Ким Балков

ГОРЯЩИЕ СОСНЫ

Роман

Матери детей моих, жене моей Иде Владимировне Балковой посвящаю.

1.

В лето тысяча девятисотое от Рождества Христова на Петров День священное сибирское море было покрыто дивной, искряно белой морщью. Ей не отыскать сравнения ни с чем в мире зримо живым иль едва обозначающим тихую, в себе самой жизнь. Эту морщь словно бы хотела обозначить что-то оторвавшееся от небесной пространственности, и, в своем усилии иссякнув, вздрагивала и разбивалась, чуть только коснувшись ближней, зеленовато-темной отмели. Небо сияло, было глубоко и прозрачно. Солнце, оттолкнувшись от далекого Баргузинского, угрюмо заснеженного и неподвижного гольца, словно бы приостановило свое извечное движение. Так помнилось Степану Зверькову, почему в его изрядно колеблемую душу закралось смущение. Он, чтобы рассеять его, скинул с ног кожаные сапоги с мягкой сыромятной подошвой, в здешних краях именуемые ичигами, и, задрав штаны, забрел по колено в воду и стал со вниманием вглядываться в рассекаемый воздушными тенями, отливающий мерклой синевой неближний берег. Степан Зверьков, он же Блаженный, когда накатывало смущение, а это случалось часто, делал так еще и потому, что, стоило ему забрести в воду и взглянуть на смутные очертания противоположного берега, как смущение отступало, а в душе страгивалось, и он уносился в мыслях невесть в какие дали, и все, что сознавалось им как реальность, размывалось, таяло. Заместо нее проступало что-то светлое и сладостное, и так-то щемило на сердце, так-то щемило.

Блаженный во все годы, что живет на земле, никогда не покидал отчего поселья, разве для того только, чтобы побродить по ближней тайге со старым ружьишком, доставшемся от отца. Впрочем, не для того, чтобы поохотиться, он брал с собой ружьишко, скорее, потому, что так делали другие, скорее, механически, чем осознанно. А если вдруг тропу пересекал могучий лесной зверь или шустроногий баргузинский соболь, Зверьков лишь с удивлением провожал их глазами и медленно брел дальше, вдыхая томящий своей непостижимостью лесной воздух, не испывая и малого охотничьего азарта. Азарт, привычный в здешних людях, ни разу не касался его. Он не смог бы сказать, что это такое и отчего ломает в людях, ни чем не отличаемых от него, разве что непонятной настырностью.

Да, про него в поселье сказывали, что он блаженный, не определивший себя в жизни, а как бы даже все дальше и дальше уходящий от нее. Но так было не всегда… В ту пору, когда жила матушка, он охотно прислушивался к ее советам, но не всегда следовал им, а если и следовал, то с неохотой. Ее, впрочем, мудрено было разглядеть даже матери, до последнего своего дня стремившейся сделать так, чтобы единственный ее сын занялся делом. Она и со старостой поселья Трофимом Волошиным про это говорила, и святого отца Алексия, придя в церковку, взнявшуюся над деревенскими улочками, едва проглядывающую золочеными куполами сквозь густую зелень дерев, просила не уронять ласкового пригляда за Степаном, «коль скоро отойду я в мир иной, а так-то, видать, случится, в груди у меня все сдавливает, сдавливает, и больно, и воздуха не хватает…»

— Я уж и к знахарке бегала, к Параскевне. Травки пользую от ейной руки. Но это мало помогает. Уж и не знаю, где искать подсобление?

Батюшка Алексий, душа добрая, неотказная, как только мог, утешал прихожанку и обещался исполнить по ее слову, тем и вносил успокоение в ее сердце.

С миром отходила Антонида Зверькова в иные пространства, с улыбкой на помертвелых губах, а в глазах высвечивало что-то нездешнее, неземной благостью облитое, шептала легко и устремленно уже в иные дали:

— Господи, хорошо-то как! Хорошо!..

Степан Зверьков Последний (А он и был последним в роду своем) подумал, что она обрела в ином мире, куда отошла, нечто притягательное и ласковое, и уж не вернется к нему. Сделалось тоскливо, но не гнетуще. И он сумел справиться с тоской. Какое-то время после похорон матушки жил на церковном подворье, а когда пригляд батюшки стал слабее, ушел в тайгу и долго плутал зверьими тропами. Многие из них он помнил по прежним летам, хотя редко когда покидал поселье. Матушка остерегала: «Боюсь, зачастишь в тайгу и сделаешься бирюком: кровушка-то в тебе Зверьковска. А они все больше по заимкам жили, до иной и за день не доедешь на лошади».

А и то верно. Пришел Степан Зверьков Первый с атаманом и с пятью казаками в здешние места пять веков назад. Попервости казаки жили душа в душу, малый острог воздвигли, с бурятами и тунгусами, с баргутами поладили сразу. А чего делить? Земли в этих краях немеряно, и тайга богатая, с голоду не помрешь, коль руки не утратили сноровистости. Кое-кто, наскучав без бабьей ласки, породнился с бурятами и тунгусами, приведя в свою сторожу молодую девицу где силой, уводом, а где и по согласию с родовым Советом. С того и пошел люд чудной, северный, узкоглазый да скуластый, но с кожей белой да с речью русской. Время спустя этих, с кровью смешанной, не сходных ликом ни с русскими, ни с восточными людьми, стали звать карымами, а то и гуранами. Попервости они обижались. Не сразу поняли, отчего их нарекли так, потом свыклись. Это когда в споро поднявшийся близ высоченного гольца с белой шапкой, которую он не снимал и в самую жаркую летнюю пору и холодно посверкивал туго скрученными снежинками, городок стал стекаться разный люд: поначалу беглые крестьяне с малоросских голодных земель, а потом, прослышав о золотых реках, впадающих в Байкал, и люди иудейского племени. Эти оседали крепко и надежно, строили двухэтажные домы и лабазы, а чуть погодя начали открывать прииски. Благо, беглых людишек, кому и податься некуда, разве что в разбойные ватаги, а их в северном краю скопилось в ту пору немало. Они были готовы за грош и за крышу над головой, хотя и прохудившуюся, пойти в услужение и к нехристям. А что делать, коль ни на что другое были не способны и пуще чего другого боялись здешних таежных мест, где за каждым деревом, мнилось, дожидалась их лютая смерть от дикого ль зверя иль от человека тоже дикого. Вон, слыхать, на прошлой седмице тунгусы побили варначную ватажку, что с голодухи «пообчистила» пару-другую зверьих скрадок.

