один из «мессеров» был сбит, остальные трусливо вышли из боя и скрылись.

Огромный же бомбадировщик, незнакомой марки, продолжал полет. Связавшись с землей, Кожевников получил команду любой ценой задержать неизвестный самолет и ждать подкрепления!.. Ждать?!.. Кто его знает, что у этого монстра в бомбовых люках! Тогда уже шли разговоры о каком-то таинственном «оружии возмездия», которым Гитлер грозит сжечь все живое. Вдруг оно?

Анатолий Леонидович сразу пошел на сближение. Его встретили шквальным огнем. Однако Кожевников не только увернулся, но и во время маневра сумел разглядеть на бомбардировщике опознавательные знаки… ВВС США. Союзники! Стало ясно, что «мессеры» не прикрывали «летающую крепость», а наоборот — пытались сбить!..Кожевников покачал крыльями — подав сигнал: «Я свой». Американцы его сразу поняли, заметив, наконец, красные звезды на его самолете. Анатолий Леонидович связался с землей и получил команду сопроводить самолет союзников на наш аэродром. Судя по всему, американцы заблудились, надо было помочь.

И уже скоро «Аэрокобра» вела огромный американский бомбардировщик, как рыба-лоцман гигантскую акулу.

«Летающая крепость», она же Боинг-17 с бортовым номером 446642, и юркая «Аэрокобра» приземлились в аэропорту в Бриге. Экипаж «Боинга», аж одиннадцать американцев, высыпали на взлетную полосу, стали почтительно рассматривать самолет Кожевникова и удивлялись мастерству и смелости пилота, спасшего их от неминуемой гибели. Оказалось, что после бомбадировки Берлина они возвращались на базу в Италии, но штурман из-за сильной облачности сбился с курса и заблудился, а горючего осталось всего на 2–3 минуты полета… Так что если бы не Кожевников…

Кстати, сказали американцы и о том, что у них на таких самолетах уже не летают — устарели. Есть более совершенные — «Мустанг», «Спитфайр»… Наши деликатно не стали спрашивать, что же вы их-то по ленд-лизу не поставляете?..

И тут нужно отметить такой момент. Несмотря на более совершенные машины, даже лучшие американские асы никогда не достигали таких результатов в воздушных боях, как наши. Покрышкин, летая на «Аэрокобрах» с весны 1943 года, уничтожил в воздушных боях 48 самолетов противника. На «Аэрокобре» Г. Речкалова к концу войны было 56 звездочек, показывающих число воздушных побед, 53 самолета противника сбил Г. Голубев, 50 — Д. Глинка… А вот известные американские асы Бонд и МакГуайр сбили соответственно 40 и 38 самолетов, англичанин Джонсон — 38, а француз Клостерман — 33 самолета противника… Вот такой был счет в нашу пользу.

А севший на нашем аэродроме «Боинг» нуждался в основательном ремонте. И тут уже сказала свое слово жена Анатолия Леонидовича Кожевникова — Тамара Богдановна. Молодая и очень привлекательная, она была единственной в советских ВВС женщиной, возглавляющей инженерную службу авиационного полка. Еще до Великой Отечественной войны по рекомендации самого Циолковского поступила в Военно-воздушную инженерную академию имени Н. Жуковского, успешно окончила ее. Потом — фронт. Характер у Тамары Богдановны был твердый и знания большие, так что многим мужчинам могла дать фору.

Ну, а пока шел ремонт, американцы подружились с нашими парнями. Вместе ели, пели песни, танцевали, строили планы — что будут делать после такой близкой уже победы. Кожевниковы как-то особенно сблизились с командиром «Боинга» — капитаном Артуром Форрестом. На прощание супруги подарили ему необычный сувенир — скатерть со стола, за которым проходила их последняя встреча. С искренней надписью от себя: «Пусть ваша дорога будет гладкой, как эта скатерть». Эту надпись ночью, перед самым отлетом американцев цветными нитками вышила Тамара Богдановна.

Вернувшись на родину в Техас, Форрест не только сохранил этот дорогой и памятный для его сердца сувенир, но и «Боинг», который стал в столице штата Остине своеобразным памятником дружбы между нашими народами. Так, по крайней мере, считал боевой офицер Артур Форрест. Потом он долго и упорно искал своих спасителей, очень хотел встретиться… Но в условиях холодной войны сделать это было непросто.

И все-таки встреча фронтовых друзей состоялась. Пусть и почти через 45 лет, боевые соратники нашли друг друга. Конечно, были и слезы на глазах, но было и много радости, веселых воспоминаний, искренней веры, что встречаться теперь можно будет чаще.

Форрест, как оказалось, в своем родном Техасе был одним из лидеров всемирного «Лайонз Движения». Оно было основано в Америке Мэлвином Джонсом в 1917 году как национальная организация социальной помощи, продвигающая идеи уважения к личности, честности в делах, помощи нуждающимся, верности друзьям. LIONS — это аббревиатура нескольких английских слов: Liberty — свобода, Intelligence — разум, Our Nations Safety — безопасность наших народов. Девиз движения — «We serve» («Мы служим»). Программа помощи глухим, слепым и слабовидящим людям, одиноким и неимущим старикам, детям, столкнувшимся с нищетой и одиночеством, остается актуальной и по сей день. В России первые «Лайонз Клубы» были созданы как раз в 1990 году. Герою Советского Союза генерал-лейтенанту авиации Анатолию Леонидовичу Кожевникову и его жене оказались близки гуманистические идеалы, желание помогать тем, кто попал в беду.

Но жизнь сурова и часто несправедлива. Уже вскоре после долгожданной встречи Артур Форрест в конце 1992 года ушел из жизни. Умирая, он просил кремировать его. Одну часть праха завещал захоронить на своей родине, а другую — на родине своих друзей, тех, кому он обязан своим в торым рождением — в России. И этот прах, согласно его воле, приемным сыном Форреста был доставлен в Москву…

2014 г.

Итальянская трагедия

Италия, где твои сыновья?

После капитуляции Италии перед войсками антигитлеровской коалиции 3 сентября 1943 г. германские войска успели оккупировать часть Италии. 640 тысячам пленных итальянцев, в том числе и из частей, воевавших вместе с вермахтом на Восточном фронте, предложили принять немецкую присягу и продолжить боевые действия. Отказавшимся грозила смерть. Приказ Верховного командования вермахта от 30 сентября 1943 г. предписывал: «Согласно содержанию 3 пункта II раздела „Директивных указаний“ итальянских офицеров расстрелять в обычном экстренном порядке, они должны считаться „расстрелянными как партизаны“». Многие тысячи итальянских военных были умерщвлены нацистами или погибли в лагерях от голода и непосильного труда… Всего Италия во время Второй мировой войны потеряла почти полмиллиона своих граждан. Но власти послевоенной Италии практически никак не отреагировали на убийство своих солдат, отказавшихся сражаться за Гитлера. Более того, злодеяния нацистов долгое время сознательно скрывались от итальянского народа. Зато широко распространялись лживые измышления о «муках» и «гибели» итальянских военнопленных в «советских концлагерях». В 1987 г.

Прокуратура СССР возбудила уголовное дело по факту расстрела гитлеровцами во Львове в 1943 г. более двух тысяч итальянских военнослужащих. На основании показаний свидетелей, заключений экспертиз, архивных материалов была восстановлена полная картина злодеяний. С материалами уголовного дела были ознакомлены Посол Италии в СССР и Правительственная комиссия по расследованию событий, связанных с расстрелом итальянских военнослужащих во Львове. Представителям Италии была предоставлена возможность побывать на местах казней, где свидетели очевидцы подробно рассказали о расправе над итальянцами. И посол, и члены комиссии однозначно высказались за сотрудничество в розыске и наказании нацистских палачей. Но… Никаких активных действий со стороны итальянских властей тогда так и не последовало. Невольно возникал вопрос: в чем же причина такого отношения итальянских властей к трагическим судьбам соотечественников? В то время я работал в Прокуратуре Союза ССР и написал об этом статью, которую в 1991 году передал итальянским журналистам. Отважилась ее опубликовать только одна популярная и авторитетная итальянская газета «Иль Джорнале». Произошло это 1 июля 1992 года. И это была моя первая статья, опубликованная в Италии. Вот выдержки из той самой публикации. «Новые подробности о массовых истреблениях в1943 году. Во Львове нацистами были уничтожены 2500 итальянских солдат. О драматических событиях, связанных с нашими солдатами, уничтоженными нацистами во Львове, рассказывает государственный советник юстиции России Звягинцев. Расследование, начатое Прокуратурой СССР 26 февраля 1987 года, о массовом расстреле итальянских солдат нацистами во Львове выявило массу новых фактов и деталей по этому делу. Следует напомнить, что преступления, являющиеся предметом данного расследования, были совершены в 1943 году на основании «директив» вермахта, утвержденных Мартином Борманом в сентябре того же года, а также на основании «специального циркуляра». Этими документами предписывалось уничтожение итальянских офицеров, которые отказывались воевать на стороне немцев, их приравнивали к партизанам. Долгое время расследование не могло установить даже приблизительное число итальянских военных, уничтоженных нацистами. Теперь оно установлено. Массовые истребления итальянцев проводились не только в Лиснецком лесу, Погулянке, крепости «Цитадель», но также в концентрационном лагере «Яновский». Нацисты уже боялись мести за содеянное и, чтобы скрыть свои преступления, сжигали трупы, а остававшиеся кости перемалывали с помощью специальных машин. Все это осуществляла „Зондеркомандо1005“, сформированная из смертников, которые сразу же после этого были уничтожены. Но некоторые из них уцелели. Четырем удалось бежать. В ходе опросов они поведали жуткие вещи…». Увы, вопросы, обращенные нашим следствием к итальянским правоохранителям, тогда-таки повисли в воздухе. И после публикации в «Иль Джорнале» никто в Италии не захотел ворошить прошлое. Почему? И этот вопрос на протяжении многих лет я задавал не только себе.

Неистовый служитель Фемиды

В своей жизни мне много раз приходилось бывать в Италии по делам службы и по зову своих творческих увлечений, и за это время я сдружился со многими коллегами, с которыми продолжаю и сейчас ежегодно и регулярно встречаться, делиться мыслями и идеями, планировать и реализовывать интересные дела. Некоторые из них теперь стали большими начальниками, как, например, Пьетро Грассо — председатель Сената Итальянской Республики, который после Наполитано недолгое время даже был президентом Италии. Когда же мы с ним познакомились, а было это в 1998 году в Милане, он занимал должность заместителя прокурора Италии по борьбе с мафией. Появились и новые друзья. К их числу я с гордостью могу причислить военного прокурора Итальянской Республики Марко де Паолиса — ревностного служителя Фемиды, храброго, честного прокурора, верного и надежного товарища, человека, которым может гордиться его родина. В сердце его «не только не дремлет дух великого народа», но и горит огонь свободы и справедливости. Марко де Паолис в Италии считается одним из наиболее влиятельных экспертов по расследованию военных преступлений Второй мировой войны. За последние десятилетия под его непосредственным руководством было расследовано 515 случаев геноцида гражданского населения и убийств итальянских военнослужащих, совершенных в годы войны. С 2003 по 2013 гг. в ходе инициированных де Паолисом процессов по этой категории дел было приговорено к пожизненному заключению 57 преступников. По многим из этих дел он лично выступал обвинителем. Эту работу по преследованию нацистских преступников он продолжает по сей день, добиваясь их экстрадиции из других стран. В свое время Марко де Паолис направил президенту Италии личное пронзительнейшее письмо. В нем он с горечью и болью констатировал, что занимаясь более десяти лет расследованием нацистских злодеяний, он безмерно удручен тем, что этот процесс идет чрезвычайно трудно. «Я направил все свои усилия на то, чтобы восстановить справедливость и честь сотен итальянских семей, — пишет де Паолис. — Помимо того, что они пережили трагическую гибель своих родных от рук немецких фашистов, безысходность и нескончаемую боль потери, должны были и в дальнейшем страдать от невыполнения государством его прямой обязанности: разыскать, обличить и наказать ответственных за это чудовищное преступление. Семьи тысяч итальянцев вынуждены были ждать еще более 50 лет с тем, чтобы потом понять, что расследования фашистских преступлений, совершенных по отношению к их близким, были незаконно скрыты в архивах… То есть только через 60 лет Военной магистратуре удалось начать исполнение ее прямых обязанностей по отношению к малой части пострадавших… К пожизненному заключению было приговорено 61 лицо. Можно было надеяться на торжество справедливости, рассчитывать, что Германия должна будет компенсировать ущерб семьям жертв нацистских преступлений во время войны. Увы, мы были вынуждены ждать еще 6 лет, чтобы убедиться в том, что решения итальянских судей не котируются (чтобы не сказать, игнорируются). Несмотря на принятые военными трибуналами Специи, Вероны и Рима решения, ни одно из них не получило с 2008 года ответа от Германии… Не могу скрывать ощущение бессилия и горечь от осознания того факта, что та самая международная взаимопомощь, которая помогла достигнуть результатов с 2003 по 2009 годы в расследовании множества военных преступлений в ведомствах Специи и Вероны, на этом и остановилась…

Законодательная и исполнительная власть Германии, имея на руках документы с окончательными приговорами, снова и снова обращается в итальянские суды за пересмотром решений. То есть ни о каком сотрудничестве речь не может идти…». Вот так на деле иногда осуществляется международная правовая помощь, даже между странами Евросоюза. Не это ли те «двойные стандарты», о которых мы часто говорим.

«Шкаф стыда»

Первый публичный свет на причины такого положения дел с наказанием нацистских преступников пролила презентация десятитомника «Трудное правосудие. Процессы над немецкими военными преступлениями с 1943 по 2013 год», написанного прокурором Марко де Паолисом совместно с историком Паоло Пеццино, которая состоялась не так давно — 26 января 2017 года в Сенате Итальянской Республики в зале Кох Палаццо Мадама. Я был единственным иностранцем, которого мои итальянские коллеги и товарищи пригласили на это заседание и посадили на почетное место в первом ряду вместе с другими единомышленниками. На мероприятии не было ни зарубежного, ни местного телевидения, ни многочисленных журналистов и репортеров. Зато было много авторитетных представителей итальянского истеблишмента. Среди участников заседания были известные: политики и ученые, прокуроры и судьи, военные и руководители регионов Итальянской Республики. В Президиуме находились, в частности, действующий председатель Сената, которого я уже упоминал ранее, Пьетро Грассо, и бывший председатель Сената Лучано Виоланте. И здесь бы я хотел подробно остановиться на выступлениях участников этой презентации. Они того стоят. Тон заседанию задал Пьер Витторио Буффо, известный и авторитетный в стране журналист. Он был модератором собрания. В своем выступлении Буффо отметил, что «самая большая трагедия, которая поразила итальянский народ», это замалчивание страшных событий в течение многих лет. Именно эту трагедию книги де Паолиса и Пеццино раскрывают перед читателем. В частности, рассказывается о резне в Сант’Анна ди Стаццема, жертвами которой по официальным данным стали по меньшей мере 370 человек, по неофициальным подсчетам — 560… Да, американцы тогда сразу же начали расследование. Они определили подразделение, которое занималось уничтожением итальянцев (батальон16й дивизии СС) и отправили досье в Вашингтон. В 1946 году его вернули в Италию в Главную военную прокуратуру Рима. И вместе с собранными другими 694 досье поместили в знаменитый так называемый «шкаф стыда», где они были закрыты под предлогом «временной архивации». В 1994 году, в год пятидесятилетия выхода Италии из войны, этот «шкаф» все-таки открыли. Документы направили на экспертизу, но… До расследования дело опять-таки не дошло. Только в 2002 году, через 56 лет после прибытия документов, их изучил итальянский судья, чтобы начать процесс. За резню, совершенную в Сант’Анна ди Стаццема, он осудил 8 человек к пожизненному лишению свободы… Но согласитесь — вопросы все равно остаются.

И «шкаф» все-таки открыли…

И вот только тогда, не из уст своих коллег, а в здании одного из высших учреждений Итальянской Республики, я услышал более или менее ясный ответ на вопрос, который мне как историку Нюрнбергского процесса не давал покоя много лет: «Почему же в Италии почти 75 лет так упорно замалчивались нацистские преступления против местного населения и военных?». Паоло Пеццино в своем выступлении выделил две основные причины, которые привели к тому, что в Италии на протяжении полувека доминировала линия на молчание по вопросу военных преступлений. Первая. Страны-победители в лице США и Великобритании, которые сразу после окончания Второй мировой войны попытались инициировать юридические процессы против военных преступников, с середины 1946 года стали их откровенно и энергично сворачивать. Причиной этому стало изменение международно-политического климата в связи с началом Холодной войны между Западом и СССР. Тема наказаний за военные преступления после Второй мировой войны так и не вошла в политическую, юридическую, военную культуру послевоенной Италии. Осуждение и наказание военных преступников, исполнявших приказ, показалось тогда союзникам в лице англичан и американцев контрпродуктивным. Ненужным. Они стали всячески противодействовать политике осуждения военных преступников, которую пытались проводить отдельные европейские политики. Английские и американские военные, уже строившие планы новых войн, прямо говорили: «Если мы сейчас осудим этих людей, то в случае возникновения возможного “горячего” конфликта с СССР, мы оказываемся перед риском столкнуться с трудностями при убеждении солдат в необходимости участвовать в войне. Им нужны гарантии того, что, защищая интересы конкретной страны, они впоследствии не будут осуждены». Январь 2017. Рим. В кабинете Марко де Паолиса Август 2016. Ля Специя. Во время совместной работы именно противодействие англичан и американцев, по мнению П. Пеццино, стало основной причиной уклонения от политики наказания за военные преступления в Италии. Но есть и вторая причина. Уже итальянская. В 1947 году, когда американцами и англичанами сворачивалась политика осуждения немецких нацистов, итальянцы могли бы пойти в этом вопросе дальше, но не пошли. Поскольку Италия сама занималась защитой своих солдат, всячески препятствуя их экстрадиции по запросу властей других стран, в первую очередь Югославии, требовавшей их выдачи за совершенные на ее территории военные преступления. Это касалось в основном военнослужащих в звании от рядового до полковника, поскольку рассмотрение дел высших чинов было в компетенции союзников. В этой ситуации Италия не могла, не выдавая своих солдат, требовать выдачи нацистских преступников из числа немцев. Кроме того, к тому моменту ФРГ уже стала центром противостояния двух блоков и находилась в одном лагере с Италией. В этих условиях правительство и приняло решение засекретить все материалы о военных преступлениях, а собранные доказательства спрятать в архивы.

Реконструкция правды

Но сегодня, как отмечали выступавшие на презентации итальянские историки, ситуация меняется. Они рассказали об изменившемся в последние два десятилетия подходе к теме военных преступлений, совершенных на территории Италии в годы Второй мировой войны. Председатель Сената Итальянской Республики Пьетро Грассо отметил, что важной целью работы было проследить исторические и судебные разбирательства по делам о тяжких преступлениях, совершенных в период между осенью 1943 и весной 1945 года на территории Италии. Тогда немецкая армия отступала, «оставляя на своем пути выжженную землю, уничтожая города и деревни и совершая чудовищные и кровавые массовые убийства безоружных гражданских лиц, в основном женщин, детей и пожилых людей». С 8 сентября 1943 года и до конца Второй мировой войны среди гражданского населения, партизан и евреев насчитывается в общей сложности 23 479 жертв. Эта трагедия вошла в коллективную память страны. К числу страшных жертв резни гражданского населения Марко де Паолис добавил не хотевших воевать на стороне нацистов итальянских военных, «зверски убитых во многих частях Европы». Причем речь идет о преступлениях, «которые, без всякого сомнения, считаются одними из наиболее тяжких среди всех, ранее расследуемых итальянской правовой системой». Де Паолис высказал убеждение, что, несмотря на прошедшие более 70 лет, необходимо продолжать с упорством и решимостью идти по пути правосудия, осуждая виновных, невзирая на то, немец он или итальянец, потому что преступления против человечности не могут быть забыты или просто заархивированы. Дело не в мести, но в духе справедливости, в стремлении оставить истинную память для будущих поколений. Своими суждениями, которые предстоит еще оценить историкам и политикам, поделился с присутствующими вице-президент Национального института истории освободительного движения в Италии профессор Альберто де Бернарди. Он сказал, что до 1994 года тема совершенных нацистами на территории Италии массовых истреблений мирных жителей считалась закрытой для открытого обсуждения и исследования. Из-за этого было много вопросов, не все было понятно. Эта страница итальянской истории была спрятана от общественности. Например, ее не было в школьных учебниках. Было непонятно, то ли Италия является сама жертвой, то ли одной из виновниц, поскольку роль Италии в этом глобальном конфликте неоднозначная. Тема воспринималась как деликатная и весьма непростая. Здесь переплетены исторический стыд и историческая правда. Считающийся отправной точкой в данном вопросе 1994 год стал годом, когда были открыты засекреченные ранее архивы, к которым получили также доступ военные судебные органы, что позволило начать работу по расследованию преступлений, совершенных против человечности на территории Италии. По его словам, оккупация Италии Германией, которую он определил как войну против гражданского населения, продолжалась даже дольше, чем оккупация Франции. И когда военные судебные органы взялись за работу по расследованию нацистских преступлений в Италии, выяснилось, что в стране велась борьба против фашизма. В национальном сознании кардинальным образом изменилось восприятие моральных сторон «освобождения», произошло глубокое изменение взгляда на драматическое прошлое Италии, «всплыли» все события того времени, которые оказались не забыты, с памяти был «снят мундир».

2017 г.

Мертвые души. Дело Холостякова

Американская газета «Лос-Анджелес таймс» 23 июля 1983 года публикует сенсацию: «В России стали убивать друзей Брежнева!»

Политический подтекст публикации был совершенно очевиден: Брежнев умер, начались преследования его друзей и сподвижников, новая власть не брезгует никакими методами… Недаром советские газеты молчат…

Вице-адмирал Георгий Никитич Холостяков, основатель Тихоокеанского подводного флота Советского Союза, герой обороны Новороссийска, человек-легенда, действительно был достаточно близок с Леонидом Ильичом. Они на Малой земле вместе воевали и после войны встречались.

Ветераны войны пришли к новому Генсеку Андропову, чтобы вступиться за своего боевого товарища и потребовать найти убийц, кто-то даже не удержался и спросил: «А кто из нас будет следующий?» Андропов пообещал взять расследование убийства Холостякова и его жены Натальи Васильевны под свой личный контроль. Речь шла о человеке действительно легендарном…

В ночь с 3 на 4 февраля 1943 года 273 десантника под командованием майора Цезаря Куникова высадились южнее Новороссийска на занятом врагом побережье. В течение суток они отбили 18 атак противника. Отряду удалось закрепиться и удержать плацдарм. Его назвали Малая Земля. Действия десанта готовил и координировал контр-адмирал Холостяков, начальник военно-морской базы. Она находилась в Геленджике. Он же отвечал за снабжение Малой Земли боеприпасами, продовольствием, медикаментами, а главное — бойцами.

Подкрепление на маленькую пристань Мысхако доставляли небольшие суда — баркасы, катера, мотоботы. «Тюлькин флот» — так называл их Холостяков, это было его изобретение. Он знал: большой корабль — хорошая мишень для врага. Единственное пригодное транспортное средство — маленькие маневренные суда.

Так и работала эта артерия: под непрерывным огнем, все 225 дней защиты Малой земли — вплоть до освобождения Новороссийска в сентябре 1943-го года.

За эту операцию Холостякова наградили орденом Суворова. Он стал единственным военным моряком, удостоенным сугубо сухопутной награды. Долгое время новороссийская эпопея пребывала в тени и не пользовалась особым вниманием историков войны. И только в семидесятые о ней заговорили громко и сразу все. Еще бы, ведь в 1978-м году генсек Брежнев написал книгу о своих ратных подвигах на Малой земле. Вот только о Холостякове там не было ни слова. Странная забывчивость, ведь раньше они были даже на «ты». Но на каком-то этапе, между ними как будто пробежала кошка. Возможно, это случилось, когда Холостяков написал воспоминания «Вечный огонь» и лишь вскользь упомянул в них Леонида Ильича. Генсеку об этом доложили…

После выхода книги «Вечный огонь» майор Цезарь Куников стал известен всей стране. Он стал первым Героем Советского Союза за бои в Новороссийске — звание было присвоено еще во время войны. А вот Холостякову Звезду Героя вручили только через 20 лет после Победы в 1965-м.

Цезаря Куникова смертельно ранили через 8 дней после высадки десанта. Тело перевезли на Большую землю, похоронили в Геленджике.

На похоронах героя Холостяков впервые встретился с женой Куникова Натальей Васильевной. Они как-то сразу сблизились, потом долго переписывались. Холостяков чем мог помогал семье Куникова — Наталья Васильевна растила сына. Когда после войны умерла жена Холостякова, он сделал вдове Куникова предложение. У них родился сын. И вот такая дикая смерть.

Во время работы над делом Холостякова создали штаб — 4 следователя московской прокуратуры и 40 оперативных сотрудников им в поддержку. По тем временам это была довольна большая группа. Возглавил штаб Александр Львович Шпеер, следователь прокуратуры по особо важным делам. То, что дело поручили именно Шпееру, никого не удивило. У него уже было громкое имя — он раскрыл несколько резонансных преступлений. В частности, именно он занимался расследованием трагедии в «Лужниках», которая случилась за 9 месяцев до убийства Холостякова — 20 октября 1982 года, когда в давке после футбольного матча между московским «Спартаком» и голландским «Хаарлемом» погибли 66 человек.

Думаю, что об этом деле надо рассказать обязательно. И сделать это не ради любопытства, ведь о нем ни в советское, ни в постсоветское время практически ничего не писалось, а ради того чтобы показать масштаб личности следователя, которому сразу после одного важного дела поручили расследование другого и не менее сложного дела — дела об убийстве Холостякова.

Итак, 20 октября 1982 на Центральном стадионе имени Ленина проходил отборочный матч 1/16 розыгрыша кубка УЭФА. На футбольном поле встретились московский «Спартак» и голландский «Хаарлем». Накануне ночью неожиданно ударили морозы — минус 10 градусов. Поэтому народу на стадион пришло мало, и всех отправили на две трибуны. Ближе к концу матча, когда победа спартаковцев была уже предрешена, основательно промерзшие болельщики потянулись к выходу. Милиция, тоже продрогшая, их подгоняла на выходе — обычное дело, ничего экстраординарного.

И никто не знал тогда, что в это время происходит на лестницах под трибуной…

А там в темноте плотная толпа сбивалась все сильнее перед решеткой, которая обычно бывает открыта полностью. Но в тот день она почему-то была открыта всего на четверть.

Кто-то уже почувствовал неладное. Люди сбились так плотно, что — ноги поднял и не падаешь, потому что толпа тебя уже несет сама. Как рассказывал один из очевидцев: «В какой-то момент я ноги свои просто потерял… То есть они переплелись с чьими-то ногами, и начали уходить мне за спину».

Другой очевидец: «Я уже чувствую, что не иду, а лежу. И на мне сверху еще кто-то, а потом еще…»

Образовался как бы громадный бутерброд из человеческих тел… Люди кричали, хрипели, задыхались… А сверху, с балкона, через сломавшиеся перила, другие люди падали вниз, на бессильно копошащиеся тела… Ломали руки, ноги, у кого оставались силы отползали в сторону.

Еще один очевидец: «Меня спасло только, что я был зажат лишь по пояс, мог дышать, что-то соображать… Мимо пробегал человек. Я кричу: „Вытащи меня!“. Тут второй подбежал. В общем, они меня не то что вытащили, они меня выкрутили, вот как шуруп выкручивают отверткой… Я сделал целый оборот. Ну, там ботинки, конечно, мои остались. Я потом сидел без сил в какой-то луже. Рядом сваливали других людей. Была полная темнота…»

На следующий день в «Вечерке» появилось единственное сообщение о трагедии: «Вчера на стадионе в Лужниках при выходе зрителей в результате нарушения порядка движения произошел несчастный случай». Небольшая заметка.

Но слухи по столице распространились моментально — 340 погибших! У спартаковских фанатов принято до сих пор считать, что погибло более 300 человек.

В зарубежных газетах назывались другие цифры: 70 погибших, 150 раненных.

Следствие установило: жертвами давки стали 66 человек, в основном подростки. Из них три — девушки. Причина смерти — удушье.

Следователь Шпеер отрабатывал три версии. Одна из них — неправомерные действия работников милиции.

Трагедия пришлась на период жесткого давления на фанатское движение. Запрещалось носить шарфы с символикой клуба, на стадионах ввели запрет на скандирование речовок. Фанаты в свою очередь не сдавались. И тогда 20 октября 1982 года противостояние продолжилось. На этот раз между красно-белыми и милицией. Спартаковские достали шарфы, шапки, флаги… Конечно, милиции это не очень понравилось. Блюстители порядка пытались вытащить самых активных фанатов с трибун еще во время матча. В ответ в них полетели снежки и обломки льда. Фанаты практически выгнали милицию с трибун, сбивали им шапки и фуражки… И, как они утверждали потом, милиция попыталась отыграться после матча. По их мнению, милиционеры специально сузили выход после матча, чтобы выловить зачинщиков беспорядка.

Но было и еще одно обстоятельство. Всего за 20 секунд до финального свистка «Спартак» забил второй гол, часть уходивших болельщиков повернула назад. По мнению многих, именно в это время в подтрибунном пространстве стадиона и началась давка… Не была предусмотрена и организована эвакуация пострадавших людей, которых еще можно было спасти. Свою роль сыграло то, что в протоколах сухо называется — «стечение обстоятельств». Например, у одной из девушек соскочил ботинок с ноги. Она решила его надеть, остановилась, задние начали напирать, создалась давка… И таких случаев было немало.

Шпеер скрупулезно выяснял, так ли это. Он вообще рассматривал все версии, не отбрасывая заранее ни одну из них. И доказал, что люди погибли из-за халатности администрации стадиона — директора и коменданта, — рассадившей болельщиков в одном секторе, а потом открывшей один выход.

Но вернемся к нашему делу. Еще не высохли чернила на протоколах допросов и обвинительном заключении, которые писал Шпеер по делу о трагедии на стадионе, как ему поручили дело Холостякова. Преступление сложное. Как говорят криминалисты, совершенное в условиях неочевидности — это когда на момент возбуждения уголовного дела неизвестно лицо, его совершившее. Но Шпеера это не пугало — только раззадоривало. На таком деле можно было показать свой уровень. И он это сделал.

Но была ли в убийстве Холостякова какая-то политическая подоплека? Давайте попытаемся в этом разобраться.

Убийство было каким-то демонстративным — в центре Москвы, на Тверском бульваре, в собственной квартире ветерана. Расправа была жестокая, можно сказать, зверская. Семь ударов железным прутом по голове, добивали старика рояльным табуретом. С женой его расправились так же жестоко.

Холостяков любил пошутить, что фамилия у него неправильная — ведь прожил с женой почти сорок лет, душа в душу, и в горе, и в радости. Он и погиб-то, когда бросился спасать жену от налетчиков — ее убили первой. Она тоже была фронтовичка, тоже могла не раз погибнуть на фронте, но судьба распорядилась иначе…

Перед следователями встал вопрос: кому же понадобилось убивать пожилую пару? Ради чего?

Холостяковы жили в хорошей 4-комнатной квартире, довольно просторной. Обставлена она была по тем временам небедно, но пропали из нее лишь три хрустальных вазочки и парадный китель вице-адмирала со всеми государственными наградами. Причем из одной вазы вытащили ромашки, которые в ней стояли. Цветы так и остались лежать на столе. Это были любимые цветы Натальи Васильевны.

Следов взлома на входной двери не было. То есть хозяева сами пустили «гостей», открыли им? Значит, это были их знакомые. Другой вариант — кто-то подделал ключи, но он отпал, так как целиком дверь можно было открыть только изнутри.

Первой под подозрение попала внучка Холостяковых — Наташа. Как рассказала она сама, в то страшное утро она мирно спала в дальней комнате и проснулась только, когда сильно хлопнула входная дверь. Вышла в коридор, — и ее глазам открылась ужасная картина…

Получается, Наташе жутко повезло: если бы она услышала крики из коридора, проснулась и вышла в коридор — наверняка, не осталась бы живой.

Разумеется, возник вопрос: как человек, который находился в квартире, и не мог слышать и видеть, что происходило? Так крепко спал?.. Но следом возникли и другие: а как Наташа заперла квартиру снаружи? И куда пропали ключи? Почему она сама вызвала «скорую» и милицию? Да и вообще — могли быть у нее мотивы столько жестоко расправиться с дедушкой и бабушкой, души не чаявшими в своей внучке?.. С другой стороны — а если был сообщник?

Для начала было решено провести следственный эксперимент. Люди разговаривали громко в коридоре, а в комнате, где спала за закрытой дверью Наташа, один из следователей пытался разобраться: слышно или нет? А если слышно, то насколько громко?

Дом, в котором жил Холостяков, строился в сталинские времена. Стены метровые, кирпичные, так что звукоизоляция была очень хорошая. Спящий человек вполне мог ничего и не слышать. Версия о причастности внучки сразу отпала. Да в нее не очень-то и верили.

Возникла новая версия. Наташа вспомнила, что бабушка говорила, будто на днях к ним домой приходили студенты факультета журналистики — брать интервью о героях Великой Отечественной, ведь не за горами — сорокалетие Победы… Решили взяться за студентов, в том числе, отчисленных. Работа предстояла объемная и кропотливая — опросить, проверить достоверность рассказов множества будущих журналистов…

Студент третьего курса факультета журналистики МГУ Сергей Моргульцев, конечно, сильно удивился, когда в конце июля 83-го года ему позвонили из учебной части и сказали: «Сергей, тут у нас небольшое уголовное дело образовались… Ты подойди, пожалуйста, прямо сейчас на улицу Щусева, три…» Это было так неожиданно, что он подумал — розыгрыш. Но скоро телефон зазвонил снова. И уже строгим, официальным голосом, не терпящим возражения, ему сказали: «Моргульцев Сергей Валентинович?.. Вы родились тогда-то и тогда-то… Номер паспорта такой-то… Ждем вас по такому-то адресу…»

Стало ясно, что тут не до шуток. Быстро собрался и направился по указанному адресу. В голове вертелось — что происходит?! Что случилось? Никаких серьезных грехов он, староста курса, член КПСС, публикующийся иногда с небольшими заметками даже в «Правде», за собой не знал…

Строгий разговор начался сразу же:

— Почему вы, Сергей Валентинович, не уехали из Москвы на каникулы?

— Решил подзаработать немного — давно хочу купить приличный фотоаппарат.

— Подзаработать, значит?.. Что вы делали 18 числа утром в районе восьми часов?

— А что?

— Отвечайте, пожалуйста, на вопрос?

— Да не помню я точно… День как день, похожий на другой. По утрам я подметаю двор — подрабатываю дворником, потом спал, потом клеил обои дома.

— То есть алиби у вас на это утро нет?

— Да, меня никто не видел. А в чем дело-то?

— Теперь посмотри на эти фотографии…

Моргульцев увидел под стеклом огромную фотографию, на которой был изображен китель военного с множеством орденов и медалей, в том числе иностранных. Зрелище было впечатляющее.

Золотая звезда Героя Советского Союза, три ордена Ленина, три ордена Красного Знамени, Орден Суворова, Орден Красной Звезды и многие другие, но самое главное …И два ордена Ушакова 1-й степени. Уникальный случай — всего 11 человек было награждено в мире двумя орденами Ушакова. Их всего-то было выпущено 47 штук. Но эти подробности Моргульцев узнал позднее.

А допрос продолжался:

— Откуда вы знаете вице-адмирала?

— Мы на факультете готовим книгу к 40-летию Победы.

— Кто составлял списки ветеранов — героев книги?

— Партком.

— Как решалось, кто из студентов к кому идет?

— Как староста курса я получил на руки списки и по этим спискам направлял студентов к каждому ветерану. Адмирал среди них был один.

— Кто должен был идти к Холостякову?

— Катя Проскурина.

— Почему именно она?

— Ну, она дочь известного писателя… Это как бы придавало ей солидности.

— Она была у него?

— Нет, не смогла — заболела.

— Кого вы еще вместо нее направляли по этому адресу?

— Больше никого.

— Почему?

— Не успел никого найти — все разъехались на каникулы…

— Посмотрите на эти фотографии.

Это были фотороботы. На одной блондинка с очень светлыми кудрявыми волосами. На второй — молодой человек с темными волосами, темными бровями.

Растерявшийся Моргульцев вдруг выпалил:

— Вот брюнет на меня похож…

— Да, — задумчиво и многозначительно сказал мужчина, который вел допрос. — Точно похож… как видите, сходство есть…

В голове Моргульцева мелькнула жуткая мысль: все! Все совпало! Пропал…

Моргульцев перепугался зря — после допроса его отпустили, никаких прямых улик против него не было. Однако через несколько дней он опять попал в то же отделение милиции. У Главпочтамта его остановил сержант милиции со знакомым фотороботом в руках. И следователь, к которому его доставили, был тот же самый. Узнав студента, только рукой махнул: «Иди отсюда!»

Кстати, фотороботы помог сделать известный художник Илья Глазунов. Как удалось установить, соседи видели двух молодых людей, выходящих в один из июльских дней из квартиры Холостяковых. Компьютеров тогда не было, обратились в художественный институт. Пришел молодой человек, положил лист бумаги перед собой, карандаш и принялся рисовать, на людей не смотрит, слушает их рассказ, а сам рисует, рисует, рисует…

Отработав студенческую версию, следователи принялись за другой возможный след — из давнего прошлого.

Дело в том, что в 1938-м Холостякова посадили. По доносу сослуживца. Вероятно, кто-то позавидовал и решил, что хватит ему так вот легко и победно расти по службе. И действительно, Холостяков был чрезвычайно удачлив — всего-то 36 лет, а уже несколько лет командует Тихоокеанским дивизионом подводных лодок. В 1935-м на 10-м съезде ВЛКСМ сам Калинин вручает Холостякову его первый орден — орден Ленина. Он первым из советских подводников начинает плавать под арктическими льдами. Десять, двадцать, а потоми сорок суток в море — этого не удавалось до Холостякова никому. А главное — подлодки теперь не стояли на приколе всю зиму, они могли нести боевую вахту круглый год.

Время тогда для ложных доносов было благоприятное. Колесо сталинских репрессий крутилось безостановочно. Вот и на Холостякова написали донос — мол, шпион, выполняет задание японцев. После ареста ему приписали еще и работу на польскую разведку, постольку он был в польском плену еще в 20 году. А заодно приписали и работу на английскую разведку. Вот такое диковинное, а по тем временам вполне себе обычное дело, сляпали на Холостякова. И дали ему 15 лет… Но были верные друзья, сослуживцы, которые не побоялись вступиться за Георгия Никитича. Они написали письмо Калинину с просьбой, чтобы он вступился перед органами НКВД и лично перед самим Сталиным.

Через два года Холостяков был оправдан. Ему повезло. В феврале 1940 года был расстрелян бывший глава НКВД Ежов, и пришедший ему на смену Берия явился к Сталину со списком военных, которых Ежов посадил безвинно. Холостякову вернули именное оружие, орден Ленина и отправили лечиться на Черное море. Там он и продолжил службу.

Сыщики стали искать доносчика — вдруг не угомонился до сих пор? Однако выяснилось, что тот давно умер.

Осталась только одна версия — убийство из-за орденов. Почему к ней обратились не сразу? Да потому что версия была практически экзотическая по тем временам. Тогда в Советском Союзе на святое покушались крайне редко. Да и куда было идти с орденами Холостякова внутри страны?

И тем не менее версию стали разрабатывать всерьез и основательно. Во-первых, времена уже менялись, нравы становились все более меркантильными и циничными. А ордена были очень дорогие. Значительная часть Ордена Ушакова была изготовлена из платины, ордена Ленина из золота, в Звезде Героя Советского Союза содержалось почти 21 грамм золота.

Кому же могли понадобиться ордена? В первую очередь коллекционерам. На разведку отправились в Клуб нумизматов. Именно там бывали фалеристы — те, кто собирал ордена. Один из оперативников одевался попроще, с каким-то портфельчиком ходил по Клубу, приценивался… Он испытал чуть ли не шок, когда узнал, сколько стоят боевые награды. Орден Ленина у нумизматов оценивался минимум полторы тысячи рублей, а машина тогда стоила пять…

По всей стране разослали запросы — есть ли у них случаи похищения орденов? Оказалось, есть. Причем в последнее время неоднократные. Адреса — Смоленск, Тула, Волгоград, Ленинград, Новороссийск.

Причем похищения происходили по одному сценарию: в гости к ветерану приходил молодой журналист, чтобы взять интервью о боевых заслугах, а после визита вдруг обнаруживалось, что у фронтовика пропадал орден… Почему же об этом не стало известно раньше? Оказалось, что некоторым ветеранам просто было стыдно сознаваться, что их обманули так элементарно. Кто-то считал, что награда затерялась, и не думал о посетившем его журналисте. Были, правда, и случаи, когда сами органы на местах не давали ход делу по тем или иным причинам.

Тогда выяснилось, что в некоторых случаях «журналистов» было двое — парень и девушка. Вежливые, обаятельные, с хорошей речью. Кто же они? Неужели, и правда, журналисты? Или только представляются ими?

Штаб по расследованию решил основательно прошерстить рынок подпольной торговли наградами.

Для начала сыщики дали объявление в газету: куплю советские ордена. И подпись — «Александр Львович», телефон. Следователь, отвечавший на звонки, выпытывал аккуратно, какие ордена и медали имеются у данного продавца. Назначали встречу. Если были подозрения, задерживали продавца…

Во время этой работы случился однажды курьез. В штаб расследования буквально ворвалась женщина. Ее негодованию не было предела: «Как можно?! В советской газете — и такое объявление. Какой-то Александр Львович купит советские награды! У меня соседка — ветеран войны! Срочно найдите этого человека!»

Женщину успокоили — ищем преступников. А Александр Львович Шпеер потом выяснял у оперативников, почему объявление подписали его именем и отчеством. Те объяснили — надо было придумать такое имя, которое в принципе звучало солидно и внушало доверие. Потому и подписали: «Александр Львович». Звучит! Шпеер шутку оценил.

Работа шла не только в Москве. Во многих городах следователи прошерстили рыночные развалы, барахолки. Ордена и медали на них продавали только определенные лица. Этих людей и выявляли. В неделю задерживали по 5–6 человек, обнаружили огромное количество ворованных, потерянных наград. Их возвратили в Наградной отдел Президиума Верховного Совета СССР — два небольших чемодана, сотни наград…

Но орденов Холостякова среди них не было.

Следователи подняли все старые дела, связанные со скупкой ценностей. И среди них обнаружился завсегдатай Клуба нумизматов Михаил Зайцев, задержанный годом раньше. Он продавал 2 тысячи платков с люрексом иностранного производства, ввезенных в страну контрабандным путем. Провели обыски по нескольким адресам, по которым иногда проживал Зайцев, нашли много интересного. Изъяли ордена Ленина, большое количество серебряных монет царской чеканки, серебряные слитки, иконы… Было установлено, что один из орденов Ленина был похищен в Ярославской области у известного человека и похитил его молодой человек, который пришел к ветерану-фронтовику под видом журналиста, якобы чтобы написать статью о его подвигах.

Из Тульской колонии Зайцева этапировали в Москву. Ему предложили помочь следствию, он согласился, но попросил об условно-досрочном освобождении, когда отсидит две трети своего срока. Шпеер дал согласие. И Зайцев заговорил. Рассказал, через кого шли ордена. Правда, назвал только имя человека — Остап. Через Клуб нумизматов удалось установить, что Остап — это Тарасенко Остап Иванович. Кстати, он тоже уже был задержан — и тоже за скупку краденого. Правда, его еще не осудили.

Но Тарасенко, в отличие от Зайцева, на контакт не шел и от сотрудничества со следствием отказался. Тот еще был орешек — ничего не говорил. Вообще молчал. Решили проверить записные книжки Остапа. Два ежедневника с сотнями телефонных номеров! И тем не менее с помощью курсантов средней школы милиции побеседовали с каждым владельцем номера. И выяснилось много интересного о деятельности Тарасенко:

Один из членов бригады Шпеера встретился с женой Тарасенко, узнал у нее некоторые подробности семейной жизни… После этого он снова вызвал к себе Тарасенко…

— Остап Иванович, ко мне приходила ваша жена. Она принесла передачу. Вы ее получили?

— Да.

По правилам психологического воздействия, следователю надо было добиться, чтобы человек ответил утвердительно несколько раз.

— У вас две дочери. Они учатся на одни «пятерки»… Хорошие девочки. Вам надо беречь их…

— Да.

— Кстати, Остап Иванович, вы сидите по статье, по которой в принципе вас скоро могут и отпустить… Вы это знаете?

— Да.

Вот тут можно было и наносить удар, который подготовил сыщик. И он это сделал:

— Но вам придется сидеть еще лет десять.

Тарасенко ошеломленно уставился на визави.

— Вот смотрите. В деле появились новые обстоятельства… Такого-то числа вы встречались с таким-то человеком и незаконно купили у него две золотых монеты царской чеканки… Это преступление. А вот еще один эпизод… Еще один… Еще… В совокупности на лет десять тянет. Так что зря вы надеетесь скоро выйти…

Больше следователь решил на Тарасенко не давить — оставил в камере наедине со своими мыслями. Хотел на сутки, но Тарасенко не выдержал и часа. Он начал стучать кулаком в дверь и проситься на допрос.