Степан Зверьков Первый, как его спустя время стали звать в глухих забайкальских посельях, беглый казак с Дону, характер имел незлобивый, но памятливый на худое, не умел простить и малой обиды. И это в нем сделалось пуще прежнего приметно, когда он в долгом и трудном походе потерял близкого человека. А случилось так… Шли казаки буреломными чащами, пухли с голоду, мёрли как мухи. А до Баргузинской долины, куда держали путь, оставались еще долгие версты. Понял атаман, что не дойти им, если кто-то не пожертвует собой. И сказал, занося над головой шашку:

— Значит, пора мне, браты!..

Но тут выступил вперед молодой казак, выхватил из загашника темно-желтой чернью блеснувший нож и, сказав:

— Негоже нам, господа казаки, начинать с атамана!.. — ударил себя в грудь и упал на землю.

С того дня и поменялся Степан Зверьков Первый, он чувствовал вину перед товарищем, уже и на других стал смотреть косо. И малый, ни к чему не обязывающий разговор сделался в муку. Он сторонился и самого слабого, перестал появляться на казачьем круге, а когда над угрюмо посверкивающими волнами Баргузин-реки поднялась крепостца, шитая из добротного соснового дерева, он ушел обыденком в тайгу. С тех пор никто не видел его, а скоро и вовсе запамятовали о нем, как если бы он и не жил на свете. Знать, такова душевная укрепа людей — сохранять на сердце лишь приятное.

Сепан Зверьков Первый шел по тайге седмицу, потом другую… Однажы забрел в стойбище тунгусов. Он и прежде встречался с ними. Они принимали его не то, чтобы ласково, а и зла не чинили. Но эти, ближние к нему, встретили его сурово, скрутили руки тугим сыромятным ремнем и бросили в глубокую яму и сверху завалили хворостом. Так что и в дневную пору свет едва пробивался сквозь сухие черемуховые ветки, придавленные тяжелыми мшистыми валунами. Степан Зверьков Первый был молчалив и редко когда справлялся хотя бы и о собственной судьбе. Уже давно уверовал, что все в руках Господа. Выпадет надобность выбраться отсюда, он и подскажет, что делать. А если это будет неугодно Ему, то и помрет раб Божий, пусть даже без покаяния. Мало ли его братов-казаков полегло, пока шли, гонимые властной над ними силой, про которую не скажешь, откуда она и почему столь яростно забродила в них и повлекла в неведомые дали? Иль все отошли с покаянием?.. Всякое бывало. И, надо думать, отыскали успокоение близ Золотого Престола Его. Так считал Степан Зверьков, не больно-то огорченный случившимся. Во все то время, пока тунгусы управлялись с ним, он не произнес ни слова, одно только не дозволил — взять у него саблю, висевшую на боку в ржавых ножнах. Да и тунгусы, надо сказать, не очень-то старались.

Степан Зверьков не сказал бы и годы спустя, долго ли просидел в яме? Про него лесные люди точно бы запамятовали, а сам он не сразу мог определиться: день ли на земле, ночь ли?.. В те поры луна вышла на круг, большая, яркая. Она пробивала хворостяной настил сильнее, чем солнце. Некогда влажные земляные стены уже не могли утолить все обжигающей в груди жажды. В животе стронулось, а потом ужалось, сделалось слабо и безвольно. Он понял, надо что-то делать. Но и тогда вряд ли что-то поменял бы в своей судьбе, если бы среди ночи, чудно и завораживающе осиянной лунным светом, не увидел перед собой чей-то светлый облик. Степан Зверьков Первый долго всматривался в смутные очертания, пытаясь углядеть памятное по прежним летам. В конце концов, это удалось. Он увидел своего товарища, погибшего от собственной руки.

— Здравствуй, брат! — сказал Степан Зверьков Первый, едва размыкая ссохшиеся губы. — Ты явился предо мной, чтоб поведать о чем-то?..

Тень, зависшая над ним легким синим покрывалом, заколебалась, зашелестела, послышалось что-то слабое, сходное с человеческим голосом, но разобрать слов было нельзя. Тем не менее каким-то особенным чутьем казак уловил то, что хотела сказать светлая тень, которая еще недавно была живым существом, и он говорил с нею и относился к ней с нежностью, но, не умея выставлять себя перед людьми, пытался скрыть ее. Не получалось. Видать, те, кто поменял форму, приобретают способность проникать в мысли, и Зверьков почувствовал это и спросил свистящим, слегка хрипловатым, как если бы застудил горло, голосом:

— Тебе чего надо?..

Она почему-то сразу успокоилась, светлая тень, кажется, ждала вопроса, и заговорила быстро, заглатывая слова и мешая русские слова с эвенкийскими, а еще с бурятскими, по странной прихоти засевшими у нее в голове. Она заговорила про то, что прошлой ночью имела встречу с духами. Нет, она не искала встречи, они сами пришли в чум, где она жила с больной матерью, и сказали, что она должна пойти с чужеземцем и стать его женой. И тогда в ее жизни наладится, и мать выздоровеет и станет играть с ее детьми.

— Так угодно нам, духам. А если ты не исполнишь этого, будешь проклята и свет исчезнет из твоей души.

Степан Зверьков не понял, о чем она говорила, о каких детях, и спросил об этом, а еще он сказал, что думал, будто тень принадлежит его другу. Но, оказывается, это не так, не другу, а женщине, живой женщине. Она, хотя мало поняла из его слов, не смутилась, открыто глядя ему в глаза, сказала:

— У нас с тобой будет много детей.