Когда его доставили к следователю, он расплакался. И рассказал, что, бывая в Иванове, несколько раз покупал иконы у некоего Гены Калинина. И как сам вывел того на «большую дорогу». Во время очередной сделки сказал: «Ну, чего ты мне все какие-то иконки носишь? Это все мелочь. Ты давай вон сходи к какому-нибудь ветерану, представься журналистом, скажи, что хочешь писать статью о нем… Ветераны, они сразу согласятся. Во время разговора попроси показать ордена, а потом попроси чаю или воды… А когда он выйдет, снимешь с его кителя или пиджака ордена и быстро уйдешь. Потом принесешь их мне. А это уже деньги другие…»

Назвал Тарасенко и адрес Гены в Иванове. Там его и «накрыли» в собственном доме. Вместе с сообщницей. Оказалось, что она — его жена Инесса Калинина. Совсем молодая супружеская пара, девушке на тот момент было лет девятнадцать. Гена чуть старше… На обеденном столе стояла хрустальная ваза из квартиры Холостяковых. Та самая, из-под ромашек. Связать этих двух совсем молодых людей и зверское убийство двух стариков-фронтовиков было психологически тяжело.

Шпеер «расколол» Калинина сразу. Причем «разговорил» его Александр Львович хитростью. Он понял, что когда Гена признавался в нападении на Холостяковых, он думал, что они остались живы. Поэтому не считал, что ему грозит высшая мера наказания. Холостяковы, действительно, умерли не сразу. Наталья Васильевна — на следующий день после нападения, Георгий Никитич — через три дня. Умерли в больнице, не приходя в сознание…

Калинин был человек тяжелый, упертый. Тем не менее Шпеер сумел быстро войти к нему в доверие. Но вот когда уже в Москве на допрос прибыл один из высокопоставленных чинов московской милиции и резко спросил: «За что ты их убил?», Гена сразу «закрылся». И надолго. Шпеер потом говорил, что потому и терпеть не может посторонних на допросе, что они сразу ломают всю игру, которую приходится долго и трудно выстраивать.

Нужны были подробности — по убийству, по кражам других орденов, которых было немало, но Гена угрюмо молчал.

От Инессы тоже было мало толку. У нее на все вопросы был один ответ: «Я должна получить разрешение от Гены. Пусть Гена мне разрешит об этом говорить, я расскажу…» Вот такая собачья, рабская преданность своему господину. Причем в группе все удивлялись — что она в этом Гене нашла? Невысокого роста брюнетик с выпученными глазами и тонким голоском. Впрочем, и сама Инесса тоже не была королевой красоты — мышка такая серенькая. Причем, никакого раскаяния в содеянном. Все, что у нее было в жизни — этот самый Гена.

Что они из себя представляли? Инесса — студентка третьего курса Ивановского инженерно-строительного института. «Характеризуется положительно», как написано в характеристике. Калинин успел поучиться в трех институтах, отовсюду отчислен за «недобросовестное отношение к учебе». «Не судим. Не привлекался». Казалось бы, обычные, ничем не привлекательные люди. Оказалось, просто — нелюди. Ничуть в своих делах не раскаивавшиеся…

Итак, Гена молчал, Инесса ждала его указаний, а Шпеер скрупулезно собирал материал. Выяснилось, что эта «сладкая парочка» ограбила 45 человек! В 22 городах страны! Вот такой размах.

А так как не все наши ветераны имели возможность попасть в какую-нибудь телепередачу и большинство из них проживали в безвестности, предложение молодого столичного «журналиста» всегда воспринималось с радостью. Ветераны буквально «таяли», приглашали домой, с гордостью показывали ордена, на которые Гена в какой-то момент выводил разговор. Потом просил принести попить воды. Человек уходил на кухню. В этот момент Гена или Инна и срывали ордена или «Золотую звезду». И скрывались.

Таким вот образом эта молодая чета действовала с 1980 г. За три года ими было украдено свыше 50 орденов Ленина, несколько Золотых звезд, десятки других орденов и медалей. Калинины ограбили щесть Героев Советского Союза, семь Героев Социалистического Труда. Ордена Ленина сдавали скупщикам или коллекционерам по 750 рублей. В те времена это были хорошие деньги.

Помимо драгоценных металлов — серебра, золота, платины, используемых в изготовлении высших наград и представлявших интерес для подпольных ювелиров, для коллекционеров наибольшей ценностью являлись редкие награды. Так, флотоводческие ордена Ушакова и Нахимова были учреждены в марте 1944 г., всего за год до Победы. Этот факт определил небольшое количество награжденных — за годы войны орденом Ушакова I степени было награждено 25 человек. Сейчас, за этот редкий орден, если верить исследователям «черного рынка», коллекционеры готовы заплатить 25 тысяч долларов, а возможно и более.

К лету 1983 г. Калинины имели на руках 40 тысяч рублей, вырученных за продажу ворованных орденов. И именно летом 1983 г., исколесив половину страны, они решают совершить гастроль в Москву. Перед этим в городе Елнать Ивановской области при ограблении одинокой старухи-попадьи Калинин впервые обагрил свои руки кровью хозяйки. «Наградой» ему за это стали иконы, стоимостью всего 90 рублей. Но черту он уже переступил.

К Холостякову Калинины первый раз пожаловали 13 июля. Адрес узнали в «Мосгорсправке». Журналистов Георгий Никитич всегда принимал охотно, уважал людей этой профессии, считал их работу очень важной и нужной. Да и вообще он был очень открытым человеком, доступным.

В тот день вице-адмирал куда-то спешил. Но интервью дал, много и подробно рассказал о сослуживцах. Наталья Васильевна показала гостям «иконостас» — мундир с орденами. Правда, быстро унесла его в другую комнату. На прощание Холостяков подарил свою книгу «Вечный огонь» с автографом. В общем, совершить ограбление в первый раз не удалось.

Калинины явились на следующий день. Якобы надо что-то уточнить, подробнее рассмотреть ордена. Но и тут сорвалось — к Холостяковым зашел старинный друг.

18 июля Калинины позвонили в дверь Холостяковых в третий раз.

Шпеер много думал — что двигало Калининым? Откуда такая настойчивость? Только ли жажда наживы? Знали ли, что идут на убийство? Были ли готовы к нему?

Александр Львович был не просто следователь. Он писал книги и сценарии. Многие наверняка хорошо помнят его экранизированные уголовно-психологические драмы: «Случай из следственной практики», «Свой», «Срок давности», «Соучастники». Он дружил со многими нашими известными актерами — Олегом Ефремовым, Леонидом Филатовым, Сергеем Шакуровым, Аллой Покровской. Шпеер был проницательным и довольно тонким человеком, с хорошей профессиональной интуицией. Интересовался психологией. Эти качества помогали ему раскручивать самые запутанные преступления.

В общем, в конце концов ему удалось «взломать» Калинина. Тот не просто заговорил, а выложил все. Рассказал даже, о чем думал тогда.

Из показаний Геннадия Калинина: «Возвращаясь домой 14 июля, после второго визита, я имел много времени для размышлений, и у меня родилось недовольство собой. Получалось, что я проиграл, не сумел в трудных обстоятельствах достигнуть своего. Появился азарт».

Вот так — захотелось добиться своего во что бы то ни стало, любой ценой. Тут уже не только жадность — самолюбие взыграло. Предыдущие удачные грабежи очень укрепили самомнение Калинина. Он видел себя этаким неуловимым и легендарным разбойником.

И тут какой-то старик не дает себя облапошить! Нет, любой ценой — в следующий раз он возьмет с собой металлическую фомку, обмотанную изолентой…

18 июля Калинины подъехали к дому на Тверском бульваре около восьми утра. Позвонили. Наталья Васильевна открыла, но недоуменно спросила: почему так рано и без предупреждения? Калинин выложил придуманную историю — едут в колхоз, на сельхозработы, времени не осталось…

Наталья Васильевна удивилась: почему в колхоз в июле? Обычно студентов посылаю осенью? Стала уточнять: в какой группе учатся и можно ли позвонить кому-нибудь с кафедры?

Калинин что-то говорил невнятное, злился на стариков все больше. Он решил уже для себя, что несколько орденов его не устроят, — китель надо брать целиком. Но взять его целиком, не убив, невозможно. Однако это уже его не волновало…

Из показаний Геннадия Калинина: «Холостяков вдруг сказал: „А сумочки оставьте, а то, может у вас там камешек и вы тюкните меня по голове…“

Геннадий понял, что хозяева что-то нехорошее подозревают. Тем не менее в комнату прошли, сели за стол, стали разговаривать. А потом Инесса, как и было обговорено, попросила воды. Хозяйка пошла на кухню. Но вид у нее был очень настороженный.

Из показаний Г. Калинина: «Я прошел к кухне и увидел, что Наталья Васильевна стоит ко мне спиной. Тогда я сзади ударил ее монтировкой, которую достал из сумки, по голове. Я рассчитывал, что одним ударом смогу оглушить ее. Но она только вскрикнула и взялась за голову, но не упала. Тогда я ударил ее еще раз…»

Холостяков услышал шум, крики жены и бросился на помощь. Но в дверях комнаты Калинин встретил его ударами монтировки. Вице-адмирала Холостякова вор Калинин убивал долго. Старый солдат не сдавался — пытался встать после каждого удара. А Калинин уже не мог остановиться. Отбросив монтировку, схватил подвернувшийся рояльный табурет. Инесса смотрела на все равнодушно.

Расправившись со стариками, приступили к грабежу. Калинина сдернула с плечиков в шифоньере китель с орденами и запихнула его в сумку. В кабинете вице-адмирала они прихватили орденские книжки и сорвали с подставки вымпел адмирала. Инесса зачем-то взяла хрустальные вазочки — они ей понравились еще во время первого визита… На все это хватило нескольких минут, бросились из квартиры, с шумом захлопнули за собой входную дверь. Именно из-за этого шума и проснулась спавшая в дальней комнате внучка Наташа. Она первая увидела ужасную картину…

Есть мнение, что у человека, совершившего убийство в первый раз, происходят сдвиги по психике. Как говорится, запах крови пьянит его. И Калинин теперь не боялся убивать. Все равно из-за чего — из-за орденов, из-за икон, из-за денег… Все равно кого. В Ивановской и Владимирской областях он убил из-за икон беззащитных старушек.

Их взяли ровно через три месяца. С учетом гастрольной географии — это очень быстро. Мешок с наградами вице-адмирала хранился у Калининых в огороде. Конечно, там было не все. Часть наград Калинин выбросил в реку, часть продал. Гена нашел новый канал сбыта — он познакомился с цыганской семьей Дейнегов. Купленные у Калинина похищенные награды цыгане перепродавали частным стоматологам, которые делали из них золотые коронки, мосты и всякие прочие стоматологические изделия. Плавили ордена в муфельных печах, в которых можно достичь температуры свыше тысячи градусов.

Дейнега сделал Калинину по его просьбе памятный сувенир — перстень-печатку. Из Звезды Героя Советского Союза.

Осталось сказать, что Калинина приговорили к высшей мере наказания, а Инессу к 15 годам.

Родственники Холостяковых передали найденные награды в Музей Тихоокеанского флота. Но их украли и оттуда. Однако следствия уже никто не вел. Пришла перестройка, страна трещала по швам. Не до того было. Начались времена, когда крадеными орденами советских героев торговали на Арбате.

В эти годы обесценилось многое. Ветераны стали бояться носить награды — выследят и ограбят. На беззащитных стариков началась настоящая охота. Тучи мошенников обманывали их, подсовывая фальшивые лекарства, суля какие-то подарки. Грабили и убивали ради наживы. Это тот грех, который нашему обществу никогда не искупить. И убийцы Калинины были одними из первых, кто ступил на эту иудину тропу.

Кстати, Инесса Калинина давно вышла из тюрьмы. Возможно, ходит по одним улицам с внучкой убитых стариков Наташей. Сегодня Наташа — один из лучших знатоков японской литературы, прекрасно знает язык и культуру этого народа, великолепный переводчик. Замужем за известным телеведущим, моим хорошим товарищем. Но вот с прессой никогда не общается. Ведь люди, которые проникли в дом ее родных, чтобы убивать и грабить, представились именно журналистами.

2014 г.

Архипелаг

В 1970 году Александру Солженицыну была присуждена Нобелевская премия в основном за «Архипелаг ГУ71 АГ», в котором история происходивших в стране репрессий была обнажена до предела.

Вопрос о «наказании» писателя витал во властных кабинетах и коридорах. Не могли только решить, как лучше это сделать: то ли выдворить из страны, то ли привлечь к уголовной ответственности. Но избавиться от всемирно известного писателя Советское государство решило твердо и роль основного двигателя отвели, как тогда было принято, конечно же, Комитету государственной безопасности. Правда, не последнюю скрипку в этой миссии сыграла и Прокуратура СССР.

После присуждения Солженицыну Нобелевской премии в области литературы был подготовлен проект указа Президиума Верховного Совета СССР «О выдворении А. И. Солженицына из пределов СССР и лишении его советского гражданства». Тогда же Генеральный прокурор СССР Р. А. Руденко и Председатель КГБ СССР Ю. В Андропов направили в Секретариат ЦК КПСС довольно любопытную записку, в которой они излагали свое видение «проблемы Солженицына». Они писали:

«Проживание Солженицына в стране после вручения ему Нобелевской премии укрепит его позиции и позволит активнее пропагандировать свои взгляды… Выдворение Солженицына из Советского Союза лишит его этой позиции — позиции внутреннего эмигранта и всех прочих преимуществ, связанных с этим… Сам же акт выдворения вызовет кратковременную антисоветскую кампанию за рубежом с участием некоторых органов коммунистической прессы… Взвесив все обстоятельства, считали бы целесообразным решить вопрос о выдворении Солженицына из пределов Советского государства».

Интересно, что совершенно иную позицию занял в этом вопросе тогда министр внутренних дел Щелоков, который считал, что Солженицыну нужно дать немедленно квартиру, прописку и вообще проявить к нему внимание. «За Солженицына надо бороться, а не выбрасывать его, — писал он. — В данном случае надо не публично казнить врагов, а душить их в объятиях».

Однако ни одна из точек зрения тогда не возобладала. Солженицына не выдворили из страны и не «задушили в объятиях». Но травля писателя продолжалась, и вопрос ни на один день не оставался закрытым. В последующем он обсуждался даже на Политбюро ЦК КПСС, где после долгих дебатов было принято решение предоставить Председателю КГБ СССР Андропову «разрубить гордиев узел». Политбюро приняло специальное постановление «О мерах по пресечению антисоветской деятельности Солженицына А. И.». Проведение «карательной операции» было поручено Андропову и Руденко. Они должны были определить всю процедуру следствия и суда и после согласования всех вопросов произвести арест писателя.

О том, как происходили арест и изгнание, Солженицын подробно описал в своих автобиографических книгах. Но некоторые детали прояснил бывший старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР Ю. А. Зверев. Он рассказал, что однажды Руденко пригласил его к себе и, передав вышедшую за границей книгу Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ», а также подборку «отзывов прессы» на нее, поручил «изучить на предмет решения вопроса о возбуждении уголовного дела»…

«Я изучил и доложил, что в книге содержится огромный материал, причем наряду с суждениями и выводами автора там огромный массив фактов, которые либо соответствуют действительности, либо ложны… Я и сейчас думаю, что не все отдельные факты абсолютно точны. Это теперь мы все так много знаем о том периоде. А тогда — только слухи… Было очень страшно верить…

Но я был обязан выяснить, соответствует ли изложенный материал действительности или это вымысел, клевета. Я и запросил компетентные инстанции, могут ли они опровергнуть приведенные автором факты. Инстанции ответили, что опровергнуть массив фактов возможности нет.

И тогда я получил указание возбудить уголовное дело и допросить Солженицына. Допросить не удалось: несмотря на неоднократные вызовы, он в прокуратуру не являлся. Руденко предписал доставить его приводом. Я вынес постановление о приводе Солженицына и отправился за ним лично, благо он жил на улице Горького, неподалеку от Прокуратуры СССР.

…Дело Солженицына только формально вел я. Все мои действия через Генерального прокурора направлялись политическим руководством. И доставить Солженицына мне предписали не в здание прокуратуры, в мой кабинет, а в Лефортовский следственный изолятор КГБ СССР…

Солженицын действительно ожидал ареста, и у него все было готово. Он быстро оделся и все заранее приготовленные вещи, уже, видимо, ему послужившие в лагере, сложил в мешок с нашитым полотнищем шведского флага. Я попросил его вывернуть мешок флагом внутрь, что он и сделал без возражений.

К моменту нашего приезда в Лефортово было уже найдено политическое решение, которое и определило дальнейшие действия руководства Прокуратуры СССР. Решение это состояло в том, что Солженицын должен быть лишен советского гражданства и выдворен из СССР…

Конечно, судьбу Солженицына решали не на Пушкинской! (в Прокуратуре СССР — прим. авт.) Но полагаю, что Руденко, опытный и изобретательный юрист, нашел такую форму, которая могла бы придать если не видимость законности, то, по крайней мере, видимость здравого смысла тому, что произошло. Мне предписали возбудить в отношении Солженицына уголовное дело по обвинению не в антисоветской агитации и пропаганде, а по обвинению в измене Родине…

Здесь-то, как я думаю, и обнаруживается „юридический вклад” Руденко. Ведь доказать, что Солженицын в „Архипелаге ГУЛАГ“ оклеветал Советскую власть, было невозможно даже в то время. А задача состояла в том, чтобы его из СССР удалить. Как? Обвинив Солженицына в более тяжком преступлении — измене Родине, Прокуратура парадоксальным образом смягчила ситуацию. Политическая власть, вмешавшись и лишив Солженицына гражданства, снимала все юридические проблемы, ибо не может изменить Родине человек, не являющийся более ее гражданином. Стало быть, уголовное дело автоматически прекращается. Все это решали, конечно, не я и, думаю, не Руденко, но именно он, по-моему, мог подсказать этот вариант».

13 февраля 1974 года Александр Исаевич Солженицын был выслан из Советского Союза.

Прошло семнадцать лет. За это время многое изменилось в стране. И вот в 1991 году последним Генеральным прокурором СССР Николаем Семеновичем Трубиным были изменены основания прекращения уголовного дела в отношении него (дело прекращалось в связи с отсутствием в действиях опального писателя состава преступления), о чем незамедлительно была направлена телеграмма в США, штат Вермонт, город Кавендиш, где жил тогда Солженицын, с принесением ему извинения за неправомерные действия работников Прокуратуры Союза ССР (дело было прекращено в 1974 году по не реабилитирующим основаниям).

Однако телеграмму, которую готовил тогда автор этой книги, увы, Александру Исаевичу в городе Кавендише (штата Вермонт, США) сразу не вручили на том основании, что в ней не был указан дом, в котором вот уже много лет проживал нобелевский лауреат. Тогда, подготовив сообщение для передачи в средства массовой информации под рубрикой «В Прокуратуре Союза ССР», я отправился к главному редактору программы «Время» О. В. Какучая, с которым у меня сложились довольно дружеские отношения. Выслушав мой рассказ, Ольвар Варламович без всяких формальностей тут же распорядился сообщить в программе «Время» о реабилитации А. И. Солженицына. Вскоре все увидели на экране и самого Александра Исаевича, узнавшего эту новость.

Повторная телеграмма, отправленная мной адресату, уже не вернулась. Вероятно, местные власти из СМИ наконец-то догадались, что у них в городе проживает всемирно известный писатель.

1992 г.

Де Латур и криминалисты

Однажды — я работал тогда в Киеве, в Прокуратуре УССР — по служебным делам оказался во Львове, в кабинете прокурора-криминалиста Александра Абрамовича Герасуна.

Кстати, напомню, что прокуроры-криминалисты появились в штате прокуратуры по указанию Генерального прокурора СССР Романа Андреевича Руденко в 1954 году. Цель — обеспечить своевременное раскрытие и качественное расследование особо тяжких уголовных преступлений. Прокурор-криминалист должен был помогать следствию, используя новейшие научные рекомендации, криминалистическую технику и собственный опыт. Поэтому прокуроров-криминалистов набирали из самых опытных прокуроров и следователей, за плечами которых было множество раскрытых дел.

Герасун тогда считался одним из лучших прокуроров-криминалистов Украины. Живой, веселый, немного полноватый, он сидел в своем массивном кресле за письменным столом, а телефон был почему-то установлен на приставном столике сбоку — в двух шагах от него. Трезвонил он постоянно, и поэтому Герасун непрерывно вскакивал и бросался к аппарату. Поговорив, опять плюхался в кресло.

В какой-то момент я не выдержал и спросил:

— Александр Абрамович, может, телефон на стол поставить? Или кресло на колесиках завести?

Герасун засмеялся.

— А физкультура? Вам хорошо, вы молодой еще, вон какой поджарый, а мне что прикажете делать? Полнею ведь! Двигаться надо — вот я и придумал зарядку.

— А может, все же лучше зарядку делать по утрам?

— Лень, — честно признался Герасун. — И потом, если здоров — к чему зарядка? А если болен — зарядка уже не поможет. Вот и придумал способ…

Тут опять зазвонил телефон, и Герасун бросился к нему. Но перед этим успел протянуть мне лист бумаги:

— Вот почитайте пока…

— А что это?

— Вы прочитайте, потом расскажу.

Вот что я прочитал.

Министерство культуры Украинской ССР. 16 апреля 1974 года.

Прокурору Львовской области тов. Антоненко Б. Т.

Прокурором-криминалистом Львовской областной прокуратуры, кандидатом юридических наук тов. Герасуном А. А. и прокурором-криминалистом тов. Седовым Ю. И. было проведено техническо-технологическое исследование картины Жоржа де Латура «У ростовщика» из собрания Львовской картинной галереи. Проведенная ими экспертиза выявила подпись художника, которая была сфотографирована, и установила ее аутентичность.

Таким образом, благодаря активной и кропотливой помощи товарищей Герасуна А. А. и Седова Ю. И. была разгадана тайна картины, которая окружала ее почти три столетия.

Дирекция Львовской картинной галереи сердечно благодарит работников Львовской областной прокуратуры за проделанную большую работу и выражает надежду на дальнейшее тесное творческое сотрудничество с ними.

С уважением,

директор Львовской картинной галереи Б. Возницкий

Закончив разговор, Герасун уселся в свое неподвижное, словно выросшее из пола кресло, и весело посмотрел на меня:

— Ну, как документик?

— Интересный.

— Вот так вот! Мы тут не только убийц с насильниками ловим, но и культурные ценности стране возвращаем!..

Потом он с удовольствием рассказал, как разгадывал тайну картины, а телефон, словно проникнувшись важностью момента, ни разу не перебил его.

История, о которой я краем уха уже кое-что слышал, показалась мне еще более интригующей, и я стал задавать вопросы. Закончились они тем, что уже через полчаса мы ходили по залам Львовской картинной галереи и беседовали с Борисом Григорьевичем Возницким. А он, немного повторив уже рассказанное мне до этого Герасуном, скурпулезно излагал обстоятельства событий, происшедших с картиной, но в более полном и завершенном виде. А складывались они так…

Сентябрьским утром 1972 года, когда Париж еще спал, от Лувра по украшенным национальными флагами улицам в сопровождении эскорта вооруженных мотоциклистов отошла бронированная машина. В аэропорту из нее вышли двое мужчин. На их глазах грузчики вынесли из машины ящик и после соответствующего оформления внесли его в самолет, который направлялся по маршруту Париж — Москва. Попрощавшись со спутником, в самолет поднялся один из тех, кто ехал в броневике…

Это был директор Львовской картинной галереи Борис Григорьевич Возницкий, которого провожал представитель Министерства культуры Франции. Он вывозил на родину картину выдающегося живописца первой половины XVII столетия Жоржа де Латура «У ростовщика». После пятимесячного экспонирования во Франции картина возвращалась к своему законному владельцу во Львов.

Ничего особенного в торжественном эскорте не было. Все выдающиеся произведения живописи перед отправкой в заграничное турне теперь застраховываются и, чтобы избежать всяческих неожиданностей, соответствующим способом под надежной охраной транспортируются.

Однако почему в столице Франции в мае того же 1972 года, когда Париж готовился к открытию выставки произведений Жоржа де Латура как к великому событию в культурной жизни страны, когда сюда, в оранжерею Тюильри, были свезены все творения, которые так или иначе связывали с именем этого мастера, когда многометровые репродукции картин Латура украсили весь город, картину, которую по просьбе французского посольства в Москве вез Возницкий, не встречали ни бронированная автомашина, ни эскорт вооруженных мотоциклистов?

Дело в том, что французские искусствоведы, занимающиеся творчеством де Латура, вовсе не были уверены, что картина «У ростовщика» принадлежит именно кисти знаменитого художника из Лотарингии. И их сомнения можно было понять. Ведь было известно, что в мире существует тридцать одна картина де Латура, причем только на восьми из них значилась собственноручная подпись художника. Организаторам выставки в Лувре было также известно про существование в разных странах еще около двух десятков картин, авторство которых в разное время исследователи приписывали де Латуру. Вот вместе с этими работами, в подлинности которых не было уверенности, на выставку и была приглашена картина из Львова. А таким эскорт не полагался.

— Придя следующим, после прибытия в Париж, утром в Лувр, — рассказывал тогда Возницкий, — я стал свидетелем необычной сцены. Наша картина еще не была вывешена, а стояла возле стены. Перед ней стояли на коленях несколько известнейших знатоков — они внимательно рассматривали детали полотна. Несмотря на мнение старейшего эксперта по творчеству де Латура профессора Паризе, который приписал львовский оригинал другому мастеру, картина «У ростовщика» все-таки была отнесена к раннему периоду творчества де Латура и выставлена среди его признанных творений. Этому, естественно, предшествовал длительный обмен мнениями между организаторами выставки, споры…

Но меня интересовал еще и другой вопрос: а кто первый высказал предположение, что автор полотна «У ростовщика», хранящегося во Львове, именно Жорж де Латур? Ведь картину долгие годы считали принадлежащей кисти голландца Хонтхорста. Под этим именем на протяжении двух веков полотно кочевало из одной частной коллекции в другую и наконец из собрания последних владельцев, семьи Оссолиньских, где его отнесли к французской школе живописи, перешло в фонды Львовской картинной сокровищницы. Там его сочли произведением Ромбоутса и хранили под названием «Меняла». Позже его уже атрибутировали как полотно Хонтхорста.

Выяснилось, что еще в 1953 году старший научный сотрудник Государственного Эрмитажа Мария Илларионовна Г. Цербачева предположила, что картина принадлежит кисти де Латура. Одна из напечатанных после ее смерти статей вызвала большой интерес у искусствоведов. В этой статье Г. Цербачевой детально были проанализированы: сюжет, композиция, светотени, манера живописи — присущие многим, на первый взгляд, простым по сюжетам картинам Жоржа де Латура, которые хранятся в музеях Нанта, Берлина, Эпиналя, Парижа. После этого французы и пригласили в Париж картину.

Заместитель директора Львовской картинной галереи по научной работе Елена Алексеевна Рипко считала, что прямых доказательств у Г. Цербачевой не было, так как она основывалась лишь на сопоставлении живописных качеств этого полотна и уже известных работ мастера. В то же время Ряпко высоко оценила смелость и безошибочность выдвинутой гипотезы.

Тем не менее и после статьи Г. Цербачевой картина еще долго продолжала экспонироваться в голландском зале. Правда, на багете «Ростовщика» появилась табличка «Произведение неизвестного художника».

Выставка в Лувре развеяла многие сомнения, однако, не до конца… Буквально через несколько месяцев после возвращения картины из Лувра полотно было отправлено в Ленинград, где формировалась выставка работ караваджистов — последователей великого итальянского мастера Караваджо. Происходило это зимой. Стояли сильные морозы. Ценнейшая картина в результате варварской транспортировки пострадала. Когда она была доставлена в Эрмитаж, верхний слой лака оказался местами поврежден. Требовалось вмешательство реставратора. Такие работы с согласия Львовской картинной галереи тогда провел ленинградский реставратор И. Косолапов. Вместе с московским профессором Ю. Болотовым он же изучил полотно в инфракрасных лучах. Когда работа подходила к концу, реставраторы обратили внимание на загадочный след кисти в левом углу картины. При более детальном осмотре выяснилось, что след кисти скрывает чью-то подпись… Но чью? Де Латура? Или имя какого-то другого художника? Но как установить это точно — ведь восемь своих работ Жорж де Латур подписал по-разному… И только когда картина вернулась во Львов, Борис Григорьевич Возницкий обратился к прокурору-криминалисту прокуратуры Львовской области Герасуну, о котором в городе ходили слухи, что он способен установить любые следы, раскрыть любую тайну.

Итак, перед Герасуном и вторым прокурором-криминалистом Львовской области Юрием Ивановичем Седовым стояла весьма сложная задача — не только изучить подпись в инфракрасных лучах, но и сфотографировать ее, а потом с помощью ультрафиолетового облучения установить ее подлинность. Хотя с тех пор прошло три столетия и время основательно потрудилось над картиной.

С немалым трудом криминалисты все же не только рассмотрели размытую подновителями более поздних времен подпись, сфотографировали ее, но и установили, что краски, которыми написана картина, и та краска, которой сделана подпись, нанесены на холст в одно и то же время.

Однако этого было мало. Требовалось еще и подтвердить авторскую принадлежность подписи. Сделать это ученым из Львовской картинной галереи было непросто. И все же тщательное изучение характера почерка позволило смело утверждать: да, подпись и под этой, девятой, картиной принадлежит самому де Латуру. Причем подпись на полотне «У ростовщика» ближе всего к той, которая поставлена на картине «Отречение Петра», принадлежащей к раннему периоду творчества де Латура.

ДОСЬЕ

Имя лотарингского художника Жоржа де Латура (1593–1652), практически забытого в позднейшие времена, стало во второй половине XX столетия едва ли не самым известным в мировой живописи, а сейчас одним из самых дорогих.

Долгое время его самобытные творения приписывали либо голландским мастерам Герриту ван Хонтхорсту и Теодору Ромбоутсу, либо итальянскому живописцу Микеланджело Меризи да Караваджо. И только в 1926 году известному французскому исследователю Пьеру Ландри случайно попала в руки картина «Шулер», оригинальная и смелая по композиции. Поверхность многофигурного произведения сохранила подпись. Так во второй раз на свет появилось это имя — Жорж де Латур. Потом были найдены еще две версии этой картины. Затем в Амстердаме была найдена картина «Поклонение пастухов», также подписанная Жоржем де Латуром. В 1946 году в небольшом замке неподалеку от Манса было обнаружено полотно «Ворожея». А в июне 1960 года эта картина, приобретенная за большие деньги, была выставлена в нью-йоркском музее Метрополитен, на что вся французская пресса откликнулась с возмущением.

Жорж де Латур (Georges de La Tour) родился в Вик-сюр-Сей в Лотарингии и до самой своей смерти 30 января 1652 года жил близ Люневиля. Помимо нескольких документов, содержащих сведения о его женитьбе в 1621 году, назначении официальным художником Люневиля в 1644 и главным живописцем короля в 1646 году, никакой информации о его жизни не сохранилось.

Картины де Латура обычно представляют собой освещенные пламенем свечи ночные сцены, написанные в манере Караваджо. Для них характерна геометрически строгая композиция и напряженность религиозного чувства. Художник любил изображать библейских персонажей в обличии нищих и крестьян. Вот и на полотне «У ростовщика» старик-процентщик отсчитывает монеты. Вокруг него застывшие в напряженном ожидании люди. На лицах отблески догорающей свечи. Тихое таинство света, мрачная молчаливость теней…

Кстати говоря, когда эту картину упаковывали для отправки из Парижа во Львов, комиссар выставки Пьер Ландри сказал Борису Григорьевичу Возницкому: «Полотно можно оценить в миллион шестьсот тысяч долларов». Французский ученый не шутил — за картину «Шулер» Лувр заплатил два миллиона долларов. Сейчас шедевр де Латура стоит многократно дороже.

1989 г.

Симфонический детектив

В середине 80-х годов я окончательно перебрался в Москву и поселился у своего старинного друга — именитого пианиста Виктора Бунина, сына известного композитора, лауреата Сталинской премии Владимира Бунина. Благодаря Виктору мне довелось общаться со знаменитыми советскими музыкантами. В их числе был и Георгий Васильевич Свиридов. Увы, прошло уже 18 лет, как не стало этого гениального русского композитора. Уже после смерти Свиридова я познакомился с его племянником, президентом Национального Свиридовского фонда Александром Сергеевичем Белоненко. Во время очередной нашей встречи он выразил радость по поводу положительных перемен в отношении чествования 100-летнего юбилея Георгия Свиридова и мы вспомнили одну «детективную» историю, о которой мне ранее рассказывали музыковеды — исследователи творчества этого композитора.

И ударили громогласно литавры. Изо всех сил помчались следом скрипки, а потом вступили и флейты с кларнетами… Мощный хор валторн за ними. На этом фоне запела труба…

Музыка заполнила собой все пространство. Потрясенные души слушателей живо отозвались на волшебную силу музыки великого Свиридова…

Но внезапно все стихло.

Сам Евгений Светланов, величайший дирижер современности, непревзойденный знаток русской музыки, обескураживающе объяснил: «Боюсь, сделать здесь почти ничего нельзя. По крайней мере, я за это не возьмусь».

Увы, авторская рукопись неизвестного крупного сочинения русского композитора-классика Георгия Васильевича Свиридова — его Первой симфонии — сохранилась в удручающем состоянии. Треть ее была размыта водой: чернила расплылись и образовали на страницах партитурной бумаги безобразные «озера» с рваными краями. Следы уничтоженного текста не читались. То, что здесь был когда-то текст, сомнений не возникало, но вот какие именно ноты написал композитор — уже было не разобрать.

История этой симфонии вообще необычна. Она была написана в 1937 году — в год, когда в СССР начался печально известный «Большой террор» и был отмечен небывалый рост рождаемости, совершен первый беспосадочный перелет Валерия Чкалова через Северный полюс, а для советского павильона на Всемирной выставке в Париже Верой Мухиной и Борисом Иофаном создана скульптурная группа «Рабочий и колхозница».

Георгий Свиридов тогда только что закончил свою Первую симфонию, а его учитель Дмитрий Дмитриевич Шостакович как раз написал знаменитую Пятую симфонию. На Шостаковича в тот период обрушились чудовищные гонения со стороны идеологического руководства ВКП(б): его оперу «Леди Макбет Мценского уезда» и балет «Светлый ручей» разгромили в газете «Правда». На заседании Союза композиторов СССР Шостаковичу даже предложили «помочь встать на правильный путь».

Шостакович бросился за помощью к своему покровителю — маршалу Тухачевскому, но… Буквально через несколько дней маршала расстреляли.

В такой обстановке предварительное прослушивание симфоний Свиридова и Шостаковича решили проводить скрытно, в условиях строгой секретности, в присутствии предельно узкого числа лиц. Говорят, что слушателей было всего… трое.

Тем не менее, после этого тайного прослушивания Шостаковичу дали «зеленый свет». Доброжелательно оценили и симфонию Свиридова. Дирижер, исполнявший произведение Георгия Васильевича, высказал лишь несколько пожеланий композитору по части оркестровки.

Свиридов принес рукопись симфонии домой для доработки. После этого она таинственным образом бесследно исчезала. Как? Чьими стараниями? Неизвестно. Одни догадки…

Сам Георгий Васильевич был уверен, что симфония утеряна безвозвратно, о чем и говорил всем составителям списка его произведений. «Местонахождение рукописи неизвестно». Эта надпись автоматически переходила из одного нотографического указателя в другой.

Прошли годы. Уже после смерти композитора его племянники стали разбирать оставшиеся вещи и совершенно случайно, в бабушкином сундуке, обнаружили ноты симфонии! Правда, изрядно поврежденные. Можно только гадать, какие причины заставили кого-то из домочадцев в свое время засунуть залитую водой рукопись на дно сундука.

Поначалу у наследников сложилось впечатление, что симфония так и не была окончена — уж слишком много оказалось «белых пятен» на страницах партитуры. Не обнадеживало и однозначное заключение Евгения Светланова: «восстановлению не подлежит». Казалось, симфонии уготована судьба черновика, наброска…

Прошло еще несколько лет. Все ближе становилось 100-летие со дня рождения Георгия Васильевича Свиридова. К юбилею композитора так хотелось найти что-то свежее, а лучше бы — неизвестное сочинение из его богатого творческого наследия. И тут вспомнили о Первой симфонии. Неужели мир так и не услышит это произведение великого композитора?

Официальные структуры к этому произведению особого внимания не проявили. Наверное, в силу вышеуказанных обстоятельств. И вот тогда за дело взялись энтузиасты из Культурно-просветительского центра ОРДЕН вместе с Александром Сергеевичем Белоненко.

К работе над пострадавшей рукописью решили привлечь технических специалистов по восстановлению утраченных текстов. Но как и где их искать? Ведь подобных «узких» профессионалов, возможно, вообще не существует. И все-таки решили испытать судьбу. Обратились к экспертам из МВД, но получили вежливо-уклончивый ответ: «Техническими возможностями для выполнения таких работ не располагаем». Может быть, искать помощи в ФСБ?

И тут пришла идея: а не попытать ли счастья в наших художественных музеях? Ведь при реставрации проводят самые сложные исследования произведений живописи, просвечивают и фотографируют слой за слоем. Возможно, там смогут помочь?

Неожиданно быстро на запрос откликнулся петербургский Русский музей. Заведующий отделом технологических исследований музея Сергей Владимирович Сирро согласился взяться за фотосъемку проблемных мест рукописи в особых лучах. Сирро снимал, снимал и еще раз снимал покалеченные страницы, упорно искал технический режим, при котором можно попытаться прочитать смытые знаки, нанесенные рукой композитора…

И — о чудо! Утраченный нотный текст постепенно стал «оживать», возвращаться к жизни. Нет, исследователи не получили сразу и без проблем фотографии нотных листов, когда-то написанных композитором. Но следы смытых знаков стали яснее, а за ними проступило направление музыкальной мысли Свиридова, а потому стало ясно — однозначно ясно! — какие же ноты были так безжалостно смыты водой и временем. Смыты, но не уничтожены. Вот уж действительно: рукописи не горят и, как выяснилось теперь, в воде не тонут!

Целый год день за днем шла кропотливейшая работа. Шаг за шагом, нота за нотой…

И пробил час, когда неизвестная симфония Свиридова наконец была возвращена миру.

А второго декабря 2016 года на V Санкт-Петербургском международной культурном форуме, который открывал Президент России Владимир Путин, произошло эпохальное событие. Под величественными сводами Государственной академической капеллы Санкт-Петербурга впервые в Северной столице прозвучала недавно возрожденная Симфония великого Георгия Свиридова. Уже выстроилась очередь из больших дирижеров и лучших оркестров мира, чтобы исполнить это сочинение Георгия Свиридова…

И можно быть уверенным: ударят громогласно литавры. Изо всех сил помчатся следом скрипки, а потом вступят и флейты с кларнетами… Мощный хор валторн за ними. На его фоне воспоет труба…

Гармония звуков заполнит собой все пространство. Слушателей подчинит и увлечет за собой волшебная сила музыки великого русского композитора Свиридова.

Постскриптум

Нельзя не отметить прискорбный факт: в столице весьма скудно увековечена память о великих русских композиторах. Была улица Чайковского — ее не стало. Нет улицы Шостаковича, нет улицы Сергея Прокофьева. Нет и улицы Георгия Свиридова, нет даже памятника. А ведь именно им российская культура обязана своей мировой славой! Но это тема другого разговора, который, я думаю, тоже нужно начать…

2017 г.

Простой российский корифей

Сумерки одного московского вечера открыли мне в Олеге Емельяновиче Кутафине очень интересного человека и сблизили с ним навсегда.

За давностью лет сейчас уже не помню, какого числа и в какой день недели произошла эта встреча. Помню только то, что было это в конце сентября или в начале октября 1988 года.

Летом по предварительной договоренности я отправил О. Е. Кутафину рукопись первой книги семитомного издания истории прокуратуры в лицах под названием «Око государево», над которым мы тогда работали вместе с моим коллегой и соавтором Юрием Григорьевичем Орловым. Мы просили Олега Емельяновича ознакомиться с ней и, если он сочтет возможным, написать небольшое предисловие. Кутафин позвонил сам, сказал, что «сей труд он одолел» и готов к разговору. Предложил встретиться вечером у него.

Когда я вошел в кабинет, за окном таял короткий осенний день, а на столе лежала наша рукопись. Олег Емельянович с уважением отозвался о нашем труде, пообещал в ближайшее время подготовить и передать свое предисловие к книге. Он рекомендовал довести историю прокуратуры до наших дней и сделать документальное приложение к каждому тому будущего издания. Потом, посетовав на головную боль, предложил немного пройтись и подышать свежим воздухом.

Допив чай, мы вышли на улицу. Теплый осенний ветер гонял по пыльным тротуарам ржавые листья, а мы шли и вели неторопливую беседу — о Горбачеве, перестройке, демократии, гласности, юридическом всеобуче и совершенствовании юридического образования. Говорил он по-юношески пылко и увлеченно. Но в то же время в его рассуждениях совершенно отчетливо виделся отточенный талантливый ум, исполненный жизненной мудрости и научного знания.

Когда Олег Емельянович поднял вопрос об острой необходимости создания в России полноценного гражданского общества и правового государства, я увидел перед собой человека, который не только идет в ногу со временем, но и опережает его. Тревожным набатом в его рассуждениях звучала мысль о том, что в перестроечном порыве мы не должны потерять страну. Да, мы обязаны трудиться и над созданием сильного государства, и над тем, чтобы наши соотечественники исповедовали гуманные принципы существования всех народов в единой стране, гарантирующей всем гражданам соблюдение их прав и свобод. Нельзя допустить, говорил он, чтобы в эпоху реформ и потрясений общество раскололось на корпоративные группы с изолированной моралью, чтобы законы и общепринятые нормы перестали влиять на поведение людей, чтобы они решали свои проблемы неправовыми способами…

Тему «острой правовой недостаточности» мы с Олегом Емельяновичем обсуждали еще не раз после этого. Однажды затронули ее на очередном заседании комиссии, которая работала над проектом закона о всеобщем юридическом образовании. Нас в целом поддержали, но дальше дело не пошло. Да и закон, который мы обсуждали, к великому сожалению, так и не был принят — государственная власть тогда стала уже дряхлой и бессильной. Ну а в тот памятный вечер мы долго говорили о тесной связи морали и права. О том, что государству предстоит очень многое сделать для того, чтобы поднять уровень правосознания в обществе…

Еще Олег Емельянович охотно поделился своими планами. Рассказал, что он хотел бы учредить юридический лицей, а лучшие его выпускники смогут затем поступать в высшие юридические заведения (и вскоре, кстати, такой лицей на базе 325-й московской школы им был создан). По всему ощущалось, что он уже приступил к радикальному переформатированию вуза, который не так давно возглавил.

Вечер мы закончили в ресторане Дома журналистов — по дороге встретили нашего общего знакомого, замечательного человека, которого уже тоже нет с нами, Владимира Викторовича Капелькина, который долгое время был одним из руководителей Союза журналистов России; он нам и подкинул идею отправиться в Домжур, а мы особенно не сопротивлялись.

Уже прощаясь, Олег Емельянович в своей доброжелательношутливой манере сказал: «Если возражений не будет, предисловие к вашей книге я, пожалуй, на сей раз напишу без ссылок на решения очередных съездов партии и установки генсека — речь все-таки идет о XVIII веке». Мы рассмеялись — его ирония была понятна.

Потом было еще много встреч — по поводу и без, возникало много разных ситуаций, порой весьма драматичных. Они позволили нам лучше присмотреться друг к другу. И теперь, после того как стали «одной звездой богаче небеса», все больше начинаешь ощущать, как не хватает ее животворящего для нашей юриспруденции света здесь — на земле.

Масштаб его личности невозможно уложить только в рамки научно-педагогической или общественно-государственной деятельности. Олег Емельянович прекрасно разбирался в искусстве — это была его вторая жизнь. Его можно было часто увидеть вместе с женой Натальей Николаевной на вернисажах, в театрах, на концертах классической музыки. Он был еще и очень большим книгочеем. Надо было видеть, как он радовался каждой новой хорошей книге!

Я любил Олега Емельяновича за высокую порядочность, обязательность, прирожденный оптимизм и легкость общения. И за то, что не мнил он себя мудрецом, а всегда был человеком, стремящимся побуждать в других движение к истине. В нем виден был человек, свободный от тщеславия, зависти и пристрастности. Ему были чужды всякая аффектация, всякий показушный пафос, всякий «академический» гонор. Я ценил его ясный ум, широкий кругозор, твердую державную позицию. То, что в своей повседневной деятельности он старался и сам постичь, и донести до многих из нас истинную сущность событий нашего времени.

Последний раз в семейном формате мы общались с ним за пять месяцев до его кончины — на моем 60-летии. Он пришел с Натальей Николаевной, был в хорошем расположении духа, как всегда галантен в общении с дамами, искрометно шутил. Я тогда предложил ему и Наталье Николаевне облачиться в наряды пушкинской эпохи и сфотографироваться. Фотография получилась замечательная!

В тот праздничный вечер 2008 года вместе с подарком Олег Емельянович вручил мне небольшой адрес, написанный им лично в дружеском шутливом тоне. При этом, блеснув улыбкой, он мне сказал: «Твою оду — эпиграмму к моему юбилею — я хорошо помню. Сегодня я долг отдал. Будем считать, что мы квиты».