Он едва ли не с растерянностью посмотрел на нее и с неудовольствием покачал головой. Но неудовольствие было слабое, не оставившее в нем и малого следа. Странное чувство он испытывал, как если бы то, что теперь случилось, предвиделось заранее всей его жизнью. С малых лет он остался один в отчем доме, в одночасье померли родители, а брательник, однажды встав на тропу странствий, так и не вернулся в хутор. Сгинул… Меньшой продержался в отчем доме с год еще… а потом повязал немудрящую котомку за спину и пошел по следу брательника. Он проделал это втайне от станичников. Где только не побывал странствующий человек, влача за собой нужду — треклятую девку. Однажды повстречал Ивана Галкина, атамана казацкого с разбойной ватагой. В те поры он еще не вышел в лета, но глаз имел жесткий, и саблей владел не хуже любого станичника. А ватажники оказались вроде бы не от мира сего, иные из них были люто обижены мирскими обществами. Наверное, поэтому бывший товарищ, а точнее, тень, светлая тень его увязалась за ним, догадываясь про тяготы, которые ждут его впереди. А потом она, эта тень, поменяла облик и соединилась с живой женщиной. Но возможно ли такое?..

Да, он не понял, о чем хотела сказать светлая тень, все же, противно всему, что теперь жило в нем, засуетился, вытащил из ножен саблю и стал делать на стене зарубы. Поверил, что они помогут ему выбраться из ямы, и тихо сказал, обращаясь к тени, которая все не уходила:

— Спасибо!..

Тень заколебалась, сделалась еще ярче, а когда Степан Зверьков Первый выбрался наружу, растворилась в пространстве. Степан Зверьков Первый дождался, когда исчезнет сладковато-приторный запах, который тень принесла с собой, оглядел зоркими глазами покрытые толстым корьем островерхие юрты, и, медленно ступая на мокрый от росы подлесок, пошел от стойбища в ту сторону, где ранее приметил загон для оленей. Подойдя, распахнул шитые из толстых жердинок воротца. Из них сразу же, подпирая друг друга потными боками, но не теснясь, стали выбегать олени. А когда последний из них скрылся в ближнем, изрядно помятом и покореженом недавним буреломом, сосновом лесу, Степан Зверьков Первый вытащил из кармана широких казачьих шароваров коробок спичек и поджег сухие жерди загона, бормоча под нос надсадное. И ступил на тропу. Но прошел немного, вдруг услышал чьи-то шаги, насторожился, скатился с тропы. А скоро увидел девицу в синем, наспех накинутом на голое тело, плаще. По всему, она была сильно напугана. Ее длинная черная коса разметалась, в узких глазах прятался страх. Она чем-то напомнила ему ту, светлую тень. Он дождался, когда она пройдет мимо, и покинул украдок. Двинулся неспешно за девицей, испытывая странное, сроду им незнаемое чувство. Он приметил девицу еще в стойбище, когда его прогоняли меж чумов. Он сразу выделил ее среди других женщин, и не сказал бы, почему? Может, потому, что она смотрела на него с большей, чем другие, жалостью, как если бы хотела помочь, но не знала, как?.. А может, другое сделалось тому причиной, может, его поразили ее глаза? Они излучали мягкий, как бы даже небесный свет, который он и сам мог разглядеть в те минуты, когда на сердце сжималось, и все, что окружало, казалось скучно, серо и никому, даже самому худшему на земле, не нужно. Впрочем, в понятие «худший» он едва ли вкладывал определенный смысл. Ко всем относился ровно и чаще безразлично, точно бы люди, жившие рядом с ним, мало интересовали его. Наверное, так и было, хотя он не хотел этого. Так получалось. Природная отчужденность от людского племени, родившаяся вместе с ним и обозначенная в нем, подобно родимому пятну на теле, накладывала отпечаток на характер.

…Степан Зверьков Первый какое-то время шел молча, А потом, слегка поднапрягшись, он мысленно увидел погибшего друга, обратил внимание на то, как просияло у него в лице, и подивился, в прежние леты замечал в нем другое, спросил:

— Ты чего, братка, иль не в себе?..

Помнилось, призрак ответил перед тем, как исчезнуть, как бы нехотя, похрустывая сухой березовой веткой:

— То и успокаивает, что теперь ты не одинок посреди мира, и согреет твое сердце неслабая женщина.

Чудно! Слова какие-то звенящие, вроде бы не умершим другом сказаны, а кем-то еще, про кого Степан Зверьков Первый, хотя и слышал, ни разу не видел…

А тунгуска все шла за ним, все шла, и он, если первое время обращал на нее внимание, теперь, думая о словах друга, запамятовал о ней. Все же однажды остановился и спросил:

— Ты зачем идешь за мной?..

— Так велели духи, сказали, что ты без меня пропадешь.

Он хмыкнул, не поверил…

2

В Петров День, когда Байкал был покрыт бело-синей морщью, а сам Степан Зверьков Последний забрел по колено в воду и что-то выглядывал на противоположном берегу, едва прозреваемом отсюда, плотно обсаженном темно-бурыми скалами, на илисто песчаный плес вынесло легкую безвесельную лодчонку — плоскодонку. Блаженный сразу обратил на нее внимание, хотя мог бы приметить ее раньше. Ведь не с неба же она упала! Но в том-то и дело, что потом он так и думал и не хотел тут ничего менять. Он даже как-то сказал: вот, дескать, добрый ангел, управляющий земными судьбами, нечаянно, по случаю болезни глаз, промахнулся и опустил плоскодонку не на байкальскую волну, а на сырой илистый берег. Степан Зверьков Последний, перекрестясь, подошел к плоскодонке поближе и увидел на духманно пахнущем небесной травой широком днище спящего младенца и возликовал в душе. Вдруг вспомнил давнюю быличку, не однажды слышанную в юные леты от деда тоже Степана Зверькова. Дед был непростой человек, грамотей, много чего знал про свой род и хотел, чтобы те, кто родится после него, помнили, кто они есть. Силен был Степан Зверьков духом и прозревал даже те годы, что сокрыты потоком времени. Но это давалось непросто, отнимало много сердечной энергии, отчего и помер он, когда ему не исполнилось семидесяти, в то время как все родственники были долгожителями и мало кто покидал белый свет, не отметив ста лет. Мудрожителем был этот муж и, отходя, предрек своему роду долгий даже в пространственном обозначении срок, сказав с едва скрываемой радостью:

— А когда подумают, что роду нашему уже не быть на земле, и станут с жалостью смотреть на Блаженного, небеса подарят ему младенца. Пребудет тот в малой лодчонке и вскинет руки, и восплачет громко, так что услышат зазывный плач и на дальней улице поселья, и сбегутся к старой избе Степана Зверькова Последнего.

Так все и случилось. Стоял Блаженный возле лодчонки, смотрел на мальца и дивился его громкому плачу. А люди из ближних домов все подходили, спрашивали, разглядывая мальца, откуда он?.. Блаженный улыбался и отвечал, что, должно быть, с Высокого Неба. Про то еще дед сказывал… Люди не хотели бы верить, но что-то в них противилось этому, и они не перечили, были рады и такому объяснению. А потом подошел батюшка Алексий и взял ребенка на руки, и все увидели на груди у мальца, которому, кажется, едва только исполнился год, темно-розовый крестик. Сказал батюшка ликующе:

— Се есть душа православная!

И пошел к церкви, тщедушный, легкий на ногу, шепча истово стих из «Евангелия», и толпа потянулась за ним и за Степаном Зверьковым Последним. Тот шел бок о бок с батюшкой и неотрывно смотрел на младенца, и тоже шептал что-то не от земли рожденное, но от пребывания человека в иных пространствах, которые вдруг да и воссияют впереди и поманят, и станет тогда на сердце щемяще радостно и ни от чего не зависимо, даже от малости, что могла бы поколебать в душе. Странно и ни с чем не свычно чувствовал себя Блаженный, как если это был еще он, каким привык принимать себя посреди земных дел, но уже образовалась в нем трещина, и в ту трещину пролился Бржественный Свет и подтолкнул к удивительному и прозрачному, заселенному крылатыми ангелами. Нет, он пока не видел их, и не потому, что это было не доступно, а по той простой причине, что ему хотелось оттянуть тот миг, чтобы потом в полную меру насладиться им. О, это чудное ожидание! Разве что-то может сравниться с ним? Кто скажет, где оно начинается и отчего во всякую пору так волнительно?.. И сам Степан Зверьков Последний не сказал бы, и не только потому, что все, не касаемое его, мало затрагивало, а еще и потому, что привык оберегать то, что в душе, никому не надоедая и ничего ни у кого не требуя, разве что у Господа, да и то самой малости. Бывало и так: на сердце делалось томяще, а вместе и радостно. Наверное, потому и радостно, что томяще ожиданием дивного, никем не познанного. Такое чувство приходило в те поры, когда оказывался вблизи ли моря, в зеленом ли таежном безбрежье. Он был подобен небесной птице: будет день — будет пища, а коль скоро не отыщется ее, ну, так что же, он не очень-то озаботится, привыкнув по многу дней обходиться без куска хлеба. Впрочем, в такую пору он, случалось, уходил в тайгу и непременно там отыскивал лесную ли ягоду, хотя бы и подмороженную, беличий ли складник в дупле, и тогда, не спросясь у хозяйки и говоря, что ему нынче не обойтись без ореха, брал как бы взаймы самую малость. А и впрямь взаймы, по истечению времени он непременно возвращал должок. Может, по этой причине отношение к нему обитателей леса было особенное: они не пугались его, а бывало, устраиваили игры с его участием, забегая вперед и прячась в ветвях, а потом неожиданно выскакивали из высокой лесной травы чуть ли не из-под ног Блаженного и все верещали, верещали… И он тоже, превратясь в земную малость, норовил поспеть за ними и угадать их хитрость, и, когда удавалось, громко смеялся. Он был частью земного мира, и понимал про это хотя и неосознанно, а как бы через родовую связь, не пожелавшую оставить его одного посреди большого мира. Он понимал про это так, как если бы все заранее было определено, и не надо было прилагать усилий, чтобы подвинуть себя к малым мира сего. Управляемый чувством, рожденным не только в нем, а и в дальнем пространстве, куда, случалось, дотягивался особым зверьим чутьем, он ничего более не требовал для себя и был счастлив тем, что есть. А нынче он был счастлив вдвойне, потому что исполнилось по слову прадеда. Про него он слышал мало, но это не мешало мысленно видеть его и говорить с ним, а может, даже не так: не говорить, а слушать его, умудренного минувшими летами. Он сам сказывал Блаженному про свое умудрение, находил в нем потребное живым людям.

Меж тем едва ли не все жители поселья, избы которых, амбары и лабазы растянулись вдоль песчаного берега почти на пять верст, собрались в церковке у Черного Камня, яро и таинственно поднявшегося над ближней равнинностью. Случалось жителям Зверькова и прежде подбирать подброшенных к крыльцу младенцев, но чтоб вот так, в плоскодонке… Такого не было. То и удивляло и настраивало на несвычный с земной жизнью лад. В том ладе, хотя и не наблюдалось особой укрепы, ощущались легкая растерянность, а вместе и обжигающее на сердце томление, как если бы человек прикоснулся к чему-то неземному и почувствовал повязанность с небесами и хотел бы дольше видеть в них изумляющее своей несвычностью с обыденной жизнью. Многим казалось, что он видит… И тогда он обращался к соседу и говорил, пряча глаза, словно бы стесняясь того, что совершалось в нем:

— А ить пробегал слух шустрой мышкой по мягкой траве, сказывал, едва примеченный, что быть в ближнем времени малому чуду.

— Верно что, нынче сотворенное и есть малое чудо. Не Култук пригнал к нашему берегу лодчонку, с небес пала розоволикая.

Сказавшая про розоволикость была старуха нездешняя, прозваньем Параскевна, лет семь назад прибилась к поселью. Сидела тогда на трухлявом пенечке в глухолесье, травинки в руках перебирала, песенку, в здешних местах незнаемую, напевала тихонько:

«И была на земле радость-матушка,

До каждого сердца доходчивая.

И сладко было жить с нею, мироносною.

Но пришла однажды злая ведьма в деревню

И стравила малого со старым, умного с придурковатым.