А та самая эпиграмма, которую упомянул Олег Емельянович, была написана и вручена ему в 1997 году, в год его 60-летия. Она называлась «Ода сэнсэю»:

Есть у Кремля Кутафья башня,

В юстиции свой столп имеется,

И в юридическую пашню

Идеи Ваши густо сеются.

Я не боюсь упреков ложных, —

Завистников не обуздать:

В науке — основоположник,

Вы наш сэнсэй — что ж тут скрывать?

Профессор, доктор, академик:

Видны давно России всей.

Вы рядом с нами и — над всеми,

Простой российский корифей

Учусь у Вас который год

Уменью видеть суть проблемы,

(Не нарушая строй поэмы,

Скажу: какой идей полет!)

Державный государствовед,

Достав из недр архивной пыли

Традиции прошедших лет,

Меня на труд Вы вдохновили.

И я признать все это рад,

Ведь правда гордость не уронит,

Средь равных первый Вы собрат,

Я же благодарностью — в поклоне.

Вот так с поклонной благодарностью я и сегодня склоняю голову перед памятью человека, образ которого был огнен и смиренен, а дух солнечен и целен.

2011 г.

Краснодарский спрут

С первых дней работы в прокуратуре меня поражало убеждение большинства сограждан нашей великой страны, что разобраться и наказать виновных прокурору ничего не стоит — было бы желание. Люди считали, что закон торжествует сам собой, надо только, чтобы прокурор отдал указание. Они не представляли, каких усилий зачастую это стоит, с какими опасностями приходится сталкиваться, какие могущественные противники оказываются на пути.

Об одном из таких случаев я и хочу рассказать. В этом деле было все: небывалый накал страстей, беспрецедентное давление на прокуроров и следователей, шантаж, угрозы расправы, мужественное поведение и стойкость одних работников правоохранительных органов и предательство других, отставки и увольнения, инфаркты и инсульты у некоторых участников этой драмы, не выдержавших напряжения, и даже трагические смерти…

В 1981 году заместителю Генерального прокурора СССР Виктору Васильевичу Найденову исполнилось 50. Этот год оказался для него роковым. Многие знали, что тучи над ним уже сгустились, и всячески от него дистанцировались, не желая «попасть под раздачу».

Именно тогда меня пригласил к себе прокурор Украины Федор Кириллович Глух. Я в те годы работал в Киеве его старшим помощником.

— Ты с Виктором Васильевичем в хороших отношениях, — сказал Глух, который, кстати, сам с Найденовым дружбу не водил. — Поэтому будет правильно, если ты поедешь в Москву и поздравишь его с 50-летием… Заодно поддержишь его от имени всех нас в этот трудный для него момент. Ему сейчас такая поддержка не помешает…

Виктор Васильевич, в день встречи, а было это утром 9 сентября 1981 года, как всегда, был очень приветлив, угощал чаем… В общем, держался хорошо, по-мужски. Мы посидели, поговорили. Конечно, я не касался его неприятностей, потому что понимал, что ему об этом сложно сейчас рассуждать. Так что больше говорили об общих проблемах прокурорского надзора за следствием.

Уже расставшись с ним, подумал, что, несмотря на всю его выдержку, все-таки заметно, что происходящее давит на него. И он очень сильно изменился после той первой встречи с ним, которая состоялась в Киеве 5 лет назад.

Было это в сентябре 1976 года в Киеве на первом Всесоюзном съезде судебных медиков. Огромная седая шевелюра и молодые глаза, которые светились добротой и умом, действовали неотразимо. Три дня в свободное от заседаний время мы гуляли по городу, осматривали его достопримечательности и разговаривали, разговаривали… Любознательность он проявлял необыкновенную. И хотя с тех пор прошло немало времени, но таких, как он людей, я встречал очень немного.

Найденов был высокоэрудированным человеком. Он умел слушать других, был доступен и никогда не допускал грубости или высокомерия в отношении подчиненных. Но в то же время он не робел перед сильными мира сего, был тверд в своих суждениях, в особенности, когда речь шла об отстаивании государственных интересов либо привлечении к законной ответственности должностных лиц, какой бы высокий пост они ни занимали.

Конечно, как и всякий человек, Виктор Васильевич имел свои слабости и недостатки и, безусловно, совершал ошибки. Но не они определяли его лицо. Найденов был стойким бойцом, дерзновенным прокурором, перед которым закон на цыпочки вставал, но он был еще и очень интересным человеком, являя собой одновременно образ огненный и смиренный. Помню, что под его обаяние я попал сразу.

Свои борения с сильными мира Найденов начал в те годы, когда Генеральным прокурором страны был легендарный человек, человек с мировым именем — в прошлом Главный государственный обвинитель от СССР на Нюрнбергском процессе Роман Андреевич Руденко. И это нельзя не отметить, ибо без благословения Генерального прокурора по существующим тогда правилам игры вряд ли такое было возможно. К тому же Руденко всегда лично курировал расследования наиболее важных уголовных дел. И кто знает, отчего у Романа Андреевича произошел четвертый — последний инфаркт, после которого он скончался. История болезни об этом умалчивает. Зато история так называемого «Краснодарского дела» говорит, что это произошло в самый драматический период его расследования.

После ухода из жизни Руденко неприятности посыпались на Найденова, как из рога изобилия.

Но начну по порядку. Все началось с того, что в благодатном Краснодарском крае, хозяином которого тогда был первый секретарь Краснодарского крайкома партии С. Ф. Медунов — член ЦК КПСС, Герой Социалистического Труда, близкий приятель Генерального секретаря Л. И. Брежнева, секретаря ЦК К. У. Черненко и многих других важных персон — были выявлены вопиющие факты беззакония, произвола и коррупции. Произошло это так. Следственная часть Прокуратуры Союза расследовала дело по Министерству рыбного хозяйства СССР. Следственной бригадой руководил знаменитый на всю страну опытнейший криминалист, следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР Андрей Хоренович Кежоян. Он, с санкции заместителя Генерального прокурора СССР Найденова, арестовал заместителя министра Рытова. По делу проходили многие чиновники, занимавшие высокие должности. Когда Кежоян тяжело заболел, дело принял к своему производству другой следователь по особо важным делам — Сергей Михайлович Громов, который и закончил это расследование.

Однако при расследовании дела по Министерству рыбного хозяйства СССР следователи «вышли» на курортный город Сочи. Там их заинтересовал директор первого тогда в стране сочинского магазина фирмы «Океан» Пруидзе, который был арестован за передачу взятки заместителю министра Рытову. Затем последовали аресты и других сочинских чиновников: заместителя директора магазина «Океан», директора базы мясорыбторга, начальника гаража совминовского санатория и еще нескольких человек. В показаниях замелькала фамилия председателя Сочинского горисполкома Воронкова. Дело в отношении него было поручено расследовать следователю по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР Георгию Александровичу Эфенбаху, одному из лучших криминалистов страны, человеку принципиальному и честному.

Так возникло непосредственно уже «Краснодарское дело». Собственно говоря, оно не представляло собой единого целого, а состояло из ряда отдельных дел, которые следователи направляли в суд по мере их окончания, объединенных лишь своей принадлежностью к этому хлебородному краю. На каком-то этапе Найденовым к их расследованию была привлечена чуть ли не половина сотрудников Следственной части Прокуратуры СССР, не считая прикомандированных следователей из различных регионов страны. Но в то же время все дела были очень тесно взаимосвязаны. Каждый следователь, занимаясь своим делом, так или иначе вникал и в то, что происходило в кабинетах его коллег. Допрашивать им приходилось не только «своих» обвиняемых, но и тех, кто проходил по другим делам. И над всеми этими делами незримо вставала фигура «хозяина» Краснодарского края Медунова.

Загадочные исчезновения, внезапные смерти, сотни поломанных судеб — таким было это грандиозное дело, которое курировал прокурор Найденов. Настоящая война, объявленная в Краснодарском крае взяточникам и казнокрадам. Правосудие против преступного спрута, щупальцы которого тянулись к партийной верхушке края, и выше…

Краснодарский край — щедрый, плодородный, гостеприимный регион. Горы и заповедники, хвойные леса, целебные источники и мягкий климат. Сюда ежегодно приезжало более пяти миллионов отдыхающих со всего Советского Союза. Элитные санатории, солнечные ванны, лучшие здравницы в стране… Получить путевку в главный курортный город страны Сочи — заветная мечта советских граждан.

Отдохнуть от большой политики и государственных забот прилетали и особые гости — чиновные, сановитые, облеченные громадной властью..

Высокопоставленные граждане Страны Советов прибывали на курорт и убывали через VIP-зал Сочинского аэропорта, где для них был всегда накрыт стол — коньяк, вино, икра, фрукты… Потом появился еще и бильярд. Со временем на каждого VIP-гостя заводился специальный «формуляр» — какие у него вкусы, предпочтения.

Учитывалось все. Этот любит, чтобы его встречали с розами, этот машину к трапу, этот предпочитает коньяк… В карточке Алексея Николаевича Косыгина, председателя Совета министров СССР, было написано: песни Людмилы Зыкиной. Скромный был человек.

После VIP-зала — спецавтомобиль. Отличительной особенностью этого автомобиля были не только номера, специальные номера, но и обязательно двухцветная раскраска. Она давала возможность в автомобильном потоке работникам ГАИ определить, кто едет…

В общем, с первых минут пребывания на сочинской земле VIP-гость сразу попадал в бархатные лапы спецобслуживания. В номерах санатория — мини-бар с деликатесами и всевозможными «дарами Кубани». И непременно баночка черной икры кубанского производства с Чуевского завода…

Особо важных гостей Сергей Федорович Медунов, «владыка Кубанский», принимал лично. В так называемых «чайных домиках». Его как огня боялись подчиненные и уважали партийные боссы. Еще бы — первый секретарь Краснодарского крайкома — любимец Брежнева. К нему ехали завязывать дружбу важные люди со всей страны. Отношения вполне рыночные — строятся по принципу «ты мне — я тебе»… Сочи недаром называли «летней столицей страны». В период отпусков все дела решались там.

В «летнюю столицу» Страны Советов нередко наведывался и сам Генеральный секретарь.

Медунова прочили ни много ни мало в преемники Брежнева. И его знаменитое в советской элите кубанское гостеприимство должно было помочь ему совершить стремительный путь наверх.

В 1978 году умер секретарь ЦК КПСС по сельскому хозяйству Федор Кулаков.

И тогда Медунов, вполне вероятно, с согласия Брежнева, стал метить на его место. Вопрос был практически решен. Однако у председателя КГБ Юрия Андропова были другие планы, он хотел, чтобы это место занял его земляк — первый секретарь Ставропольского крайкома КПСС Михаил Горбачев. К тому же Андропов лучше других понимал, что такое «медуновщина». Понимал, что Медунова к высшей власти допускать нельзя. Стране нужны были перемены, Медунов же был воплощением худших сторон брежневской эпохи с ее коррупцией и взятками.

Глава КГБ уже готовил масштабную операцию по «зачистке» Краснодарского края. Ставка была сделана на прокуратуру. Тогда-то Генеральный прокурор СССР Роман Андреевич Руденко и поручает расследование «Краснодарского дела» своему заместителю — Виктору Васильевичу Найденову.

Найденов не побоялся вступить в схватку с краснодарским спрутом. Еще молодой, полный сил, по-хорошему дерзкий, он умел держать удары.

Сразу после возбуждения уголовного дела начались аресты. Было важно показать, что прокуратура взялась за дело всерьез, а не на словах. Вслед за Пруидзе под стражей о чем уже упоминалось выше оказались и другие работники фирмы «Океан», через которую проходили гигантские объемы рыбы. На них делались огромные деньги. Банальная «усушка-утруска», приписки… Протухшую рыбу не списывали, а, подержав несколько дней в холодильных камерах, чтобы пропал запах, продавали. Красная икра реализовывалась на развес — и вовсе «живые» левые деньги. С каждого килограмма почти сто граммов «прилипало к рукам» продавцов. Но самое выгодное — деликатесы. Осетрина, белуга и черная икра продавались «по блату». За ними приходили к «служебному входу».

В «Океане» сложилась хорошо отлаженная система. Каждый продавец нес мзду директору магазина. Директор магазина ее собирал и отдавал значительную часть кому-то из городского начальства. Городское начальство прикрывало от строгих проверок и следило за бесперебойным снабжением магазина свежими и дефицитными «дарами моря»…

При обыске в квартире Воронкова, который, как председатель горисполкома активно лоббировал интересы «Океана», было найдено 10 тысяч рублей, несколько сберкнижек и золотые украшения.

У него был огромный загородный дом с фонтанами, гаражами, в которых стояли иномарки. Здесь закатывались гулянки для приближенных и нужных людей. Рассказы очевидцев об этих «приемах» за высоким забором передавались из уст в уста по всему Сочи. Воронков, разумеется, брал не только с «Океана». Получить квартиру без очереди, устроиться на хорошую должность директора… За все мэр брал «копеечку». А еще «брал борзыми щенками» — осетриной и жареными поросятами, дорогим хрусталем и сервизами, коврами и мебельными наборами… Свое лихоимство объяснял трогательно просто: «Жалко отказываться, если дают».

После ареста Воронкова обо всей этой вакханалии поборов заговорили открыто. В «Литературной газете» вышла статья «Ширма» о Воронкове, автором которой был Аркадий Ваксберг. Но надо прямо сказать, что за этой публикацией стояла прокуратура, которая решили привлечь на свою сторону и общественное мнение. Потому как борьба разворачивалась серьезная — покровительствовавший Воронкову Медунов был в бешенстве и готов был расправиться с теми, кто вторгся в его вотчину, где только он один имел право карать или миловать.

Изыскивались любые возможности для компрометации следствия, благо для этого появилась хорошая возможность. У одного из свидетелей по делу, председателя райисполкома Хосты, не выдержали нервы, и он после допроса покончил жизнь самоубийством. Раздались громкие крики о том, что человека довели до самоубийства следователи. Началась служебная проверка, никаких нарушений или злоупотреблений со стороны работников органов прокуратуры и внутренних дел она не обнаружила. Но нервы следователям потрепали основательно.

Руководители края делали все возможное, чтобы «закрыть» краснодарские дела. Они, разумеется, прежде всего, пытались давить на Найденова, руководившего ходом следствия. Когда поняли, что не удастся, стали искать другие способы.

Старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР Владимир Калиниченко вспоминал:

«В Сочи решили провести всесоюзное совещание начальников городских и районных органов внутренних дел курортных городов страны. Главная роль в этом спектакле отводилась Юрию Чурбанову (первому заместителю министра внутренних дел, зятю Брежнева). Пригласили для участия в совещании и Найденова. Пышно и торжественно встречали в аэропорту Адлера высокопоставленных гостей. Особенно услужливо — соблаговолившего не обделить своим вниманием мероприятие Медунова. И сегодня лежит в моих личных архивах цветная фотография, на которой в фойе горкома партии стоят на переднем плане в мундире генерал-лейтенанта внутренних войск и с огромным набором орденских колодок Чурбанов и рядом Медунов с Золотой звездой Героя Социалистического Труда. За ними — другие гости, принявшие участие в совещании, и в том числе улыбающийся Найденов. Глядя на фотоснимок, я всегда думал: интересно было бы узнать, что на уме в этот момент у каждого из них? Про других не знаю, но Виктора Васильевича, полагаю, волновала поступившая информация, что его намереваются пригласить на ужин, угостить спиртным, на обратном пути под благовидным предлогом остановить автомашину и спровоцировать инцидент со всеми вытекающими отсюда последствиями… Насколько правдивой и верной была информация, сказать трудно, но искушать судьбу он не стал. Сразу после окончания совещания Найденов с работниками КГБ уехал в Гагры, а Медунов и Чурбанов — в «резиденцию» на застолье. Ближе к вечеру последовала команда привезти к ним Найденова, но рисковать он (авт. Найденов) не стал».

О том, насколько напряженной была атмосфера вокруг следствия, свидетельствует и такой факт. Через некоторое время после выхода скандальной статьи «Ширма» Аркадию Ваксбергу предстояла командировка в Сочи. Накануне отлета ему позвонил Найденов.

Ваксберг потом мне рассказывал, что Виктор Васильевич был очень осторожен, советовал не ехать в Сочи. Когда Ваксберг стал отшучиваться: «Мол, а что будет — убьют?» Найденов шутку не принял и сказал: «А вдруг кому-то в Сочи покажется, что вы пытались кого-то растлить или изнасиловать». После этого, как показалось Ваксбергу, серьезного предупреждения он поездку в Сочи отменил.

Спасти Воронкова «краснодарским» не удалось. Он получил 15 лет лишения свободы с конфискацией имущества.

А хозяин Краснодарского края Медунов продолжал принимать московских гостей в своей вотчине все с большим и большим размахом. Самое главное для него было — заручиться поддержкой Москвы. Чем больше людей при должностях будут ему обязаны, тем лучше. Экскурсии, баня, рыбалка, ужин в самых дорогих ресторанах, самые дорогие и роскошные блюда, напитки… Ничего не жалко! ВИП-гостей обслуживали официанты только высшего, пятого разряда. Сервировка стола зависела от статуса персоны. Градацию гостей обозначали на своем, тайном языке — Клиент — «2 стекла», «3 стекла», «4 стекла»…

«3 стекла» — рюмка винная, винный бокал и бокал для воды. «4 стекла» — фужер для шампанского, фужер винный, фужер для минеральной воды, рюмка для водки.

«4 стекла» включали и дополнительные услуги. Это была повышенная категория — баня, девушки…

Каждое застолье обходилось в две-три тысячи рублей. По тем временам — огромные деньги. «Жигули» стоили 6–7 тысяч.

Кто же за все платил? Откуда шли деньги?

А за этим праздником жизни скрывался еще один «герой» — секретарь Сочинского горкома КПСС по идеологии Александр Мерзлый. Правая рука Медунова. Технология была достаточно простая.

Самые щедрые суммы на угощение «нужных гостей» из столицы предоставляла жена Мерзлого — Валентина Мерзлая. Она держала в своих руках весь общепит города. За любовь к роскоши Валентину Мерзлую прозвали «шахиня». Возглавляемое ею Управление общественного питания распоряжалось огромными партиями продуктов. В столовых и кафе миллионы обычных отдыхающих нещадно обворовывались.

Для того чтобы из одной порции сметаны получить две или три, ее просто разбавляли, в лучшем случае — кефиром, в худшем — просто водой. Вместо мяса в суп добавляли комбижир — дешевую смесь растительных и животных жиров.

Из фарша на десять котлет, если в него добавить много хлеба, лука, манки, получали двадцать. Осетрину подменяли минтаем и треской. Осетрину, конечно, тоже добавляли, но немного — только для запаха. На самом обычном чае тоже делали большие деньги — немного дешевой заварки, кипяток, для цвета жженый сахар и — на огонь. Чем дольше томить, тем лучше «заварится»!

За сезон работники столовых и ресторанов, обложенных оброком Мерзлой, «выручали» миллионы «левых» рублей. Большая часть шла в карман «шахини». Денег было столько, что она их даже не считала. Часть, буквально на глаз, передавала мужу — на важных гостей Медунова.

В Геленджике, втором крупном курортном городе края, была своя «шахиня». Звали ее «железная Бэлла», по паспорту Бэлла Бородкина.

У этой начальницы городского общепита покровителем был Погодин, первый секретарь Геленджикского горкома.

Об этой «крыше» Бородкиной знал весь район, к тому же работала «круговая порука» сотрудников общепита.

Чтобы добраться до того, кто сидит наверху, следователям нужно было выяснить, откуда деньги шли наверх. Те, кто наверху, все отрицали. Приходилось докапываться до низового звена, чтобы проследить весь преступный путь денег.

Следователи допрашивали десятки работников столовых, ресторанов, кафе. Все они называли одну и ту же фамилию — Бородкина. В какой-то момент стало ясно — «железной Бэлле» уже не отвертеться. Когда за ней захлопнулась дверь тюремной камеры, она поняла, что ее «крыша» больше спасать не будет, и решила во всем признаться. Так вышли на Погодина…

И вот тут Медунов окончательно взбесился. До этого сажали руководителей трестов, главных управлений, партийных работников, и вдруг — Погодин, самый вхожий к нему секретарь из низовых партийных организаций. Забегая немного вперед, уместно будет вспомнить, что Погодин во время их последней встречи сказал, что если он будет арестован, то молчать не будет. После этого разговора он и исчез…

На поиски первого секретаря Геленджикского горкома партии были брошены отряды милиции, альпинисты, водолазы. Тралили дно моря, проверяли всех поступивших в морги, обзванивали больницы… Обыскали квартиру Погодина… Ничего. Был наложен арест на корреспонденцию его, жены, двух дочерей. Прослушивались и телефонные разговоры.

Погодина не было ни среди живых, ни среди мертвых. Но так не бывает. Следствие посчитало, что Медунов ему шепнул: «Исчезни!» И он исчез. Скорее всего, он заранее разработал всю систему побега, когда понял к чему все идет…

По одной из версий, Погодин «ушел» по морю. Однако это невозможно было сделать без свидетелей. Уйти по морю — значит, посвятить в свой план несколько человек на судне, на берегу. Но никаких свидетелей отыскать не удалось.

По другой версии, первый секретарь Геленджикского горкома вылетел ближайшим рейсом в Среднюю Азию. Под своей настоящей фамилией он не улетал. Но возможно, у него был и подложный паспорт. Разрабатывали и бытовую версию — вышел человек из дома, напали какие-то бандиты или хулиганы, ограбили, а тело спрятали… Но тело Погодина нигде не нашли.

Поиски продолжались почти два года. Бесполезно. Из числа лиц, привлекаемых по «Краснодарскому делу» к уголовной ответственности, Погодин оказался единственным «из приближенных Медунова», кому удалось скрыться.

Чугунное колесо следствия, набрав обороты, крутилось, не переставая. Теперь под прицелом оказался Александр Мерзлый. Этого в Сочи называли «сынок Медунова». Действия Прокуратуры СССР вызвали жуткий гнев Медунова. Гнев, переходящий в страх. Могла обрушиться вся его карьера, да что карьера!..

Для того чтобы опорочить следствие, в Сочи приехали представители комиссии партийного контроля крайкома партии, которые затеяли проверку, обвиняя работников правоохранительных органов в нарушении социалистической законности. Не брезговали даже фальсификацией материалов. С подачи Медунова был снят с работы, а затем и исключен из партии прокурор города Сочи заслуженный юрист РСФСР Петр Кузьмич Костюк, активно помогавший следствию и дававший санкции на аресты некоторых высокопоставленных сочинских взяточников. Министр внутренних дел СССР Н. А. Щелоков уволил из органов внутренних дел заместителя начальника УВД Сочинского горисполкома А. Удалова и еще нескольких руководителей, активно способствовавших разоблачению взяточников. Фактически следствию был предъявлен ультиматум — немедленно покинуть Сочи.

Но Найденов и не думал сдаваться. Виктор Васильевич без дрожи в руках продолжал подписывать важные прокурорские документы. Аресты высокопоставленных сочинских чиновников продолжались. Оказались в тюрьме второй секретарь Сочинского ГК КПСС Тарановский, заведующий отделом административных и торгово-финансовых органов Перепадя, ряд руководителей торговли и общественного питания Сочи. Тогда Медунов выдвинул «тяжелую артиллерию». Он написал докладную записку в ЦК КПСС, обвиняя следователей Прокуратуры СССР во всех тяжких грехах. Конечно, немедленно была создана авторитетная комиссия. От Прокуратуры Союза ССР в нее были включены заместитель начальника следственной части Юрий Николаевич Шадрин и старший следователь по особо важным делам Алексей Васильевич Чижук. Они дали объективные заключения. Тем не менее Медунов продолжал противостоять следствию. Как вспоминал В. И. Калиниченко, «хозяина» края особенно раздражал следователь М. Розенталь, который занимался следствием непосредственно по городу Сочи, когда Эфенбах уезжал в Москву. От руководителей Прокуратуры Союза Медунов требовал не только отстранения от должности Эфенбаха, Розенталя, Чижука, но их ареста и привлечения к уголовной ответственности.

Но в Москве быстро выяснили, что весь компромат — фальшивка.

Председатель КГБ Андропов не дал возможности провести желаемое для Медунова решение — возбудить дело против прокурорских, арестовать, объявить сочинское расследование сфабрикованным…

Началась изнурительная борьба. Обстановка вокруг дела накалялась с каждым днем. Ряды арестантов пополнили председатель партийной комиссии крайкома Карнаухов, другие высокопоставленные чиновники, бывшие к тому же депутатами местных Советов. Несмотря на представленные Прокуратурой СССР доказательства вины этих обвиняемых, крайисполком не дал согласия на их привлечение к уголовной ответственности. Однако по представлению Генерального прокурора СССР Рекункова, который 9 февраля 1981 года сменил на этом посту неожиданно ушедшего из жизни Романа Андреевича Руденко, такое согласие было получено от Президиума Верховного Совета РСФСР.

Не выдержав напряженной борьбы и постоянных необоснованных нападок, скончался от инсульта в возрасте чуть более пятидесяти лет и следователь по особо важным делам Георгий Александрович Эфенбах. Расследуемое им дело принял к своему производству старший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР Константин Карлович Майданюк.

Прокуратура Союза продолжала активно работать по всем краснодарским делам. И в тот момент, когда Медунов рапортовал на срочно созванном им пленуме краевого комитета КПСС, что комиссия ЦК КПСС никаких нарушений со стороны секретаря Сочинского горкома партии Мерзлого не установила, в Сочинский горисполком поступило представление, подписанное заместителем Генерального прокурора СССР Найденовым, в котором испрашивалось согласие на привлечение депутата Мерзлого к уголовной ответственности. Это переполнило чашу терпения Медунова. Он встретился с Генеральным секретарем ЦК КПСС Л. И. Брежневым, отдыхавшим в то время на берегу Черного моря, и судьба Виктора Васильевича Найденова была решена.

Именно тогда в сентябре 1981 года Найденову исполнилось 50 лет. И именно тогда многие сообразили, куда дует ветер и над кем сгущаются тучи… Сообразили и отошли в сторону, всячески демонстрируя свою непричастность. Именно тогда я и приехал из Киева поздравить Виктора Васильевича с юбилеем, о чем я уже писал ранее…

Вскоре, через два месяца, в ноябре 1981 года, Найденов был освобожден от занимаемой должности и уволен из органов прокуратуры. Приказ был одобрен лично Брежневым. Отстоять Найденова новый Генеральный прокурор СССР Александр Рекунков тогда не сумел — он еще не имел в высших партийных кругах должного авторитета, такого же, как его внезапно скончавшийся, предшественник Руденко.

По этому поводу помощник Генерального прокурора СССР по особым поручениям В. Г. Демин тогда написал стихи «На снятие В. В. Найденова»:

По мнению людей приличных,

Он свое дело знал отлично.

Но любят более пластичных

И тех, что все решают лично.

Под тихий шорох авторучек,

Без нахлобучек и без взбучек,

Без шума лишнего и чтения морали

Его убрали.

Ты спросишь, где искать мораль?

Ищи, где хошь,

Найдешь едва ль.

Медунов чувствовал себя победителем. Как-то, когда он привычно сидел в президиуме очередного высокого совещания, к нему подошел помощник и сказал: «Сергей Федорович, вас срочно просит Александр Михайлович Рекунков — генеральный прокурор Советского Союза». И Медунов развернулся, театрально развернулся, вальяжно, чтобы все видели, и не шепотом, а так, чтобы тоже все слышали, сказал: «Да пошел он!..» Далее последовала нецензурная брань. Человек был уверен в своей недоступности для закона.

Тогда Медунов не мог и подумать, что пройдет совсем немного времени и он будет сидеть в следственной части прокуратуры Советского Союза и давать показания следователю по особо важным делам.

Однако расследование «Краснодарского дела» продолжалось, и Виктор Васильевич с большим волнением следил за ним.

Осмелевший Сочинский горисполком не дал прокуратуре своего согласия на привлечение к уголовной ответственности Мерзлого. Вторично этот вопрос перед депутатами был поставлен осенью 1981 года Генеральным прокурором СССР Рекунковым. Депутаты тянули до последнего, но все же весной 1982 года сдались. В маетого же года Мерзлый был арестован. Его делом занялся старший следователь по особо важным делам В. И. Калиниченко. В одной из бесед он мне рассказывал:

«Я говорю Мерзлому: „Александр Трофимович, для того, чтобы доказать вашу вину в получении взяток, мне придется арестовывать вашу жену… А следом арестовывать тех людей, которые ей давали деньги… Я хотел бы этого избежать, но для этого вы должны сами рассказать обо всем…“

Но в планы Мерзлого это не входило. Он никогда не отличался благородством. Наоборот, все валил на жену. В итоге сели оба…» Кстати, интересно в дальнейшем сложилась их судьба — Мерзлый попал под амнистию, а жена под эту амнистию не попала. Так что он вышел раньше нее.

Говорят, что после освобождения «шахиня» потеряла рассудок — она узнала, что ее благоверный, выйдя из тюрьмы, женился на молодой и покинул страну. Как выяснилось, навсегда.

Когда арестовали «Железную Бэллу», повторилась уже знакомая история. Из дома Бородкиной пришлось мешками и коробками выносить меха, хрусталь, золото и бриллианты. Всего было изъято ценностей и денег на сумму около миллиона рублей! По тем временам сумма просто несусветная. Деньги были везде — даже за батареей водяного отопления!

Квалификация преступления не вызывала сомнений — хищение в особо крупных размерах. А по законам того времени — это расстрел. Бородкина цеплялась за жизнь, как могла. Даже разыгрывала из себя умалишенную. Психиатрическая экспертиза «болезнь» не подтвердила. В отчаянии «Железная Бэлла» начала сдавать всех, кого знала, и даже тех, кого лично не знала.

Дошла очередь и до владыки Краснодарского края. Медунова стали вызывать на допросы. Ничего серьезного ему вменить не смогли. Однако оказалось, что он остался один. Никто не бросился его прикрывать, защищать, спасать. Была одна надежда — стремительно дряхлеющий генсек. И Брежнев спас его. Сказал, что привлекать его не надо. Потому что Медунов в течение долгого времени достаточно успешно руководил огромной партийной организацией. И когда мы такого человека начинаем сажать, пусть даже за дело, то мы наносим больший ущерб.

К этому времени К. К. Майданюк сумел «раскрутить» дело Тарады. Второго секретаря Краснодарского крайкома партии Анатолия Тараду злые языки в крае называли «кошельком Медунова». Всего за несколько лет он сделал головокружительную карьеру от выпускника мясомолочного техникума до одного из руководителей крайкома партии. По рекомендации Медунова стал заместителем министра мясной и молочной промышленности СССР!

Во время работы в крайкоме оброк с краевых организаций собирал не таясь — как полноправный хозяин. Получив и пересчитав деньги, любил сказать небрежно: «Ты, братец, будь осторожен. Мне осторожность ни к чему, а тебе очень нужна — ты же даешь…» Медунов позволял ему все, но когда Тараде поступала команда — оплатить, он оплачивал любую сумму. На таких принципах они и работали.

«Обобрал, подставил, сломал» — вот правила Тарады. Так что недругов у него было хоть отбавляй. Сдавали его охотно. Дело шло к аресту. Тарада решил опередить события — пришел с повинной. Понимал, что размах взяточничества и вымогательства таков, что может дойти и до расстрела. При обыске в квартире Тарады было найдено денег и драгоценностей на сумму в 350 тысяч рублей! По тем временам — сумма астрономическая.

Но это было далеко не все. В доме его водителя за кафельной плиткой был вмонтирован металлический сейф, где хранились золото и деньги. В сарае на даче в стену была вмурована большая чугунная чушка. Когда ее открыли, она оказалась сплошь набита драгоценностями. В другом сарае, где мирно паслись курочки и петушки, были зарыты большие бидоны, а в них — пачки денег.

Зачем столько? Ведь в те годы потратить их было невозможно — тотальный государственный и партийный контроль не позволял. Сам Тарада на допросах говорил: «Дом купить я не мог, построить дом тоже не мог, потому что спросит партия, где я взял деньги, что отвечу? Вот и прятал…»

Почти сутки Тарада писал чистосердечное признание, называя даты, фамилии, суммы. Память у него оказалась феноменальная — он назвал около 400 фамилий… Не забыл упомянуть и своего покровителя. Правда, повод был почти анекдотический. Как-то раз Медунов обратил внимание на заграничный плащ своего подчиненного. И бросил с намеком: «Слушай, ты знаешь, на мою фигуру трудно подобрать вещь, а вот твой плащ мне очень нравится…» На следующий день Медунову доставили этот плащ. Причем он плащ у Тарады купил — отдал все до копейки. Но Тарада все равно вспомнил про этот плащ — тогда он уже готов был сдать кого угодно, лишь бы спасти свою жизнь.

Суда он боялся страшно. Когда следователь собирался направить дело в суд, он его остановил: «До этого я назвал тех, кто давал деньги мне. А теперь расскажу о тех, кому и зачем давал взятки я…»

После одного из допросов Тарада вернулся в свою камеру в крайне возбужденном состоянии, потерял сознание и был доставлен в городскую больницу. Через день Тарада скончался. По официальной версии — инсульт. Но пошли слухи… Одни говорили, что он принял яд. Другие — что ему помогли уйти из жизни.

Смерть Тарады очень многие отмечали как праздник. И кто это был, понятно. Ведь они могли пойти за ним..

После того как сменилось руководство ЦК КПСС, а Генеральным секретарем стал Ю. В. Андропов, следствие пошло практически без помех. К длительным срокам лишения свободы были приговорены люди из ближайшего окружения Медунова — Тарановский, Перепадя, Мерзлый, Карнаухов и многие десятки руководителей предприятий, учреждений и организаций Краснодарского края. Серьезно сгустились тучи и над самим Медуновым. Теперь ему более часто приходилось посещать следственную часть Прокуратуры Союза ССР и давать показания по делу.

И все же Медунова не тронули и после смерти Брежнева. Правда, тот от своего благодетеля сразу открестился. Мало того, обвинил его во всех грехах. В последнем своем интервью Медунов сказал о Брежневе: «Он был интриганского и конъюктурного склада человек. У него не было своих взглядов. У него было одно устремление — восславить себя, не считаясь с тем, что на пути могут быть жертвы». Вот так после смерти генсека отблагодарил Сергей Федорович своего покровителя, которому был обязан многим.

Помню, даже следователи тогда удивлялись: как он мог столь жестко отзываться о Брежневе, который столько для него сделал, вокруг которого он столько вытанцовывал?

С приходом Андропова Медунов потерял все — его отправили на пенсию и исключили из партии. Все, кто работал с ним, кто был обязан ему своей карьерой, бросили своего благодетеля и хозяина.

Победа над «краснодарским спрутом» вроде бы была одержана. В ходе расследования этого дела более 5000 чиновников были уволены со своих постов и исключены из рядов КПСС, примерно 1500 человек осуждены и получили немалые сроки. Но надо честно признать — до конца это дело так и не довели, щупальцев было слишком много, а события в стране развивались стремительно. Невиданные исторические катаклизмы, обрушились на СССР. Страна развалилась и «сочинское дело» заслонили другие, более актуальные по тем временам дела и проблемы.

А бесстрашный прокурор Виктор Васильевич Найденов, после смерти Брежнева стал добиваться восстановления в прежней должности, обратился с письмом к новому Генеральному секретарю ЦК КПСС Андропову. Только после этого, и то с длительными проволочками, его ходатайство было удовлетворено. Правда, теперь как заместитель Генерального прокурора СССР он руководил уже не следствием, а другими участками работы. Ему вновь стали прочить блестящую карьеру, однако этому уже не суждено было сбыться.

И хотя в марте 1987 года его звезда опять засияла на небосклоне юриспруденции — он был назначен Главным государственным арбитром СССР, и многие именно с этим назначением связывали его будущий взлет, — 2 июня 1987 года Найденов скоропостижно скончался. Здоровье его основательно было подорвано «краснодарским спрутом». Похоронили мы тогда Виктора Васильевича в ясный солнечный день на Новодевичьем кладбище.

2014 г.

В гостях у потомков Моны Лизы

Княгиня Ирина Владимировна Строцци меня сразу предупредила: «Не верьте GPS, слушайте меня или мою дочь Наталию. Мы будем постоянно на связи».

Несмотря на то, что моим попутчиком был старый приятель Вадим, человек обстоятельный и бывалый, отлично знающий Тоскану, добраться до имения «Кузона» действительно оказалось непросто. Найти затерявшееся среди изумрудно-зеленых холмов Тосканы родовое поместье семьи Строцци удалось не сразу. Мы поколесили по району изрядно. Имение «Кузона» оказалось буквально в двух шагах от городка Сан-Джиминьяно, башни которого, по словам княжны Наталии, «щекочут небо, а холмы вокруг кажутся очертаниями самой природы, словно спелые груди и бедра красавицы».

С членами этой удивительной семьи я познакомился почти четверть века назад. Случилось это в 1993 году во время визита в Россию Великой Княгини Леониды Георгиевны. Происходило все в Москве на Большой Дмитровке в здании Генеральной прокуратуры. Княгиня Ирина Владимировна Строцци была в числе сопровождающих лиц. Помню, как внуку Великой Княгини Георгию очень понравился макет подводной лодки, который стоял в кабинете на подоконнике. Уезжал он от нас с субмариной. Газеты тут же сообщили: «Генеральная прокуратура России преподнесла наследнику российского престола подводную лодку».

Потом были у нас еще встречи. Пожалуй, более всего мне запомнилось общение с княгиней Ириной Строцци и ее братом Владимиром Рэном осенью 2005 года в Париже. Тогда мы вместе участвовали в церемонии перезахоронения Антона Ивановича Деникина и Ивана Александровича Ильина. Панихида проходила в храме Александра Невского в Париже на улице Дарю. Вместе с Никитой Михалковым, Александром Трубецким, Зурабом Чавчавадзе и бывшим министром культуры России Александром Соколовым мы выносили из храма гроб с останками Деникина. Улетали в Москву вместе с княгиней Ириной Строцци и Владимиром Рэном спецрейсом. В Москве в тот памятный октябрьский день 2005 года стояла ясная солнечная погода. Это был один из тех дней, что так гениально воспел Пушкин. В присутствии Патриарха Московского и всея Руси Алексия II, под шелест неторопливо падающих на землю листьев прах Ильина и Деникина был погребен в некрополе Донского монастыря со всеми, как подобает в таких случаях, почестями.

В Москве мы с княгиней Ириной Строцци и Владимиром Рэном вместе обедали, ужинали, говорили о судьбах наших соотечественников. Я подарил княгине свой роман, а она мне книгу мемуаров своей дочери Наталии. С Владимиром Рэном я поддерживал отношения до самой его смерти — июль 2012 года. Семья Строцци несколько раз приглашала меня в гости в их загородное поместье «Кузона», расположенное между Флоренцией и Сиеной. Но все как-то не получалось.

И вот я наконец на итальянской земле, в том самом имении «Кузона», о котором так много слышал и читал.

Само имение весьма обширное — более 500 гектаров, это одно из самых больших поместий в Италии. А находящийся прямо напротив живописнейший очень древний городок Сан-Джиминьяно входит в число объектов Всемирного наследия ЮНЕСКО и знаменит своими тринадцатью 50-ме тровыми каменными башнями — так называемыми небоскребами средневековья. Это единственное место в Италии, где сохранились подобные памятники тщеславию местных знатных семейств, постройкой башен, желавших подчеркнуть свое общественное положение. Говорят, что в этом крошечном городке в свое время было построено 72 «небоскреба», но не все устояли до наших дней. Гениальный скульптор Микельанджело Буонарроти воспел эти благословенные места в своем стихотворении «Л’Айоне» (1643):

В том благородном холмистом краю,

Украшенном башнями,

Мы обошли прекрасный Сан-Джиминьяно.

Немало в нем башен, тянущихся ввысь от земли,

И колокольня, верно, в сто локтей.

Но горожане издавна воюют с чужаками

При помощи предательницы Верначчи.

Ею угощают всякого гостя,

Она же целует, лижет, кусает, колет и жалит.

Встретить меня вышла княжна Наталия Строцци. А чуть позже в имение подъехало и все семейство Строцци — князь Джироламо, его супруга княгиня Ирина Владимировна и их младшая дочь княжна Ирина.

Глава семейства — успешный адвокат, профессор университета, консультант по международному праву, бизнесмен-винодел и, наконец, почетный консул России.

Ирина Владимировна, урожденная Рэн, чемпионка Франции по конному спорту, из семьи белоэмигрантов. Княгиня Ирина Владимировна без всякого преувеличения славится на всю Италию своим чисто русским гостеприимством. Побывать у нее в гостях считали и считают за честь многие мировые знаменитости. Здесь бывали Галина Уланова, Майя Плисецкая и Мстислав Ростропович, Рудольф Нуриев и Владимир Васильев, Николя Саркози, Грегори Пэк и нынешний премьер-министр Италии Маттео Ренци, являющийся учеником князя Джироламо Строцци. Заглядывает сюда и Сильвио Берлускони…

Старшая дочь Наталия — ученица великого танцовщика Рудольфа Нуриева, бывшая солистка балета Мариинского театра в Санкт-Петербурге, хореограф, композитор, пианистка, актриса театра и кино, телеведущая, свободно говорит на пяти языках.

Младшая Ирина — балерина и пианистка, экономист и финансист, тоже полиглот — говорит на семи языках.

Вот и на этот раз хлебосольная Ирина Владимировна накрыла шикарный стол, предложив мне отведать ее фирменных блюд, которые она приготовила собственноручно. Естественно, что стол украсила и бутылочка той самой предательницы Верначчи (восхитительное белое вино), о которой писали великие Микельанджело и Данте в «Боже ственной комедии». Перед обедом разговор зашел о Тоскане, флорентийцах и знаменитых предках семьи Гвиччардини-Строцци.

— Синьор Джироламо, у вас множество титулов. Как к вам обращаться — граф Гвиччардини, князь Форанский или герцог Баньольский?

— Вы можете обращаться ко мне по имени. Согласно геральдическим документам меня правильно называть князем Строцци. Вот наш герб. Он состоит из гербов Строцци и Гвиччардини, это слияние двух древних родов путем бракосочетания. Вот генеалогическое древо. Здесь уместилась вся семья Строцци с XIII до XVIII века, здесь почти каждый персонаж был личностью. Вот, например, портрет Франческо Гвиччардини (1483–1540), который первым написал «Историю Италии».

От князя Строцци я узнал, что во Флоренции шутят относительно своих аристократов: если ты не Медичи, то обязательно Строцци. Традиционные противники Строцци — флорентийская семья Медичи. Строцци и Медичи попеременно одерживали победу в борьбе за власть. Проигравший отправлялся в изгнание.

С конца XIII века семейство Строцци активно участвовало в политической жизни Флоренции. Но особо известным оно стало в конце XIV и начале XV века. Одним из первых прославился Паоло Строцци (1372–1462), философ и писатель, основавший первую публичную библиотеку во Флоренции в монастыре Святой Троицы.

Филиппо Строцци-старший (1426–1491) начал постройку знаменитого дворца — палаццо Строцци во Флоренции, а Филиппо Строцци-младший (1488–1538) — самый известный из семьи Строцци — известен тем, что женился на Клариссе де Медичи и возглавил борьбу против клана Медичи. Два их сына бежали во Францию и там служили в армии и на флоте у французских королей. Портреты этих сыновей можно увидеть сегодня в Батальной галерее Версальского замка: Пьеро Строцци (1500–1558) стал маршалом во Франции, а его брат Леоне (1515–1554) — адмиралом на французской службе.

Сенатор Карло Строцци собрал в XVII веке архив Carte Strozziane, который стал основой государственного архива Флоренции.

Гвиччардини тоже были весьма известны. Из графов Гвиччардини в Средние века прославился уже упомянутый Франческо, выдающийся политический деятель, друживший с великим Никколо Макиавелли (1469–1527). В архиве семьи Гвиччардини-Строцци среди 600 томов оригинальных документов содержится обширная переписка этих двух известных людей. Так что во Флоренции по справедливости имеется не только виа Строцци (улица Строцци), но и виа Гвиччардини.

В новейшей истории, в начале ХХ века, предок Наталии и Ирины, тоже по имени Франческо Гвиччардини (1851–1915), занимал должности министра сельского хозяйства и министра иностранных дел Италии, а также мэра Флоренции.

От генеалогических воспоминаний нас оторвала княгиня Ирина Владимировна.

— Я хочу показать вам свой сад. Тосканский сад — это не только эффектное оформление или клумбы с цветами. Это своеобразная экспозиция окружающей природы. И в тосканском саду отражаются не столько пожелания владельцев имения, сколько безупречный врожденный эстетический вкус, присущий тосканским крестьянам, ухаживающим за садом.

Пока мы бродили по ухоженным, причудливым и удивительно милым аллеям сада, по восхитительным зеленым лабиринтам, я не удержался, чтобы не задать княгине волнующие меня вопросы.

— Вы, когда выходили замуж, понимали, кто такой Строцци?

— Абсолютно нет. Когда человека встретишь и полюбишь, ничего другого для тебя не существует. Это уж потом я стала понимать и впитывать все это.

Когда я сюда приехала, то ничего не трогала, не меняла, пыталась все осознать. Флорентийцы люди очень сложные, они совсем другие. Взять хотя бы ту же одежду. Итальянцы одеваются ярко, броско, напоказ, а флорентийцы в этом плане очень строгие. Потому их и называют итальянскими «англичанами».