И с тех пор не стало про меж людей ладу,

Зло приспело с дурных мест, потеснило добро,

А радость-матушка отлетела…

И с тех пор в Подлеморье никто не встречался с нею,

Никто и не знает, под черным ли крылом предательства сокрыта она,

Тяжелым ли камнем придавлена в скалах…»

Старуха про то, откуда она да почему пребывает в голимом одиночестве, слова не молвила, словно бы застеснялась, однако ж время спустя сказала, скручивая травинки в лисий хвостик:

— Все мы от земли, приспеет срок, в нее и уйдем, и худые, и добрые. Все.

Старуха оказалась безвредной, хотя многие, у кого не был закрыт третий глаз, замечали, что зналась она не только с доброй, от Господа нашего, а и с нечистой силой, вдруг да и выходила на берег моря и вызывала ветры, и те не отказывали, случалось, и дерзкий Култук одолевал гордыню и усмирял свой норов, и тогда рыбаки, ушедшие в море, могли безбоязно подойти к берегу.

Жители Зверькова не принимали никого из стороннего люда, держа на сердце издревле родившуюся в них опаску, а вот Параскевну приняли и даже отвели ей укромный уголок в Митюшиной избе. Сам-то Митюша, мужик безалаберный и вдовый, в прошлую зиму, уйдя на белкование, сгинул…

Никто не знал, чьего старуха роду-племени, она не говорила об этом даже когда к ней в избу заходил староста Волошин Трофим Прокопьевич и что-то записывал в Большую амбарную книгу. Она и ему, почтенному, словно бы лишившись рассудка, плела невесть что про свое прошлое. В конце концов, все в поселье решили, что она и впрямь без роду и племени. Иль не бывает таких людей? И отстали от нее, тем более что сама она поспособствовала этому не только нежеланием говорить о своем прошлом, а еще и тем, что оказалась великой мастерицей кровь ли остановить, коль человек поранился, голову ли кому поправить, когда выпадала надобность. Шустра и проворна, мастерица предсказывать погоду, иной раз и старые рыбаки прислушивались к ней, и на слово остра и угадлива, потому-то нынче все жители Зверькова, сгрудившиеся возле младенца, поверили Параскевне, когда она сказала, что слетел тот с небес в розоволикой лодчонке, сопровождаемый ангелами.

А еще Параскевна сказала:

— Вот и исполнилось по слову Степана Зверькова Двенадцатого, славного тем, что вместе с собратьями побил на краю русской земли аглицких вояк, приплывших на больших кораблях. (Дивно, что она знала и про это!) И быть сему вьюноше при Степане Зверькове Последнем и зваться ему Иваном Небесновым.

Батюшка Алексий разгладил длинную рыжую узкую бородку и кивнул согласно.

Прихожане стояли в тесной церковке, тихие и смирные, и смотрели на Лик Христа с великой любовью и слушали сладостно щемящие на сердце молитвенные слова. Что-то происходило в душах, как если бы приблизились к Божественному Престолу и уж знали про себя, что не отойдут от Него даже под пыткой и преисполнятся новой, никем не одолимой силы.

Степан Зверьков Последний тоже пребывал в состянии удивительной освобожденности от всего, что хотя и несильно беспокоило. Он улыбался виновато, а вместе проглядно радостно, обозревая лики Святых и слушая негромкий, как бы даже дребезжащий голос иерея, хотя тот был еще молод и владел собой. Но, видать, и на него подействовало настроение людей, и он заволновался и не сразу сделался привычно спокоен и сдержан. Он заступил на место иерея три года назад, когда умер дед. Умер неожиданно, никогда не болел, и всяк на поселье, знавший его, полагал, что ему сносу не будет, уж как-то так получилось, что все привыкли к тому, что только ему отпущено нести людям Слово Божье. Не каждый из стариков, уже отмотавших земной век, помнил, в какую пору он принял сан, не было на поселье летами старше, хотя мало кто, глядя на него, задумывался про это. Но однажды, отстояв службу, он пришел домой и сказал внуку, вернувшемуся из семинарии, что нынче ночью отойдет в мир иной: было ему видение во Христовой церковке, и сказал ангел, слетевший с невысокого расписного потолка, что земные дни его окончены и быть ему отныне в ином, благостном мире. Так и случилось, и недавний ученик Баргузинской семинарии, открытой неутомимыми стараниями митрополита Иннокентия, заступил на место деда. Отца с матерью он не помнил, они покинули этот мир, когда ему едва исполнился год, как тому младенцу, которого он теперь держал на руках, и странным образом видел в нем себя. У него даже возникло ощущение, что он вот так же сучил ножками и все что-то выглядывал блестящими темно-синими глазами, точно бы хотел увидеть ангелов, сопроводивших его на землю. Батюшка Алексий не сомневался, что так на самом деле и было. И, если бы теперь кто-то стал возражать, он не поверил бы и стоял бы на своем. Он не знал, откуда в нем такая уверенность, да и не хотел знать. Он нынче все, что происходило, воспринимал как отпущенное Волею Бога и ничему не хотел мешать, полагая себя частью сущего, пронизанного божественной благодатью. И, когда к нему подошел Степан Зверьков Последний и протянул руки, как бы предлагая отдать младенца, иерей ни чему в себе не воспротивился, и пошел встречь желанию Блаженного. А тот, взяв младенца, запел что-то, словно бы отмеченное небесными Знаками, про которые никому не дано знать, в том числе, и ему самому. Но это, кажется, не смущало. Он держал на руках младенца трепетно, точно бы опасаясь причинить ему нечаянную боль. А потом Степан Зверьков Последний вышел из церковки, и глаза у него сияли… Параскевна, после того, как толпа распалась, охладясь в душе и уже чуть подзабыв про удивительное свершение, чему стала свидетелем, потянулась следом за Блаженным, ни на шаг не отпуская его от себя. Она дошла с ним до избы, стоящей на крутояром взлобье сибирского моря, а очутившись в горнице с низко провисшими потолочинами, с русской печью с темными ссадинами трещин, попыталась взять младенца у Степана Зверькова Последнего. Но тот долго упрямился и отстранял ее маленькие руки с темными прожилками. Все же время спустя она добилась своего и отнесла мальца на кровать, приткнувшуюся к стене и застеленную медвежьей шкурой, раскидала толстые холщовые тряпки, в которые был завернут младенец. И, когда тот перевернулся на живот, а потом сделал усилие сесть на попку, рассмеялась. Был ее смех так несвычен со всем, что жило в ней прежде, и так осветляющ и сладок, что она смутилась и резко оборвала смех, но это уже ничего не значило: и в ней, и в Блаженном случилась неожиданная перемена, впрочем, долгие леты ожидаемая ими.

— Крепок духом Иван Небеснов. Весь в свою родову, — сказала старуха, присаживаясь на краешек кровати. — Чую, высоко подымется!

Степану Зверькову Последнему что-то не понравилось в словах старухи, и он хотел бы сказать про это, и даже пробормотал что-то, и она с напряжением во взгляде маленьких, круглыми горошинами, слезящихся глаз посмотрела на него и привычно, а это и впрямь сделалось для нее привычно, на поселье никто лучше ее не понимал Блаженного, догадалась, что обеспокоило его, и сказала:

— Никто не отымет мальца у тебя, он твой сын, с небес сошедший!

— А-га… А-га… — пробормотал Степан Зверьков Последний, и в смуглом лице заблистало, как если бы солнечные зайчики, ныне пляшущие в круглом зеркальце, стоящем на столе, побежали по его лицу.

Старуха чуть только потолкалась в горнице, где все было бедно, зато приглядно и, что вовсе уж удивительно для одинокого мужчины, кое-где на стенах, в горшочках, цвели полевые цветы. Многие из них старуха видела впервые, почему и поудивлялась про себя: «Ишь ты, словно бы ждал младенца, и цветы подобрал все больше те, что вносятся в избу вместе с новорожденным». Но удивление ее было спокойное, ни к чему не подталкивающее, она уже давно наблюдала в Блаженном собственное понимание земной жизни, часто и не по прихоти человека, а как бы даже противно его естеству, загрязненной обилием желаний. Старуха пробежала глазами по стенам и прошла на кухню, увидела на столе кринку с молоком:

— Утрешнее? — спросила.

Степан Зверьков Последний, приподняв от подушек голову, отвечал:

— А-га…

Молоко было козье. Блаженный держал две козы и ухаживал за ними, а старуха знала, что козье молоко более всего подходит для кормления ребенка. Но вот вспомнила, что для кормления ребенка нужна еще и соска. А ее-то как раз у хозяина избы не было. Задумалась. Тут-то и пришла на ум Степанида, соседка Блаженного. У нее в последние годы чуть ли не каждый год рождались младенцы. Сказала, что пойдет к ней. Но перед тем, как уйти, порылась в шкафчике над столом, сшитом из гладко тесаных березовых дощечек, нашла там ковригу черного хлеба, отрезала ломоток, промокнула в молоко и поднесла ко рту младенца, уже как бы смирившегося со своим положением и переставшего сучить ножками. А потом долго и с радостным волнением следила за тем, как тот управлялся с едой.

3.

Степан Зверьков Первый и молодая тунгуска, увязавшаяся за ним, после долгого утомительного пути остановились близ высокой горы, со стороны моря изрядно облысевшей, у Черного Камня. Тут даже цепкие жилистые березы не сумели закрепиться на мшистом каменистом отложье.

— Ладное место для житья, — сказал казак, оборотясь к тунгуске. — С одной стороны море, с другой — скалы, а вокруг тайга-матушка.

Он никогда так много не говорил даже с тем брательником, кто пожертвовал собой. Он прислушивался к робким запинающимся шагам женщины: земля под ногами была неровная, кочковатая, хлюпала под ногами. И — вздыхал. А когда в душе укрепилось, остановился, подождал, когда она подойдет к нему, и сказал, но не про то, о чем думал, не про свои обиды, про другое… Про людей из своего круга, кого печаль-тоска гнала все дальше и дальше на восток. Что они потеряли в глухих неведомых краях, про это и сами не сказали бы, а только чувствовали свою одинокость посреди безмерного мира.

Мало кто оставлял в станице матушку ли, девицу ли красную. Никто не держал их в ближних краях, потому и сорвались с места легко, весело даже, а седмицу-другую спустя перевалили уральские горы…

О, Сибирь-матушка, велика ты! День ли идешь, ночь ли, а все мнится, чуть только и отошел от темностенной, посреди зеленого неоглядья заброшенной ямы. Но дивно и то, что солнце и тут во всякую пору ласковое до русского сердца, и дурным лучом не обидит, и обогреет, а то и остудит невмерно горячую голову, отведет от беды…

Ватажники Ивана Галкина, а вместе с ними и Степан Зверьков, дойдя до Илим-реки, не долго медлили и скоро оказались в глухой, обильно обшитой белыми нитями заснеженных крутобоких скал, баргузинской тайге. Сурова и нешумлива, как если бы во всякую пору насторожена и выглядывающа из своего затишка темными незрячими глазами. Сказывают, еще в ту пору, когда меж большими духами шла лютая война за право проживать рядом с великим морем, попал к своему недругу в плен хозяин Баргузинской тайги. Был он в ту пору молод, неопытен в воинском ремесле. Вот и пострадал и ослеплен был по велению своего недруга старой ведьмой, пришелицей из-за гольца. Долго его не покидало чувство отчаяния, наверное, так и затерялся бы среди духов, необретших своего места в больших пространствах, знаемых только малому числу людей, по жестокой надобности оказавшихся вдали от отчей земли, когда бы не имел сердце большое и доброе и в несчастье неостуженное. Прознал про это сердце Байкал-батюшка и приблизил его к себе, сказав слова вещие:

— Имеющий уши да слышит, имеющий глаза да видит, имеющий сердце да прозревает им…

Редко когда раскачиваема ветрами Баргузинская тайга: про меж скал приютясь, ими и прикрываема, и только в пору схода с высоченных, в небеса упирающихся скал затверделых снежных лавин все окрест делается шумно и гомонливо, непроглядно от белой пыли, висящей в дрожащем воздухе.

В такую-то пору казаки Ивана Галкина, по неразумью атамана не взявшие с собой проводника, говоря, что мы почти всю Сибирь прошли, что ж незрячей Баргузинской тайги не одолеем?!.. Одолели, да не сразу, а только испив из чащи страданий. Это когда съедены были все припасы, а кони, поднятые посреди ночи дурным медвежьим ревом: видать, шатун покинул берлогу до времени, то ли вовсе не ложился в нее, — оборвали привязь, разбежались по тайге. Лови их!..