Княгиня Ирина Строцци родилась в Париже, она потомок первых русских эмигрантов. Когда премьер-министр Великобритании Тони Блэр гостил в поместье Строцци, английские газеты писали, что его принимает самая влиятельная аристократка Италии.

— А себя вы чувствуете флорентийкой?

— Да, потому что я впитала вот эту жизнь, этот характер. Но во мне течет славянская кровь. Она перебарывает все. Если в вас есть хоть капля славянской крови, она даст о себе знать — и еще как! Это я привнесла русское гостеприимство в этот дом, в эту семью. Флорентийцу и в голову не придет озаботиться тем, чтобы пригласить кого-то. Да, он будет рад, если к нему кто-то придет. Но создавать открытый для всех дом, чтобы всегда наготове стоял кипящий самовар, говорить: «Милости просим!», «Мы счастливы, что вы к нам пришли (кто бы вы ни были)», — это не по-флорентийски.

— А как родственники мужа отнеслись к тому, что вы учили своих дочерей говорить по-русски?

— Вначале очень этому противились. А муж тогда сам вообще не говорил по-русски, теперь немножечко научился.

— А правда, что вы дома говорите только по-русски?

За княгиню Ирину Владимировну ответила старшая дочь княжна Наталия:

— Мама всегда говорит только по-русски. Мне даже мешает, когда она говорит по-итальянски. В эти моменты я понимаю, что происходит что-то не то и не так, что мама явно сердится. Русский язык — это наш сердечный язык. Моя первая книжка в жизни была русская «Азбука». Это был подарок от мамы и бабушки.

Спрашиваю князя Строцци:

— А насколько вы хорошо понимаете русский язык?

— Конечно, после стольких лет я кое-что по-русски понимаю, но, скорее, бытовой язык. Ну, например: «Идешь мыться?», «Что будешь есть?», «Хочешь борщ?» Должен сказать, что я не прилагал никаких усилий, чтобы выучить русский язык, потому что рядом со мной всегда находится переводчик — моя старшая дочь.

— А как ваши родители отнеслись к тому, что вы, представитель славного древнего рода, решили жениться не на флорентийке, не на жительнице Тосканы и даже не на итальянке, а на русской?

— Отца на тот момент уже не было в живых. А мама, не скрою, поначалу была немного в недоумении. Потому что у нас в Тоскане есть поговорка: «Жену и быка не бери издалека». Ну а если серьезно, уже была традиция отношений между Флоренцией и Россией. И с этой точки зрения у меня не было никаких проблем.

Чтобы содержать такое огромное имение, нужны средства, и немалые. И семья Гвиччардини-Строцци занимается бизнесом — виноделием.

Познакомить меня с этим отнюдь не простым производством и показать знаменитые подземелья, где хранятся миллионы бутылок и несметное количество огромных бочек, вызвалась княжна Наталия.

По ее словам, Гвиччардини занимаются виноделием с 1524 года, с тех пор как один из их предков женился на Констанции Барди, дочери богатого банкира из Флоренции. В качестве приданого он получил древнее поместье с домом и обширными виноградниками. Само хозяйство «Кузона» известно аж с 994 года, тогда оно называлось «Козона» и являлось собственностью лордов Биббиано — поэтому одно из местных вин называется 994 Millanni.

В начале ХХ столетия уже упомянутый Франческо Гвиччардини женился на Луизе Строцци. Именно он основал компанию «Кузона». В 70-е годы прошлого столетия наш гостеприимный хозяин князь Джироламо Строцци начал осуществлять вывоз вина за границу. В этом ему активно помогали и помогают жена Ирина и дочери Наталья и Ирина.

— Здесь хранятся самые старые урожаи и самые старые коллекции наших вин. Самое знаменитое из них — белая Верначча, о которой с упоением писали Данте, Бокаччо и Микельанджело. Это правда, что вина Гвиччардини-Строцци всегда имели самую высокую репутацию. По случаю исторической встречи в этом году Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Кирилла и Папы Римского Франциска мы преподнесли им наше знаменитое на весь мир вино Верначча ди Сан-Джиминьяно «Кузона 1933».

С 1998 года мы начали расширять винодельческую деятельность. Мой отец приобрел участки земли в Болгери (побережье Тосканы), Скансано, Массе Мариттима и на сицилийском острове Пантеллерия. Сегодня в нашей винодельне производится 22 наименования вин. Из винограда сорта Верначча также изготавливаем игристое вино «Кузона брют» и водку «Граппа». Но, повторяю, старейшим и наиболее значимым является Vernaccia di San Gimignano, производимое уже почти тысячу лет. Это особое вино пили при дворе наших врагов Медичи, а Лоренцо Медичи Великолепный посылал его Папе Римскому Иннокентию VIII.

Кстати, мой папа забыл сказать вам о еще об одной важной детали нашей семейной генеалогии: Уинстон Черчилль также принадлежал к роду Гвиччардини-Строцци.

Когда мне показывали документы семейного архива, я обратил внимание на многочисленные газетные публикации относительно родства семейства Строцци с Лизой дель Джокондо, урожденной Герардини, более известной как Мона Лиза. Уже документально подтверждено, что княжны Наталия и Ирина являются прямыми потомками в 15-м колене Моны Лизы, позировавшей величайшему из величайших художников мира Леонардо да Винчи…

После прогулок и интересных бесед о жизни, политике и наших народах наступило время ужина. Княгиня Ирина Владимировна по моей просьбе рассказала о своих родителях.

Ее отец Владимир Рэн по происхождению был французом, уроженцем Одессы. Вместе с братом Николаем он сражался в рядах царской армии против немцев. Однажды, когда Николай II осматривал войска, ему доложили, что в рядах его армии служат двое французов. Царь попросил представить их ему и пожал им руки. Отец Ирины Владимировны рассказывал, что, когда их глаза встретились, его поразил печальный, глубокий взгляд царя, взгляд, светившийся добротой.

Мать Ирины Владимировны, Наталия Костка-Непржецкая, в честь которой она назвала свою старшую дочь, родилась в Киеве. У мамы был божественный голос, рассказывает Ирина Владимировна. Партию Татьяны из оперы Чайковского «Евгений Онегин» она выучила с первой исполнительницей Татьяны Марией Муромцевой-Массне, с которой занимался сам Чайковский. Во время революции 1917 года Наталия Костка-Непржецкая уехала из России. В 1925 году она поселилась в Париже, где родились ее дети — Ирина и Владимир. Наталия Костка-Непржецкая совершила турне вместе со знаменитой Частной русской оперой. Все восхищались ее голосом, но никто, увы, не помог ей получить стипендию и продолжить обучение. У нее было лирическое сопрано с легкой, врожденной колоратурой. Если бы не революция, из нее могла бы получиться еще одна волшебная Каллас.

14 февраля 1964 года в Париже на приеме Наталия Костка-Непржецкая познакомилась с Марией Каллас. Во время их беседы она сказала Каллас:

— Вы делаете всемирную карьеру, вы стали дивой нашего века. Как знать, может, я бы тоже сделала похожую карьеру. Но я вышла замуж и оставила сцену.

Каллас ответила:

— Я действительно завоевала всемирную известность, но я очень одинока. У вас, по крайней мере, есть семья.

За ужином у Строцци зашел разговор и об охоте. Я не преминул уточнить, где хозяйка дома княгиня Ирина Владимировна берет дичь, из которой готовит такие замечательные блюда.

— В наших собственных охотничьих угодьях. К нам часто приезжают поохотиться великие мира сего. Да и мы с мужем и дочерью Ириной частенько отправляемся с ружьем в потаенные уголки нашего поместья, чтобы добыть на обед зайца или кабана.

Я рассказал, как однажды во время охоты на лося на реву зверь пошел на меня, и я чудом спасся. Князь Джироламо в свою очередь поведал мне о том, как во время охоты в его собственном имении на него напал кабан. После этого князь долго лежал в госпитале: страшные шрамы остались на теле и по сей день.

— Но вот Ирина-младшая, — добавил князь, — ничего не боится и смело идет на этого опасного и могучего зверя. Ведь ей помогает в этом наша любимица из породы аргентинских догов Душка. Порода используется как травильная гончая по крупному зверю. Это бесстрашная собака: никакая другая гончая в мире не способна в одиночку справиться с горным львом — пумой, чей вес достигает 100 кг. Аргентинские доги легко обучаются, это очень контактные, способные, умные и понятливые животные.

Все время, пока гостил в семье Строцци, белоснежная красавица Душка не отходила ни на шаг. А когда покидал поместье, она на прощание лизнула меня и ласково заглянула в глаза. Ну и, конечно же, я пообещал ей вернуться.

И когда в январе 2017 года я опять появился в имении Строцци, радости ее не было предела…

2017 г.

Встречи и беседы

Заговор против Шолохова

Разговор по душам в станице Вешенской с директором литературного музея им. Михаила Шолохова с внуком писателя Александром Шолоховым

Как-то — а было это в семидесятых годах прошлого столетия — к Шолохову пришел старый казак, чтобы поблагодарить за помощь, оказанную ему Михаилом Александровичем в одном деле. Когда беседа подошла к концу, казак неожиданно сказал: «А ведь я тебя, Мишка, когда-то в бурунах долго на мушке держал… Приказано было убить, когда будешь возвращаться с Букановки. Прицелился… и не выстрелил. Не смог». И это был не единственный случай, когда жизнь великого писателя висела на волоске…

Внук писателя, директор Государственного литературного и природного музея-заповедника в станице Вешенская Александр Михайлович Шолохов вздохнул и, глядя в бездонное без единого облачка донское небо, на какое-то мгновение замер.

Мы сидим с ним на скамейке рядом с домом Шолохова в станице Вешенской. А в самом семейном гнезде писателя, откуда мы только что вышли, в разных комнатах размещена обширная экспозиция. Чего тут только нет. И фотографии, и письма, и документы, и книги, и разнообразное огнестрельное оружие, принадлежавшее Михаилу Александровичу. В самом большом — представительском — кабинете писателя рабочий стол с приставным столиком и с письменными принадлежностями, книжный шкаф, кресла, диван, настольная лампа, небольшой транзисторный приемник, часы, пепельница — без нее никуда — Михаил Александрович много курил.

Во дворе дома-музея восстановлена обстановка прошлых лет. Сарай, погреб, летняя печка, беседка — все это в неизменном виде находится в усадьбе Шолоховых вот уже долгие годы. В общем все как при жизни писателя…

Тут же совсем недалеко Детский музейный центр, где проводятся занятия с детьми по традиционным промыслам Донского края. Бурлит вокруг весенняя жизнь, и уже новые поколения казачат дышат чудесным степным воздухом над бескрайним степным донским простором, и жаркое солнце наполняет их жизнь теплом и светом. А я сижу рядом с Александром Михайловичем и истосковавшимся взором гляжу на этот сияющий рай земной, вспоминая свое, пусть и совсем мотыльковое, донское детство…

Но наш разговор с внуком Шолохова совсем об иных временах.

— Александр Михайлович, у нас все как-то привыкли к мысли, что Шолохов был обласкан властью, был своим для нее, что ему всюду и во всем шли навстречу. А ведь получается, что это не так…

— Да, такое представление бытует, — оторвав взгляд от поднебесья, продолжил Александр Михайлович. — Но на самом деле все обстояло далеко не так. Охота на Михаила Александровича Шолохова началась очень давно, еще в период репрессий 30-х годов…

— А в чем была причина?

— Он посмел выступить против произвола всесильных руководителей края. К этому времени Шолохов уже был автором «Донских рассказов», двух книг «Тихого Дона», первой книги романа «Поднятая целина». Авторитет и популярность писателя росли, к нему за советом и помощью обращались сотни людей, и не только земляки. Пришла и международная известность. Роман «Тихий Дон» начал «триумфальное шествие» по Европе и по всему миру, и в иностранной прессе уже поднимался вопрос о присуждении Шолохову Нобелевской премии.

Михаил Александрович много ездил по донскому краю, готовил статьи для «Правды», давал интервью, по издательским делам часто бывал в Москве. На экраны страны вышел фильм режиссеров И. Правова и О. Преображенской «Тихий Дон», снятый по первым двум книгам романа, в Большом театре шла опера «Тихий Дон» композитора И. Дзержинского. И именно в 1930-е годы, когда талант Шолохова был признан, он стал участником драматических общественно-политических событий в стране и, в частности, на Дону.

Он остро реагировал на трагические события, связанные с коллективизацией, не раз высказывался против беззакония, репрессий, грабежа казаков, злоупотребления властью и в Вешенском районе, и в крае. В поездках по колхозам Верхнего Дона он видит, что люди начинают пухнуть от голода, нет семян для весеннего сева, нет корма для скота, идет массовый падеж коров и лошадей. Нарастает безысходность, вера в справедливость почти утрачена.

16 января 1931 года Шолохов отправляет Сталину полное горечи письмо. В нем с еле сдерживаемым гневом он сообщает о злоупотреблениях при проведении коллективизации на Дону, об угрожающем положении в колхозах ряда районов Северо-Кавказского края, просит прислать комиссию в бывший Донецкий округ. В 25 с небольшим лет молодой писатель осмелился прямо сказать вождю о том, как на Дону идет коллективизация: «Горько, т. Сталин! Сердце кровью обливается…»

Когда в самых хлебных регионах страны был страшный голодомор и умирали тысячи людей, М. А. Шолохов вновь обращается напрямую к Сталину с письмом, в котором открыто говорит ему и ЦК о голоде на Дону и преступных действиях краевого руководства…

— А что конкретно он писал Сталину?

— Давайте еще раз зайдем в музей, я вам покажу… Вот это письмо. Читайте сами.

«4 апреля 1933 г. Т. Сталин! Вешенский район не выполнил плана хлебозаготовок и не засыпал семян. В этом районе, как и в других районах, сейчас умирают от голода колхозники и единоличники; взрослые и дети пухнут и питаются всем, чем не положено человеку питаться, начиная с падали и кончая дубовой корой и всяческими болотными кореньями.

Я видел такое, чего нельзя забыть до смерти: в хуторе Волоховском Лебяжинского колхоза, ночью, на лютом ветру, на морозе, когда даже собаки прячутся от холода, семьи выкинутых из домов жгли на проулках костры и сидели возле огня. Детей заворачивали в лохмотья и клали на оттаявшую от огня землю. Сплошной детский крик стоял над проулками. Да разве же можно так издеваться над людьми? В Базковском колхозе выселили женщину с грудным ребенком. Всю ночь ходила она по хутору и просила, чтобы ее пустили с ребенком погреться. Не пустили, боясь, как бы самих не выселили. Под утро ребенок замерз на руках у матери, сама мать обморозилась».

Далее в этом письме М. А. Шолохов перечисляет зверские способы, при помощи которых добыты 593 тонны хлеба:

«В Лебяжинском колхозе ставили к стенке и стреляли мимо головы допрашиваемого из дробовиков. В Верхне-Чирском колхозе допрашиваемых ставили босыми ногами на горячую плиту, а потом избивали и выводили, босых же, на мороз. Это — не отдельные случаи загибов, это — узаконенный в районном масштабе «метод» проведения хлебозаготовок».

— Да, суровую правду-матку — а тем более по тем временам — вывернул он «вождю народов». Судя по всему, несмотря на свою молодость, каких-то 28 лет, Михаил Александрович имел большой авторитет в донском крае, все знал, за всем смотрел, всем интересовался. И был, если можно так выразиться, недреманным оком степей донских, простых казаков… И какая реакция была у Сталина на это обращение Шолохова?

— На письмо Сталин сразу ответил телеграммой, в которой просил сообщить «о размерах необходимой помощи». Вскоре на Дон было отправлено 120 тысяч пудов хлеба, и тысячи людей были спасены от голода.

— То есть власть с мнением Шолохова все-таки считалась и даже приняла кое-какие меры. Но тогда возникает вопрос: за что же было убивать Шолохова? Кто мог посметь поднять руку на человека, с мнением которого считался сам Сталин?

— Шолохов позволил себе непозволительное: он обличил в преступлениях местное начальство, в частности краевой НКВД. Оно ему такого, естественно, простить не могло, и деятели всесильного ведомства стали искать способ отомстить.

— Да, понимаю, месть — конечно же, дело людское, но есть ли этому какие-то документальные подтверждения?

— Да. В середине тридцатых годов в один из приездов в Москву Михаил Александрович, как всегда, остановился в гостинице «Националь». Поужинав со своим другом В. Кудашевым в ресторане гостиницы, они довольно поздно — уже за полночь — расстались. Михаил Александрович лег спать, но его разбудил телефонный звонок. П. Буланов, секретарь наркома внутренних дел СССР Г. Ягоды, настойчиво приглашал писателя к себе домой, объясняя это позднее приглашение тем, что у него в гостях очень интересные люди, с которыми Михаилу Александровичу нужно встретиться.

— Михаил Александрович был знаком с Булановым? Любопытно, что их объединяло, когда и при каких обстоятельствах произошла их первая встреча?

— С ним Шолохов познакомился у Горького. Страстный охотник, Шолохов мечтал приобрести охотничью собаку, и Буланов подарил писателю щенка, потом даже приезжал в гости в Вешенскую.

Шолохов долго отказывался от позднего приглашения, но Буланов сказал, что уже выслал за ним машину. Михаил Александрович вынужден был поехать. Приехав к Буланову, Шолохов не обнаружил никаких гостей, стол был уже практически пуст, на нем оставалась недопитая бутылка водки, что-то из закуски, открытая банка сардин. Хозяин, извиняясь, объяснил, что все почему-то срочно разъехались, и предложил выпить, налив из открытой бутылки водки. Шолохов пригубил рюмку, от закуски отказался, так как был сыт. Но Буланов, наколов на вилку сардину, настойчиво предложил закусить. Михаил Александрович откусил маленький кусочек сардины, от дальнейшего угощения отказался и вскоре уехал.

В гостинице ему стало плохо, начались невыносимые боли в желудке. Шолохов позвонил Кудашеву: «Васька, я умираю». Примчавшись в гостиницу, Кудашев вызвал «скорую», которая каким-то странным образом оказалась рядом с гостиницей. Шолохова привезли на улицу Грановского, в Кремлевскую больницу. Как позже рассказывал сам писатель, у него создалось впечатление, что его ждали.

Дежурный врач, обследовав больного, диагностировал приступ аппендицита и предложил срочную операцию. Хирургическая бригада была в сборе, один из врачей, поздоровавшись, назвался Левиным.

И тут Михаил Александрович заметил, что медсестра тревожно-пристально смотрит на него, глазами как бы предупреждая о чем-то. Он все понял, встал с операционного стола, от операции отказался и ушел. Кудашев с вещами в приемном покое ждал его и отвез в гостиницу. Михаилу Александровичу по-прежнему было плохо.

Уже в гостинице им встретился пришедший на работу шеф-повар «Националя» Андреянович, с которым у Шолохова и его семьи были дружеские отношения. Увидев Михаила Александровича в таком состоянии, расспросив и поняв, что налицо все признаки отравления, Андреянович довольно быстро вылечил больного, отпоив его молоком. Аппендицит «рассосался»!

— Способ избавления от неугодного человека хоть и не оригинальный, но зато хорошо проверенный временем. Злые языки судачили, что и самого Сталина якобы отправили на тот свет подобным же образом. Но я понимаю так, что после неудавшегося покушения Шолохова оставили в покое?

— Да нет. НКВД стал готовить новую попытку физического устранения писателя. На этот раз ее готовили долго и тщательно: расставили по местам доносчиков и провокаторов, заготовили схему дознаний, на допросах «выбивали» компрометирующие Шолохова материалы.

Еще осенью 1936 и летом 1937 года органами НКВД были арестованы друзья писателя — «районщики» Красюков, Луговой и Логачев. Их объявили врагами народа, мучили голодом, избивали, выбивали показания на Шолохова как врага народа. Чтобы спасти невинно пострадавших руководителей Вешенского района, сидевших в тюрьме на Лубянке, Шолохов через головы руководителей края обратился в Москву, к Сталину.

— И как же отреагировал Сталин на сей раз?

— Тогда рядом с Шолоховым появляется Иван Погорелов. В 1938 году именно Погорелову было передано распоряжение начальника Ростовского областного управления НКВД Гречухина подготовить показания подпольных контрреволюционеров на Шолохова как на руководителя повстанческих групп на Дону, чтобы представить его врагом народа. Погорелов лично знал Шолохова еще в свою бытность секретарем парткома Индустриального института. Ведь именно этот институт в 1937 году выдвинул Шолохова кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР.

— Удалось ли Погорелову выполнить задание? Ведь приказ непосредственного начальника — в те годы был больше чем закон для подчиненного. Невыполнение его могло стоить жизни. Поэтому интересно узнать, что рассказал Погорелов.

— А Погорелов вот что рассказал: «Когда я слушал задание, мне с самого начала стало ясно, что я попал в грязное и опасное дело. У меня в голове мысли шли так быстро, что я перед собою видел Шолохова, Лугового, Логачева, Красюкова. Мысль в голове не укладывалась, что они готовят восстание. Я сам себе говорил — нужно из этой ловушки по-умному выйти. Или я выйду умно, или погибну. Неужели такое задание давал Сталин? Не может быть! Нет, это все провокация. Это дело местных работников. В общем, я твердо был убежден, что Шолохов никакого восстания не готовит. Я был потрясен сообщением Гречухина. Я не верил тому, что Шолохов — враг народа. Понимал всю опасность угрозы, нависшей над выдающимся писателем, и, думая о том, как бы его предупредить и спасти, я дал согласие на эту операцию…»

Ивану Семеновичу повезло — ему удалось получить документ, изобличающий руководство Ростовского НКВД в заговоре: в его записной книжке Коган, помощник Гречухина, своей рукой записал адрес конспиративной квартиры и начертил план, как туда доехать.

Погорелов нашел возможность предупредить Шолохова о грозящей опасности: «Я помню, как очень горячо доказывал, что ему нужно немедленно уехать из Вешенской и спасти свою жизнь. Я сказал, что сделаю все, чтобы сообщить об этом в ЦК».

— А что же сам Михаил Александрович? Он же понимал, что опасность очень серьезная…

— Вот как об этом вспоминал сам Шолохов: «Предупредили меня, что ночью приедут арестовывать, и из Ростова уже выехала бригада. Наши станичные чекисты, как сказали мне, тоже предупреждены — их у окон и у ворот поставят …Что делать? Бежать! В Москву. Только Сталин и мог спасти. И бежал. На полуторке. Но поехал не в Миллерово, а к ближайшей станции в другой области…» Приехав в Москву, Шолохов оставил в приемной ЦК письмо на имя Сталина: «Дорогой т. Сталин! Приехал к Вам с большой нуждой. Примите меня на несколько минут. Очень прошу. М. Шолохов. 16.Х. 38 г»

— И что же было потом?

— По словам Погорелова, «Шолохов в Москве был принят Сталиным, которому он рассказал об анонимном письме и о задании, которое мне дали в Ростове. Сталин после беседы с Шолоховым дал указание разыскать меня и вызвать в Москву».

Погорелов, получив разрешение Гречухина, поехал в Новочеркасск к жене, где ему удалось уйти из-под наблюдения сотрудников НКВД. Долгим, трудным и полным опасности был путь его в Москву. Пешком он добрался до Украины, ночуя в лесу, в стоге сена. «Приехав в Москву, я думал: где мне жить? Решил на ночь выезжать за город в лес и там ночевать. Спал я на сосновых ветках…» Он оставил свое заявление на имя Сталина с изложением существа вопроса и уехал из Москвы. Снова скрывался…

— То есть он по сути деда перешел на нелегальное положение…

— Да. Но спустя какое-то время, через секретаря Новочеркасского горкома, узнал, что его вызывают в Москву. Что было потом, Погорелов описал так: «Приехав в Москву, я позвонил Поскребышеву, который сказал, что в Москве Михаил Александрович Шолохов и что он очень меня ждет, остановился в гостинице «Националь»… Мы ждали разбора нашего дела почти три недели. В тот день мы сделали заказ в номер «Националя» и выпили. Через короткое время после этого прозвучал звонок Поскребышева, вызывавшего нас в Кремль.

30 октября 1938 года в Кремле состоялось заседание Политбюро ЦК с участием Сталина, Молотова, Кагановича, Маленкова. На заседание были приглашены: Ежов, Погорелов, Луговой, Шолохов, а также представители Управления НКВД Ростовской области: Гречухин, Коган, Г. Цавелев, Лудищев…

«Я поднялся и стал рассказывать подробно, как было дело. Когда я говорил, ко мне подошел вплотную Сталин, он внимательно слушал и смотрел прямо в глаза, а я смотрел прямо ему в глаза, — расскажет потом Погорелов. — Коган, как и Гречухин, сказал, что они со мной никогда не говорили и не вызывали, и что это все провокация… В это время я вспомнил про свою записную книжку, поднялся и стал говорить: «Тов. Сталин, они вам неправду говорят, что они со мной не встречались, и делают меня провокатором. У меня вот книжечка, в которой рукой Когана написан адрес конспиративной квартиры, где я встречался с ним…»

Сталин ответил: «Нам давно известно, что они говорят неправду. Коган и Гречухин были вынуждены признаться в организации заговора против Шолохова. После этого Сталин сказал: «Есть предложение кончать. Все ясно. Вас много, товарищ Погорелов один, у него выходит, у вас не выходит. По глазам видно, товарищ Погорелов честный человек. Товарищ Погорелов показал себя в гражданскую войну. На груди у него сияет орден Красного Знамени. Он показал себя как коммунист и в мирных условиях».

— Интересно, общался ли после этого Сталин с Шолоховым? Может, дал какое-нибудь напутствие?

— Да, Сталин общался с Михаил Александровичем после этого памятного случая. И дал ему совет: «Пишите, больше вас никто не будет беспокоить и травить». Как затем рассказывал Погорелов, Сталин, попрощавшись с Шолоховым, обратился к нему и сказал: «Ваши действия были правильны, и если у Вас что случится в будущем, обращайтесь ко мне лично. Хорошо, что Вы не струсили, а то они бы Вас с товарищем Шолоховым запрятали и уничтожили». На протяжении всей встречи, по своему обыкновению, Сталин прохаживался вдоль стола за спинами сидевших за ним участников. И когда все закончилось, он, стоя за спиной Шолохова, задал в свойственной ему манере обезличенный полувопрос-полуутверждение: «Говорят, товарищ Шолохов много пьет…» На что Михаил Александрович, в свойственной уже ему манере, ответил: «От такой жизни запьешь, товарищ Сталин!» Я не слышал примеров такого ведения беседы за тем столом, и в этом — весь Шолохов.

— И как сложились отношения в дальнейшем между Шолоховым и Погореловым?

Из Москвы Шолохов и Погорелов вернулись друзьями. В 1939 году И. С. Погорелов переехал из Новочеркасска в Москву, получив назначение в наркомат боеприпасов. С 1968 по 1972 год Погорелов работал помощником писателя по депутатским делам. В 1974 году Погорелова не стало, но воспоминания его стали документальным свидетельством заговора против Шолохова.

Александр Михайлович закончил свой рассказ. Таял чудный день. И только благодаря великой милости природы долгожданное майское солнце все еще грело землю и светило ярко, проливая из поднебесья на бескрайние просторы, настоянные на буйном степном разнотравье, животворящие лучи.

Вставая со скамейки, я еще раз посмотрел на Шолохова и наконец-то уловил объект его внимания — степной орел. Гордый, высокий, реющий полет этого недреманного ока степей донских периодически приковывал взгляд Александра Михайловича. А тем временем орел, неторопливо наворачивая круги, удалялся от станицы все дальше и дальше к горизонту — к Дону батюшке, вековечной реке, казацкой радости и печали.

Мы шли с Шолоховым по усадьбе, сухо шелестела от ветра трава, и где-то высоко в небе заливался, сыпя трелями, неугомонный жаворонок. Прощались мы долго. Говорили о разном. О романе Шолохова «Они сражались за Родину», об истории его создания, об одном из его героев — моем однофамильце Звягинцеве. Естественно, коснулись и моих донских корней. Потом Александр Михайлович, предавшись воспоминаниям. щедро, с хорошим шолоховским юмором делился ими со мной, очень увлеченно и интересно рассказывая о своем именитом деде и бабушке, о том, как с ними рыбачил и охотился. Когда мы подошли к калитке, из детского центра вырвались гурьбой юные казачата и повалили в сторону Дона. Голоса их разорвали тишину. Какой будет их жизнь в этих воспетых Шолоховым местах? Кто знает. Важно только, чтобы они помнили, какой ценой оплатили ее их отцы и деды.

2013 г.

«Все выше, и выше. И выше…»

Беседа с Семеном Моисеевичем Розенфельдом — единственным ныне здравствующим участником восстания в лагере смерти «Собибор»

Семен Моисеевич живет сегодня в израильском городе Гедера и с нетерпением ждет выхода на широкий экран фильм «Собибор» — фильма о себе самом и о своих боевых товарищах, о руководителе восстания советском офицере Александре Печерском.

Как креативный продюсер с первых дней работы над эти проектом я участвовал в создании этой киноленты. Мне удалось связаться по Skype с этим отважным человеком и поговорить с ним. Вот что он сказал.

— Семен Моисеевич, расскажите, пожалуйста, о себе и о своей семье…

— Родился я 10 октября 1922 года в местечке Терновка. Папа Мойша (Моисей) — портной, мама Рива — домохозяйка, оба неграмотные. В 1930-м пошел я в еврейскую школу, а в 1936-м ее закрыли, и я перешел в украинскую. У меня были две старших сестры — Ружка (1913 года рождения) и Хайка (1916 года рождения). Старшая уехала в Казахстан на курсы медсестер и в войну работала в госпитале. Младшая училась в Житомирском еврейском педагогическом техникуме на идише. Я в 1940 году закончил школу, а уже в ноябре того же года призвался в РККА. Сначала был в Латвии, где мы освобождали Прибалтику. Весной 1941 года отправили нас в Минск. Думал, поучаствую в параде, но в мае нас переправили в сторону Барановичей.

— Где Вы встретили начало войны?

— 23 июня 1941 года мы увидели самолеты со звездами на крыльях (звезды вроде наши, а звук — не наш). Они разбомбили аэродром. 29-го немцы были уже в Минске. Выходили мы из окружения, патронов и запасов не было. Между Могилевом и Смоленском я попал в плен. Пленных было множество, десятки тысяч… Немец с рупором объявлял: русские — сюда, украинцы — сюда, евреи — сюда. Сперва не хотел говорить, что еврей, но немец сказал, кто не признается — расстрел на месте. Нас вышло 230 человек, которых временно поместили в овощное хранилище. Там было теплее, чем на улице, — никто из нас не умер. Как-то в подвал зашел немец, сказал на иврите несколько слов, потом евреи собрали драгоценности, и он принес хлеб. Потом опять, но мне ничего не доставалось. Потом несколько дней ждали поезда. В эти дни не давали ни есть, ни пить. Наконец команда: «Встать, построиться». Встал — и ничего не вижу. Кричу: «Я ничего не вижу!». И кто-то сунул мне в руку кусок сухаря. Я только взял его в рот — сразу стал видеть.

— Куда Вас повезли?

— Повезли в Минск, выгрузили и 7 км гнали бегом до улицы Широкой, в Arbeitslager. Первое время почти не кормили, и многие умирали от голода. В октябре и ноябре, когда немца погнали от Москвы, было много пленных. Ходили разговоры, что, когда немцы узнали, что их пленные получают по 300 граммов хлеба, тогда и нам стали выдавать по 300. Как бы то ни было, я немного ожил, хотя работа у нас была тяжелая: колоть дрова и топить печки. Центрального отопления в городе не было.

— Как Вы попали в «Собибор»?

— В сентябре 1943 года оставшуюся часть узников ликвидированного минского гетто и нас, еврейских военнопленных из лагеря на улице Широкой, депортировали в «Собибор». По прибытии немецкий офицер объявил: «Столяры, плотники — шаг вперед!». Опытный товарищ по минскому лагерю шепнул: «Выходи со мной!». Сначала не хотел, но все же вышел… Будто заново родился. Полицаев в лагере было примерно 150 человек, жили неподалеку. В лагере — около 20 эсэсовцев. Немцы полицаям не доверяли…

— А что Вам запомнилось в лагере?

— Работа была — строили бараки. 3–4 дня — новый барак. Потом нары мастерили… Жили мы в первом лагере. Ночью можно было более-менее свободно передвигаться. Там же был и женский барак — там были почти одни голландки. Александр Печерский тоже был тут. Красавец, высокий… Там была голландская девушка, ее звали Люка, там даже был у них романчик…

Думали, надо что-то делать. В Минске это было невозможно, там город, а здесь лес… Но убежать из этого лагеря вроде невозможно — 3 ряда колючей проволоки вокруг лагеря. Заведующий швейной мастерской попросил кого-то познакомить его с Печерским. У них был подпольный комитет. Я чувствовал, что что-то готовится, но это было в строгом секрете.

— А что произошло в день восстания, 14 октября?

— 14 октября бригадир столярной мастерской сказал: «Мне нужно 2 человека». Печерский меня запомнил еще по минскому лагерю. Мы работали в новой столярке, и он сказал, что в четыре часа придет Френцель (комендант лагеря), и если шкаф не будет готов, то каждый получит по 25 плетей. Печерский спросил меня: «Ты сможешь убить Френцеля топором?». Я сказал: «Не подведу!» — хотелось отомстить коменданту за удар плетью по лицу при построении.

В четыре часа в портняжной ждали заместителя коменданта Ноймана, туда поставили Шубаева. Он с первого удара не убил, только со второго. Через 20–30 минут идет второй немец. Его тоже зарубили. Так же было и в сапожной мастерской, где был Вайспапир. Он немцу расколол топором голову пополам…

А трех немцев убили во втором лагере. Там заправлял Цыбульский. Предлагали немцам кожаное пальто и…

Был у нас уговор: если из второго лагеря на построение в 17.00 пойдут с песней «Все выше, и выше, и выше», значит, там всех немцев уже убили.

В 16.55 Печерский пошел проверить, что происходит во втором лагере, велел ждать Френцеля. Френцель так и не пришел. И ровно в 17.00 из второго лагеря идут с песней «Все выше…».

— И Вы тоже бросились к воротам лагеря?

— Я как с топором был, так и побежал. Хотел прорубить проволоку — не получилось. Смотрю: все лезут через проволоку. Я тоже полез. Под комбинезоном у меня еще брюки были. Одежды там хватало…

До леса было метров 150… Бежал, падал, полз… Добежал, почувствовал боль — ранен в ногу. Опять словно заново родился — кость не задело. Сперва нас было человек 60–70… Потом разбились на группы. Я остался с двумя пацанами 15 и 17 лет, одного звали Болек (Дов Фрайберг). Мы ели кору, ягоды и пили воду из луж. Был момент, что хотел повеситься. Так мы с Болеком плутали по лесам несколько месяцев, до весны 1944 года, до освобождения Хелма. По освобождении пошел к коменданту, проверили меня в СМЕРШе, потом отправили на Первый белорусский фронт. Там ранение в руку, 2 месяца в госпитале. Когда выписался, уже отправили в Германию. Потом — Берлин, был начальником караула… В Берлине закончилась и вся прошлая жизнь: комендант передал ответ от председателя совхоза, что все мои родичи в Терновке были расстреляны 27 мая 1942 года…

2018 г.

Тайны «Тайной вечери»

В тот день она была нездорова, но все равно пригласила меня к себе на чашечку кофе и доверительный разговор. Когда я познакомился с Натальей Царьковой, ее студия находилась в одном из самых «русских» кварталов Рима, возле площади Барберини. В двух шагах располагался дом, в котором жил Гоголь и писал свои «Мертвые души». Через дорогу, у «четырех фонтанов», когда-то была квартира Карла Брюллова, написавшего в Риме «Последний день Помпеи». Неподалеку от площади Барберини жили наши знаменитые живописцы Александр Иванов и Орест Кипренский.

Теперь Наталья живет буквально в нескольких десятках метров от Ватикана. На пороге дома меня встретил огромных размеров и изумительной красоты филин. Я услышал: «У-гу-у-у» — так он поздоровался со мной. Затем филин подлетел ко мне и стал внимательно изучать. Удовлетворив свое любопытство, он перелетел на плечо хозяйки. Во время нашего разговора Руфус Маджестик, а именно так, как выяснилось, зовут этого ручного ученого красавца, устроился на спинке кресла за моей спиной. Как я потом узнал от Натальи, она раз в неделю возит его за город на прогулку.

Центральное место в студии Царьковой, сплошь увешанной картинами, отведено «Тайной вечери». Наталья написала свой вариант известного библейского сюжета. В отличие от традиционной иконографии, Иисус Христос изображен со спины. Повернув голову, он смотрит прямо на вас. Причем, всматривается с укоризной. Но в то же время, как мне показалось, с надеждой, пытаясь как бы сказать: «Что вы, люди, делаете…» Этой картине российской художницы была оказана особая честь: ее первый показ состоялся в трапезной Санта-Мария-делле-Грацие в Милане рядом с шедевром «Тайная вечеря» Леонардо да Винчи.

— Наталья, когда жили по прежнему адресу, Вас не смущало подобное соседство: Вы и великие?

— Откровенно говоря, я робела. В Италии мою картину назвали «Тайной вечерей третьего тысячелетия». Потому что третье тысячелетие началось только 11 сентября 2001 года. До этого все в мире вроде бы уже уладилось, все успокоились. Но — нет. Опять наваливается страшное, новое, неожиданное. Появилась новая неуверенность в будущем. На фреске Леонардо да Винчи Христос смотрит на хлеб, у других авторов — на небо. Но вот случилась нью-йоркская трагедия, и мир изменился. Как будто все проснулись. Поэтому, на моей картине Христос повернулся и смотрит на мир вопрошающе, но в то же время с любовью и пониманием. Смотрит на каждого из нас, заглядывая в душу.

«Тайную вечерю» до сих пор писали только художники-мужчины. Далеко, на заднем плане царьковской картины, вижу головку любопытствующей женщины, выглядывающей из-за портьеры — явно Наташин автопортрет.

— А что это означает?

— Это как бы взгляд из третьего тысячелетия. Мой и моих ровесников.

— Вы очень религиозны?

— Это отдельный вопрос, сложный и очень личный. Необязательно писать только религиозные объекты, чтобы принадлежать религии.

Из рассказа Натальи Царьковой я узнал, что Христа она писала с графа Пепи Морджа, архитектора, автора светового проекта реконструкции купола собора Св. Петра в Риме. Иуду — со своего приятеля, «крутого» стилиста миланской моды Джилермо Мариотто. В образе святого Андрея Первозванного выступил блистательный римский адвокат Витторе Корделла с его благородным профилем и густой копной длинных седеющих волос. Св. Иоанна Наташа писала с графа Андреа Марини, Филиппа — с профессора архитектуры графа Дарио дель Буфало. А моделями для образов Симона, Фаддея и Фомы послужили, соответственно, великий приор Мальтийского ордена Франц фон Лобштайн, граф Романо дель Форно и принц Николо Боргезе.

— Не расскажете немного о себе?

— Родилась в Москве. Училась живописи в Краснопресненской художественной школе, потом в Московской средней художественной школе при Институте им. Сурикова. Затем поступила в только что открывшуюся Академию Ильи Глазунова.

На курсе у Глазунова Наталья Царькова была единственной девочкой. Очень скоро она стала лучшей в Академии в искусстве портретирования. Именно благодаря Глазунову она впервые попала в Италию. А вскоре вернулась туда, чтобы устроить в 1994 году выставку своих работ. Все картины были успешно распроданы. Для нее это был шок: такой успех — и в самой Италии, на родине великих!

— Решила задержаться на несколько месяцев, но получала один заказ за другим и откладывала отъезд. Сначала стала портретистом ряда аристократических семей, а затем меня пригласили работать в Ватикан.

Ее первой работой стал официальный портрет Иоанна Павла II.

— У этого Папы, несмотря на 21 год пребывания на Святом престоле, еще не было официального изображения. Позже этот портрет печатался на официальных документах синода Римско-католической церкви. Я написала в общей сложности пять портретов Папы Войтылы. Первый портрет выставлен в музеях Ватикана, второй был заказан Культурным центром имени Иоанна Павла II в Вашингтоне, а третий находится в римской базилике Санта-Мария-дель-Пополо рядом с самим Караваджо…

Наталья Царькова известна как единственный в истории художник, написавший официальные портреты четырех пап римских. А официальным портретистом Ватикана она стала с конца 1990-х годов. Ее произведения выставлены во дворцах Ватикана, храмах и музеях разных стран мира. На выставке портретов понтификов в Вашингтоне, устроенной в 2005 году — а там были собраны работы за последние 500 лет! — портреты Царьковой также оказались единственными работами ныне живущего художника. Остальные полотна принадлежали кисти Рафаэля и Веласкеса. Ее портреты вошли в пятерку лучших произведений выставки.

Работы кисти Царьковой реалистичные и очень живые, а их детали очень адресно указывают на труды и личные особенности героев. На портрете Франциска I понтифик изображен с перевязанным ягненком в руках — символом милосердия, кроме того это отсылка к притче о заблудшей овце.

Портрет Бенедикта XVI выставлен в музеях Ватикана. В этом портрете очень много символов. Это происходит благодаря тому, что художнице удалось показать светящийся Святой Дух, исходящий из трона, а также парящих ангелов. Прежде всего это безусловно оживающий трон Папы Льва XIII, на котором изображен Бенедикт XVI. Красный цвет мантии символизирует веру и любовь, а красная папка с речью папы — диалог как единственный способ прийти к миру.

Ни для кого сейчас не является секретом, что в былые времена русских художников специально отправляли в Италию поучиться у местных мастеров. И как утверждают искусствоведы, это принесло блестящие результаты: наша живопись заняла достойное место в мировом искусстве, появилась уникальная национальная школа классической и реалистической живописи.

И сейчас живописцы из России тоже приезжают в Европу, теперь уже за успехом. Специалисты утверждают, что среди придворных художников в Европе немало русских имен. Петербургский художник Иван Славинский сделал себе имя во Франции и в течение 10 лет работал по контрактам европейских галерей. Георгий Шишкин стал художником Монако, про него местный князь написал: «Я рад, что этот художник большого таланта выбрал княжество для своего искусства». Выпускник Петербургской художественной академии Сергей Павленко известен англичанам как автор парадного портрета Елизаветы II и других портретов членов королевской семьи.

Впервые картину Царьковой «Тайная вечеря» показали перед Пасхой в Риме, и ее как послание мира благословил сам Папа Римский Иоанн Павел II. На церемонии в Милане вместе с художницей пурпурное покрывало с полотна сдернул специально приехавший из Ватикана хранитель архивов и библиотеки Римско-католической церкви кардинал Джордже Мария Мейа, который в своей речи лестно отозвался о достоинствах картины и проследил духовную связь между великим Леонардо и этой миниатюрной русской женщиной…

— Скажите, а Папа Римский — не совсем обычная модель?

— Иоанн Павел II вообще не позировал художникам. Даже если бы захотел, не позволяют церковные правила. Работала девять месяцев вместо обычных двух. Мне приносили его фотографии, посох, одежду, перстень. А вы знаете, что перстень, который должен быть целован всеми верующими при встречах с ним, индивидуален и существует только при жизни каждого конкретного папы? Потом его расплавляют.

— И тот первый портрет Папе понравился?

— Да, и он удостоил меня частной аудиенции. Я рассказала, как работала. Он был растроган тем, что в портрете отражены секреты, которые не каждый заметит. В частности, в посохе отражается Мадонна с младенцем. Считается, что Мадонна спасла Папу от смерти во время покушения. Он всегда держал перед собой ее образ. В Ватикане сказали, что я угадала «третий секрет Фатимы», предсказавшей, что Мадонна спасет «человека в белом».

— А вообще, как он Вас воспринял?

— Он меня спросил: «Вы русская?» Я сказала: «Да». Потом он внимательно посмотрел на картину, потом на меня и сказал: «Да здравствует русское искусство! Продолжайте в том же духе!»

— А как происходили встречи с другими понтификами?

— Тоже доброжелательно. Бенедикт XVI при первой встрече сказал, что хорошо знает мои портреты, что «все они шедевры»…

— Здесь Вам лучше работается, чем в России?

— Здесь я себя чувствую более востребованной. За эти годы у меня появилось много друзей, поклонников. И они живут не только в Италии. Ко мне приезжают со всего мира. В том числе и из России. Есть люди, которые ждут мои картины, годами стоят в очереди. Как правило, заказчики из аристократических семей. А что такое аристократия? Это люди, которые следуют семейным традициям, знают многовековую историю своего рода. Среди клиентов есть представители фамилий, известных с ХI — ХIII веков. Вижу некий символ в том, что в «Тайной вечере» я собрала портреты аристократов. Для них важно иметь свое художественное изображение для потомков. Для итальянской, европейской и даже американской знати это вовсе не тщеславие, а вопрос преемственности. Я создала портрет Великой герцогини Люксембургской, официальный портрет президента Мальты. Наконец, я написала портрет князя Людовизи. Было пять пап из этого рода. В их числе — Григорий ХIII, который произвел реформу календаря в 1582 году. Это когда православная церковь осталась при юлианском.

— Над чем сейчас работаете?

— Заканчиваю большое полотно святого Георгия.