О, Степан Зверьков Первый до последнего дня своего держал в памяти те лютые, страшные дни! Но и то верно, что даже своим детям не сказывал про напасть, что навалилась на казачью ватагу. Потому и не сказывал, что заруба о брательнике, не тихим родством, но кровью повенчанным с сибирской тайгой, для него только, не для кого-то еще, варилась в нем, как смола в котле, выше края не прыгала, но и ниже замысленной линии не опускалась. В иные моменты мнилось, что молодой казак все еще жив, и памятка про него нет-нет да и обозначалась слабой тенью в земном ли, в небесном ли пространстве. А то и просто Степан Зверьков Первый вдруг отыскивал человеческие следы, невесть в какую пору легшие на землю и почему-то твердо верил, что принадлежат они единственно близкому ему человеку ли, призраку ли… Он не пугался призрака, и, даже больше, жаждал встречи с ним. И, когда такая встреча происходила, радовался, и пытался словесно, грубо и неумело, выразить эту радость. Вот и теперь подле тунгуски он увидел призрак умершего.

— И то… И то… — отвечала тунгуска, оглядывая ближние земли, а потом, отыскав в сером кожаном тулунке малый съестной припас, разложила его на чуть пожухлой траве и смотрела с нежностью в маленьких, иссиня черных глазах, как ел казак. Сама же только притронулась к еде, и не потому, что была не голодна, а по древнему свычаю своего народа, когда лучший кусок мяса достается добытчику и кормильцу. Ее звали Ильга, но время спустя Зверьков стал звать ее Юлей. Он быстро привык к ней и уже не представлял, чтобы делал, если бы Господь не смилостивился и не подарил ему маленькую, шуструю, умеющую поспеть и в самом быстром деле, молчаливую, как и он, и во всякую пору ищущую в своей душе, а иначе почему бы вдруг да и примечалось в глазах у нее несвойственное с ближним миром, точно бы и не от него взятое, но от чего-то другого, таинственного и дальнего. Казак углядел в ней несвычное, но ни о чем не спросил. Странным образом все, что осталось позади, вытеснилось из памяти, и он не прилагал и малого усилия, чтобы поменять тут. «А зачем?.. — спрашивал у себя. — Иль мне плохо с нею? Иль у меня есть время, чтобы растрачивать его попусту?.».

Времени-то как раз и не было…

Они соорудили для себя юрту и поселились в ней. Первое время спали отдельно, не хотели мешать друг другу, но седмицу-другую спустя в их сердцах обозначилось томление, с ним трудно было сладить, да они и не стремились, и чуть только захолодало и в небе появились угрюмовато серые облака, и пошел снег и накрыл Подлеморье толстым покрывалом, они сделались мужем и женой. Первые три года у них не было детей, и это, хотя и беспокоило, не сильно: работы было через край, и тут надо успеть, и там… некогда предаваться унынию. Впрочем, что касается Степана, он вроде бы не искал себя в продолжении рода, другое дело — жена. Она, следуя свычаям своего народа, частенько корила себя, впрочем, надеясь, что ближние духи, подтолкнувшие ее к казаку-урусу, не оставят милостью, и она станет-таки матерью, как все женщины ее племени, встретившие шестнадцатую весну в своей жизни, а не только любящей женой. Так и случилось, когда Степан Зверьков Первый поставил избу в Подлеморье, в изножье скалы, чуть в стороне от широко раскидавшегося морского плеса, у Черного Камня, откуда начиналась узкая, стиснутая гольцами долина, утянувшаяся в глубину темноствольного кедрового леса версты на три. Он поставил избу, мало чем отличающуюся от тех, станичных, поднявшихся на обережье Северного Донца и на Яик-реке, где не однажды бывал. Он не отошел от образа станичной избы и в малых деталях, и это было бы диковинно, если бы не жило в нем и не расталкивало что-то домовитое, родовое, о чем можно и запамятовать на время, но нельзя прогнать вовсе, крепкое что-то, на сердечной сущности человека поднявшееся порой и противно его воле. В избе у Степана Зверькова Первого была горничка, хотя и невеликая, однако пропахшая духом строителя, и спаленка. А на кухне подле широкогрудого очага, сложенного на казачий лад легко и прогреваемо со всех сторон, время спустя появился круглый стол, плотно, без малой щербинки сбитый из сухой березы, а чуть погодя и пара табуретов опять же из сухой березы, и полки на щербатых стенах и кое-какая посуда; сгодилась казачья изрядно побитая манерка. Но ведь и молодая тунгуска пришла не с пустыми руками. К тому же очень скоро хозяин наловчился делать посуду из дерева. Время спустя у них появилось все, что нужно для жизни. Этому помогло еще и то, что близ того места, где они устроили жилище, в ту пору кочевали тунгуские роды князя Гантимура. В его кочевьях мало в чем испытывали нужду, обретя уважение при Государевом Дворе. У них можно было обменять шкурки пушного зверя, а Степан Зверьков Первый сделался ладным промысловиком, на далембовую ткань, иголки да нитки, разные шерстяные изделия. Меной занялась молодая супруга, и выказала при этом отменную ловкость и хитрость. Обмануть ее было не просто даже поднаторевшему на обмане таежных людей гостевому приказчику. И к тому времени, когда в семье Зверьковых появился первенец, все тут было отлажено. А после рождения младенца на их избу вышел Черный Человек. Тот и впрямь был черен ликом и одеянием, но с Золотым Крестом в руках. То и успокаивало. В те годы, чтобы подвести ко Христовой вере племена, погрязшие в язычестве и принимающие лишь ближних духов, а их можно было увидеть на заснеженных ли скалах, в диком ли смертном заболотье, или даже сидящими на толстых ветвях вечнозеленых деревьев, таежными ли тропами, степными ли проселками шли монахи. И про Черного Человека подумали, что он из их породы, но время спустя выяснилось, что он не тот, за кого приняли его, а отмаливающий людские и свои грехи Божий человек, в прежние леты пребывавший в Северодвинском монастыре, а потом самоволом покинувший Божью обитель. Но про это нынче он не хотел бы говорить, как не хотел бы и долго задерживаться в приютившей его избе. Однако уже не было сил подняться с лежанки: тяжелая болезнь навалилась на него, и он долго не мог с нею справиться. И, наверное, так и не справился бы, если бы не казачья женка, у нее под руками оказались разные лечебные травы. Дивно, как она всюду успевала: иль мало в хозяйстве хлопот и без хождения по таежным тропам, порой многоверстным и тягостным, сбивающим ноги острыми каменьями?.. Но поспевала же!.. Она и подняла черного человека с болящей постели. Теперь он был мало похож на себя, прежнего, поменялся, стал мягче и терпимей по отношению к себе, и уже не прятал того, что беспокоило, иной раз сказывал про это. Тогда-то Степан Зверьков Первый и Юлия узнали многое про его душевную неприютность и про сердечную утесненность и неумение прощать собственные грехи. Неумение шло от робеющего земной жизни сердца, как бы зажатого в страшные, невесть откуда взявшиеся тиски, сходные с холодным ненастьем. Он ощущал прегрешения, которые иным человеком не были даже углядываемы, и тот ни разу не вспомнил бы о них, если бы даже усмотрел что-то, сказал бы легко: «На то она и жизнь, стану я изводить себя пустяками». Звали монаха, а черный человек не отрекся от своего имени, которое получил в монастыре, Феодором… отцом Феодором. Он три года бродил по неласковым северным лесам, сказывал, что в лютые зимние морозы скрывался в медвежьих берлогах, если в в них не оказывалось хозяина тайги, а такое случалось часто: в те зимы медвежья рать сильно поредела: видать, мор напал на нее. Но однажды не уберегся: в берлогу неожиданно ввалился хозяин и застал там человека, истово молящегося, — и что-то, видать, случилось со зверем, и вошло в него благость дарующее, и было это, вошедшее, так сильно, а вместе расслабляюще все в зверьем существе, что он не тронул пришельца и лег безбоязно на слегка подгнившие березовые ветви и закрыл глаза. Отец Феодор, сильно ослабший, пробыл в берлоге со зверем едва ли не полную седмицу, а потом, прилагая немалые усилия, выбрался из нее и пошел дальше… Странное чувство вело его по таежным тропам, он словно бы искал что-то в земних пространствах, способное успокоить душу, чуткую ко всякой, хотя бы и невольной провинности перед Господом. Все-то мнилось, что вон за тем крутоярьем откроется нечто удивительное, томящее непознанностью, но томящее легко, едва замечаемо, как если бы только и хотело подвинуть бредущего земными путями к Божественной Истине.