И Наталья показала мне эту картину. Очень необычное произведение, эмоциональное, колоритное, с большими смыслами… Но до конца не буду раскрывать содержание этой работы, поскольку художница над ней еще трудится.

— Пишу еще очередной портрет кардинала. Это тоже официальный заказ Ватикана. В работе еще несколько картин. Одну из них могу показать. Работа над ней практически завершена. Она посвящена теме насилия над женщинами.

— Поговаривают, что художественная школа в Западной Европе умирает…

— И это чистая правда. Здесь у них школы практически нет. Даже намека нет на тот уровень, который еще сохраняется в России. Наша страна молода по сравнению с Италией. Вымирающая европейская нация поддерживается благодаря иностранцам, которые приезжают сюда. То же самое с искусством. Люди много видели, пережили и живут прошлым. Россия продержалась лишних 100 лет благодаря «железному занавесу». Классическая школа подразумевает труд, учебу, терпение, если хотите, то и самоотдачу, и даже некое отшельничество. Качества, во многом присущие закрытым социумам. Но несмотря на то, что я почти четверть века живу в Италии, я остаюсь русской художницей — прежде всего по своему образу мысли. Очень скучаю по России… Переживаю… И как могу стараюсь ей помочь.

— Как Вы проводите свободное время?

— Его практически нет. Когда бывает, отвожу душу — музицирую. Или пишу очередную сказку для взрослых. Или гуляю со своим филином. Два раза в год на 4–5 дней как Дама Мальтийского Ордена уезжаю во французский Лурд и ухаживаю за больными.

— Скажите, Наталья, а Вы не поменяли вероисповедание?

— Была, есть и останусь православной.

— Есть ли у Вас сокровенная мечта?

— Есть. И не одна. Все они связаны в основном с моим творчеством. Хочу, например, организовать в Москве выставку своих работ и посвятить ее памяти глубоко уважаемого мной Ильи Сергеевича Глазунова. Также была бы рада написать портрет Патриарха Московского и всея Руси Кирилла. Есть и другие желания… Но пусть они останутся со мной.

2018 г.

Путешествующий во времени

Артезиан… Как много в этом слове для тех, кто интересуется историей Древнего мира. Земля Крыма до сих пор хранит много тайн. Археолог Николай Винокуров — один из тех, кто по зову сердца исследует эту землю. Он заведует кафедрой истории древнего мира и средних веков исторического факультета Московского государственного педагогического института. В 1986–1991 годах был начальником Артезианского отряда Восточно-Крымской археологической экспедиции Института археологии АН СССР, с 1992 года возглавляет Артезианскую археологическую экспедицию. Раскопками занимается более 40 лет (Центральная Россия, Юг России и Украины, Северная Африка, Средняя Азия, Ближний Восток). Являлся полевым директором Российской археологической экспедиции Российского института египтологии в Каире Центра египтологических исследований РАН (раскопки древней столицы Египта — Мемфиса, 2003–2006). Член Экспертного совета по истории, археологии и смежным научным дисциплинам при Совете Федерации (с 2010). Автор более 120 статей и 5 монографий. Мы ведем беседу с Николаем Игоревичем Винокуровым прямо среди знаменитых крымских развалин, которые он изучает вот уже более 30 лет.

— Николай Игоревич, еще в советские времена я не раз бывал здесь и мечтал с вами познакомиться. Но как-то все не складывалось. Местные жители, которых я расспрашивал о вас, утверждали, что именно вы совершили это открытие мирового значения — обнаружили в Крымском Приазовье античное городище и некрополь Артезиан. И только теперь мне наконец-то удалось встретиться с вами. Скажите, правда ли, что это открытие вы сделали, сидя за столом в своем кабинете в Туле, а археологу В. Зубареву осталось только вооружиться лопатой и кисточкой и начать раскопки в указанном вами месте?

— Нет, все было с точностью наоборот. Местные немножко напутали. Открыл этот удивительный археологический памятник как раз Виктор Геннадьевич Зубарев, мой коллега и друг, с которым мы работали в Восточно-Крымской археологической экспедиции под руководством нашего учителя А. А. Масленникова. Виктор Геннадьевич готовил в Туле кандидатскую диссертацию, изучал древнего географа и историка Клавдия Птолемея. По расчетам Зубарева, один из населенных пунктов — Пароста, упомянутый Птолемеем, находился в урочище Артезиан, в Крымском Приазовье. Весной 1986 года, приехав в Крым на разведку, В. Зубарев и А. Масленников сразу же нашли этот объект, который получил название по урочищу. В то время я после окончания МГПИ служил рядовым в армии в Германии и никак не мог участвовать в этом блестящем открытии. Копать Артезиан я начал только после возвращения к гражданской жизни. Памятник представлялся тогда обычным, ничем не отличавшимся от десятков подобных укрепленных античных поселений Боспорского царства. Только после 15 лет непрерывных раскопочных работ он начал преподносить сюрпризы.

— Из исторических источников я знаю, что городище Артезиан представляло собой одну из крупных крепостей Крымского Приазовья и контролировало «царскую» дорогу от Азовского моря к столице Боспорского царства — Пантикапею; что, несомненно, поселение было стратегически важным; что оно имеет значение как эталонный объект для изучения Боспора первых веков нашей эры. Так ли это на самом деле? Верно ли также и то, что территорию Крыма в античные времена сплошь покрывали дубовые леса?

— Да, вы совершенно правы. Так и есть. В Крымском Приазовье, в центре урочища Артезиан (Салын), находится городище Артезиан, которое особо выделялось среди остальных археологических памятников. Мощность его культурного слоя достигает 5–6 метров. Городище Артезиан входило в сложную многоуровневую систему обороны Боспора от кочевников, которая выстраивалась несколько столетий боспорскими царями. Площадь регулярной застройки городища Артезиан более 7 га, а территории некрополя — не менее 15 га. Городище появилось в центре пересечения нескольких важных дорог. В урочище была вода и плодородная земля. Это и привлекало сюда людей во все времена. Подобные городищу Артезиан укрепления являлись центрами поступления налогов, использовались в качестве резиденций представителей царской власти и хранилищ припасов (хлеба, вина и прочего), военной амуниции, казны, в них стояли гарнизоны царских войск. В непосредственной близости от греческих городищ находились варварские поселения, резко отличающиеся планировкой, качеством построек, уровнем достатка жителей.

Что касается дубовых лесов в урочище Артезиан, то это действительно так. Они преобладали в этих местах вплоть до первых веков нашей эры. Потом интенсивные вырубки привели к появлению большого количества можжевеловых зарослей.

— Ваши коллеги утверждают, что на месте городища располагалась древняя Пароста, упомянутая еще римским автором Плинием и выдающимся греческим географом Клавдием Птолемеем. Насколько я знаю, название Пароста в переводе с древнеиранского означает «стоящая впереди», а с индоарийского — «расположенная у устья, у гавани». Действительно ли этот пункт был передовым форпостом в сложнейшей системе укреплений, оберегавших жизненно важные центры Боспорского царства от кочевников, вторгавшихся в Крым со стороны Перекопа? Слышал, что городище на протяжении 1200-летней истории неоднократно горело и разрушалось в ходе варварских штурмов и мощных землетрясений, но всегда восстанавливалось, и что в ходе исследования памятника обнаружены крепостные и жилые сооружения, сотни граффити (процарапанные надписи) и дипинти (надписи, нанесенные краской), терракотовых фигурок, тысячи монет.

— По Паросте и городищу Артезиан… Данное утверждение (что Артезиан это древняя Пароста Клавдия Птолемея) принадлежит В. Зубареву. Однако в своей докторской диссертации он свою точку зрения, высказанную в кандидатской, пересмотрел — и перенес Паросту на 15 км восточнее, на соседнее античное городище Багерово-Северное, которое я много лет раскапывал. Как быть в такой ситуации? Ответ один: нужно копать, чтобы найти надпись с названием памятника. За три десятка лет нашли несколько надписей, но ни в одной из них не было древнего названия собственно городища Артезиан. Надеюсь, что ищущий обрящет, и настоящее название крепости будет однозначно установлено.

Что касается месторасположения городища, то Артезиан находился в узле древних коммуникаций, находясь на царских землях в центре урочища. Фактически древние фортификаторы, построив мощные оборонительные сооружения, оседлали главную магистраль, которую можно назвать «царской» дорогой, кратчайшую от столицы Боспора к побережью Казантипского залива Азовского моря, где, по-видимому, были портовые сооружения. Эта дорога до сих пор просматривается на аэро-, фото- и космоснимках. Она проходит непосредственно через Артезиан.

Археологические раскопки однозначно свидетельствуют о фактах неоднократного разрушения городища Артезиан. При этом только Боспоро-римская война 44/45–49 годов оставила после себя слой разрушения и горения более полутора метров. Но гораздо чаще городище уничтожали не войны, а природные катаклизмы, прежде всего мощные землетрясения до 10 баллов. Таких зафиксировано достаточно: в III веке до н. э., в 63 году до н. э., в первые десятилетия I века н. э., в середине II века, в конце III и начале IV веков. Это были трагические события для жителей того времени, но для археолога их последствия — следы разрушения — настоящий подарок. В этом отношении городище Артезиан — уникальный памятник, изучение которого позволило приоткрыть ранее совершенно неизвестные страницы истории юга России.

Эллинизированные варвары, иранцы, выходцы из скифских и сарматских племен, фракийцы из Малой Азии и Балканского полуострова присутствовали в составе населения городища. Но они знали греческий язык, судя по многочисленным граффити и дипинти: детей обучали греческой грамматике и литературе. Культы и верования у них были преимущественно греческие. Материальная культура говорит о полном эллинском преобладании. О смешанном этническом составе местного населения можно судить по варварским именам в надписях и граффити и прижизненным искусственным деформациям черепов в могилах некрополя — обычаю, не принятому у греков, но типичном для варваров.

— Недавно я пролистывал весьма любопытный труд — «Историю» Диодора Сицилийского, относящуюся к I веку до н. э. Так вот согласно указанию этого античного историка около 480 года до н. э. в Пантикапее — столице Боспорского царства — к власти пришла тираническая династия из греческого, скорее всего, милетского, рода Археанактидов. В 430 году до н. э. власть в Боспорском царстве перешла к Спартоку, основателю династии Спартокидов. Судя по имени, он не происходил из греческой среды и был, скорее всего, фракийцем. После недолгого правления Спартока к власти пришел царь Сатир I (433–389 гг. до н. э.), энергично взявшийся за увеличение территории своего государства. И кто бы ни приходил на боспорский престол, всегда поддерживал дружественные связи с причерноморскими греческими городами. Знаю, что особое внимание боспорских царей к понтийским делам было не случайным. Оно отвечало изменившейся ситуации в этом регионе в связи с начавшимися передвижениями скифов и теснивших их с востока сарматов. За хлебный дар в 77 тысяч литров афиняне дважды отправляли на Боспор посольство с благодарностью. Источники свидетельствуют о политических связях Спартокидов с Афинами, Дельфами, Делосом, Милетом, Египтом. А каково ваше мнение на этот счет?

— В целом историческая канва изложена вами верно, что не исключает дискуссий исследователей по отдельным, порой и очень важным проблемам боспорской истории. К сожалению, источников по истории Боспора сохранилось не так много, как по другим областям античного мира. Только археология позволяет существенно расширить наши сведения по истории Северного Причерноморья и Боспора.

— Знаю, что некрополь городища Артезиан является одним из наиболее изученных античных могильников европейского Боспора. Насколько я помню, за период 2000–2007 годов найдено более 245 погребений, включая восемь монументальных каменных склепов. Некоторые из курганов античного времени сохранялись еще в довоенное время, но, к сожалению, позднее оказались распаханными или срезанными. Только на периферии некрополя уцелел единственный курган. Его центральная часть уничтожена военным триангуляционным знаком, установленным в период бытования Багеровского полигона, а полы повреждены глубокими провалами от грабительских лазов. Обнаружили ли вы в некрополе Артезиана останки древних жителей, по которым можно воссоздать прижизненный облик обитателей этих мест? Кем они были по этнической принадлежности?

— Ваши данные вполне достоверны. Некрополь городища Артезиан — очень интересный памятник, но сильно ограбленный мародерами в период после развала СССР. Тем не менее его раскопки очень перспективны. Их необходимо продолжать. Правда, сил и денег для раскопок некрополя у Артезианской экспедиции на данный момент уже нет. Государство совершенно не поддерживает научные раскопки. Требуется привлечение средств благотворителей, людей, неравнодушных к истории нашего Отечества. Погребальный обряд для археолога — специфический источник для изучения духовной культуры населения. Он состоял из комплекса ритуалов, относящихся к умершему и лежавших в основе погребальных церемоний верований, тесно переплетенных с другими формами религии. Не случайно дромосы (коридоры, ведущие в погребальную камеру гробницы или кургана) склепов, где похоронена элита городища, обращены к дорогам, ведущим к западу и востоку, — символам вечности пути от жизни к смерти, направления движения умерших душ к Елисейским полям, возможного возрождения и вечной жизни.

Несмотря на определенную ясность в территориальной организации некрополя, его пространственный символизм остается до сих пор нераскрытым.

Домашним животным: лошадям, собакам, мелкому рогатому скоту в погребальном ритуале — отводилась неоднозначная роль. Одни из них попадали в могилу в качестве напутственной пищи, другие должны были служить хозяину в загробном мире или приносились в дар богам. Целые костяки взнузданных лошадей часто сопровождали воинские погребения. Конь не только знак высокого статуса погребенного, но и одновременно средство передвижения в загробном мире. Погребения животных в некрополе городища Артезиан — характерный признак языческой погребальной практики, устоявшейся в среде царских военных поселенцев, точная этническая принадлежность которых — предмет будущих исследований. Ясно одно: среди военных поселенцев городища Артезиан присутствовало достаточно много представителей окружающих Боспор варварских народов, которых боспорские цари приглашали на военную службу или приводили в качестве военной добычи и расселяли на свободных государственных землях. Судя по захоронениям, были там и совсем бесправные люди, возможно, рабского сословия или находившиеся в сильной социальной зависимости. Они даже хоронились особо: в ногах своих хозяев.

— Насколько я знаю, в центральной части городища возвышается цитадель, а по краям — остатки четырех древних алтарных сооружений. В то же время внутри поздней цитадели был крытый двор, а во дворе находился большой прямоугольный алтарь. Каким богам молились жители Артезиана?

— Измерения азимутов остатков древних алтарных сооружений, вернее оставшихся от них зольников (слоев золы, часто в виде курганообразных насыпей, в которых много костей животных и остатков материальной культуры), произведенные из центра цитадели, показали, что зольники находятся на линии солнцестояния — зимнего или летнего, именно в дни этого явления вершины отмечают восход Солнца. Зольники связаны с точкой восхода культовой звезды Арктур. Вероятно, важен был вечерний восход этой звезды, открывавший морскую навигацию, означавший прилет ласточек и начало весны. Эти календарные моменты были очень важны для боспорян.

Другие алтарные сооружения — молельни, святилища, общественные и домашние, — мы находим на территории городища Артезиан практически повсеместно. Молились жители небесным и подземным богам олимпийского пантеона. Особенно были популярны у них Деметра, Кора-Персефона, Дионис, Афродита, Гермес, Арес. Определенную роль играли и фракийский культ героизированного всадника, и восточные божества — Кибела, Митра, Аттис.

Человек с древнейших времен полагал, что все существующее вокруг него находилось в прямой зависимости от задабривания божественных сил. Природа, земля и воды, небесные светила, растительный и животный мир, да и он сам напрямую зависели от их ублажения и хорошего кормления различными дарами и жертвами. Иначе божества, разгневанные непочитанием, могли отнять долголетие, здоровье и жизненную силу, благосостояние и богатство угодий, удачу на войне, охоте и рыбной ловле, плодородие полей и виноградников, плодовитость домашнего скота и птицы, детей и возможность продолжения рода. Жертвы, приносимые божествам, были бескровные — из первинок урожая, плодов, печений, масла, меда, кисломолочных продуктов, благовоний, напитков, — и кровавые, предполагавшие убийства людей или животных. Кровь и насилие самым загадочным образом таились в основах древних языческих верований. По этой причине нередки были и человеческие жертвы, которые также открыты на городище.

— Слышал, что наиболее интересными из ваших находок в Артезиане стали две деревянные шкатулки с женскими украшениями, ювелирными изделиями, боспорскими и римскими монетами. Они были закопаны в яму из-под пифоса — огромного древнегреческого кувшина. Как мне объяснили, фактически это было особое жертвоприношение, в котором сочетались следы действия огня (пепел, зола, угли), сгоревшие зерна пшеницы (символ Деметры), обломки зернотерки и железа (части какого-то сельскохозяйственного орудия), кремневые отщепы (символ небесного огня), слой чернозема (символ плодородия), возлияния благовонными маслами. Богатство кладов и его содержимое говорят об обращении к подземным богам в минуту крайней опасности. Оба клада полностью состоят из монет Митридата VIII, они, по-видимому, представляют суммы, полученные сторонниками Митридата VIII накануне его изгнания из боспорской столицы. А что вы думаете по этому поводу?

— Собственно, от шкатулок осталось только их драгоценное содержимое и детали замков и петель. Дерево не сохранилось. Таких кладов-жертвоприношений на городище было много. Но все они были расхищены победителями, войсками римлян и узурпатора боспорского престола Котиса, которые в поисках добычи перекапывали руины сгоревшей крепости. Нам достались разрозненные остатки этих кладов в виде отдельных находок монет и ювелирных изделий. Только чудом можно объяснить, что два клада в шкатулках полностью уцелели. В них были сокрыты женские украшения, более 250 боспорских монет и десять римских монет, денариев, времени императоров Августа и Тиберия. Выделялись среди находок в первой шкатулке серебряная рельефная брошь круглой формы с рельефным ободком по краю с изображением Афродиты и эротов, серебряные и бронзовые браслеты, низка бронзовых полых бусин цилиндрической формы, три золотых перстня боспорского производства с геммами богинь Немезиды и Тюхе (Фортуны) на гранате и гагате.

Среди находок во втором кладе выделялись: прокаленная в огне и распавшаяся на части костяная пиксида (небольшая круглая коробочка с крышкой для хранения украшений, пряностей, мазей или порошков) тонкой работы с прикипевшей пружинной серебряной серьгой, ожерелье из крупных бусин и двух костяных подвесок-оберегов из суставов животных, пара крупных дутых серебряных браслетов диаметром 100 мм, золотой перстень с геммой на выпуклом гранате, редкий стеклянный фигурный флакон-унгвентарий.

Два браслета из бронзы и ожерелье были надеты на горлышки стеклянных кувшинов, возможно, символически замещая участников жертвоприношения. Вероятно, они были сняты с рук и шеи участниц жертвоприношения и положены в яму в самый последний момент ритуального действа. В ритуале использовались благовонные масла для возлияний непосредственно в момент закладки клада и после его засыпки. Присутствие римских монет в обоих кладах, как и обнаруженного рядом с ними римского меча-гладиуса, не случайно и, несомненно, связано с появлением римлян на Боспоре в 45 г. н. э.

Множество открытых в шкатулках и в слое пожара времени Боспоро-римской войны редчайших артефактов, среди которых терракотовые фигурки Деметры, Коры, Кибелы, Афродиты с дельфином, Психеи и Эрота, девушек с дарами, Гермеса, Аттиса, пеших и конных воинов, полуобнаженных юношей, а также фрагменты миниатюрных ойнохой (древнегреческие кувшины с одной ручкой и круглым или трилистниковым венчиком) и кувшинчиков для возлияний, тысячи монет, остатки оружия, украшений, бытовой утвари и различных сакральных предметов, делает городище Артезиан эталонным для всего Северного Причерноморья. Все находки датируются одним временем — 46/47 годом. Нам повезло. Такая «узкая» дата находок и гибели крепости, установленная в ленте событий многолетней Боспоро-римской войны, описанной римским историком Корнелием Тацитом, — исключительно редкая археологическая удача.

Из описания Тацитом хода боевых действий складывается впечатление, что конфликт происходил только на азиатской стороне Боспора, в землях варваров — дандаров и сираков. Однако раскопки укрепленного поселения Артезиан свидетельствуют о военных действиях и на европейском Боспоре. По-видимому, крепость Артезиан, расположенная неподалеку от боспорской столицы, где благодаря римлянам утвердился Котис I, в самом начале войны представляла собой один из форпостов лишенного трона Митридата VIII. Среди защитников крепости находились и достаточно обеспеченные лица, спрятавшие свои шкатулки с деньгами и сокровищами накануне ее штурма войсками Котиса I и его римских союзников. Остальные обитатели схоронили в ямки скромные клады, состоявшие только из медных монет. Крепость была сожжена, а ее обитатели — небольшой военный отряд Митридата и какое-то сопутствующее население — скорее всего, перебиты (о чем свидетельствуют сгоревшие останки взрослых и детей). При сходных драматических обстоятельствах и, похоже, в одно время погибли расположенные поблизости от городища Артезиан другие населенные пункты, среди которых были и хорошо укрепленные крепости.

— В ходе раскопок в этих кладах в Артезиане вы также обнаружили бесценный сосуд с необычными изображениями. Его, кажется, в 2014 году вывезли в Нидерланды, где он стал одной из жемчужин печально известной выставки, арестованной по требованию украинских властей. Говорят, у этого знаменитого сосуда трагическая судьба?

— Да, совершенно верно. Это был упомянутый выше унгвентарий — стеклянный флакон для дорогостоящих благовоний. На противоположных сторонах тулова этого сосудика сирийского или североафриканского производства изображены женские лица — европейского и африканского типов. Известны различные варианты подобных двуликих сосудов, на которых наносили маски Медузы, лица Диониса, изображения негроидного лица и другие. Сосуд относится к одному из самых ранних вариантов стеклянных двуликих флаконов с так называемыми серьезным и веселым лицами, которые начали изготавливать в Восточном Средиземноморье. Унгвентарий выдут из приглушенного белого стекла. Этот флакон был украшением коллекции Восточно-Крымского историко-культурного музея-заповедника. Таких сосудов известно всего около десятка.

Возвращение унгвентария в Крым, в фонды заповедника, как и всех остальных сокровищ из крымских музеев, арестованных в Голландии после завершения выставки «Крым — золотой остров в Черном море», должно стать государственной задачей. Это вопиющий случай во всей музейной практике. Здесь необходимо кое-что читателям пояснить. В 2013 году четыре крымских музея: Керченский историко-культурный заповедник (основан в 1810 году), Центральный музей Тавриды (основан в 1887 году), Бахчисарайский историко-культурный заповедник (основан в 1917 году) и Национальный заповедник «Херсонес Таврический» (основан в 1827 году, включен в Список объектов Всемирного наследия ЮНЕСКО под номером 1411) — направили в Бонн, а потом в Амстердам выставку «Крым — золотой остров в Черном море». Среди экспонатов были лучшие вещи из уникальных собраний, которые никогда до этого не выставлялись в Европе. 6 февраля 2014 года выставка открылась в Музее Алларда Пирсона (Университет Амстердама). В марте 2014 года изменился статус Автономной Республики Крым, было заключено соглашение о присоединении к Российской Федерации. Украина не признала присоединения Крыма к России. Министерство культуры Украины заявило о своем намерении воспрепятствовать возвращению экспонатов выставки в Крым и переместить их в Киев. 31 августа 2014 года срок выставки истек, и Музей Алларда Пирсона принял решение не возвращать экспонаты крымским музеям, сославшись на претензии Министерства культуры Украины. Музей Алларда Пирсона озвучил свое намерение передать экспонаты одной из сторон спора на основании решения компетентного суда во избежание последующих претензий какой-либо из сторон. Суд состоялся. Решение известно: вернуть крымские сокровища Украине. Сейчас поданы апелляции со стороны крымских музеев. Так, лучшие экспонаты оказались заложниками политической ситуации. Отсюда и настоящий драматизм истории артезианского флакона: от его сокрытия в кладе-жертвоприношении перед гибелью всего населения городища и до его ареста в Голландии после возвращения Крыма в Россию.

Давно уже миновал полдень. Солнце клонилось к горизонту. По предложению Николая Игоревича наш разговор мы продолжили во время скромной трапезы за столом.

— Чем вы увлекаетесь помимо археологии? Как проводите свой досуг?

— Когда был моложе, профессионально занимался спортом, тренировал и судил на международных соревнованиях. Сначала это было увлечением, а затем превратилось во вторую профессию. Тем и зарабатывал на научную работу. Спорт и друзья по спорту помогли в тяжелые 1990-е годы остаться в науке и не бросить любимое дело, защитить диссертацию, проводить археологические раскопки. Сейчас можно сказать: никакого досуга вне археологии у меня нет. Преподаю в ВУЗе, организовываю паломничество по Святой Земле, все остальное время пишу научные отчеты и занимаюсь наукой. Люблю читать, ходить в лес, собирать грибы, и особенно — ловить рыбу. Но времени на это почти не остается. Наука и экспедиции поглощают все свободное время. Очень жаль, что в сутках так мало часов.

2017 г.

«Перестаньте рыдать надо мной, журавли…»

Беседа с известнейшей исполнительницей русских песен и романсов, а так же автора музыки ко многим из них Аллой Николаевной Баяновой. Закончившую свою земную юдоль 30 августа 2011 на 98 году жизни

С Аллой Николаевной Баяновой мне доводилось встречаться не раз на разного рода мероприятиях. Но сейчас она редко выходит из дома. И поэтому она пригласила меня к себе почаевничать. Увы, родственников у нее практически не осталось.

На пороге арбатской квартиры Баяновой нас встретили две очаровательные белокурые девочки — Ася и Данафия. Данафию все домашние почему-то зовут Нафиг. Впрочем, она не обижается — как и у всех вест-хайленд-уайт-терьеров у нее добродушный, покладистый характер. «Это мои любимицы», — говорит Алла Николаевна, пристраивая обеих очаровашек рядом с собой. Она вообще обожает животных. По словам Аллы Николаевны, она любит бывать на радиостанции «Эхо Москвы», потому что в прямом эфире ей не раз и не два удавалось пристроить в хорошие руки то котенка, то кутенка.

— Хотите прямо из моих рук получить замечательного друга? — спрашивала радиослушателей Баянова. И желающие тут же находились.

Из-за животных Алла Николаевна даже рассорилась со своей подругой, которая «обидела кота».

У Баяновой небольшая квартира в самом центре Москвы.

— Мне выделил ее Станкевич. Было это в конце 80-х годов. Предлагали огромную, но на окраине, или маленькую, но в центре. Я выбрала милый моему сердцу Арбат.

В квартире Аллы Николаевны необычайно уютно. На стенах семейные фотографии. И она стала рассказывать…

Нафиг нахально забралась мне на колени и давай лизать руки. А Алла Николаевна предалась воспоминаниям.

— Это мои папа и мама. Мой дедушка был статским генералом и директором коммерческого училища в Кишиневе. Мать воспитывалась в семье строгих моральных устоев. О работе в кордебалете, а впоследствии в ночном баре, я уверена, ей даже в страшном сне не грезилось… Но, как говорится, судьба играет человеком. На пути строгой, красивой девушки встал богатырь с чарующим голосом, причем, очень настырный, что для женщины играет большую роль. А богатырь тот только вернулся из Рима, где учился пению у маэстро Коттони, и звали его Кока Левицкий. Вспыхнувшая факелом любовь молодых людей дошла до ушей отца девушки, который считал артистов скоморохами, а Кока, которого любимая девушка окрестила по сцене Баяновым, был приглашен на первые роли в Одесский оперный театр. Несмотря на все мольбы дочери и ее избранника, отец остался непреклонным. Но для Николая Баянова вообще никаких и ни в чем преград не существовало. В морозную ночь он похитил свою любимую, на санях увез ее в церковь и обвенчался. У отца появились предложения гастролировать по России. Пел он в очень многих операх, о чем можно судить по жалким остаткам его фотографий в разных ролях, чудом уцелевших в нашей скитальческой жизни — Руслан, Гремин, Сусанин, Мефистофель. Началась первая мировая война, отец поступил в 8-й гусарский Лубенский полк, стоявший тогда в Кишиневе, ушел со своим полком бить немцев. Был два раза ранен, дослужился до чина ротмистра. А по окончании войны, когда Бессарабия отошла к Румынии, покинул ее и уехал с нами на чужбину. На какое-то время родители задержались в Париже, где я росла и училась, а отец забыл и думать об оперной карьере и стал бороздить пути-дороги эстрады. У отца был необыкновенный баритональный бас. Такого красивого голоса я никогда и ни у кого потом не слышала. Я помню пение Шаляпина — великолепного, гениального, исключительного — но такого тембра, как у моего отца, у него не было.

В Париже должен был открыться роскошный бар «Казбек». Хозяином его был, как сейчас помню, некто Трахтенберг, с хорошей выдумкой человек: приглашения к себе он сделал на Екатерининских банкнотах в 100 рублей. Трахтенберг пригласил моего отца работать у него. Отец ему заявил: «Я буду петь «Кудеяра», а пока вы мне поводыря не найдете, эту роль будет исполнять моя девочка».

Никогда не забуду тот вечер. Стали меня одевать в мое рубище, а я еще и пострижена была «под горшок». Отец смотрит на меня так добродушно, насмешливо: «Не волнуйся, я же с тобой, и когда мы вместе, таких вторых, как мы, нет».

Зал был переполнен, настроение было возбужденное, приподнятое. Много цветов, много шампанского. Официанты разносили шашлыки — веера из шампуров. Каждый из официантов держал шесть-семь вертелов, на концах которых синим огнем горели нанизанные куски ваты. Официанты быстро и легко скользили между столиками, подавая светящееся чудо. Бриллианты, которых было в зале целое море, особенно красивы при свечах…

Столько лет прошло, а я не могу забыть такого обилия красоты, собранной в одном месте. И вот раздались вступительные аккорды нашего номера. Зал еще гудел. Спокойным шагом вышел отец, огромный, седой, с невидящими глазами, в одной руке посох, другая на моем плече. Все замерли, даже официанты. Довела отца до сруба. Он запел: «Было двенадцать разбойников, был Кудеяр-атаман, много разбойники пролили крови честных христиан». Даже те, кто не знал языка, затаив дыхание, слушали его. Он так пел, что все понимали, о чем он поет. При словах «Богу и людям служить» он поднимал руки к небу и разводил их крестом, воздев «незрячие» очи к небу. Зазвучали колокола, я помогла ему встать, раздались бархатные аккорды «Вечернего звона», и я запела… Так мы брели с ним обратно среди моей первой публики, первых зрителей.

Помню, мне было очень хорошо и тепло. Идем через зал, и вдруг я вижу, у одной дамы текут «черные» слезы. Она протянула руку и положила в мою чашу с грошиками цветок. Я эту чашку впереди себя несла, «цокая» грошиками. И вдруг все стали мне в чашку деньги бросать. Когда мы до выхода дошли, я «вся была в деньгах».

А потом запела…

Неожиданно Алла Николаевна прервала рассказ, взяла меня за руку и запела. Неподражаемый, баяновский голос все так же завораживал:

Здесь, под небом чужим, я как гость

нежеланный,

Слышу крик журавлей, улетающих вдаль.

Сердце бьется сильней, видя птиц караваны,

В дорогие края провожаю их я.

Вот все ближе они, и все громче рыданья,

Словно скорбную весть они мне принесли.

Из какого же вы неприветного края

Прилетели сюда на ночлег, журавли?

Холод, дождь и туман, непогода и слякоть,

Вид угрюмых людей и печальной земли…

Ах, как больно душе, как хочется плакать,

Перестаньте рыдать надо мной, журавли.

— Почему я так люблю «Журавлей»? Эта песня шла рядом со мной всю жизнь. Непередаваемое чувство тоски я испытывала всегда, глядя, как улетают журавли, я представляла себе, что они летят в Россию, на мою Родину. Раньше мои «Журавли» были ностальгией по России. Сейчас они стали памятью о той тоске. Но это будет жить во мне до конца…

Прощаясь, она глядя в глаза, сказала: «Не могу без песни».

2012 г.

Тайны академии бессмертных

Беседа с пожизненным секретарем французской академии Элен Каррер Д’Анкосс

— Глубокоуважаемая мадам д’Анкосс, вы возглавляете одну из самых загадочных организаций Франции и мира. Многие ее еще называют «Академией бессмертных». Вы избраны на пост секретаря Французской академии пожизненно. Поэтому я склонен думать, что вы без оглядки на кого бы то ни было можете отвечать на самые невероятные вопросы. В Академии 40 французов, в том числе знаменитые политики, например, Валери Жискар д’Эстен. Наши читатели спрашивают: проводите ли вы какие-то свои, закрытые для простых смертных, заседания, на которых обсуждаете судьбы мира?

— Во-первых, я хочу сказать, что во Французской академии Валери Жискар д’Эстен — не самая главная личность, хотя и очень уважаемый человек. Во-вторых, членами Французской академии являются не только французы. Тут есть немало иностранцев, которые в совершенстве владеют французским. Есть русский — гражданин Франции писатель Андрей Макин. Есть англичанин, есть ливанец. Закрытые заседания проходят у нас каждую неделю. Открытые же, на которые могут попасть посторонние, проводятся лишь 2–3 раза в год: одно публичное заседание в октябре, когда начинается наш рабочий год, и одно-два заседания позднее, на которых мы принимаем новых членов. А в остальном наша работа носит закрытый характер: мы готовим словарь французского языка. При этом члены Академии постоянно выступают публично — по телевидению, в печати, высказывают свою позицию по различным вопросам культуры.

— Сейчас лидеры мировых держав озабочены глобальными изменениями климата. Вы же считаете, что перед миром стоят куда более острые проблемы. О чем идет речь?

— Я не хочу сказать, что вопрос климата — второстепенный. Но сейчас более важно понять: «Куда вообще идет человек?» Этот вопрос никогда еще в истории не стоял так остро, как он стоит сейчас. Современная наука движется вперед семимильными шагами, и все то, о чем мы читали в романах Замятина или Оруэлла, в книгах, написанных в начале ХХ века или даже в XIX, где придумывалось наше будущее, в котором человек победит смерть, станет жить вечно и изменит свою природу, — все это теперь встало перед нами во весь рост. Сегодня очень важно понять, что вообще будет с нашей цивилизацией. Мы сейчас являемся заложниками у науки, которая доказывает, что машинный разум мощнее человеческого, что компьютер может быть умнее человека. Вот в чем состоит один из самых больших для всех нас вопросов, вот над чем должна крепко задуматься планетарная элита.

— Хочу задать вам и такой вопрос, который, не скрою, задаю при встречах самым авторитетным женщинам мира. Не кажется ли вам, что время мужчин уходит и мир стоит на пороге матриархата?

— Такое уже бывало в истории цивилизаций. И до сих пор существуют общества, где процветает матриархат, и, напротив, есть цивилизации, где женщинам нет места. Я думаю, что мы вошли в период, когда мужчины стали немножко слабее, чем они были. И мне кажется, что это объясняется двумя страшными разрушительными войнами, когда огромное количество мужчин было уничтожено. Пока мужчины уничтожали друг друга, женщины работали на их местах и, конечно, приобрели достаточный авторитет. Думаю, постепенно все придет в норму, вернется на круги своя.

— Вы — потомок знаменитых российских родов, в числе которых графы Орлов, Панин, Пален, Веневитинов. Вы — непревзойденный знаток русской истории: ваши книги о Екатерине II, Александре II. Николае II, Ленине, Сталине стали классикой. Как вы относитесь к возвращению Крыма в Россию?

— Екатерине II Крым преподнес еще граф Орлов. Но вопрос сейчас не в Крыме. Крым — это уже решенное дело. Вопрос в том, как спасти отношения между Россией и Украиной. Россия и Украина — это одна семья. В семьях ссоры должны кончаться любовью. И это просто обязано произойти в ближайшие годы.

— Каким вы видите ближайшее и отдаленное будущее Европы?

— Если вы говорите о Европейском Союзе, я думаю, что Европа должна теперь сосредоточиться, как говорил Михаил Горбачев, и подумать о своем будущем. Потому что до какой-то степени этот изумительный проект — создание Объединенной Европы — сейчас в явном тупике, сама эта идея, если так можно выразиться, «устала». Нужно построить Европу заново, по-новому организовать всю периферию.

— Вы хотели ли бы видеть Россию в составе Европейского Союза?

— Я думаю, что России это ни к чему. Европа уже слишком разрослась. Это будет нежизнеспособное образование. У России в мире есть свое место, свое лицо, она большая европейская держава. Россия — страна другого масштаба. Зачем ей входить в какую-то авторитарную организацию? Лишь ради того, чтобы в Евросоюзе был свой русский комиссар, например, такой, как и от Хорватии? России это совсем не нужно. Другое дело, что необходимо организовать, так сказать, «систему кругов», или больших партнеров. И Россия должна стать таким большим партнером, она должна заключить на сей счет особый контракт с Евросоюзом.

— По-вашему мнению, после распада Советского Союза мир стал более прочным или более хрупким?

— Я вам скажу две вещи, на первый взгляд, противоречащие друг другу. Когда Советский Союз развалился, то, казалось, мир стал открытым и оттого более прочным. Но теперь мы понимаем, что мир был прочным тогда — когда был СССР. Потому что были две сверхсилы, и каждая из этих больших мировых сил знала, как нужно обращаться с другой. То есть один прекрасно понимал другого. Сегодня ничего нельзя предвидеть и больше нет спокойствия. Я не жалею, что холодная война осталась в прошлом. Но я хотела бы, чтобы самые главные страны научились обращаться с миром так, как они обращались с ним во время холодной войны. Конечно, 70 мирных лет в Европе дали о себе знать: все уверены, что война уже невозможна. И игры в идею холодной войны воспринимаются скорее как игры чисто интеллектуальные, что мир уже иной и возврат к прошлому невозможен. Две страшные войны, как мне кажется, сделали человечество немного умнее.

— Каждому члену французской Академии по 400-летней традиции, установленной еще знаменитым кардиналом Ришелье, положено носить шпагу. Я слышал, что шпага была специально изготовлена и для вас лично. Если не секрет, где вы храните столь необычное для женщины оружие?

— Ну почему же необычное? Женщины носили шпаги уже в Средние века — вспомните хотя бы Жанну д’Арк. Или, например, королеву Швеции Кристину, которая, прибыв с визитом во Французскую академию, подарила нам свой портрет, на котором она изображена со шпагой — было это в XVII веке. Кстати, во Французской академии несколько женщин, и у каждой из них есть шпага. Но вы абсолютно правы: я первая из женщин-академиков, у кого появилась шпага. Она у меня очень красивая, это правда. Ее сделал парижский ювелир родом из Батуми по имени Гуджи Амашукели. Он грузин, ювелирному искусству учился в Москве на русских традициях, когда-то украшал алтарь Шартрского собора. Для изготовления «академической» шпаги Гуджи нашел подлинный клинок XVII века, а на рукоятке изобразил Андреевский крест и святого Георгия — символы России; галльского петуха — символ Франции; музу Клио — напоминание о том, что я историк, и золотое руно, олицетворяющее Грузию. Получается, на рукоятке моей «академической» шпаги отражены и мои корни, и моя профессия. Шпага лежит у меня дома. Я ее вывожу 2–3 раза в год только на публичные мероприятия во Французской академии. Представьте, я в роскошном костюме, передо мной лежит эта шпага. Но я ей не пользуюсь, а потому никто меня и не боится.

— Если позволите, несколько сугубо личных вопросов. Ваше отношение к традиционным семейным ценностям?

— Я не знаю, что вы называете «традиционными ценностями». Я люблю свою семью. Увы, мы живем в мире, где семья разваливается — причем это происходит во всех странах. Всюду изменилось отношение к семье. И я не знаю, хорошо это или плохо. Наш мир с этой точки зрения — уже не мир XVIII, XIX и даже XX века. Я не осуждаю других. Но я считаю: когда у вас большая семья — это большое счастье. У меня и дети, и внуки. И они знают историю нашей семьи и ею дорожат. И я уже что-то сделала здесь, на этой земле.

— Как вы предпочитаете отдыхать?

— Отдыхать? Я не знаю, что это такое. У меня есть домик на берегу океана, на очаровательном островке напротив города Ла-Рошель. В нем собирается вся моя семья. Мои дети и внуки считают, что я должна держать там гостиницу и для них, и для их друзей. Это очень симпатично. Но я возвращаюсь с отдыха обычно очень усталой. И потом, отдыхать — от чего? Я привыкла: с утра я знаю, что должна делать, работаю, и это для меня счастье, это — не поверите! — и есть мой отдых.

— Вы наверняка отличная хозяйка. Какое ваше самое любимое гастрономическое блюдо?

— Единственное что я люблю готовить по семейным рецептам, — это пасха. А так я обожаю французскую кухню, потому что она очень легкая.

— Откройте секрет: откуда у вас такое блестящее знание русского языка? Ведь вы родились в Париже и всю жизнь провели во Франции. А говорите без акцента и так быстро…

— Это очень мило с вашей стороны. Вы видите, что я иногда подыскиваю слова, потому что не имею возможности все время говорить по-русски. Иногда я ловлю себя на том, что делаю неверный акцент. Я вам расскажу анекдотический случай. В советское время, когда я ездила в командировку в СССР, люди, которые меня принимали в Академии наук или в других местах, говорили: «Это что за русский язык? Это эмигранты так говорят?» И я отвечала: «Извините, это язык приличного петербургского общества». И на этом все расспросы моментально прекращались: люди, как правило, были немножко испуганы. А теперь, когда я приезжаю в Россию, даже полицейский в аэропорту мне говорит: «Очень приятно слышать ваш русский язык». Русскому языку я научилась дома. Моя семья жила в Петербурге как все аристократическое русское общество. Я думаю по-русски, работаю на русском.

2016 г.

Под сетью и мечом

Двадцать лет назад, вечером 7 апреля 1994 года, в кабинете префекта полиции Филиппа Массони, занявшего эту должность около года назад, раздался звонок телефона межминистерской связи. Мишель Шарас, один из ближайших советников президента Франсуа Миттерана, взволнованно доложил: у него очень важное сообщение! Только что в своем кабинете Елисейского дворца совершил самоубийство Франсуа де Гроссувр… О том, кто такой Гроссувр, рассказывать Массони нужды не было. Личный друг президента на протяжении многих лет, отвечавший за вопросы внешней и внутренней безопасности Франции.

Информировав о случившемся министра внутренних дел, Массони направил на место происшествия комиссара квартала Мадлен, предупредил о трагедии судебные и административные власти. И разумеется, сразу вспомнил, что за год до этого, 1 мая 1993 года при странных обстоятельствах в парке госпиталя Валь-де-Грас на берегу канала из пистолета собственного охранника покончил жизнь самоубийством другой личный друг и ближайший сподвижник президента Миттерана премьер-министр Франции Пьер Береговуа, сын белого эмигранта Андриана Берегового, воевавшего в годы Первой мировой войны в российском экспедиционном корпусе.

Никакой предсмертной записки 161-й премьер-министр Франции не оставил. Пьер Береговуа хорошо помнил свои корни. И в последние годы жизни, как отмечали близкие к нему люди, очень живо и участливо интересовался всеми процессами, происходящими на бескрайних просторах его исторической родины. Когда полиция прибыла во дворец, кабинет Гроссувра был набит высокопоставленными чиновниками. Все понимали, что произошло нечто чрезвычайно важное, затрагивающее интересы всего государства.

Как выяснилось, бездыханное тело Франсуа де Гроссувра обнаружил его охранник. «Советник еще держал свой револьвер в правой руке, — рассказал он. — У него была рана в основании шеи, и еще одна, большая и кровоточащая, в задней левой части черепа. Не обнаружено никаких следов насилия или борьбы». Почему-то выстрела никто не слышал.

Никакого завещания или объяснительной записки не нашли. Вскрытие показало смерть в результате разрушения мозга под воздействием сквозного выстрела. Пулю нашли в потолке кабинета. Филипп Массони позже уточнил: «Тело было откинуто на спинку кресла, за письменным столом. В барабане револьвера, который находился в правой руке, найдено четыре пули…»

Но личным оружием Франсуа Гроссувра был револьвер Manurhin MR-73, подаренный ему жандармами Группы быстрого реагирования национальной жандармерии (GIGN), его барабан рассчитан на 6 патронов. Один Гроссувр использовал для самоубийственного выстрела, должно было остаться пять… Одного не хватает? Почему? Куда он делся?

Полицейские, которые делали обыск в квартире Гроссувра, нашли две коробки на 50 патронов этого типа, в одной из них как раз не хватало пяти. Почему же Гроссувр зарядил свой револьвер пятью, а не шестью патронами? Тренированный, опытный стрелок, он мог бы также заложить для самоубийства и всего один патрон… Позже нашли объяснение — именно потому, что он был опытный стрелок, на всякий случай он оставлял пустым место для патрона над спусковым крючком…

При вскрытии тела, что почему-то скрывалось, были зафиксированы вывих левого плеча и синяк на предплечье, хотя Гроссувр был найден сидящим за письменным столом…

Обстоятельства гибели двух видных политиков, двух друзей президента Миттерана, до сих пор вызывают множество слухов, и в частности версии, что «за убийством этих двух политиков стоят люди из-за океана».

Этой темной историей я интересуюсь давно. И потому, разумеется, достаточно плотно занимаюсь прошлым Франсуа Гроссувра, изучаю все, что выходит на эту тему.

У нас мало кто знает, что спецслужбы США после войны в ходе операции «Гладио» (от латинского gladius — меч) создали в Западной Европе настоящую секретную армию. В 50–60-х годах в Италии, а затем во Франции и других западноевропейских странах возникли сети так называемых «оставленных позади» (от английского — stay-behind) — организаций, призванных противостоять предполагаемому вторжению стран Варшавского договора в Западную Европу и популярному движению левых сил. Существование «Гладио» было официально признано правительствами вовлеченных в операцию западных стран. Для создания этой сети США опирались на своих союзников в правительствах и спецслужбах европейских стран, на надежных по своим убеждениям людей — они набирали в ряды тайных отрядов антикоммунистов, которые боялись натиска левых сил, столь распространившихся после войны. Тогда во Франции они входили в правительство и вообще оказывали огромное влияние на жизнь страны. Французская секретная антикоммунистическая армия получила кодовое название «Голубой план», а затем «Роза ветров». Франсуа Гроссувр был весьма заметным членом этой организации. У него был военный опыт и связи, благодаря бизнесу.

Французские разведслужбы, сотрудничавшие с «Розой ветров», предоставили в распоряжение ЦРУ около 10 ООО французов-патриотов, хорошо натренированных и вооруженных, отобранных среди личного состава французской армии. Среди них были и крестьяне, и горожане, и торговцы. По всей стране были созданы тайники для секретной армии, где хранилось оружие, взрывчатка, золото, транспорт, радиопередатчики и шифры. Обучение «секретных солдат» осуществлялось в различных районах Франции и за рубежом в тесном сотрудничестве с подразделениями специального назначения Франции и, в частности, с 11-й ударной парашютной бригадой. Члены организации обучались владению оружием, использованию взрывчатки и радиопередатчиков в Центре подготовки парашютного резерва 11-й ударной в коммуне Серкот, неподалеку от Орлеана.

Да, все было именно так. Но по мере того, как активизировалась секретная война против коммунистов во Франции и против Фронта национального освобождения в Алжире, парижские политики все больше и больше теряли контроль над действиями «теневых бойцов», что, в свою очередь, и привело страну к тяжелейшему кризису.

Дошло до того, что начальник контрразведывательной службы Роже Вибо уже готов был привести в действие секретный план, названный «Операция Воскресение». Цель этого плана — в кратчайшие сроки взять под контроль все жизненно важные учреждения Парижа: министерство внутренних дел, штаб-квартиру полиции, телевидение, радио, электростанции и другие стратегические объекты столицы. Был предусмотрен арест целого ряда политических деятелей, среди которых числился и социалист Франсуа Миттеран…

Организация взялась даже за парижские власти и за самого де Голля, который чудом избежал смерти во время попытки покушения на него 8 сентября 1961 года в Пон-сюр-Сен. Когда напряжение достигло предела, префект полиции Парижа Морис Папон был вынужден ввести комендантский час. Это было ответом на гибель его 11 агентов. Полицейские, желавшие отомстить за своих коллег, убили в Париже более 300 человек. Тела складывались в штабеля, а затем выбрасывались в Сену с моста Согласия. В последующие дни из Сены до самого Руана вылавливали тела убитых. Но официального расследования так и не было проведено.

Секретная война, которая велась при поддержке бойцов stay-behind, не смогла свергнуть режим де Голля. Генеральный штаб НАТО размещался во Франции. Руководящий комитет секретной сети «Гладио» также находился в Париже. Де Голль потребовал от НАТО и США либо сделать размещенные на французской территории военные базы подконтрольными Парижу, либо ликвидировать их. США и Атлантический союз никак не отреагировали на этот ультиматум.

В ответ 7 марта 1966 года генерал принимает историческое решение о выходе Франции из военной организации НАТО и выводе всех ее структур и агентов с французской территории. Европейский генеральный штаб НАТО был вынужден передислоцироваться в Бельгию. В 1968 году руководящий комитет секретной сети «Гладио» также переехал в Брюссель. Были отменены секретные соглашения между Францией и США по борьбе против коммунистов. Де Голль заявил, что эти протоколы являются нарушением государственной независимости Франции.

И тем не менее секретные формирования stay-behind так и не были распущены во Франции, а только подверглись реструктуризации. Теперь деятельность французской сети велась уже под прикрытием Службы гражданского действия (СГД). В 1981 году СГД насчитывала примерно 10 ООО членов: 15–20 процентов из них были полицейскими, в ее рядах были оппортунисты, гангстеры и крайне правые. 12 ноября 1990 года министр обороны Франции Жан-Пьер Шевенман сообщил, что СГД «была распущена по приказу президента Республики Франсуа Миттерана». Его слова тут же опроверг премьер-министр Италии Джулио Андреотти, который заявил, что секретная французская армия вовсе не распущена и даже направила своих представителей на заседание, которое состоялось в Брюсселе…

В действительности секретные армии стали в Европе частью американской «стратегии дестабилизации» и «терроризма под чужим флагом», чтобы предотвратить приход к власти левых сил. Напомню, что при вступлении в НАТО государства должны были подписывать секретные протоколы, которые обязывали их правительства «гарантировать внутреннюю ориентацию на Западный блок любыми средствами, даже если электорат демонстрирует другие предпочтения». По сути, эти армии были ориентированы на то, чтобы проводить террор внутри самих государств-членов альянса, дабы удержать их в рамках атлантического блока. Проамериканский курс навязывался «любыми средствами» — вплоть до терактов и убийств.

Франсуа де Гроссувр, прекрасно знавший всю подноготную тайных сил, которые контролировали американцы, был антикоммунистом, но и патриотом Франции. Поэтому когда Гроссувр убедился, что речь идет о диспропорциональном влиянии американской политики в Европе, он стал искать пути выхода из этой ситуации, — все чаще и чаще обращая свой взгляд на Восток — на Россию. Его друг социалист Франсуа Миттеран был его союзником в этих поисках.

Сеть «Гладио» якобы перестала действовать в 90-е годы. Однако апробированные на деле методики, планы, люди остались. Во многих странах, мягко говоря вдруг, возникли ситуации напряженности. В частности, активно стали ограничиваться гражданские свободы, а кое-где и пролилась кровь. Поэтому, внимательно присмотревшись к некоторым событиям, происходящим в мире, особенно в Европе, невольно задаешься вопросом: а не дело ли это рук «Гладио»?

Многие годы я поддерживаю дружеские связи с сыном Франсуа де Гроссувра — Анри. Он является основателем Ассоциации «Париж — Берлин — Москва». В 2002–2007 годах Анри издал две книги, посвященные идеям, которые вынашивал в конце жизни его отец.

Книга «Париж — Берлин — Москва» адресована французам и европейцам, всем, кто считает, что Франция не должна «раствориться», что у нее есть свое «послание» к миру и что Европа способна проводить политику, отличную от политики американского «старшего брата». В период от Шарля де Голля до Франсуа Миттерана Франция и Германия, когда они объединяли усилия и ставили общие цели, смогли добиться эффективности европейского партнерства.

Книга объясняет, почему и как стратегическое партнерство между ЕС и Россией позволит Европе разрешить главные проблемы XXI века — в частности, энергетики, безопасности, космоса и развития высокотехничных технологий. Европа может стать одним из центров мира, снова обретшего многополярность, стать источником сбалансированности и мира, который сдерживал бы войны, развязанные по инициативе Вашингтона.

Сейчас Анри де Гроссувр живет в Берлине. Недавно я, очередной раз, встретился с ним, и у нас состоялся такой разговор.

— Знаю, что все годы после гибели отца вы пытаетесь докопаться до истинных причин его смерти. Каковы причины его смерти, с вашей точки зрения?

— Отец предпринял реальные шаги к созданию великой континентальной Европы, о которой мечтал генерал де Голль и руководить которой должны были совместно лидеры Франции, Берлина и Москвы. Де Голль считал, что одним из основных направлений развития Франции должно стать восстановление равновесия в отношениях с Соединенными Штатами. Изданная мной книга так и называется: «Париж — Берлин — Москва, путь независимости и мира».

О том, что ось Париж — Берлин — Москва жизнеспособна, свидетельствует, например, такой факт. В 2002 году Франция, благодаря инициативе своего министра иностранных дел Доминика де Вильпена, которому удалось убедить президента Ширака, вместе с Германией Герхарда Шредера и Йошки Фишера и Россией Владимира Путина и Игоря Иванова выступили единым фронтом против американской войны в Ираке. Я убежден, что Франция, Германия и Россия занимают ключевую позицию в Европе как с географической, так и с исторической точки зрения и, сотрудничая, могут стать движущей силой континентального сотрудничества между большинством европейских стран.

Окруженная с юга зоной ураганов, местом, где раньше пролегал шелковый путь, простирающаяся до Тихого океана Россия сегодня представляет собой очень важную зону — в частности, зону производства и транспортировки полезных ископаемых, выступает как связующее звено между Западной Европой и азиатским миром.

— Кроме сотрудничества в указанных вами сферах и энергетической области, остается воистину гигантский потенциал для развития экономического и гуманитарного сотрудничества между странами ЕС и Россией еще и в таких важных сферах, например, как космос, авиация, информационные технологии и транспорт, культура.

В этой связи, не было ли пророческим давнее предчувствие немецкого философа Иоганна Гердера, сделанное еще в 18-м веке? Во время путешествия в Литву в своем дневнике он задавал себе вопрос: не погружается ли в сон западная культура и не передаст ли она свой путеводный факел России? В своих трудах Гердер призывал к слиянию Западной Европы со славянским миром, чтобы противостоять европейскому упадку…

— Я согласен со словами великого Гердера. Именно по этой причине страны Европейского Союза должны быть заинтересованы в тесном стратегическом сотрудничестве с Россией, в то время как Вашингтон стремится помешать связям Европы с Азией.

Соединенные Штаты всегда проявляли ловкость в манипулировании понятием гуманности, не забывая при этом преследовать свои интересы. Со времен проекта «Новый американский век», опубликованного в 2000 году, они фактически рассматривают Европу как своего потенциального конкурента, который должен оставаться большим рынком, в то время как Россия в их глазах по-прежнему представляет собой врага, несмотря на крушение коммунизма.

— Незадолго до своей смерти президент Миттеран во время своей беседы, опубликованной позже в книге Жоржа-Марка Бенаму «Последний Миттеран», предупредил, хотя и сдержанно, но недвусмысленно: «Франция еще не знает об этом, но мы находимся в „состоянии войны“ с Америкой. Да, войны постоянной, жизненно необходимой, войны экономической, войны внешне без жертв. Да, американцы жестоки, ненасытны, они хотят безраздельной власти над миром. Это неизвестная война, это постоянная война, на первый взгляд война без жертв, но, тем не менее, война не на жизнь, а на смерть».

Из-за невозможности в целом для Евросоюза, по уже вышеназванным причинам, в настоящий момент проводить свою независимую политику на международной арене, Франция, Германия и Россия могли бы стать движущей силой для стратегического сотрудничества. Тезис, который я развивал в моей книге, вышедшей в 2002 году, то есть за год до того, как все газеты мира стали употреблять название этой книги «Париж — Берлин — Москва» в связи с франко-германо-российской мирной инициативой. Даже если сегодня у французских и немецких политиков и расходятся мнения в отношении России, ни одно решение не может быть принятым внутри Евросоюза без франко-германского одобрения. Не забывайте, что Карл Великий, французский император для французов, одновременно считается немецким императором для немцев. Париж — Берлин — Москва — это своего рода империя Карла Великого в союзе с Россией. Мой образ действий, как и образ действий моего отца, полностью соответствует интересам Франции и Европы, он основан, прежде всего, на патриотизме.

— И тем не менее, судя по всему, идеи де Голля и вашего отца не очень популярны в современной Европе. Недавний скандал с прослушиванием Агентством национальной безопасности США телефонов 35 глав государств, в том числе руководителей европейских стран.

— Да, это так. Многие европейские лидеры, как оказалось, находились под прослушиванием сети, которая используется для экономического шпионажа в Западной Европе, что не являлось большим секретом.

К сожалению, брюссельская Европа представляет собой, с одной стороны, — экономического гиганта, а с другой — очень зависимого от США политического игрока. Поэтому и неудивительно, что брюссельская точка зрения Европы не принимает Россию и поддерживает, например, как того хотят Соединенные Штаты, вступление в Европейский Союз неевропейской страны, такой как Турция. Повторюсь еще раз — великая континентальная Европа должна быть построена на основе франко-германо-российского союза — и я в этом убежден. А это действительно вызов Соединенным Штатам.

— Сейчас весь мир переживает очень непростое время. ЕС изо всех сил старается наладить тесные отношения с США. И в такой период вы все еще надеетесь на успешное воплощение ваших идей?

— Да, надеюсь. Франко-германо-российское сотрудничество стало достаточно ощутимым в период иракского кризиса. Между тремя странами сложились регулярные и конкретные формы по взаимодействию. Тем не менее сотрудничество больше напоминало дипломатическую жестикуляцию типа «если захотим, мы вот что сделаем», но «не перекрывалось» действительным стратегическим, дипломатическим и промышленным сотрудничеством. Если создание оси Париж — Берлин — Москва и помогло понять европейским политическим кругам, какой гигантский экономический и стратегический потенциал скрыт внутри континентальной Европы, то все же мы еще далеки отдолгосрочного стратегического сотрудничества всей континентальной Европы на основе оси Париж — Берлин — Москва, что я продолжаю проповедовать. В настоящее время Европа переживает глубокий экономический и политический кризис. Стратегическое франко-германо-российское соглашение могло бы дать возможность Европе самой определять свою судьбу. Во Франции, Германии, Италии и Испании есть люди, готовые действовать. Именно в моменты кризиса и великой депрессии все становится возможным.

Сегодня мы меняем политическую, экономическую, административную, общественную модели, и континентальное согласие сегодня возможно как никогда. Книга и ассоциация «Париж — Берлин — Москва» позволили мне найти во Франции и в некоторых других странах Европы потенциальных союзников, как в экономическом, так и в политическом мире, как среди правых, так и среди левых, в университетских кругах, среди экспертов, журналистов. Это объединение, которое я поддерживаю вот уже много лет, требует лишь только того, чтобы его привели в движение.

2013 г.

Главный враг итальянской мафии

Он сделал фантастическую карьеру о которой мечтает каждый итальянец: от скромной должности мирового судьи в маленьком поселке на Сицилии поднялся до высших постов в государстве — председателя сената Итальянской республики и исполняющего обязанности президента страны. 43 года своей жизни отдал судебной и прокурорской системе Италии. Как никто другой знает итальянскую мафию: 7 лет был национальным прокурором по борьбе с ней. После убийства знаменитого борца с мафией, судьи Джованни Фальконе, именно он, не-раздумывая сменил своего погибшего коллегу на этом смертельно опасном посту. Благодаря его усилиям был арестован один из самых коварных боссов «Коза ностра» Леолука Багарелла, а еще в 1779 мафиози осуждены в общей сложности на тысячи лет заключения. С этим легендарным человеком я познакомился 20 лет назад. Было это в 1998 году в Милане, он тогда занимал должность заместителя прокурора Италии по борьбе с мафией. При всей своей невероятной занятости — пост председателя сената Итальянской республики обязывает — господин Пьетро Грассо выкроил для меня время и ответил на несколько вопросов.

— Вы сделали головокружительную карьеру. Что помогло Вам добиться этого?

— Уже в детстве я хотел стать судьей: мне казалось, что это самый действенный способ борьбы с несправедливостью, которую я видел в своем городе, в Палермо. Законность, истина и справедливость — именно этих ценностей я старался придерживаться в своей жизни. На протяжении всей моей профессиональной карьеры меня вдохновляли личный пример и самопожертвование многих коллег и друзей, таких как Джованни Фальконе и Паоло Борселлино. Посвятив практически 43 года борьбе с мафией на посту прокурора, я посчитал необходимым стать политиком, чтобы добиваться тех же целей, однако используя иные инструменты и действуя в иной сфере. Конечно, я не мог представить, что стану председателем Сената. Но занимая эту должность, я по-прежнему продолжаю бороться за торжество закона, правды и справедливости, ибо считаю их основополагающими лучшего будущего моей страны.

Я слушал Пьетро Грассо и вспоминал, как в 1992 году делегация Генеральной прокуратуры России, возглавляемая руководителем ведомства Валентином Степанковым, посетила Италию и встретилась с Джованни Фальконе. Переговоры прошли доброжелательно, удалось установить дружеские отношения и даже наметить совместный план действий. Договорились и об ответном визите Фальконе в Россию. Хорошо помню, как мы готовились принять этого знаменитого итальянского ратоборца, составили программу формальных и неформальных встреч. Однако нашим планам не суждено было сбыться: буквально за неделю до намеченного визита в Россию легендарный борец с мафией был убит. Окидывая взором те далекие годы, я думал о том, какую невероятно трудную и опасную жизнь приходится вести и теперь Пьетро Грассо. Ведь уже ни для кого не секрет, что сегодняшняя итальянская мафия мимикрировала, успешно встроилась в нынешнюю действительность: мафиози стали видными политиками и даже, как говорят, ухитрились продвинуть своих людей на самый верх. То есть фактически стали частью итальянской политической элиты…

Сейчас в Италии проходит судебный процесс, в котором обвинение за связи с «боссом боссов» мафии Сальваторе (Тото) Риина предъявлено бывшему министру внутренних дел Италии Никола Манчино, одному из основателей партии «Вперед, Италия» и экс-сенатору Марчелло дель Утри, а также троим высокопоставленным офицерам корпуса карабинеров. Я был в Италии как раз в то время, когда арестовывали это преступное сообщество. И в контексте этих событий я спросил у Пьетро Грассо:

— На протяжении жизни Вы занимали важнейшие должности, начиная с того времени, когда были назначены судьей «Большого процесса» против «Коза ностра» и таким образом были уполномочены вынести приговор по этому делу. Вы стали одним из наиболее авторитетных экспертов в области борьбы с организованной преступностью и завершили карьеру в качестве Государственного прокурора по борьбе с мафией. Реализацией какой цели Вы гордитесь в наибольшей степени?

— Громкий процесс против мафии стал одним из наиболее значимых событий в моей карьере. Он также стал вехой в истории Италии, потому что именно благодаря ему было окончательно доказано существование мафии: с тех пор «Коза ностра» больше не считалась выдумкой досужих журналистов, «слишком рьяных» полицейских либо судей, но была признана неоспоримой реальностью.

Другим важнейшим событием стала поимка «босса» Бернардо Провенцано, которая состоялась спустя несколько месяцев после моего перехода из прокуратуры города Палермо в Государственную прокуратуру. Его арест стал освобождением от кошмара: уклонение Провенцано от правосудия порождало среди людей миф о непобедимости мафии, порождало насмешки над теми, кто день изо дня ценой неимоверных усилий, без устали боролись с организованной преступностью, не получая широкого признания. На посту Государственного прокурора исключительно важным делом стало сотрудничество со следствием Гзспаре Спатуцца — именно мне выпала удача первым взять его показания по этому делу. После многих лет борьбы бывший киллер мафии в конечном счете начал сотрудничать со следствием. Его признания Да, я знал, что у итальянских мафиози существует свой «закон» — заповедь молчания: даже рядовые мафиози дают клятву пожизненно держать рот на замке, ничего не рассказывать о своей деятельности.

А не так давно мне в руки попал секретный документ под названием «Десять заповедей Коза ностра». Честно говоря, меня особенно поразил ритуал посвящения в мафиози. Новобранцу надрезают палец и поливают икону его кровью. Он берет икону в руку, и ее зажигают. Новичок должен терпеть боль, пока икона не сгорит в его руках. При этом он говорит: «Пусть моя плоть горит, как и этот святой, если я нарушу законы мафии». Судя по этим заповедям, мафиози свято блюдут патриархальные семейные законы: под страхом смерти им запрещено изменять своим женам, нанесенная обида может быть смыта только кровью обидчика, предательство карается убийством не только самого предателя, но и всех его родственников.

Мои итальянские коллеги рассказывали мне, что мафия выросла из вполне благородного начинания — национально-освободительного восстания 1282 года на Сицилии против французских завоевателей, которое по начальным буквам своего лозунга «Morte Alla Francia, Italia Anela!» («Смерть Франции!», — взывает Италия) и называлось MAFIA. Потом сицилийская мафия стала защищать сельских бедняков от всевластия богачей. Потом она стала тайной организацией преступников — настолько тайной, что даже вездесущее американское ФБР до 1963 года вообще ничего не знало о ее существовании и считало все разговоры об итальянской мафии кухонными сплетнями, нестоящими выеденного яйца.

На сегодня в Италии существуют как минимум 5 разных мафий: «Каморра» — в Неаполе, «Стидда» и «Коза ностра» — на Сицилии, «Сакра Корона Унита» — в Апулии, «Ндрангета» — в Калабрии. Мне давно не дает покоя вопрос: почему именно Италия стала родиной этого уродливого явления? Ведь никто не говорит о немецкой мафии или о французской…

И я вновь обратился за разъяснениями к своему собеседнику. Ведь лучше Пьетро Грассо на этот вопрос никто не ответит.

— Итальянскую мафию боятся во всем мире из-за ее могущества и жестокости. С Вашей точки зрения, почему мафия так прочно обосновалась в Италии?

— Появление итальянской мафии уходит своими корнями глубоко в историю. Тем не менее в любую эпоху ей удавалось идти в ногу со временем и извлекать выгоду из глобальных изменений в различных сферах. Изначально их сила основывалась на умении проникать в жизнь простых людей и обеспечивать потребности любых общественных институтов. Неспособность государства выполнять свои функции, предоставить рабочие места, обеспечивать защиту прав гражданина — все это привело к тому, что подобные организации получали все больше власти на различных территориях во всех сферах жизни.

Мафиозные организации можно победить, если объединить все силы в сфере суда, политики, гражданского общества с общей целью — установить верховенство закона над принципом сговора. В борьбе с сицилийской мафией были достигнуты значительные успехи, для этого были применены различные средства, прежде всего введение наложения ареста на имущество членов мафии, а также других преступных организаций, существующих в Италии.

Итальянские друзья рассказали мне о том, что с недавних пор мафию стали использовать… в рекламных целях. В Италии был запущен проект «Консорциум надежды», в рамках которого земли и виллы, конфискованные у главарей мафии, пускаются на благое дело: на полях выращивают зерно и овощи, из которых потом изготавливают продукты, пользующиеся сейчас особым спросом, а виллы часто превращаются в летние туристические лагеря, гостиницы и фермы. Так вот якобы на Сицилии сейчас для того, чтобы произвести впечатление на гостей, организаторы банкетов и ужинов потчуют их не самым качественным местным красным вином, на этикетках которого значится: «С сицилийской земли, конфискованной у мафии». Говорят, что не меньшим успехом пользуются макароны, сделанные из пшеницы, которая выросла на поле бывшего киллера мафии.

По секрету мне поведали также, что при Муссолини вся мафия была уничтожена: якобы дуче не потерпел двоевластия и без суда и следствия пересажал десятки тысяч людей, так или иначе причастных к мафиозным делам.

Александр Звягинцев с Пьетро Грассо

Не мог я не спросить Пьетро Грассо и о том, почему в Италии до самого последнего времени упорно замалчивались преступления немецких нацистов, которые в годы Второй мировой войны обагрили свои руки кровью десятков тысяч итальянцев.

— В январе этого года по Вашему приглашению я присутствовал в Сенате Итальянской Республики на закрытом заседании, которое было посвящено презентации десятитомника «Трудное правосудие. Процессы над немецкими военными преступлениями с 1943 по 2013 год», написанного прокурором Марко де Паолисом совместно с историком Паоло Пеццино. Вы открывали это собрание. В этой связи хотел бы спросить у Вас: нацисты были замешаны в самых жестоких преступлениях в Италии, среди которых множество случаев массового убийства гражданского населения. Тем не менее многие из таких преступлений не были до сих пор расследованы. Как такое могло случиться?

— Массовые убийства населения нацистами — открытая рана в сердцах и мыслях итальянских граждан. Органы правосудия столкнулись с многочисленными сложностями и различными препятствиями, которые не всегда могли быть объяснены. К счастью, благодаря упорству некоторых государственных служащих и гражданского общества эти преступления не забыты. В последние годы проходило множество судебных процессов, связанных с преступлениями нацистов. В первую очередь, в этой связи приходит на ум приговор Эриху Прибке и расследования нацистских преступлений, совершенных на севере страны. Италия вносит существенный вклад в расследование других событий, которые затронули жизнь других стран. Например, в Риме прошел процесс против участников плана «Кондор»: недавно суд присяжных города Рима вынес приговор, что стало серьезным шагом вперед в расследовании подобных дел.

Несмотря на то, что прошло много лет, я убежден, что необходимо продолжать идти по пути истины, со всей твердой решимостью наказывая виновных. Преступления против человечества не имеют срока давности и не могут быть списаны в архив, а тем более забыты. Их необходимо расследовать не из чувства мести, а во имя правосудия даже спустя десятилетия после того, как они были совершены, чтобы передать потомкам правду о прошлом.

2017 г.

«Пора создавать новое мышление…»

Беседа с генеральным директором ЮНЕСКО госпожой Ириной Боковой

— Высокочтимая госпожа Генеральный директор, Вы — неординарный политик и великолепный дипломат. Вы являетесь главой ЮНЕСКО — одной из самых уважаемых организаций в мире и фактически правой рукой Генерального секретаря ООН по вопросам культуры. И недаром сейчас именно Вашу кандидатуру рассматривают на должность Генерального секретаря ООН. Готовы ли Вы стать первой женщиной на этом посту?

— Мой друг мне сказал: «Лучшая школа для Генерального секретаря ООН — это ЮНЕСКО». Мою кандидатуру на пост Генерального секретаря ООН выдвинуло правительство Болгарии. Я долго размышляла над тем, смогу ли я справиться с этим очень большим вызовом. Ведь то, что происходит сегодня в мире, требует иногда тяжелых, даже жестких, решений. Хотя я убеждена, что только военными мерами самые большие проблемы в мире не решить. Мы говорим о терроризме, экстремизме, уничтожении культурных ценностей, о серьезном гуманитарном кризисе, который переживает мир. На практике же, как мне кажется, сегодня в мире идет борьба, если не война, за умы людей, причем прежде всего молодых. И поэтому нам нужно как можно больше сил тратить на образование, воспитание, на создание обществ, которые бы вырабатывали у молодежи способность критически мыслить, не поддаваться экстремизму. И вообще, я бы сказала, что Организации Объединенных Наций надо делать больший упор на, как мы говорим, «мягкую силу», чем на практике и занимается ЮНЕСКО.

— Руководимая Вами ЮНЕСКО была создана 16 ноября 1945 года — буквально за 4 дня до того момента, когда в поверженном Нюрнберге начался Суд народов. На знаменитом процессе прозвучали свидетельства о чудовищных преступлениях нацистов, в том числе на ниве культурных ценностей, которые Вы сегодня так ревностно в ЮНЕСКО защищаете. В оккупированных областях СССР нацистские «специалисты» разграбили 427 музеев, множество храмов, библиотек. Судьба многих украденных шедевров, в том числе знаменитой Янтарной комнаты, неизвестна до сих пор. С Вашей точки зрения Нюрнбергский процесс — это исторический атавизм? Или же это нравственно-политический правовой маяк, который указывает путь человечеству и оберегает его от гибели?

— Безусловно, маяк. Уроки Нюрнберга человечество забыть не имеет права!

— Судя по Вашим заявлениям, ЮНЕСКО займется спасением искалеченных террористами и религиозными экстремистами бесценных памятников культуры, в том числе сирийской Пальмиры. Для меня лично это особая часть человеческой культуры. Я там бывал дважды, имел счастье познакомиться с руководителем археологических раскопок. Как ЮНЕСКО оценивает действия «коричневой чумы» нашего времени?

— Великий Джавахарлал Неру назвал ЮНЕСКО «совестью человечества». Те, кто создавали Организацию Объединенных Наций и ЮНЕСКО, отдавали себе отчет в мощной роли культуры, идентичности, и, конечно, учитывали трагедию Второй мировой войны, где убивали людей и убивали культуру. Это мы с Вами хорошо видим по материалам Нюрнбергского процесса. 15 лет назад, когда талибы уничтожили прекрасные лица Будды в афганском Бамиане, мы думали, что это больше не повторится, потому что это не укладывалось в голове и было выше нашего понимания. И сейчас мы вдруг как будто очнулись и увидели, что воинствующий терроризм опять преследует людей и культуру. Экстремисты хотят навязать нам свой фашистский образ мышления, именно фашистский. И на ЮНЕСКО лежит огромная моральная ответственность за воспитание культурной грамотности.

— Как Вы оцениваете вклад России в работу ЮНЕСКО?

— Россия очень активно участвует в нашей работе. В Вашей стране существует 56 академических кафедр ЮНЕСКО. Ни в одной из стран мира нет такого количества. Я уже два раза участвовала в конференции кафедр ЮНЕСКО в России — последний раз в Санкт-Петербурге, когда мы проводили заседание Научного совета при Генеральном секретаре ООН, которым мы, ЮНЕСКО, руководим. В 2012 году в Санкт-Петербурге мы справляли годовщину Конвенции по Всемирному наследию, под председательством Постоянного представителя Российской Федерации при ЮНЕСКО Элеоноры Митрофановой. Это был действительно большой праздник. Я помню Петергоф, вечер, который мы провели. Все было прекрасно, красиво, вдохновляюще.

— Вы стоите в ряду самых влиятельных женщин — лидеров современного мира: Ангела Меркель, Кристин Лагард, Хиллари Клинтон, Елизавета II. Не кажется ли Вам, что время мужчин уходит и мир стоит на пороге матриархата?

— Не думаю, что наступает матриархат. Но я согласна, что ХХ век установил другую систему ценностей, при которой роль женщины в обществе была пересмотрена. Пришло понимание того, что женщины могут участвовать в политической жизни, могут быть учеными, исследователями, инженерами, космонавтами. Увы, в некоторых странах лишь после Второй мировой войны женщинам позволили участвовать в голосовании. Это действительно новый феномен. И бы сказала, что равноправие женщин идет на благо мужчин, так как способствует большей устойчивости общества.

— Вы получили блестящее образование: закончили один из самых лучших вузов СССР — Московский государственный институт международных отношений, а потом Гарвардский университет. Со мной Вы свободно говорите на русском. Но мне рассказывали, что Вы с легкостью переходите на английский, французский или испанский. Правда ли, что, зная Ваши неординарные способности, Вам в свое время поручили такое нелегкое, но почетное дело, как написание новой Конституции Болгарии?

— Я очень горжусь тем, что МГИМО несколько лет тому назад пригласил меня выступить с лекцией, а также присвоил мне звание почетного доктора — наряду с очень выдающимися личностями. Это как будто вернуться к альма-матер и получить новое признание. Что касается Конституции, то я просто выполняла свой гражданский долг. Это было романтическое время болгарской демократии, когда энтузиазм бил через край, а в идеях не было недостатка. Мы тогда все искренне верили, что действительно создаем что-то новое, хорошее для болгарского народа.

— И Вы имели к Конституции самое непосредственное отношение?

— Да, под ней стоит моя подпись.

— Как Вы считаете, что нужно сделать, чтобы не допустить Третьей мировой войны?

— В мире сейчас происходит глобализация. Границы становятся все более условными и прозрачными. Пришла пора создавать новое мышление, новый большой глобальный пакт толерантности и взаимопонимания. Технология ушла далеко вперед, а наше мышление пока отстает — мы все еще ищем пути друг к другу.

— Вы являетесь почетным доктором 33 университетов и академий мира, в том числе трех российских. Но Вы также являетесь «почетным студентом» итальянского Поджо-Империале. Что означает такое необычное почетное звание? За что его Вам дали?

— К почетным званиям я отношусь со смирением. Потому что я не академический человек. И я воспринимаю эти звания как признание роли ЮНЕСКО.

А с Поджо-Империале связана такая история. Совместно с Италией и городом Флоренцией ЮНЕСКО организовало конференцию по культуре и развитию. Во время визита я посетила Поджо-Империале, памятник культурного наследия, у которого очень мощные и давние традиции, включающие образование для девушек. К тому же, Поджо-Империале — это место, где впервые в мире было принято решение об отмене смертной казни. Приглашение посетить Поджо-Империале исходило от учащихся, отсюда и почетное звание. Мы провели очень симпатичную дискуссию, обед. У меня остались прекрасные воспоминания.

— По количеству орденов, которыми сочли за честь наградить Вас за многотрудную и беззаветную работу на благо мира многие страны, и наград от общественных организаций всего света, с Вами может потягаться разве что королева Елизавета II. С какой из этих наград у Вас связаны особые воспоминания?

— Тягаться с английской королевой?! Да боже упаси! Мне очень дорог орден «Стара планина» моей Болгарии. Он был вручен в связи с моим 60-летием. Для меня также дорог французский орден Почетного легиона. Я уже 11 лет живу во Франции, работаю здесь, это, так сказать, страна-хозяйка ЮНЕСКО. И я бы сказала, что с очень большим волнением приняла орден Почетного легиона Мали. Это было связано с той работой, которую ЮНЕСКО делало по восстановление мавзолеев Мали, разрушенных экстремистами. Я два раза побывала в Тимбукту. И считаю имама главной мечети Тимбукту своим близким другом. Они меня сделали почетным гражданином Тимбукту. В первый раз я побывала там 3 года назад с французским президентом Франсуа Олландом, буквально через 10 дней после того, как экстремистов отбросили от Тимбукту. Тимбукту — это не просто памятник, который находится в списке Всемирного наследия ЮНЕСКО. Это что-то большее, это магия, это символ арабской культуры, символ африканской культуры. Причем вся эта мудрость хранилась в манускриптах, которые были сожжены экстремистами. Вы не представляете, как меня потрясло это варварство.

— Если позволите, несколько сугубо личных вопросов. Вы сделали головокружительную карьеру. И нашим читателям, естественно, хочется узнать о Вас побольше. Откройте, если можно, секрет: кто является тем счастливчиком, который завладел сердцем такой красивой женщины, как Вы?

— Я могу это передать моему мужу? Когда были выборы Генерального директора ЮНЕСКО, он мне сказал: «Ты знаешь, я действительно очень хочу, чтобы ты победила». А потом, когда я победила и прошло какое-то время, он сказал: «Я теперь не убежден, что хочу, чтоб ты была Генеральным директором. Так много работы, ты постоянно занята». Как-то мы с ним были на ужине с моими коллегами. И муж им сказал: «Вы должны были у меня спросить разрешения, прежде чем ее выбирать!» Но это я, конечно, шучу.

— А на какой ниве подвизается ваш супруг?

— Он работает в банковской системе.

— У Вас двое уже взрослых детей. Где они живут? Есть ли у них семьи?

— Они настолько взрослые, что я даже уже не помню, сколько им лет. Шучу! У них свои семьи. Живут и работают в Америке. У меня пятеро замечательных внуков: три девочки и два мальчика.

— Как Вы относитесь к традиционным семейным ценностям?

— Ну, смотря что Вы называете «традиционными семейными ценностями». В каждом обществе есть писаные и неписаные правила: что хорошо, что плохо, быть честным, быть нечестным. Эти ценности воспитываются с самого раннего возраста. И поэтому семья играет в этом плане очень большую роль. Конечно, это не означает ни в коем случае, что традиционные ценности — это чтобы женщина сидела дома, не работала, заботилась о детях.

— Остается ли у Вас при такой чудовищной загруженности время на отдых, увлечения и семью?

— В этом плане я счастливая. Потому что у меня есть все. У меня есть и семья, и дети, и внуки, и интересная работа. Трудно, конечно, все это сочетать. Но дети уже взрослые, нет таких забот как раньше. Вы, наверное, сами знаете: у женщины дети на особом месте — когда с ними все в порядке, тогда и все остальное как будто в порядке.

— Я слышал, что Вы давний и страстный поклонник джаза. Правда ли, что Вы были инициатором провозглашения Международного дня джаза, отмечаемого 30 апреля уже четвертый год?

— Да, я люблю джаз, как люблю и классическую музыку. Нашу инициативу отмечать Международный день джаза поддержало очень много стран, в том числе и Россия. Причем мы имели в виду джаз не только как музыку, но и как что-то более значимое. Ведь джаз родился на перекрестье культур. Я очень часто, когда езжу в Африку и слушаю африканскую музыку, говорю: «Да, это джаз. Вот откуда действительно пришел джаз». И к тому же джаз — символ борьбы за гражданские права. Его можно услышать повсюду в мире, и всегда есть какие-то национальные особенности, что делает джаз действительно универсальным языком. Я помню, как в Москве празднование 60-летия Национальной комиссии ЮНЕСКО мы закончили джазовым концертом. Это было великолепно!

— Какое самое яркое воспоминание осталось у вас от времени, когда вы жили в России?

— Ох, мне было всего 20 лет!..

— Этим все сказано! Вы наверняка отличная хозяйка. Какое Ваше самое любимое гастрономическое блюдо? Российское и болгарское.

— Российское? Колеблюсь между борщом и солянкой… Все-таки, солянка! Я ее больше люблю. А болгарское… Я бы сказала — это баница.

— Баница?

— Это когда болгарский сыр мы делаем вместе с зеленью.

— Вы, случайно, не вегетарианка?

— Нет, ну что вы!

2016 г.

«Мир стал менее предсказуем…»

Беседа с заместителем генерального секретаря ООН генеральным директором венского отделения ООН, исполнительным директором управления ООН по наркотикам и преступности Юрием Федотовым

— Многоуважаемый Юрий Викторович, вы как заместитель генерального секретаря Организации Объединенных Наций, генеральный директор Венского отделения ООН, исполнительный директор Управления ООН по наркотикам и преступности, имеете очень широкий мандат — от борьбы с наркотиками и организованной преступностью до борьбы с коррупцией, пиратством и предупреждением терроризма. А какие у вас есть инструменты для выполнения этих очень серьезных и сложных задач? Есть ли у вас под рукой какие-нибудь военизированные подразделения, агентура, полицейские силы? Насколько мне известно, в одном Афганистане на вас работают 200 человек. Чем они занимаются?

— Управление ООН по наркотикам и преступности является одной из международных структур. Мы, конечно, не спецназ, не супернациональное разведывательное управление. Мы — агентство, которое оказывает техническое содействие государствам, потому что государства несут прямую ответственность за то, чтобы бороться с преступностью, наркотиками, коррупцией. Наша роль — оказать им всемерное содействие. В чем это заключается? В том, что мы помогаем им выполнять требования базовых международных документов, таких, как Конвенция о борьбе с транснациональной организованной преступностью, Конвенция о противодействии коррупции, 3 антинаркотические конвенции, около 20 международных инструментов в сфере предупреждения борьбы с терроризмом, а также международные стандарты и нормы в области правосудия.

Да, в Афганистане у нас работают порядка 200 человек. Они занимаются подготовкой кадров, распространением нашей методики. Они помогают афганским властям, в частности Министерству по борьбе с наркотиками, продвигать альтернативные культуры, чтобы крестьяне выращивали вместо опийного мака дыни, арбузы, абрикосы. Мы содействуем правовым структурам в усовершенствовании системы правосудия в этой стране, в противодействии коррупции. И это не самый, кстати, крупный наш офис. В Колумбии у нас работают 500 человек. Они в основном занимаются оказанием содействия местным властям, фермерам в налаживании альтернативного сельского хозяйства и делают это довольно успешно. Конечно, мы довольны, когда наши усилия приводят к конкретным результатам — когда безопаснее становится жить на улицах больших городов, в джунглях, безопаснее ездить по дорогам, когда уменьшается оборот наркотиков, когда сокращаются объемы коррупции. Это для нас главный критерий нашего успеха.

— Насколько мне известно, исключительно благодаря вашим усилиям Министерство по борьбе с наркотиками Афганистана с 2012 года из 154 тысяч гектаров мака уничтожило практически 10 %. А почему американцы и их союзники, которые там находятся, не помогают ООН и афганцам в этом деле? В свое время во Вьетнаме американцы очень эффективно использовали напалм. Правда, они с его помощью в основном уничтожали население Вьетнама. И в 1980 году ООН приняла международную конвенцию, запрещающую подобное варварство. Но почему не использовать напалм в мирных целях — для уничтожения тех же посевов опийного мака?

— Для этого напалм, в общем-то, и не нужен. Как происходит уничтожение посевов мака на практике? Эти 154 тысячи гектаров — не бескрайние поля, засеянные опийным маком. Это участки земли по гектару, по два, которые разбросаны среди посевов пшеницы, других сельскохозяйственных культур, фруктовых садов. И для того чтобы уничтожить эти посевы, достаточно 2 раза перепахать их на тракторе. Поэтому здесь вопрос не в применении напалма, а в том, чтобы последовательно проводить курс на уничтожение посевов опийного мака в Афганистане. В последнее время Министерство страны по борьбе с наркотиками этим не занималось — это было связано с внутриполитическим периодом в жизни Афганистана, с президентскими выборами. Сейчас нам на помощь пришел природный фактор — нехватка дождей, грибковые заболевания маковых посевов привели к существенному сокращению посевов опийного мака.

Кроме того, наркодилеры регулируют производство героина и опия для того, чтобы не произошло сильное снижение цен.

Но это не означает, что мы должны сидеть сложа руки. Мы работаем с новым афганским руководством, с правительством, с министерством. Что же касается войск, которые базируются в Афганистане, они этим никогда не занимались и заниматься не собираются.

— Как вам кажется, вывод войск стран коалиции из Афганистана не приведет к краху всех ваших усилий в борьбе с наркотиками? Нет ощущения того, что Афганистан может превратиться в официальное наркогосударство?

— Я не думаю, что это приведет к краху наших усилий. Но ситуация с безопасностью в Афганистане вызывает большую обеспокоенность. Я неоднократно бывал в Кундузе, в Бадахшане. Они были довольно мирными провинциями, и там можно было свободно передвигаться, встречаться с местными руководителями, инспектировать посевы и смотреть, как производится уничтожение посевов опийного мака. Сейчас условия безопасности этого не позволяют. Мы вынуждены были приостановить работу наших офисов вне Кабула как раз из опасения, что наши люди могут пострадать. Если в Афганистане будет дееспособное правительство, мы будем продолжать работать. Тем более что с точки зрения финансирования у нас достаточно ресурсов. Россия — одна из стран, которые оказывают помощь нашим программам в Афганистане, занимаясь подготовкой афганских наркополицейских в Домодедово. Существенную финансовую помощь нашим программам оказывают США, Евросоюз, Япония, Канада, Австралия. Наша программа только для Афганистана оценивается в 117 миллионов долларов — в стоимостном выражении это самая крупная страновая программа УНП ООН.

Что же касается вашего определения «официальное наркогосударство»… По самым скромным подсчетам, 10 % ВВП Афганистана — это результат незаконного оборота наркотиков. По максимальным расчетам, это может быть 30–35 %. Видимо, истина находится где-то между этими двумя цифрами.

Естественно, афганские руководители отрицают это, но факт остается фактом. К сожалению, производство и незаконный оборот наркотиков являются единственной эффективной отраслью экономики в этой стране.

— Юрий Викторович, какие еще вы можете назвать акции, проекты, операции, которые проводятся во всем мире усилиями вверенных вам структур? Мы с вами говорили о проблемах борьбы с пиратством, о тюрьмах, которые строит ООН…

— Я обозначу основные направления, которые являются предметом нашей гордости. Благодаря нашим программам альтернативного развития в Латинской Америке, в частности в Колумбии и Перу, чуть ли не в 2 раза сокращено производство наркотиков. Там крестьяне имеют реальную перспективу перейти к выращиванию законных культур — кофе, какао, каучука.

Мы очень гордимся нашей программой борьбы с пиратством. Более тысячи пиратов сейчас отбывают сроки заключения в разных странах, в основном в Сомали, где мы построили тюрьмы и продолжаем их строить, в Пунтленде и Сомалиленде.

Мы оказываем содействие государствам региона Индийского океана — Кении, Сейшелам, Танзании, Маврикию — в организации судопроизводства. И будем делать это и дальше. По просьбе этих государств мы сделали еще один шаг: на базе нашей программы борьбы с пиратством мы разработали программу борьбы с преступлениями, которые совершаются на море. Выяснилось, что пираты активно занимаются перевозом и сбытом наркотиков, незаконным оборотом легкого вооружения. Мы координируем эту программу во всем Индийском океане, а также рассматриваем возможность распространения этой программы на Гвинейский залив, страны Центральной Америки, Карибское море и даже на Тихоокеанские острова.

Другая задача, которую мы стараемся решить, это улучшение взаимодействия правоохранительных органов, прокурорских служб разных государств. И мы разработали программу, которая называется «Связь сетей». Благодаря нашим усилиям сейчас происходит межгосударственный обмен информацией, организуются совместные операции в борьбе с организованной преступностью и наркотрафиком. И этот положительный опыт является одной из наших визитных карточек.

А совсем недавно мы запустили глобальную программу оказания содействия государствам в борьбе с преступлениями против дикой природы, которая является прямым продолжением, если вы помните, Санкт-Петербургского саммита 2010 года по защите тигров.

— Сегодня в мире возникло новое масштабное зло — терроризм, быстро выросший в самостоятельную глобальную силу. С нацизмом его объединяет многое, в частности, намеренное игнорирование международного и внутреннего права, полное пренебрежение моралью и ценностью человеческой жизни. В самой опасной международной разновидности это явление направлено против всей цивилизации. Не кажется ли вам, что нужно новое твердое слово в борьбе с этим злом, подобное тому, что сказал 70 лет назад германскому нацизму Международный военный трибунал в Нюрнберге?

— Я думаю, что вы правы: настало время, когда все мировые лидеры должны собраться и сказать: «Еnough is enough», потому что ждать новых терактов, подобных тем, которые произошли в Ницце, а до этого в Париже, а до этого в Стамбуле, а до этого в Ираке, а до этого во всех других горячих и не горячих точках, — это просто бессмысленно. ООН пересмотрела свою контртеррористическую стратегию, было принято новое издание этой стратегии, где отводится роль и моему офису УНП ООН, в частности в том, что касается предупреждения терроризма и борьбы с насильственным экстремизмом. Это распространяется на 2 основные сферы, которыми мы занимаемся. Это, во-первых, противодействие иностранным боевикам, которые зачастую составляют костяк террористических организаций. Мы стараемся помешать их набору в ряды террористов, что далеко непросто, а также предупредить их свободное передвижение через границы — это мы можем сделать. И вторая, более широкая тема — пресечение незаконных денежных потоков, которые подпитывают террористические движения. Здесь много неясного, но, надеюсь, нам удастся что-то раскопать.

— По вашему мнению, какое влияние оказал Нюрнбергский процесс на установление послевоенного миропорядка?

— Безусловно, Нюрнбергский процесс стал отправной точкой создания нового послевоенного мирового политического и юридического порядка. За Нюрнбергским процессом, который сам по себе стал беспрецедентным в истории человечества, последовали целый ряд решений, принятых ООН, документов, которые были одобрены ООН, такие, как Конвенция ООН 1948 года о предупреждении преступлений геноцида. «Всеобщая декларация прав человека» тоже в полной мере может быть рассмотрена как одно из наследий Нюрнбергского процесса. Вы помните также и Нюрнбергские принципы, которые были разработаны в 1950 году комиссией ООН по международному праву. И конвенция ООН 1968 года о защите жертв войны и неприменении срока давности к такого рода преступлениям. Самое главное наследие Нюрнберга в том, что сейчас в международной практике зафиксирован принцип персональной ответственности лиц, в том числе руководителей, за преступления, которые совершаются против человечности. И это тоже очень важный принцип, который останется с нами навечно.

— Сейчас нередко слышны голоса о том, что ООН стала неэффективной, что документы, которыми она руководствуется, давно требуют серьезной ревизии, что Нюрнбергский процесс — исторический атавизм, что миру уже нет смысла прислушиваться к эху Нюрнберга, что история человечества понеслась вскачь, стуча золотыми копытами, как писал классик, «по головам дураков». Как, на ваш взгляд, хватает ли Организации Объединенных Наций?

— Для начала я хочу выделить тезис о том, что ООН устарела и нуждается в реформе. ООН является не чем иным, как отражением коллективной воли государств, которые являются ее членами. Эффективность ООН измеряется желанием государств сделать ее работу эффективной. Это не какой-то потусторонний орган, это мы с вами — ООН — государства, которые принимают совместные решения. ООН пережила разные эпохи: эпоху холодной войны 50-х годов, эпоху оттепели, эпоху перестройки, эпоху развала 2-блоковой системы мироустройства. Сейчас формируется новая, многополярная система. И тем не менее ООН всегда востребована. Существует так называемая министерская неделя в Нью-Йорке, когда в первую неделю заседаний Генеральной ассамблеи ООН традиционно приезжают министры иностранных дел, выступают с речами. Но сейчас министров там никто не замечает — приезжают главы государств, президенты, премьер-министры. Дискуссия продолжается целую неделю, в том числе на ночных заседаниях, потому что каждый хочет выступить. Это мероприятие используется руководителями государств и для двусторонних встреч, обсуждения актуальных вопросов международной жизни. То есть ООН востребована — это мой первый тезис.

Второй тезис. Как любой живой механизм ООН нуждается в постоянной настройке, поднастройке, перенастройке. Какие-то органы ООН, может быть, не прекращают свою работу — мы не можем этого сделать, поскольку тогда надо пересматривать устав ООН, — но оказываются в положении «спящих красавиц», например, Совет по опеке. Новое применение найти ему очень сложно. Но тем не менее процесс реформирования ООН происходит постоянно.

Только что в ООН было принято решение о новых целях устойчивого развития на последующие 15 лет. Это очень важное решение, которое настраивает ООН на новые задачи в оказании содействия государствам в устойчивом развитии — во всех отраслях, не только в области преодоления бедности, слаборазвитости, но и в вопросах, связанных с установлением правопорядка, верховенства закона, борьбы с преступностью, с коррупцией.

— Свою деятельность в ООН вы фактически начали более четверти века назад. За это время у вас неизбежно должно было выработаться, если можно так выразиться, планетарное мышление. По вашему мнению, после развала Советского Союза мир стал более прочным или более хрупким?

— Угрозы глобальной военной катастрофы, как она была раньше, сейчас нет. Но это не означает, что мир стал более стабильным. Он стал менее предсказуем. Вместо глобального противостояния двух блоков мы видим огромное множество конфликтов, кризисов, межгосударственных конфликтов, внутренних конфликтов с международными последствиями — потоки беженцев, перемещенных лиц, страдания людей. И, к сожалению, эти конфликты не сокращаются, а множатся. И это вызов нашей эпохе, с которым также нужно как-то справиться. И в этой связи роль ООН может быть более эффективной, более действенной. Я помню 80–90-е годы, когда все ведущие страны мира сами активно участвовали в операциях ООН по поддержанию мира, направляли свои воинские контингенты в разные регионы. Сейчас крупные державы этого не делают, этим занимаются в основном африканские и азиатские страны. И я не думаю, что это способствует повышению эффективности миротворческих операций ООН.

— Хотели бы вы видеть Россию в составе Европейского Союза?

— Россия слишком большая страна. И у России есть свои интересы, свои структуры международного сотрудничества. Я имею в виду ШОС, Таможенный союз, ЕврАзЭС. Поэтому партнерство с Евросоюзом — равноправное, открытое, честное — это хороший вариант для России. Но едва ли всерьез можно говорить о том, что Россия может стать одним из членов Европейского Союза.

— Хотя вы и публичный человек, о вашей личной жизни абсолютно ничего не известно.

— Мне скрывать нечего. Мы живем вместе с моей супругой уже много лет, даже страшно подумать, сколько. Двое детей, они уже выросли. Уже трое внуков. У нас хорошая, дружная семья.

— Какие у вас увлечения? Любите ли вы рыбалку, охоту, гольф, может, не можете жить без шахмат?

— Моя работа не оставляет свободного времени. Я должен ездить по всему миру, по всем нашим проектным точкам: смотреть, что там происходит, встречаться с руководителями государств, подписывать документы. Нередко бывает такт, что за месяц я бываю в Вене 3–4 дня, а все остальное время я провожу в командировках. Причем, чтобы сэкономить время, я часто перемещаюсь из одной точки в другую в субботу и воскресенье, поэтому у меня и выходных, которые можно было бы посвятить увлечениям, практически не бывает. Зимой иногда удается выбраться покататься на лыжах, а летом погулять по лесу. Мне это очень нравится. К рыбалке я не очень склонен. Охоту, честно говоря, не очень люблю — мне жалко животных.

— Какое ваше любимое русское блюдо?

— Я очень люблю русскую кухню. Летом я с удовольствием ем хорошую окрошку. Зимой, может быть, хороший борщ, а перед едой рюмочку водки холодной — тоже неплохо.

— Вот вы и ответили на мой следующий вопрос, что вы предпочитаете из напитков…

— Ну, я не говорю, что предпочитаю именно водку. Но под настроение, с близкими друзьями, почему бы и нет?

— При такой чудовищной занятости друзья у вас остались?

— Мои друзья живут в Москве. Как правило, мы встречаемся, когда я бываю в столице или они к нам приезжают. Но это одна из превратностей судьбы, когда работаешь в таком режиме…

2016 г.

«Мои предки всегда были связаны со Святым престолом»

Беседа с президентом Ватиканского Трибунала Джузеппе Далла Торре дель Темпье ди Сангуинетто

Мне не раз приходилось мерить шагами бесконечные анфилады ватиканских дворцов. Впервые это было почти 30 лет назад, еще в советское время. С того памятного посещения до сих храню монеты, подаренные представителями Папского государства. А в 1996 году довелось общаться с Папой Римским Иоанном Павлом II. Вот и сейчас я вновь иду знакомыми коридорами. С одним из трех главных обитателей роскошного дворца на Пьяцца Санта-Марта, что в двух шагах от знаменитого собора Святого Петра, я знакомлюсь впервые, и как мне объяснили сопровождающие лица, более чем за 20 лет своей службы этот руководитель правосудия впервые дает интервью иностранцу. Когда передо мной открылась дверь, то я, не скрою, был нимало поражен: на белоснежной стене кабинета буквально светилась православная икона. На встречу поднялся немолодой человек с высоким лбом и проницательными сияющими глазами. Это и был тот самый недостижимый для журналистов президент ватиканского Трибунала, который по первой инстанции рассматривает абсолютно все гражданские и уголовные дела этого города-государства профессор Джузеппе Далла Торре дель Темпье ди Сангуинетто.

— Господин президент, о возглавляемом Вами ведомстве говорят, как о самом «закрытом» подразделении Ватикана. Могу ли я попросить Вас приподнять завесу таинственности и рассказать о той скрытой от посторонних глаз торжественной церемонии, с которой Вы в начале каждого года открываете заседания Трибунала?

— Действительно, это очень важная для нас церемония, посвященная открытию очередного судебного года. На этом заседании Трибунала присутствует Государственный секретарь Ватикана или один из кардиналов. Приглашаются представители административных органов Святого Престола и Ватикана, а также руководители ведомств итальянской юстиции. В последние годы церемонию открывает Государственный секретарь кардинал Пьетро Паролин.

— Я знаю, что это второе лицо в государстве Ватикан после Папы Римского. В прошлом году кардинала Паролина принимал Президент России Владимир Путин…

— Да, это правда. Итак, церемония открывается католической мессой, во время которой звучит проповедь. Затем, уже в помещении Трибунала, выступает с докладом подвижник правосудия, который в общем и целом говорит о деятельности суда, нововведениях, нормотворчестве, международных связях.

— А какова структура судебной власти Папского государства? Ведь широкой публике о ней практически ничего не известно.

— Судебная система Ватикана, созданная в 1929 году, имеет четыре уровня. Прежде всего это Единый судья, который занимается гражданскими и уголовными делами о малотяжких правонарушениях.

Суд первой инстанции — это возглавляемый мной Трибунал. В ведении Трибунала гражданские и уголовные дела, находящиеся за пределами канонического, то есть церковного, права. В состав Трибунала входят три судьи-магистрата, президент и канцлер. Я как президент наделяю одного или двух судей-магистратов функциями следственного судьи и судьи-исполнителя. Срок полномочий судей действителен до достижения ими предельного возраста — 74 лет. Функции государственного обвинения возложены на так называемых защитников правосудия, которые также находятся при Трибунале и действуют в качестве обвинителей.

Затем существует суд второй инстанции — Апелляционный. В его юрисдикции находятся гражданские и уголовные дела и, как следует из его названия, он отвечает за апелляции по этим делам. В настоящее время президентом Апелляционного суда является монсеньор Пио Вито Пинто. Этот суд состоит из председателя и троих судей, которые могут быть мирянами, а также защитника правосудия, который также может быть мирянином.

И наконец, Кассационный суд. Это суд высшей инстанции. Кассационный суд выясняет законность судебных решений, принятых судьями низшей инстанции, то есть устанавливает, правильно ли был применен закон и правильно ли он истолковывался. В состав Кассационного суда входят кардинал, являющийся председателем, два кардинала, исполняющие функции судей, промоутер церковного правосудия и канцлер. Нынешним президентом Кассационного суда является его высокопреосвященство кардинал Доминик Мамберти. В целом, судебная система Ватикана — Единый судья, Трибунал, Апелляционный и Кассационный суды — сложилась окончательно в результате принятия закона 1987 года. Интересен тот факт, что все судьи и подвижники правосудия Трибунала являются ординарными профессорами на кафедрах юриспруденции итальянских университетов.

— Вы хотите сказать, что Папа Римский не имеет никакого отношения к правосудию?

— Понтифик является главой католической Церкви, которая объединяет почти полтора миллиарда человек, но вместе с тем он является главой Ватиканского государства и в силу этого всецело наделен, наряду с законодательной и исполнительной властью, властью судебной. Однако понтифик не отправляет непосредственно правосудие, поскольку эти полномочия возложены на вышеперечисленные фигуры судебных органов. Чрезвычайно важно делать различие между церковными судами, которые регламентируются церковным правосудием, и судами Ватиканского государства. Первые рассматривают преступления собственно религиозного содержания, такие как, например, ересь или кощунство, в то время как вторые занимаются вопросами гражданского и уголовного кодекса, как это происходит в любом другом государстве. Мы с вами говорим сейчас о судах государственных.

— Но Вас же все же назначает Папа Римский?

— Да, Папа Римский, но как глава государства.

— И он же платит Вам зарплату?

— Я бы хотел заострить Ваше внимание, что зарплату мы получаем в итальянских университетах, а в Ватикане — только денежную компенсацию.

— У вас в Ватикане свои собственные уголовный и гражданский кодексы?

— С момента создания в 1929 году государства Ватикан мы пользовались итальянскими кодексами. В настоящее время существует только один ватиканский кодекс — гражданский. В 2013 году были приняты два важных закона в сфере уголовного наказания в целях обновления уголовного кодекса и включения в него решения международных конвенций, которые подписал Святой Престол. Появились, например, новые составы преступлений в сфере защиты детства, а также такие, которые предусматривают наказание, в частности, за хранение наркотических веществ и соучастие в наркотрафике, за пытки, отмывание доходов, нажитых преступным путем. Наказанию могут быть подвергнуты как граждане Италии, так и другие иностранцы при условии, что преступление совершено на территории Ватикана.

— И много преступлений совершается на территории Ватикана и против Ватикана?

— В 2016 году было расследовано и вынесено судебных решений по 10 уголовным делам в отношении иностранцев, в основном итальянцев. Еще оставалось 9 так называемых «зависших» уголовных дел, по которым решений вынесено еще не было. Гражданских дел не рассматривалось вообще, но оставалось 2 незаконченных гражданских судебных производства.

— Если не секрет, что это за дела?

— Ну, самые громкие — это передача конфиденциальной информации и ее публикация в прессе, коррупция, незаконное присвоение имущества.

— У вас есть свои места заключения, где находятся лица, совершившие преступления?

— Да, в Ватикане есть для этого специальные помещения. Следует отметить, что согласно статье 23 Латеранских соглашений, подписанных 11 февраля 1929 года, исполнение судебных решений, вынесенных судами Ватикана, регламентируется нормами международного права.

— Папа Римский, как Вы объяснили, не имеет никакого отношения к отправлению правосудия. Но может ли он помиловать лиц, осужденных Вашим, то есть государственным, судом?

— Да, такое право у Папы Римского есть. Как Вы, наверное, слышали, камердинер Папы Бенедикта XVI тайком делал фотокопии конфиденциальных документов. Мы его осудили на полтора года. Но Бенедикт XVI помиловал его.

Хочу напомнить нашим читателям, что бывший дворецкий Папы Римского Паоло Габриэле обвинялся в утечке государственных секретов из администрации Ватикана. Как писала итальянская пресса, Габриэле был арестован после того, как в его квартире были найдены копии документов из апартаментов Папы Римского, банковский чек, выписанный на имя Бенедикта XVI, золотой самородок, подаренный понтифику, и редкое издание «Энеиды» XVI века. Камердинер провел почти 2 месяца в маленькой келье в жандармерии Ватикана. Во время своего заключения Габриэле написал Папе Римскому письмо, в котором попросил прощение за содеянное. Он сознался, что взял со стола документы в секретариате Папы.

В деле был замешан и программист Государственного секретариата Ватикана Клаудио Шарпелетти. Расследование продолжалось несколько месяцев. Учитывая тот факт, что Габриэле извинился перед Бенедиктом XVI, суд приговорил его к полутора годам заключения, а Шарпелетти — к 4 месяцам тюрьмы. Вскоре Папа Римский посетил обоих заключенных, после чего они были официально помилованы и освобождены.

— В Ватикане существует такое понятие как амнистия?

— Фундаментальный закон Государства закрепляет, согласно статье 19, право на предоставление амнистии либо помилования и сокращение срока наказания за Папой Римским.

— А были ли случаи в Вашей практике, когда Папа Римский вмешивался в правосудие и просил Вас или другого судью вынести «нужное» решение?

— Такого никогда не было. Это просто невозможно! Но Папа, повторяю, вправе помиловать преступника.

— В начале нашей беседы Вы сказали, что Трибунал существует в Ватикане с 1929 года. А как вершился суд до этого?

— До 1929 года государственного суда не существовало, потому что не было самого государства Ватикан. Вновь отмечу, что необходимо делать различие между ватиканскими судами и церковными судами: последние существовали всегда и действовали еще до учреждения Государства Ватикан.

— Какое самое опасное преступление было совершено в Ватикане?

— Швейцарский гвардеец убил коменданта и затем покончил с собой.

— А какое самое необычное?

— Очень часто некоторые посетители в знак протеста против чего-либо или с целью обратить на себя внимание забираются на макушку купола собора Святого Петра — что, как Вы понимаете, категорически запрещено. И мы их судим.

— Я обратил внимание на то, что в Вашем кабинете рядом с рабочим столом висит Феодоровская икона Божией Матери — почитаемая в Русской Православной церкви чудотворная икона Богородицы. Если не секрет, как она к Вам попала?

— Это подарок моего друга монсеньора Антонио Миннини, который несколько лет прожил в России, будучи первым Апостольским нунцием, иными словами, первым «послом» Папы Римского в этой огромной стране. Икона мне очень нравится.

— А как Вы относитесь к России? Вы когда-нибудь посещали нашу страну?

— В России, к сожалению, никогда не был. Отношусь к Вашей стране как к огромной державе, исповедующей христианские ценности и с которой считаются на международной арене. В настоящее время налаживается диалог между Святым престолом и Московским патриархатом, что, безусловно имеет огромное значение для всего христианского мира. И это нас радует.

— Вы знакомы с русской кухней? Какие блюда предпочитаете?

— К еде отношусь спокойно, не могу выделить что-то особенное. С русской кухней почти не знаком.

— Расскажите о своих увлечениях. Что предпочитаете делать в минуты отдыха?

— Люблю посидеть с книгой, увлекаюсь исторической литературой. Также люблю слушать классическую музыку.

— И последний вопрос. Насколько я слышал, Вы происходите из очень известной в Италии семьи, а Ваш брат Джакомо в настоящее время является местоблюстителем Великого Магистра Суверенного Военного Ордена Мальты.

— Раз Вы докопались и до этого, отрицать бесполезно… Да, это мой брат. И я действительно происхожу из очень древнего рода из Тревизо. Мои предки всегда были связаны со Святым Престолом. В частности, мой дед Джузеппе был директором газеты Osservatore Romano, освещающей деятельность Папы Римского.

Вместо запланированного часа наш разговор продлился в три раза дольше. Говорили мы о многом… Прощаясь, Джузеппе Далла Торре дель Темпье ди Сангуинетто вручил мне книгу — это был объемистый отчет о работе Трибунала. Уже сгустились сумерки, когда я покидал дворец. Решил немного прогуляться по ночному Риму. Вот из-за угла выглянул Колизей, а там замаячил Форум. Где еще можно зараз увидеть столько древних уголков, которые еще помнят Юлия Цезаря и Цицерона, Клеопатру и Овидия, Нерона и Лукулла…

2017 г.

Главный провокатор Европы

Беседа с Президентом Чехии Милошем Земаном

— Господин Президент, Вас смело можно назвать одним из самых независимых, ярких и колоритных современных мировых политиков. В российских средствах массовой информации Вы, пожалуй, самый популярный ньюсмейкер. По подсчетам пражского аналитического центра Semantic Visions, с октября 2012 года по февраль 2015 года Вы были упомянуты в наших СМИ более 16 тысяч раз. Для сравнения, Президент Германии Йоахим Гаук был назван за тот же период менее 500 раз, свидетельствует аналитический центр. В октябре 2014 года Вы дали интервью национальному чешскому радио, где высказались в том духе, что почти полностью поддерживаете политику Президента России Владимира Путина. Общеизвестно, что Вы мечтаете о вступлении Российской Федерации в Евросоюз. Какую пользу Вы видите от такого слияния?

— Ну, это очень просто. Вы знаете, что такое комплиментарные экономики? Это экономики, которые дополняют друг друга. В России есть энергетическое сырье. На западе Евросоюза, в свою очередь, есть современная технология. И надо модернизировать российскую промышленность при помощи современной технологии, чтобы вы не эксплуатировали только — или в подавляющем большинстве — сырье. И, конечно, Евросоюз должен опираться на стабильные ресурсы сырья, а не на ресурсы, например, Ближнего Востока, где идут гражданские войны и где очень нестабильная ситуация.

— Вы известный ученый-прогнозист. В 1969 году защитили диплом с отличием под названием «Футурология и будущее». Почти 10 лет посвятили исследовательской работе, в том числе в Институте прогнозирования Академии наук Чехословакии.

Прославились своей статьей «Прогнозирование и перестройка». В частности, Вы писали в ней: «С надвигающейся перестройкой можно прогнозировать наконец-то нормальные условия для существования. Исчезают воодушевленные песнопения про светлое будущее, которое нам подарит умное и непогрешимое руководство. Начинается трезвый анализ возможностей и рисков в будущем, при котором мы часто со страхом узнаем, что самые значительные риски могут возникнуть как следствие уже реализованных или предполагаемых решений этого руководства…» Эта статья стала настоящей бомбой. Когда в 1980-х годах я был в Чехословакии, мои коллеги мне рассказывали, что ученые передавали друг другу копии Вашей статьи как раритетный манускрипт, имеющий непреходящее значение. Каким Вы видите будущее Европы?

— Знаете, я всегда цитирую американского футуролога Дэниела Белла, который рассказывает еврейский анекдот. Мальчик приходит к раввину и говорит: «Я спрятал между ладонями птицу. Рабби, о тебе говорят, что ты хороший прогнозист. Скажи мне, эта птица в моих руках — она живая или мертвая?» А про себя мальчик думает: «Если раввин скажет, что птица мертвая, я разожму руки и покажу, что она живая. Если же он скажет, что птица живая, я сожму ладони, и она умрет». Ну, вот. И знаете, что раввин ответил? «Это зависит от тебя». Понимаете мудрость этого ответа? Каким быть будущему Евросоюза и Российской Федерации, зависит от их руководства, от их политики: быть птице мертвой или живой.

— Оглушительный успех был и у Вашей книги воспоминаний «Как я ошибался в политике». Когда Ваша книга поступила в продажу, ее буквально рвали из рук продавцов, и в течение одного дня было продано более тысячи экземпляров — с такой скоростью в Чехии продается разве что «Гарри Поттер». Так вот, в своей книге Вы назвали Владимира Шпидлу — своего преемника на посту премьер-министра Чехии — «блеющей дохлятиной, вызывающей только сочувствие». Вы всегда называете вещи своими имена, без скидок на политес?

— Всегда. И вот почему. Сегодня у нас в политических кругах в ходу термин «политическая корректность». По-моему, политическая корректность — это только деликатное название лжи. Понимаете? Например, сейчас запрещают свинину в школах в Западной Европе, чтобы не оскорбить религиозные чувства учащихся-мусульман. Это называют «политической корректностью». Но тот, кто ел свинину, так и будет есть свинину, а тот, кто не хочет, будет есть говядину, или что-то еще. Запрещать свинину, чтобы кого-то не обидеть, и называть это политической корректностью, по-моему, полная бессмыслица.

— Недавно я сдал в печать очередную книгу о Нюрнбергском процессе. Сердце кровью обливалось, когда я воспроизводил строки из выступления Главного обвинителя от Советского Союза Р. А. Руденко на Нюрнбергском процессе, посвященные страшной трагедии, которую пережили наши чешские братья из Лидице: «9 июня 1942 г. деревня Лидице была окружена по приказанию гестапо солдатами, прибывшими в 10 больших грузовиках. Они разрешали всем входить в деревню, но никому не позволяли из нее выходить. Двенадцатилетний мальчик пытался бежать. Солдат застрелил его на месте. Одна женщина хотела скрыться — пуля в спину сразила ее, и ее труп был найден в поле после уборки урожая. Мужчины были заперты в погребе, гумне и конюшне фермы семьи Горак. Они предвидели свою участь и спокойно ожидали ее. Семидесятитрехлетний священник Штерибек поддерживал их молитвами… Мужчины были выведены из фермы Горака в сад за гумном и расстреляны по десять человек. Убийства продолжались с утра до четырех часов дня. Затем палачи сфотографировались на месте казни у трупов… Судьба мужского населения была ужасна: 172 взрослых мужчин и юношей от 16 лет были расстреляны 10 июня 1942 г., 19 человек, работавших в шахтах Кладно, были спустя некоторое время схвачены в шахтах или в ближайших лесах и расстреляны в Праге. 7 женщин из Лидице были расстреляны в Праге. Остальные 195 женщин были сосланы в концлагерь Равенсбрюк, 42 умерли от плохого обращения, 7 погибли в душегубках…». Сейчас я завершаю работу над 10-серийным документальным фильмом о Нюрнбергском процессе. Отдельный фрагмент будет посвящен трагическим событиям в Лидице. И сразу после нашей беседы выезжаю туда. У меня там запланирована встреча с единственной оставшейся в живых свидетельницей Марией Долежаловой-Шупиковой на Нюрнбергском процессе.

И тем не менее, несмотря на все эти злодеяния национал-фашистких режимов в последнее время некоторые политики стали страдать деменцией, и впрямую занимаюся пересмотром итогов Второй мировой войны, дают свою, временами очень ангажированную, трактовку событий тех лет. Как вы полагаете, с чем это связано?

— Знаете, во время предыдущего нашего режима говорили, что Красная армия освободила всю Чехословакию. Это была историческая неправда, потому что Западную Чехию освободила американская армия. Теперь, наоборот, говорят, что американская армия освободила всю Чехословакию. И это тоже историческая неправда. Во время своего визита в Москву в мае 2015 года я хотел почтить память всех жертв советского народа. Говорят, что их было более 20 миллионов человек. И при освобождении Чехословакии погибли 150 тысяч советских солдат. Нам надо поклониться жертвам нацизма. Я говорю, нацизма, а не фашизма. Фашизм — это итальянский феномен. И если мы забываем свое прошлое, то мы это прошлое повторяем. В случае победы Гитлера мы говорили бы сегодня по-немецки. Это в лучшем, почти невероятном, случае. Или были бы скорее всего в концентрационных лагерях, а то и просто убиты. И не будь Советского Союза — даже американские генералы это признавали, — союзники проиграли бы войну с Гитлером. Надо признать решающую роль Советского Союза в победе.

— Наша встреча проходит в день, когда в России отмечается праздник защитника Отечества, праздник армии и флота. Ведь сегодня 23 февраля. В этот день мы вспоминаем всех героев, которые отдали свою жизнь за Родину. Вспоминаем и тех советских солдат, которые отдали свою жизнь за освобождение Праги. Для нас дороги имена и наших чешских братьев, которые погибли за свою Родину. На Нюрнбергском процессе советская сторона настаивала, чтобы чехи и словаки смогли сами представить доказательства зверств фашистов на их земле. К сожалению, этому воспротивились американские, английские и французские представители. Поэтому Роман Руденко, Главный обвинитель от Советского Союза, и его коллеги по команде выступали и от имени народов Чехословакии. Как вы считаете, справился ли советский обвинитель с поставленной задачей?

— По-моему, надо выслушивать всех жертв или представителей народов, которые понесли эти жертвы. Насколько я знаю, некоторые из нацистов были осуждены и казнены в Праге, например, Карл Франк, и были чешские свидетели. И я очень рад, что господин Руденко поддержал нас. Что касается позиций обвинителей из США, Великобритании и Франции, то, может быть, они хотели немного сократить время проведения Нюрнбергского процесса, чтобы поскорее уйти в отпуск.

— Каков, на Ваш взгляд, главный урок Нюрнбергского процесса? В чем его актуальность сегодня?

— Это предупреждение, что в будущем инициаторы любых войн предстанут перед международным трибуналом. Это было предложено уже после 1-й мировой войны. К сожалению, ни одного из виновников той войны не наказали. Теперь есть Международный трибунал в Гааге, который выполняет подобную функцию. И я очень рад, что он работает, что он осуждает некоторых диктаторов, например, из Центральной Африки. Конечно, мы можем спорить о том, что некоторые из руководителей нацистов не были приговорены к смертной казни. Я бы поступил с ними радикально.

— Рейхспротектор Богемии и Моравии Рейнхард Гейдрих отличался особой жестокостью. Как известно, с ним расправились бойцы чехословацкого Сопротивления 27 мая 1942 года. Какова была, по-Вашему, роль Сопротивления в Чехословакии?

— Во время войны — и главным образом в правление Гейдриха — погибло более 360 тысяч чехословацких граждан. Партизанская борьба была, но, откровенно говоря, очень слабая. Потому что в Чехии нет для этого подходящих природных условий, нет дремучих лесов… Но было много героических людей в нашей стране, в том числе бывшие генералы чехословацкой армии и тысячи других, кто воевал с нацизмом.

— Вы как-то назвали судетских немцев, проживавших на территории Чехословакии, «предателями родины» и «гитлеровским легионом». За что?

— Надо знать чехословацкие законы времен так называемой Первой Республики. Связь с врагами родины наказывалась смертной казнью. Ну, и можно доказать, что судетские немцы были связаны с врагами родины — с гитлеровской Германией. Судетские немцы постоянно находились под угрозой смертной казни. И потому они пожелали вернуться на родину. Правда, родина оказалась несколько меньшей по площади, чем до войны.

— Вы призывали к отмене въездных виз для граждан России. Чем вы руководствовались?

— Первое время к нам приезжало большое количество гангстеров, главным образом из Украины, а также из России, которые за деньги убивали наших предпринимателей. Тому у нас есть доказательства. Но, в конце концов, оказалось, что именно гангстеры способны обойтись без виз. Получается, что виза является препятствием для человеческой коммуникации, для предпринимателей, студентов, туристов. И, по-моему, в будущем виз не будет. В Евросоюзе их уже нет. И я сторонник того, чтобы постепенно исчезали визы и с другими странами.

— Правда ли, что вы не видите причин для санкций Европейского Союза против России?

— В бытность свою председателем правительства я приехал в Майями и встретился с кубинскими эмигрантами. И я сказал им: «Вы за санкции против Кубы, за эмбарго, бойкот. Вы это делаете уже 40 лет. А Фидель Кастро 40 лет является президентом Кубы. Кажется, что ваша стратегия ошибочна». И как Вы помните, Абама выступил за снятие санкций. То же самое произошло и с Ираном. Санкции, по-моему, ничему не способствуют. Я даже изобретал термин «lost-lost strategy» — это когда теряют обе стороны. Теряет Евросоюз и его промышленность, теряет и Россия, и ее промышленность. И это причина, по которой я против любых, повторяю, любых санкций.

— Если верить австрийскому еженедельнику «Профиль», вы называете себя главным провокатором среди европейских политиков, так как считаете, что провокационные заявления заставляют людей размышлять. Так ли это?

— Совершенно верно. Но некоторые люди не хотят размышлять. Представьте себе политиков, которые не размышляют и у которых нет прогностических способностей. Таким был перед войной премьер-министр Франции Даладье, таким был премьер-министр Великобритании Чемберлен. И, с другой стороны, размышлял де Голль, размышлял Черчилль. И, между прочим, эти размышлявшие политики, по словам журналистов того времени, были провокаторами. Они устраивали свои провокации всегда и везде.

— Пожалуйста, расскажите, за что вы как-то пригрозили премьер-министру Чехии Богуславу Соботке автоматом Калашникова?

— Это полная бессмыслица, придуманная и растиражированная некоторыми журналистами. Я ответил на вопрос одной студентки, которая была настроена против нашего премьер-министра. Она спросила: «Как устранить политика?» Я ответил: «Есть два пути. Свободные выборы — это демократический путь. И недемократический путь — например, «Калашников». Вместо «Калашникова» я мог сказать «террор», «насилие» или что-то в этом роде. Но потому что я люблю провокации, о чем вы упомянули, я и сказал: «Калашников».

— У вас оригинальное чувство юмора. Знаменитый философ Людвиг Фейербах писал, что «остроумная манера писать состоит в том, что она предполагает ум также и в читателе…» Поэтому ваше остроумие, конечно, должно предполагать ум у людей, которые слушают ваши речи.

— В любом обществе определенную часть составляют дураки. И в вашем обществе, и в нашем обществе — во всех обществах. Надеюсь, что их меньшинство. Я тут как-то получил маленький подарок — деревянную табличку, на которой написано: «Дурак, когда он спит, выполняет общественно полезную работу».

— Да, Вы правы. Думаю, что самое страшное — это инициативные дураки. Я знавал нашего замечательного поэта-фронтовика Булата Окуджаву. Он, пожалуй, тоже разделял Вашу точку зрения — считал, что, в нашем мире «на каждого умного по дураку». Так что все поравну, все справедливо. Окуджава даже написал песню о таких дураках.

И все же, скажите, пожалуйста, а почему вы закрыли двери своей президентской резиденции перед послом США?

— Я сделал бы это перед любым послом. Господину Путину я так и сказал: «Я сделал бы это и перед послом Российской Федерации, если бы он мне запретил посещать Вашингтон». А американский посол категорически запретил мне ездить в Москву. На что я ему ответил, что я Президент суверенного Чешского государства, и что за подобные речи отныне двери в мою канцелярию для него закрыты. А журналисты все переврали и написали, что я запретил американскому послу входить в пражский Кремль. А ведь здесь прекрасные оранжереи, и он, конечно, может заглянуть в Кремль как турист, посетить рестораны. Но он не может, повторяю, войти в мою канцелярию.

— Господин Президент, отчего вы считаете, что бывший премьер-министр Украины Арсений Яценюк переворачивает историю 2-й мировой войны с ног на голову и что он «премьер войны»?

— Арсений Яценюк заявил в интервью немецкому телевидению АРД, цитирую: «В 1943 году Советский Союз напал на Германию и по пути оккупировал Украину». Конец цитаты. И я сказал президенту Порошенко: «Ваш премьер сумасшедший»…

— Позвольте задать вам один вопрос сугубо личный. Правда ли, что вы любите колбасу, зельц, бехеровку и пиво?

— Что касается бехеровки, это, увы, уже неправда. Бехеровка слишком сладкая, и я теперь пью водку или сливовицу. Сливовица — это чешская водка, как вы знаете. А в остальном все верно.

2016 г.

«История мало чему нас учит…»

Беседа с председателем группы реагирования Евросоюза, премьер-министром королевства Испания Фелипе Гонсалесом Маркесом

— Ваше Высокопревосходительство, прежде чем перейти к основной теме разговора, позвольте сначала представить вас нашим читателям. Средства массовой информации утверждают, что вы являетесь руководителем одного очень интересного и достаточно закрытого подразделения Евросоюза — Группы реагирования. Почему ее за глаза называют «Комитетом мудрецов»? Если не секрет, чем она занимается и кто в нее входит?

— Я бы вас поправил: занималась. Совет Европы в декабре 2007 года поручил мне возглавить группу «для размышления», которую назвали «Комитетом мудрецов» (хоть и не обоснованно, но ее так назвали) в составе 12 человек. Мы начали работать в 2008 году в период кризиса, вызванного крахом мировой финансовой системы, и мы составили отчет о будущем Европы. Этот отчет был выработан с перспективой на 2030 год, и мы вручили его 9 мая 2010 года. Повторяю, этот отчет был заказан главами государств и правительств. В нем предлагалось принять энергичные меры, и в особенности в отношении денежной политики. Конечно, ранее уже были приняты определенные шаги в области денежной политики (с запозданием, но приняты), но нужны были еще более решительные действия. Я считаю, что в борьбе с кризисом были совершены стратегические ошибки. Совершенно неожиданно для меня этот отчет привлек внимание, в частности в Российской Федерации, что позволило мне посетить Россию по приглашению господина Медведева, который был в то время Президентом страны, и поговорить об отчете накануне его публикации. Это было хорошим предлогом, чтобы обсудить перспективы отношений между ЕС и Россией и даже перспективы самой России. Но в особенности я обратил внимание на то, что этот отчет вызвал интерес в России даже больше, чем в ЕС. Проблемы ЕС и России имеют много общего. Например, в обеих странах существует серьезный демографический кризис в перспективе на ближайшие 15–20 лет.

Кстати, я передаю вам этот доклад. В отличие от 2000-странич-ных докладов, к которым мы все давно привыкли, в этом только 40 с небольшим страниц, так что его можно осилить.

— Ну а теперь давайте перейдем к Нюрнбергскому процессу. В том году исполнилось 70 лет с момента завершения Суда народов. Как лично вы воспринимаете Нюрнбергский процесс?

— Я думаю, что это была неизбежная историческая необходимость. Были предприняты огромные усилия, чтобы попытаться достичь исторической справедливости. Таким образом, был создан прецедент, хотя потом об этом много спорили. Я не разделяю точку зрения негативистов, которые отрицают все произошедшее. Исторические факты настолько очевидны, что отрицать их — значит, совершать преступление. Спорят (иногда с хорошими намерениями) по поводу того, не применялось ли в данной ситуации законодательство или не вершилось ли правосудие аd hoc, то есть применительно только к данному случаю (и частично это правда). Но ведь никакой лучшей процедуры не существовало! Хуже была бы просто чистая месть — казнь тех, кто нес ответственность за совершенные ужасы. Напротив, творцам этих ужасов было позволено иметь набор гарантий с целью защиты, чего они сами, кстати, никогда не предоставляли своим жертвам. Таким образом, я вижу это ясно: Нюрнбергский процесс — это историческая необходимость, чрезвычайный прецедент для раздумий о том, что произошло и что было потом, и наконец, печаль по поводу того, что история мало чему нас учит, потому что историю, как вы правильно отметили сейчас, мало изучают.

Да, после того ужаса, каким была Вторая мировая война, к сожалению, не все ответственные за это были привлечены к суду. Правда, никто к этому и не стремился. К суду привлекли лишь главных виновников. А вот потом в течение какого-то времени было желание забыть весь этот ужас. Люди не слишком заинтересованы в том, чтобы узнать историю, особенно если она им не нравится. Лично я убежден, что будущее можно построить лишь тогда, когда мы хорошо знаем прошлое.

— Как вы считаете, справедливо ли было решение Нюрнбергского трибунала?

— Да, и прежде всего восторжествовала справедливость по отношению к осужденным. Хотя на самом деле тех, кого следовало судить, как я уже сказал, было больше. Иными словами, многие избежали справедливого возмездия. Но прежде всего, впервые с точки зрения уголовного правосудия была установлена историческая справедливость. Несмотря на то что прозвучало много критики, это является ни с чем не сравнимым шагом вперед в человеческой цивилизации, ведь фактически произошел сдвиг в мировом сознании.

— Что для вас лично значит День Победы 8 (9) мая?

— Я принадлежу к поколению, так сказать, почти послевоенному: я родился в 1942 году. Для меня это означало окончание ужаса, отпечатавшегося в моих глазах, — ужаса, который не мог повториться снова. Однако следует понимать, что в моем случае — а я полжизни прожил при диктатуре, привязанной к оси Берлин — Рим, — и подтверждением тому служит дата презентации этого доклада, 9 Мая это не просто день окончания войны. Это переломный момент, когда жители Европы впервые начали понимать, что они должны решать свои проблемы путем союза, объединения, а не разъединения.

— Судьбы мира во многом зависят не только от нынешнего поколения, но и от подрастающего. Не кажется ли вам, что сегодняшняя молодежь несколько инфантильно относится к изучению причин возникновения Второй мировой войны и ее итогов, очень мало знает о Нюрнбергском процессе, который сыграл большую роль в установлении нынешнего миропорядка? В этой связи напрашивается вопрос: как, по-вашему, надо ли больше внимания уделять образованию молодежи касательно этой проблематики?

— Мы живем в эру глобализации, в информационных сетях — в том, что называется «сетевым обществом». Поэтому, скажем так: молодежь, да и все общество в целом, располагает бóльшим объемом информации, чем когда-либо ранее. Однако это не значит, что молодежь лучше образована или имеет больше знаний. Поскольку сетевое общество, дающее много информации, в то же время создает большие сложности в том, чтобы отличить правдивую информацию от лживой. Если сегодняшняя молодежь хочет узнать, что же произошло на Нюрнбергском процессе, у нее есть две возможности: первая — как следует изучить материалы Нюрнбергского процесса, чтобы понять их смысл, и вторая — открыть «Википедию» или что-то в этом роде и принять на веру кучу противоречивой информации. В этом-то и заключается опасность современного общества. Я считаю, что нужно учить молодежь повсюду — от Атлантического океана до Урала. Эта разновидность гуманистического образования, во-первых, встречается крайне редко. Во-вторых, ее не обеспечивает сетевое общество. И в-третьих, руководство стран Европы не имеет достаточного гражданского мужества для того, чтобы образование везде имело единую базу. А мы должны это сделать, поскольку принадлежим к одной цивилизации. Мы должны предпринять конкретные действия для того, чтобы молодые люди понимали, откуда мы пришли. И это поможет им и поможет нам понять, куда мы идем.

Я считаю, что в какой-то момент придет новое поколение лидеров. Сегодня мы испытываем явный вакуум в этом плане. Что подразумевает лидерство? Необходимо иметь ясную программу действий, которую можно объяснить гражданам, посвятить себя выполнению этой программы, не рассчитывая на вознаграждение, и по-настоящему верить в эту программу. Это первое. Второе: необходимо быть в ответе за настроения граждан, нельзя жить фальшивым оптимизмом, утверждая, что все идет хорошо, когда на самом деле все идет плохо. Тот, кто не хочет отвечать за умонастроения граждан, не может их изменить, тот постепенно отдаляется от народа, что нередко у нас и происходит. Необходимо понимать, что мы живем в обществе, где важнейшее значение имеет согласованность действий человеческих коллективов.

Новые лидеры появятся, в этом я уверен. Политика не терпит вакуума. Общество, в котором мы сейчас живем, 100 лет назад в общем и целом было не лучше, чем теперь. Я вам скажу больше: общество и 50 лет назад было не лучше, чем теперь. Поэтому, несмотря на все конфликты, все трения и все промахи, мы сейчас живем не хуже, чем прежде. Жаль только, что мы не используем накопленный потенциал для того, чтобы справиться с брошенным нам вызовом.

2016 г.

Чтобы не наступили дикие времена

Во время съемок документальных фильмов о Нюрнбергском процессе, нам довелось посетить полтора десятка стран, встретиться со многими незаурядными умами планеты, в числе которых был и знаменитый американский кинорежиссер, сценарист и продюсер, обладатель трех премий «Оскар» Оливер Стоун. Он с радостью согласился поучаствовать в нашем проекте и поразмышлять перед камерой на интересующие нас темы.

— О Нюрнберге я впервые узнал в возрасте 15 лет, в 1961 году, когда посмотрел фильм Стэнли Крамера «Нюрнбергский процесс». Картина произвела на меня очень сильное впечатление. Много лет спустя я посмотрел этот фильм еще раз, и он понравился мне ничуть не меньше. Это отличный, просто отличный фильм, настоящий шедевр! Мне доводилось знать Стэнли Крамера лично, и я всегда восхищался им. В фильме нет ничего о русских, — в том смысле, что там многое опущено. В действительности, разумеется, все было куда сложнее. Но Стэнли Крамеру удалось попасть в ту точку, где зритель понимает, что немцы, бо́льшая часть немецкого населения, были, в общем-то, соучастниками этого преступления — преступления против человечности. В том смысле, что виновны не только руководящие деятели Германии, но и, как говорит Берт Ланкастер в конце фильма, вся система в целом. Полиция, суды, закон и порядок — все, что существовало вокруг этой военной системы, было проводником зла.

Вы, может быть, не поверите, но и в Америке многие хотели крови, хотели расправы, были рады бомбардировкам Хиросимы и Нагасаки и, чего уж греха таить, хотели еще сильнее наказать Японию. Просто тогда у нас не было под рукой большего количества атомных бомб. Я понимаю, это не лучший показатель настроений в обществе, но так действительно было… Конечно, я слышал о том, что Уинстон Черчилль собирался казнить нацистских руководителей без суда и следствия. Не знаю — не уверен — действительно ли Рузвельт говорил что-либо подобное по поводу казни. Знаю лишь, что Рузвельт хотел превратить Германию в «чистое поле», чтобы она уже больше никогда не развязывала войн. Ведь на совести этой милитаристской империи и Первая мировая война, и Вторая мировая война, и франко-прусская война 1870–1871 годов. Думаю, Рузвельт сделал неплохую попытку «умиротворить» Германию.

И если бы не его смерть в апреле 1945 года, то, думаю, вместе со Сталиным, французами и англичанами Рузвельту удалось бы более эффективно решить немецкий вопрос.

Затем Оливер Стоун перекинулся мыслью на американское кино, которое в больших количествах штамповало ленты невысокого качества, восхваляющие чаще всего вымышленные подвиги американских солдат.

— В Америке снимали фильмы про Вторую мировую войну, и в детстве я вдоволь насмотрелся такой пропаганды. Причем некоторые фильмы вполне реалистично сняты и были очень даже неплохие. О «Дне Д» (высадка союзных войск в Нормандии 6 июня 1944 года) в школе нам рассказывали, что это была кульминационная битва Второй мировой войны (улыбается). Позднее, когда я уже серьезно занялся этим вопросом во время работы над своей книгой «Нерассказанная история США», мне стало ясно, что главные сражения шли на русском фронте, и самые большие потери были именно там, и стрельба шла именно на Восточном фронте. Как говорил Черчилль, русские вытянули все жилы из немецкой армии: пятеро из каждых шести немецких солдат погибли именно на Восточном фронте.

Надо признать, что немецкая военная машина совершала свои действия очень последовательно. Гитлер все рассчитал точно: Рейнская область, затем Чехословакия, потом Австрия — я имею в виду шаги до нападения на СССР. Пакт со Сталиным был всего лишь временным решением, и я не думаю, что Гитлер собирался его соблюдать. Но он совершил огромную ошибку, напав на Советский Союз в июне 1941 года. Он ведь тогда еще не завоевал Англию. И если бы он сначала покончил с Европой, не знаю, чем бы это обернулось для СССР. И что удивительно: Гитлер не воспользовался помощью японцев. А ведь у японцев была колоссальная армия! Но Гитлер даже не предложил им поучаствовать в двойном охвате Советского Союза.

И тут великий режиссер неожиданно заговорил о человеке, который совершенно неизвестен в России, но который был очень почитаем в Америке и мог повернуть ход истории совсем в иную сторону. Речь зашла о вице-президенте США Уоллесе.

— После всего, что я прочел, у меня сложилось впечатление, что Генри Уоллес был отличным вице-президентом США. Он проделал огромную работу, был великолепным министром сельского хозяйства. Однако у Уоллеса не было политического чутья, и он не особо умел вести переговоры, к тому же был идеалистом. Несмотря на это, Уоллес был очень популярен: в 1944 году 65 % членов демократической партии Америки склонялись именно к его кандидатуре на пост президента США. А за Трумэна были лишь 2 %. К тому моменту, как главы партий пригрозили кому нужно и кому нужно дали взятку, оказалось, что Уоллес — единственный серьезный кандидат и что он почти выиграл. Но в итоге Уоллеса задвинули. Рузвельт же был уже слишком слаб, он очень устал и оказался не в силах бороться.

Я не думаю, что Уоллес усидел бы в президентском кресле, потому что вся американская система держалась в основном на бизнесменах. А воротилы с Уолл-стрит еще слишком хорошо помнили депрессию 1930 годов и опасались, что после войны, когда произойдет демобилизация и все солдаты вернутся домой, в стране снова наступит экономический спад и нищета. Бизнесменов это пугало, они хотели продолжать вести военную экономику. В 1944 году построили Пентагон — гигантское военное сооружение, а когда строят такое огромное военное здание, надеются, что оно прослужит хотя бы в течение нескольких войн. В каком-то смысле во время Второй мировой войны мы создали военный потенциал страны.

Но если бы Уоллес стал президентом США, думаю, он точно не стал бы подвергать бомбардировке Нагасаки и Хиросиму. И, думаю, мы смогли бы договориться со Сталиным. И остальные союзники смогли бы договориться с ним. Но в самих США было очень большое сопротивление идее союза с Россией: американские капиталисты ненавидели большевиков, они боялись, что те сагитируют рабочую силу в США начать бастовать. А в 1940-е годы и без того было много забастовок, и это было серьезным фактором страха бизнес-сообщества перед хаосом. Так что экономические вопросы были превыше всего. А придумать врага в лице России было совсем нетрудно.

И Оливер Стоун вновь заговорил о Нюрнбергском процессе. Было видно, что эта тема глубоко заинтересовала его как большого художника, вошла в его душу, что называется, как нож в масло.

— Это был интересный эксперимент. Я не знаю в деталях, как русским и американцам на Нюрнбергском процессе удалось так слаженно работать, я не знаю, как Руденко взаимодействовал с Джексоном. Но как же здорово, что все это у них случилось! Нюрнберг навеки стал для всего человечества примером разрешения вопроса военных преступлений. Для меня Нюрнберг — это наша кровь и наша память о войне и тех событиях, о которых никогда не стоит забывать, как и о том, что преступления против человечности, под каким бы предлогом и в каких бы условиях они ни совершались, не должны оставаться безнаказанными. Россия и США создали этот памятник правосудия.

Я думаю, что для тех, кто помнит о Нюрнберге, это служит напоминанием о том, что преступления против человечности недопустимы и что совершающие их люди подлежат суду и наказанию. И никто не освобождается от действия этих стандартов, независимо от обстоятельств и оглядки на военное положение.

И это настоящий позор — разлад в отношениях между СССР и США во время второго процесса в Нюрнберге. В «Файлах Сноудена», моем новом фильме, который вышел в 2016 году, есть момент, когда Сноуден, человек, который предал огласке тайны, заявляет, что Нюрнберг имеет для него большое значение. И Сноуден говорит о Нюрнберге и о заданных им стандартах, потому что он, Сноуден, работал на США в качестве сверхсекретного сотрудника, но чувствовал, что преступает международные стандарты. И это тот вопрос, которым должен задаться каждый здравомыслящий человек. Я имею в виду — это как быть тюремщиком в концентрационном лагере. Вы бы смогли? В смысле: имеют ли право американские солдаты мучить людей в иракских тюрьмах? Каково это? Как им следовало бы себя вести? Могут ли американцы запускать дроны по всему миру без объявления войны и без какой-либо причины вообще?

Сейчас в мире стоит большой вопрос: кто кому что сделал и кто должен предстать перед судом. Понимаю, что ведущие страны мира не допустят, чтобы их отчитывали как школьников и тем более судили. Но принципы, заложенные в Нюрнберге, остаются неизменными, и я надеюсь, что они продолжат действовать и впредь. Иначе наступят темные, дикие времена.

2016 г.

Главный миротворец Европы

Беседа с Генеральным секретарем Совета Европы Турбьерном Ягландом

Уважаемый господин Генеральный секретарь, готовясь к встрече, на полке своей библиотеки я обнаружил книгу с уже пожелтевшими страницами, которую читал еще в 12-летнем возрасте. Это была книга о великом Фритьофе Нансене. Норвежский полярный исследователь, доктор зоологии, основатель новой науки — физической океанографии, лауреат Нобелевской премии, политический и общественный деятель, гуманист, филантроп, удостоенный наград многих стран, в том числе России, Нансен, невзирая на противодействие сильных мира сего, организовал гуманитарную помощь находившейся под международными санкциями голодающей молодой Стране Советов. Не кажется ли Вам, что миру сейчас не хватает людей такого калибра?

— Согласен с Вами. Недаром о Нансене говорили современники, что он был велик как исследователь, еще более велик как ученый и трижды велик как человек. Личностей такого масштаба действительно не хватает.

— С тех пор как ушел из жизни великий Фритьоф прошло много времени и человечество перевернуло не одну драматическую страницу своей истории. И даже такую кровавую, как Вторая мировая война. Не так давно исполнилось 70 лет как начал работу Суд народов. Как лично вы воспринимаете Нюрнбергский процесс?

— Нюрнбергский процесс стал началом новой эры. Он установил новые стандарты, благодаря ему возникла организация, которую я возглавляю, и новый миропорядок. Люди, виновные в военных преступлениях и геноциде, предстали перед лицом международного суда. Уроки Нюрнберга для нас очень важны: ответственность была возложена не только на высокопоставленных лиц, но также и на тех, кто был в курсе происходящего, был частью процесса. Никто уже не мог сказать «я ничего не знал» и переложить ответственность на кого-то вышестоящего. Каждый, кто участвовал в этих преступлениях, был привлечен к ответственности.

— Во время Второй мировой войны погибли почти 27 млн советских людей, причем более 15 млн из них были мирными гражданами. И это во много раз больше, чем потери всех наших союзников, вместе взятых. Сегодня звучат голоса, которые пытаются умалить роль Советского Союза в разгроме нацистских агрессоров. Какую вы можете дать оценку подобным высказываниям? Какова ваша точка зрения на роль СССР в разгроме гитлеровских захватчиков?

— Да, я слышал такое мнение, но в Европе оно не слишком распространено. Думаю, все понимают: войну невозможно было выиграть без колоссальных усилий и потерь со стороны советского народа. Я прекрасно об этом знаю, потому что северную часть Норвегии освобождали не норвежские солдаты, а советские — Красная армия. На севере Норвегии погибло гораздо больше советских солдат, чем норвежских, и всем нам об этом известно.

И я не думаю, что по отношению к событиям тех лет существует какое-либо пренебрежение или неуважение. Всегда найдутся те, кто захочет переписать историю. Но я не вижу никаких причин, чтобы эта точка зрения приобрела популярность в Европе. Силы союзников шли с двух сторон: одни с запада, другие с востока. Если бы не Красная армия, победы бы не было.

— В некоторых восточноевропейских странах сегодня сносят памятники советским воинам-освободителям. А ведь нелишне было бы вспомнить, что сотни тысяч моих соотечественников отдали свои жизни, чтобы народы этих стран не были уничтожены или не стали рабами. Как вы относитесь к подобным инцидентам?

— Жаль, что это случается, но опять же я не считаю это общей тенденцией. Это задача РФ — заботиться о памяти об этих событиях, налаживать взаимодействие с органами власти. Например, здесь, в Эльзасе и Лотарингии, американцы позаботились и о могилах солдат, погибших в Первой мировой войне, а памятники солдатам Второй мировой стали делом национального уровня. То же самое должна делать Россия.

— Каково ваше личное отношение к Дню Победы — 8 (9) Мая?

— Этот день всегда должны помнить и отмечать, и во всей Европе так и делают. Мы празднуем 8-го числа, в России — 9-го, из-за разницы часовых поясов.

Для нас это по-прежнему большой праздник, и я думаю, что все так же будет и для последующих поколений. Но надо понимать, что мы не можем только праздновать. Мы должны позаботиться, чтобы в школах дети узнавали, что именно произошло во время войны, каких усилий стоила Победа.

— По вашему мнению, после развала СССР мир стал более прочным или более хрупким?

— На это я могу лишь сказать, что так уж случилось. Нам не нужно оглядываться в прошлое. Мы должны передавать будущим поколениям знания о том, что произошло и почему это произошло. И я продолжаю утверждать, что все мы должны взаимодействовать. Я имею в виду новую разрядку между двумя державами по обе стороны Атлантики — между США и РФ. Необходимо обеспечить сохранность международной системы, возникшей после Второй мировой войны. Это ООН, Совет Европы и все те организации, которые были созданы с целью содействия мирному разрешению конфликтов. Мне представляется очень важным, что, например, есть Совет Европы, действующий в масштабе всей Европы, где все разделяют одни и те же ценности и стандарты. И мы должны рассказывать молодежи о вещах, объединяющих нас.

— Как Вы считаете, что нужно сделать, чтобы не допустить Третьей мировой войны?

— Чтобы избежать войны, необходимо находить политическое решение проблем и конфликтов… Всегда будут вооруженные силы, например, здесь, в Европе. Но важно держать их под контролем и блюсти информационную открытость, обмениваться информацией во избежание недопонимания. Прежде всего мы должны понять: почему мы внедрили эти международные системы, почему существуют европейские институции? Мы видели, что случилось до войны, и мы должны были создать что-то новое — ООН, Совет Европы, Европейский суд. Все это существует, повторяю, чтобы объединить людей.

— Каким Вы видите будущее Европы?

— Сейчас я очень обеспокоен большим количеством кризисных ситуаций, и для учрежденных нами организаций это будет своего рода проверкой на прочность. Но я также верю в то, что все люди, проживающие на одном континенте, разделяют одно и то же желание. Манипулировать народом сейчас не так просто, как это было, скажем, в довоенной Германии. Мы внедрили такие системы, которые, я надеюсь, смогут разрешить все кризисные ситуации.

— Хотели ли бы Вы видеть Россию в составе Европейского Союза?

— Не думаю, что это произойдет. Для России, как и для Европы, очень важно, чтобы Россия по-прежнему входила в Совет Европы. Так как в этом случае вы разделяете те же правовые стандарты, что и остальные. А это немаловажно для будущего России. И для будущего Европы это представляет огромную важность. Тот, кто считает, что в Европе снова нужно провести водоразделы, не понимает, о чем я говорю. В Европе все объединены одними и теми же ценностями и правовыми стандартами — и это очень важно. Но входить ли вам в Евросоюз? Не знаю. Думаю, что не надо. Но решать вам.

— Господин Генеральный секретарь, вы со своей супругой скоро будете отмечать 40-летний юбилей. В чем секрет прочности ваших семейных уз?

— Хороший вопрос (смеется). У нас более или менее схожее прошлое… Мы встретились на острове Утейа. Это то самое место, где, как вы помните, в 2011 году произошла всем известная кровавая драма (расстрел Брейвиком 69 человек. — Ред.). Крепости семейных уз способствовали также общие интересы и прожитая большая совместная жизнь.

— Норвегия — удивительно красивая страна, к тому же славящаяся своей рыбалкой. Вы любите рыбную ловлю?

— Да, это одно из моих увлечений. В свободное время я люблю порыбачить в горах или выхожу в море на своей небольшой лодке.

— А охоту?

— Нет, охоту я не люблю. Я не стреляю в живых зверей.

— Норвегия — это не только Фритьоф Нансен, Руаль Амундсен и Тур Хейердал. Это также великие Эдвард Григ, Генрик Ибсен, Кнут Гамсун, Уле-Эйнар Бьерндален. Норвегия — их и ваша родина — это страна, в которой, как я себе представляю, живут мужественные и удивительные люди. Неслучайно Россию с Норвегией соединяют давние узы. Еще в IX веке норвежские купцы установили прочные торговые связи с Русью, а викинги служили в дружинах русских князей.

— Да, если покопаться, то можно много чего интересного на эту тему найти.

— Какое у вас хобби?

— Я обожаю кататься на лыжах. И люблю прогуливаться в горах или в виноградниках вокруг Страсбурга.

— При вашей огромной загруженности часто ли удается побыть с семьей? Как вы проводите время?

— Мы с женой много времени проводим вместе — ведь у нас одни и те же интересы: прогуляться в поле или в горах, покататься на лыжах, провести время с друзьями.

— У Вас хватает времени и на друзей?

— Для друзей время я нахожу всегда. С годами начинаешь все больше ценить время, проведенное в компании настоящих друзей.

2016 г.

Мальтийский кормчий

Беседа с председателем Парламента Республики Мальта Анжлу Фарружа

— Ваше Высокопревосходительство достопочтенный доктор Фарружа, в этом году исполняется 220 лет, как Великим магистром Мальтийского ордена был избран российский император Павел I. В России у многих Мальта ассоциируется именно с Мальтийским орденом, хотя рыцари этого объединения давно покинули пределы вашего государства. Известно, что в свое время рыцарей Ордена приютил у себя российский император Павел I. Как предносится этот факт в истории Мальты? Вместе с рыцарями в Россию тогда пришла покровительница Ордена — Филермская икона Божьей Матери, частица древа Животворящего Креста Господня и десница Святого Иоанна Крестителя. Эти святыни после российской революции 1917 года были перевезены в Черногорию, где хранятся по сей день. И все же, с уходом рыцарей с острова что является самой главной духовно-культурной ценностью Мальты, ее жемчужиной?

Рыцарский орден госпитальеров Святого Иоанна, также известный как Мальтийский орден (с 1834 г. Суверенный военный Мальтийский орден), правил Мальтой с 1530 по 1798 год. Как вы правильно заметили, когда Великий магистр Фердинанд фон Гомпеш капитулировал перед Наполеоном и рыцари покинули Мальту, российский император Павел I дал прибежище рыцарям в Санкт-Петербурге. В знак благодарности рыцари сместили фон Гомпеша и выбрали Павла I новым Великим магистром ордена, который управлял ими с 1798 по 1801 год. Его дело продолжил граф (впоследствии князь) Николай Иванович Салтыков в должности лейтенанта Великого магистра Ордена с 1801 по 1803 год. Во времена рыцарского правления островом была построена столица Валлетта, названная в честь Великого магистра Жана Паризо де ла Валлетта. Под его командованием Мальта выстояла во время Великой османской осады в 1565 году. Рыцари построили дворец Великого магистра, несколько рыцарских подворий и настоящую жемчужину Мальты — Собор святого Иоанна.

Теперь хотелось бы поговорить об истории острова и вашего государства. Ведь это часть и русской истории. Все хорошо знают, в том числе и в России, что Мальта в разные времена была пристанищем то для мальтийских рыцарей, то для пиратов, то для других беглецов. В частности, утверждают, что давным-давно Мальта действительно была пристанищем — для святых апостолов. В частности, говорят, что по этой причине часть мальтийской территории называется островами Святого Павла. Интересно было бы услышать вашу версию — коренного мальтийца.

Около 750 года до нашей эры финикийцы обосновались на Мальте, и они называли этот остров «Малеф», что означало пристанище или убежище. Вместе с тем, в главе 28 Жития Апостолов встречается название «Мелита». В ней описывается кораблекрушение с участием Апостола Павла на острове под названием Мелита. Таким образом, Апостол Павел и уцелевшие при кораблекрушении люди нашли прибежище на Мальте. Именно поэтому часть острова названа именем святого Павла. Следует отметить, что библейское имя Мелита произошло от греческого слова «мели», обозначающего мед. Более того, производное от него существительное «мелиса» означает пчелиный мед, и эти древние слова схожи со словами на санскрите и славянских языках («милая» или «мед» в современном русском языке) и имеют то же значение.

А теперь давайте вернемся в наше стремительное время. В конституции каждой страны мира есть свои оригинальные особенности, которые и делают конституции непохожими друг на друга. Не редкость, когда в странах происходит конфликт между президентом и парламентом, так как президент принадлежит к одной партии, а большинство парламента составляют представители другой партии. И таких примеров в мире немало. В Конституции Мальты я прочитал: если к власти приходит партия, у которой нет большинства в парламенте, ей автоматически прибавляют 4 места, которые и создают необходимое большинство. Демократично ли это?

В Конституции Мальты не оговаривается количество дополнительных кандидатов (в отличие от мест). В ней лишь прописано, что «количество избранных кандидатов такой партии возрастет (в зависимости от ситуации) на число дополнительных кандидатов исходя из обстоятельств…» Это сделано для того, чтобы число депутатов, представляющих победившую партию, соответствовало числу голосов избирателей, отданных за нее. Это подлинная модель демократии в действии.

Мы привыкли к тому, что председатель парламента — это один из депутатов. У вас председатель парламента может не быть депутатом и не иметь права голоса. Что вы ответите на это?

Нашей Конституцией установлено, что председатель парламента может быть избран из числа его членов (но не из числа министров или парламентских секретарей) или из числа кандидатов в депутаты парламента. В последнем случае председатель, в силу занимаемой им должности, является также членом парламента наряду с другими депутатами, однако он не должен рассматриваться в качестве рядового депутата при подсчете голосов, требуемых для принятия какого-либо законопроекта, в соответствии со статьей 66 мальтийской Конституции.

Очень интересная регламентация статуса председателя парламента. Теперь хотелось бы коснуться состояния российско-мальтийских отношений. Что вы думаете по этому поводу?

Российско-мальтийские отношения были установлены 26 июля 1967 года, то есть более 50 лет назад. Они постоянно укреплялись за счет возросшего уровня торговли и заключенных двусторонних соглашений. Наши отношения получили дальнейшее развитие благодаря визитам на высшем уровне, включая участие премьер-министра Мальты в Петербургском международном экономическом форуме в июне 2016 года и последовавший за этим его официальный визит в Москву в ноябре того же года.

Вы лично участвовали в работе 137-й Ассамблеи Межпарламентского союза (МПС). Какие у вас остались впечатления?

Да, я действительно участвовал в 137-й Ассамблее МПС, которая проходила в Санкт-Петербурге в период с 14 по 18 октября 2017 года. Прежде всего, я был потрясен гостеприимством по отношению к участникам мероприятия со стороны Совета Федерации и Государственной Думы. Организация конференции просто не имеет аналогов в мире.

Как вы можете оценить перспективы развития российско-мальтийских межпарламентских связей?

Эти связи всегда были хорошими, в том числе и на таких международных площадках как Парламентская ассамблея Совета Европы, Межпарламентский Союз и Парламентская ассамблея Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе. В настоящее время Россия, как нам известно, проявила интерес к получению статуса ассоциированного члена Парламентской ассамблеи Средиземноморья. Это хороший знак. Излишне говорить, что я приложу все усилия к тому, чтобы российско-мальтийские межпарламентские связи укреплялись и далее.

На нашей с вами последней встрече вы рассказали интересную историю, связанную с посещением России в 1917 году тремя мальтийскими предпринимателями для завязывания торговых контактов в торговле зерном. Они оказались в самом пекле российской революции. Миссия этих людей была успешной? Россия стала торговать зерном с Мальтой? И если да, то каков торговый оборот зерна между нашими двумя государствами сейчас?

Что касается импорта зерна из России в 2017 году, то, к сожалению, его не было. В 2016 году импорт российского зерна на остров был оценен в 600 тысяч евро, а в 2015 году — в 1,3 млн евро. В 2014 году российское зерно не импортировалось, а в 2013 году были произведены незначительные его закупки стоимостью в 7 тысяч евро. В 2012 году Мальта закупила российское зерно на 700 тысяч евро. Как вы можете видеть, закупки мальтийской стороной российского зерна носят нерегулярный характер. Вам будет небезынтересно узнать, что объем двусторонней торговли (основная доля которой приходится на импорт российского минерального топлива) достиг своего максимума в 2013 году, составив 332,3 млн евро, но затем упал до уровня в 178,5 млн евро в 2016 году (в основном по причине снижения доли импорта Мальтой). Следует также отметить, что на Мальте действует в настоящее время более 500 совместных компаний.

Тем не менее, видите ли вы дополнительные резервы для развития двусторонних отношений между нашими странами?

Я не могу говорить за кого-либо. Свою позицию я уже обозначил в нашей беседе. Тем не менее, хотел бы отметить, что российское сообщество Мальты сегодня насчитывает порядка 5000 человек, что составляет около 1 % мальтийского населения. Это число не включает тысяч российских туристов, ежегодно прибывающих на остров. В этой связи я бы хотел подчеркнуть важность контактов между людьми, которые развиваются благодаря трансграничным программам сотрудничества ЕС.

На Мальте установлен памятник, на котором значится, что он знаменует конец «холодной войны». Памятник этот был установлен в честь исторической встречи Джорджа Буша-старшего и Михаила Горбачева в 1989 году. Советского Союза больше нет, а «холодная война» приобретает новые формы. По вашему мнению, по прошествии 30 лет что-то изменилось в международных отношениях?

Как говорится, история повторяется. Таким образом, неудивительно, что, как вы отметили, «холодная война» принимает новые формы. На международной арене появились новые феномены, такие как терроризм, миграция, популизм, экстремизм, глобализация, цветные революции и арабская весна. Необходимо учитывать также важную роль, которую сегодня играют соцсети во всех сферах жизнедеятельности человека.

При входе в здание парламента я увидел портрет Томаса Мора, английского лорд-канцлера, который пострадал за свои убеждения и был казнен в 1535 году в соответствии с Актом об измене. Спустя четыре столетия, в 1935 году, он был причислен католической церковью к лику святых. Почему вы выбрали именно его портрет?

Строго говоря, у нас имеется два портрета святого Томаса Мора, один из которых был преподнесен нам 4 мая 2015 года на открытии нового здания парламента. 31 октября 2000 года святой понтифик Иоанн-Павел II объявил святого Томаса Мора небесным покровителем государственных деятелей и политиков. Насколько мне известно, Мор был также почитаем в Советском Союзе за предположительно коммунистическое отношение к правам на частную собственность, которое он изложил в своей книге «Утопия».

Но вернемся к нашим мирским делам, к сегодняшней жизни Мальты. По моим данным, с 2001 года 140 мальтийских мужчин взяли в жены российских девушек, а 36 мальтиек вышли замуж за российских мужчин. Кстати, мои мальтийские коллеги пригласили меня на одну из свадеб, которая состоится в Валлетте в июне этого года. Я знаю, что свадьбы у вас проводятся широко, приглашаются по 500 человек. Правда ли, что большинство браков на Мальте заключается именно с россиянками и россиянами?

Да, то, что вы сказали, фактически верно.

Очень часто на Мальту едут изучать английский язык, в том числе и россияне. Но вам удалось сохранить свой самобытный мальтийский язык. Хотелось бы от вас узнать, что он собой представляет.

Мальтийский язык относится к группе семитских языков с латинской письменностью. Из-за более чем 200-летнего арабского правления островом с 870 по 1090 год нашей эры арабы оставили заметный след в мальтийском языке. Сохранилось множество арабских названий городов и деревень на Мальте и Гозо, таких как: Марса, Мдина, Мгарр, Мкабба, Айнсилем, Рабат, Ксагра, Зейтун и Зурриек.

Будучи в гостях у своих мальтийских коллег, я с удивлением узнал, что их дети начинают учиться в 3 года, а не в 7 лет — как во многих странах мира. Чем вы можете объяснить такой подход к учебному процессу?

Все очень просто. Мальтийские дети посещают детский сад с 3 до 5 лет. Доказано, что мы впитываем гигантский массив информации в первые годы жизни, тогда же закладывается основа, учитывая, что наши умы фактически представляют собой чистую доску, известную как «табула раса». После детского сада мальтийские дети приступают к обязательному образованию в начальной школе. Оно длится до 11 лет. После завершения начальной школы школьники поступают в среднюю общеобразовательную школу. Это обучение обязательно для всех в возрасте от 11 до 16 лет. Первые два года обучения (1-й и 2-й класс) в средней школе они учатся по единой программе, в последующие же три года (с 3-го по 5-й класс) они имеют возможность выбирать предметы.

И в заключение беседы я хотел бы спросить вас вот о чем. Вы были в Санкт-Петербурге. Пришелся ли этот город вам по душе?

Мне очень понравился Санкт-Петербург. Я надеюсь побывать и в вашей столице Москве.

У людей вашего ранга вся жизнь расписана буквально по минутам. Хотелось бы узнать, как вы предпочитаете проводить свободное время?

Мне всегда нравилось разыскивать и изучать истории о мальтийской диаспоре. Это то, что я ценю и люблю делать во время досуга.

2018 г.

Глава II

Conclusionum conclusio

Заключение из заключений…

«Гражданин имеет право…»[2]

Осенью 2005 года прах великого русского мыслителя Ивана Александровича Ильина, умершего и похороненного в пригороде Цюриха, и его жены Натальи Николаевны был эксгумирован и доставлен в Париж. Здесь в церкви Александра Невского они вместе с привезенными сюда из США останками Антона Ивановича Деникина и его супруги Ксении Васильевны нашли временное пристанище.

На следующий день архиепископы Гавриил Команский, Иннокентий Корсунский и Марк Берлинский и Великобританский отслужили панихиду. После чего под чудное пение хора Сретенского монастыря, который вместе с настоятелем этого монастыря архимандритом Тихоном специально прибыл в Париж, все четыре гроба вынесли из храма в небольшой церковный дворик.

Я был среди тех, кто нес гробы этих великих русских людей.

Когда мы выносили из храма останки Ильиных и Деникины, икона неба мироточила — моросил мелкий осенний дождь. Но никто не расходился. Многие стояли за церковной оградой на тротуаре по обе стороны проезжей части. Вскоре все останки на специально зафрахтованном самолете были доставлены нами в Москву.

В полете я думал о том, как странно и причудливо складываются судьбы многих русских людей, которые оказались ото рваны от родины, хотя и служили ей до самого своего конца на чужбине. И как точны и глубоки были их мысли о том, что может послужить благу России.

«Если внутри смутно, нечисто, злобно, жадно, скверно, то не поможет никакая внешняя форма, никакой запрет, никакая угроза, никакое „избирательное право”, — был убежден Ильин. Он сформулировал и три так называемые аксиомы правосознания: чувство собственного достоинства; способность к самообязыванию и самоуправлению; взаимное уважение и доверие людей друг к другу.

Как просто и точно. Как важно это именно для сегодняшней России, где во все времена законопослушание было не самой большой добродетелью. И может быть, от этого наши беды, а не только от дураков и плохих дорог, как привыкли мы бездумно повторять.

Родное Отечество и сегодня продолжает во многом оставаться страной обычаев. Но обычай обычаю рознь! И несмотря на все старания, пока нам очень непросто дается строительство правового государства, воспитание законопослушного гражданина.

Наша птица-тройка, увы, продолжает свой полет по наезженной веками колее. Наверное, именно потому во многих принятых, особенно на местах, законах нет-нет да и просматриваются вполне отчетливо не принципы современного права, единые для всех и обязательные для каждого, а тени недоброй памяти крепостного прошлого. В Конституции России записано: «Гражданин имеет право…» Новые же «крепостники» читают: «Смерд презренный…» И ничто, никто им не указ. За годы безвременья в стране уж больно окрепло желание жить по принципу «Что хочу, то и ворочу!». У нас зачастую форма правления существует не по аксиомам Ильина, а по Ницше с его уверенностью, что есть избранные и «свои», кому законы не писаны, а есть толпа и чужие, с которыми нет смысла церемониться. А совесть — это категория слабых — она лишь химера, которая отбирает силу у сильных. Так что тут не до аксиом Ильина. Чего же удивляться результату?

В социологии есть такое понятие — аномия. Так называют время, когда в обществе происходит падение престижа права. Когда законы и общепринятые нормы перестают оказывать воздействие на поведение людей. Аномия возникает тогда, когда все больше и больше людей проникаются мыслью, что свои права они не могут реализовать правовыми способами. Когда окружающая реальность буквально побуждает к двойной морали, вынуждает искать обходные пути для удовлетворения даже насущных нужд. В такие времена происходит переоценка всех ценностей и стереотипов поведения, жизнь общества перестает регулироваться правом, а само оно распадается на корпоративные группы, в которых действует своя мораль, складываются свои ценности. Разумеется, в такое время стремительно растет разгул, коррупция.

Думаю, всем нам эти приметы переживающего острую правовую недостаточность общества хорошо знакомы. Мы до сих пор не избавились от этого недуга, ставшего следствием грандиозных катаклизмов последних десятилетий нашей истории. Однако каждая эпоха у всех народов оставляет после себя зримые следы побед и разрушений. И последствия болезни, к сожалению, как мне представляется, будут сказываться еще долго.

«Духовное разложение наших дней должно быть изучено, опознано, вскрыто и сформулировано. И тогда найдутся силы для его преодоления». Таков один из заветов Ильина.

Возьмем только один аспект проблемы, связанный с отношением наших граждан к основе основ экономических отношений — собственности, богатству и способам его приобретения. В советскую эпоху официальная доктрина всячески пропагандировала нелюбовь к накопительству, мещанству. Ведь, по сути, речь шла о попытке построить процветающее, богатое государство из нищих людей. Не удалось. Потому что ориентиры были иллюзией, химерой, обманом.

Что же ныне? Новые поколения выбирают не только пепси. Ныне у значительной части молодых людей главный жизненный приоритет — заработать как можно больше, как можно быстрее. И — любым способом.

Недавно проводился социологический опрос, в ходе которого людям задавали вопрос: можно ли поступиться моралью ради того, чтобы разбогатеть? Среди пенсионеров только 21 процент согласился на то, чтобы их дети поступились моральными принципами ради богатства. А 59 процентов убежденно ответили: пусть их дети будут бедными, но честными.

И совершенно противоположная картина среди молодых. Только 28 процентов считают, что моральными принципами ради богатства жертвовать нельзя. А 54 процента готовы поступиться моралью и соображениями нравственными, если это потребуется для собственного обогащения.

За этими цифрами — целые поколения, готовые на все ради того, чтобы нечестным путем выбиться в люди, войти во власть. Но в России в бездуховные времена деньги и власть всегда ходили в обнимку с узилищем или смертью. Ведь между готовностью переступить через мораль и готовностью совершить преступление стоит очень маленький барьер. Одно неминуемо тянет за собой другое.

Когда нормы нравственности, морали не в состоянии справиться с ситуацией, начинает работать право. Право и мораль — это сообщающиеся сосуды. Чем ниже в обществе нравственный порог, тем выше правовой нигилизм, тем больше беззакония, тем выше преступность и сложнее законоприменение. И наоборот.

Поэтому готовность к бесконечным моральным компромиссам — это та же эмоциональная и умственная ограниченность, некая тупость, которая очень часто становится предпосылкой жестоких насильственных преступлений.

Не стоит преуменьшать сложности нашего нынешнего состояния. Ведь «нет человека, — сказано в Библии, — который не согрешил бы». Люди — не идеальные существа, природа человека такова, что он, человек, без усилий усваивает эгоистические, а порой еще более низкие истины. Если эти представления берут верх, если им не противопоставлены иные, более высокие идеалы, общество погружается в насилие, безответственность, обман, серость. В нем воцаряются не только жестокость и хамство сильных, но и общая тоска, раздражение, постоянное ожидание худшего.

Такое общество обречено на застой и гниение. Его будущее — это та самая темная банька с пауками по углам, которой пугал нас один из самых страшных героев Федора Михайловича Достоевского, небезызвестный Свидригайлов. Это общество — легкая добыча соседей и конкурентов. Вот почему во все века люди искали способы ограничения самых примитивных, сугубо биологических мотивов поведения человека.

Религия, мораль, искусство, обычаи, традиции — тоже средства ограничения худшего в натуре человека. Они никогда, подобно Афродите, не возникают сразу из пены во всей своей красоте и величии. Их надо лелеять, создавать, отстаивать, бороться за них. Высокие понятия и идеалы выделили и выразили лучшие умы, они облекли их в те законы бытия, без соблюдения которых род человеческий обречен на самое ничтожное, низкое и подлое существование. Они фактически подвели черту под рабством! «Какая польза от законов там, где нет нравственности!» — восклицал Гораций еще две тысячи лет назад. А ведь совсем недавно новоявленные пророки высокомерно объясняли нам, что нравственность и мораль — ложь и химеры. Рынок, его законы управятся со всеми человеческими проблемами куда эффективнее. Как они сами управляются, мы хорошо увидели.

Нет, не мораль и нравственные принципы — ложь и химеры. Как может быть ложью то, что существует столько, сколько существует человек? Что живет в людях в самых отчаянных и оскорбительных условиях? Что неистребимо в них? Что запечатлено в религиозных учениях, народных преданиях, философских текстах, гениальных произведениях искусства?

Об этом постоянно напоминал Ильин. «Нравственным началам должно принадлежать видное и законное влияние в деле отправления правосудия», — утверждал и знаменитый юрист Анатолий Федорович Кони.

Вот те мысли, которые они завещали нам. Не может в России право существовать само по себе, в холодном отъединении от народной жизни и ее идеалов, представлений о справедливости. Право должно и воспитывать, и одновременно опираться на то лучшее, что есть в наших людях. Только тогда в обществе человек будет равен человеку!

Ильин подчеркивал: «России необходимо поколение прозревших и перевоспитавших себя правоведов, которые сумели бы начертать и осуществить программу верного социального воспитания — воспитания в массе нормального субъекта права». Именно таких правоведов, разумом и верой исполненных, нашему Отечеству сейчас так не хватает!

Самые авторитетные русские юристы и мыслители придавали воспитанию правосознания исключительную роль, считая его цементирующей основой российской государственности.

Да, сегодня отношение к закону у нас подобно отношению к статуе Фемиды. Многие, в том числе и некоторые весьма сановные особы, произносят в ее честь здравицы, проходя мимо, порой даже снимают шляпы, но тут же забывают о ее существовании. Правда, потом почему-то очень удивляются, когда Фемида призывает их к ответу.

Размышляя о том, когда следует закладывать в человека нравственные требования и начала, Кони убежденно говорил: только в юные годы, годы учебы и постижения жизни. В практической жизни среди злободневных вопросов зачастую бывает уже не до них, тогда уже поздно.

Недаром призывал и творец «Мертвых душ»: «Забирайте же с собою в путь, выходя из мягких юношеских лет в суровое ожесточающее мужество, забирайте с собою все человеческие движения, не оставляйте их на дороге: не подымете потом!».

Если задаться вопросом, кто же сегодня формирует у российских граждан правосознание, придется дать ответ, который звучит как шутка или острота: сами же граждане и формируют. Как могут. А как могут? Кто из нас не знает!

На самом деле от шутки тут немного. Действительно, нравственный фундамент, на котором формируются потом основы правосознания, в ребенке закладывают родители и близкие. Государство, учебные заведения, общественные объединения в основном чуть позже подключаются. Но много ли у нас родителей, уделяющих с детства достаточно внимания воспитанию сильной и живой правовой психологии, способных раскрыть перед детьми две стороны права. С одной стороны, осознание собственных прав, которое воспитывает в ребенке личное достоинство. С другой — раскрытие того, что и другие наделены правами, которые надо уважать и нельзя игнорировать.

Думается, ответ тут очевиден. Таких родителей у нас явно недостаточно. А что в результате? У ребенка, воспитанного вне понятий права, формируется, с одной стороны, рабская душа, лишенная чувства собственного достоинства, с другой — он склонен не к уважению чужой личности, а к самодурству, агрессии.

Запоздалое подключение государства и общества к воспитанию означает одно: ребенок становится продуктом бытового воспитания, основанного — чаще всего в неблагополучных семьях — на низких, потребительских, бытовых, порой эгоистических и примитивных «премудростях».

Но даже те наши граждане, что живут в нормальных, благополучных семьях, сами в общем-то в ладах с законом, часто не способны вложить в сознание детей действительно то, что необходимо и детям, и социуму. Помимо уже названных важная причина подобного положения дел — беспорядочные и хаотичные нормотворчество и правоприменение, уходящие корнями в 90-е годы прошлого века. Люди, которые видели, как обращались с законом в ту пору, вряд ли это уже забудут. У них произошло так называемое перерождение правосознания. И вернуть их к вере в справедливость закона очень трудно.

Это означает только одно: такое положение надо менять и все больше поворачиваться лицом к человеку. Брошенное поле чертополохом зарастает, а правовое поле — беззаконием и произволом. Поэтому надо уже сейчас поработать на этом поле хорошим лемехом. То есть в современном российском обществе формирование правосознания, утверждение законопослушания должны стать государственными задачами. Задачами, от которых государство ради всеобщего блага не имеет права уклоняться. Ибо от этого во многом зависит, каким ему быть.

Строить государство — это значит «воспитывать в народе государственный образ мыслей, государственное настроение чувства, государственное направление воли», — писал Ильин еще в 1922 году, незадолго до эмиграции.

Увы, моральные и нравственные принципы у молодых россиян часто уходят на второй план. Однако не будем забывать, что сознание молодых людей еще не окостенело, оно восприимчиво к новому, достаточно легко реагирует на изменения в обществе, в том числе и в правовой ситуации. Их сознание еще не травмировано хаосом и былым беззаконием.

Последние исследования в целом вселяют оптимизм: молодежь в возрасте до 30 лет значительно легче впитывает новую правовую информацию, быстрее переформатируется. Значит, не все потеряно. Значит, мы должны сделать все, чтобы их отношение к праву, их отношения с правом соответствовали тем нормам, которые свойственны правовому государству.

На закате советской власти предпринимались попытки системно заняться повышением правосознания граждан. Помнится, в конце 80-х даже был разработан проект закона о юридическом всеобуче. Я принимал в нем участие, и в целом он представлял собой неплохой документ. Власть, хоть и поздно, но все же поняла, что на одной шаманствующей идеологии, без повышения правого сознания граждан страна не может существовать. Тогда ничего не получилось. Власть была уже дряхлой, бессильной, к тому же она была скована обветшалыми атеистическими и идеологическими догмами. Она не могла, а вернее, боялась открыто взять в союзники церковь, духовные постулаты, без которых весьма трудно переменить сознание человека. Боялась потерять монополию на души и разум человеческие. В результате мы потеряли большую страну, ввергли в нищету свой народ.

Прошлое и сегодня порой прямой наводкой стреляет в день сегодняшний. Но надо ли нам, живущим сегодня, стрелять в прошлое? Из ошибок прошлого нужно делать только выводы, дабы не превратиться опять в манкуртов, не помнящих имени своего и родства. Не погрязнуть бы нам в междоусобицах и противостояниях, ибо при согласии и малые дела множатся, а при его отсутствии и большие гибнут. Уважаемая и немного хромоногая госпожа история, хотя всегда и косит в сторону власти, но в то же время очень охотно пишет роковые письмена тем, кто с ней не считается.

Для того чтобы создать новое правосознание, «должно увидеть духовную свободу, как предметную цель права и государства… воспитать в русском человеке свободную личность с достойным характером и предметною волею». Так писал Ильин.

«России необходим новый государственный строй, в котором свобода раскрыла бы ожесточенные и утомленные сердца, чтобы сердца по-новому прилепились бы к родине и по-новому обратились к национальной власти с уважением и доверием. Это открыло бы нам путь к исканию и нахождению новой справедливости и настоящего русского братства».

Довольно химер — и коммунистических, и рыночных, довольно обманов и самообманов. Мы знаем наши слабости, видим недостатки. Мы, будучи в ответе перед потомками, обязаны действовать мудро и ответственно. За нами наши предки, чью веру мы не можем предать. «Россия — не человеческая пыль и не хаос. Она есть прежде всего великий народ, не промотавший своих сил и не отчаявшийся в своем призвании. Этот народ изголодался по свободному порядку, по мирному труду, по собственности и по национальной культуре. Не хороните же его преждевременно! Придет исторический час, он восстанет из мнимого гроба и потребует назад свои права!» — ободрял нас, нынешних, Ильин.

И как же не вспомнить здесь нашего современника, самобытного писателя и человека Василия Макаровича Шукшина, который с удивительной проникновенностью сыграл роль человека, нашедшего в себе силы продраться от тьмы к свету, возродил собственную душу, потянувшуюся из преступного смрада к добру и человечности. Помните, как он сказал? «Русский народ за свою историю отобрал, сохранил, возвел в степень уважения такие человеческие качества, которые не подлежат пересмотру: честность, трудолюбие, совестливость, доброту… Мы из всех исторических катастроф вынесли и сохранили в чистоте великий русский язык, он передан нам нашими дедами и отцами. Уверуй, что все было не зря: наши песни, наши сказки, наши неимоверной тяжести победы, наши страдания — не отдавай всего этого за понюх табаку. Помни это. Будь человеком».

А в Москве в тот памятный октябрьский день 2005 года стояла ясная солнечная погода. Это был один из тех дней, что так гениально воспел Пушкин. В присутствии Патриарха Московского и всея Руси Алексия II, под шум неторопливо падающих на землю листьев прах Ильина и Деникина был погребен в некрополе Донского монастыря со всеми, как подобает в таких случаях, почестями.

«Уходят ли от постели больной матери? — вопрошал себя и своих соотечественников Ильин. — Да еще с чувством виновности в ее болезни? Да, уходят — разве только за врачом и лекарством. Но, уходя за лекарством и врачом, оставляют кого-нибудь у ее изголовья. И вот — у этого изголовья мы и остались».

Это про нас, сегодняшних граждан России.

2005–2006 гг.

Примечания

1

В 1930 году А. А. Волин окончил аспирантуру. Был сначала преподавателем, а с 1931 г. по 1932 г. заведующим кафедры политэкономии Ленинградского инженерно-строительного института (прим. автора).

2

Основные тезисы этой статьи, наряду с другими мыслями, были озвучены автором в выступлении, прозвучавшем 29 января 2007 года в Кремлевском дворце во время открытия XV Рождественских чтений.

Content

Александр Григорьевич Звягинцев
Пиво для Сталина. Очерки, беседы, размышления

Глава I Veritas premitur, non opprimitar Правду притесняют, но нe уничтожают…

Статьи, расследования, размышления

Министр на доверии. Дело Сухомлинова

Кто же стоял за убийством Столыпина?

Пощечина русскому Агасферу, или Перстень самоубийц

«Мне дан мандат и на зверей, и на людей»

1. «Вот такую партию мы тогда сыграли»

2. «Мечом и пером, делом и пламенным словом»

3. «Специальные методы дознания»

4. Личные обстоятельства

Грозный баловень судьбы, или По законам своего времени

Предтеча дьявола

Пролог

Чтоб не забыть поодиночке

Вместо эпилога

Правила игры синхрониста Гофмана

Тайны виллы прокурора Руденко

Враг народа товарищ Сталин

Он был жестоким демократом

Его звали Кент

«Считать реабилитированным»

«Из-за этого мальчишки мы потеряли столько солдат фюрера…»

«Даже когда меня не будет…»

Пиво для вождя

Последняя воля пилота Форреста

Итальянская трагедия

Италия, где твои сыновья?

Неистовый служитель Фемиды

«Шкаф стыда»

И «шкаф» все-таки открыли…

Реконструкция правды

Мертвые души. Дело Холостякова

Архипелаг

Де Латур и криминалисты

Симфонический детектив

Простой российский корифей

Краснодарский спрут

В гостях у потомков Моны Лизы

Встречи и беседы

Заговор против Шолохова

«Все выше, и выше. И выше…»

Тайны «Тайной вечери»

Путешествующий во времени

«Перестаньте рыдать надо мной, журавли…»

Тайны академии бессмертных

Под сетью и мечом

Главный враг итальянской мафии

«Пора создавать новое мышление…»

«Мир стал менее предсказуем…»

«Мои предки всегда были связаны со Святым престолом»

Главный провокатор Европы

«История мало чему нас учит…»

Чтобы не наступили дикие времена

Главный миротворец Европы

Мальтийский кормчий

Глава II Conclusionum conclusio Заключение из заключений…

Примечания