Он знал про Истину, знал, что она есть, далекая от земной жизни, а во многом и чуждая ей, погрязшей во грехе. Но мнилось, что через малое иль великое время человек очистится, и благостное совершенство сделается потребно ему. Он так много и так упорно думал об этом, когда ел черный монастырский хлеб, что едва только прослышал о том, что казачьи сотни по Государевой ли воле, по своей ли, влекущей в неведомое, готовятся идти миронесущим походом в Сибирь, лишился сна и все бродил по монастырским приделам в тягостном раздумье, пока однажды не повстречал казачьего сотника Ивана Галкина. Спросил тот, не тая удивления в широком скуластом лице:

— А тебе, батюшка, зачем это надо?..

Отвечал строго, что и понравилось казаку:

— И сам не знаю, только все мучает меня от мирских грехов пролегшее? Вдруг да и обрету то, чего в монастыре обрести не сумел?..

— А у тебя самого, какие грехи могут быть, батюшка, коль ты с малых лет за монастырскими стенами?.. — усмехнулся Иван Галкин.

— Всяк человек грешен, даже если и сам про это не ведает, — отвечал строго.

И принят был казачьей ватагой, и пошел с нею, и не жаловался на тяготы, хотя порой казалось, что вот он, предел, за которым уже ничего не будет, разве что тьма тьмущая, коль скоро Господь не обратит на него взор Свой. Однако ж время спустя снова налаживалось в теле, и он поспешал за казаками. Все ж в какой-то момент оборвалось в груди, и затмило перед глазами, и в мыслях сделалось сухо и коротко, как бы неживо. И он пал на землю… Казаки, и сами ослабшие от ноющего голодного зуда и от лютого холода, едва нашли в себе силы забросать монаха мерзлыми комьями земли, про меж которых пробивались дыры. И пошли дальше. А он остался лежать… Лежал долго, пока в груди не сделалось больно, и тогда он, согретый болью, принялся разгребать землю, которой был придавлен. Это удалось, и он снова увидел белый свет, и возликовал в душе. Одно теперь отстукивало в нем — он жив, жив Божьей милостью. И он доверился неземной милости и уж ни о чем не помышлял, и все брел по тайге, брел, питаясь тем, что давало благодатное Подлеморье. И не было страха на сердце, ничего подобного ему не было на сердце, только светлое чувство, что он нужен не только себе… С тем и пришел к Степану Зверькову Первому. Поначалу думал, что долго тут не задержится: в нем было упорно желание, хотя бы и бездумное, ничему не подотчетное, и дальше продвигаться по тайге, стремясь, может статься, к еще большему просветлению в душе, к ухождению из своих чувств непотребного, что накопилось за леты, проведенные на земле. Но нынче ночью привиделось удивительное, как если бы к изголовью кровати подошла Матерь Божья, блистающая дивным неземным светом, и сказала мягким и тихим, чуть только улавливаемым слухом, небесным голосом про то, что ему нет надобности идти дальше, и он должен остаться среди тех, кто принял его, и быть полезным им благодатью, которая поселилась в очищенной душе.

Едва рассвело, Феодор встал на ноги и вышел на обширное таежное подворье и долго бродил по нему, и всякая земная малость была в радость: слабый ли плеск ближней к подворью байкальской волны, легкий ли перегуд сосен, накренившихся над невысокой изгородью, суматошный ли крик белопенной чайки иль скользящий по деревьям свист куличка.

На крыльцо вышел Степан Зверьков Первый и привычной невнятицей, впрочем, к ней Феодор уже успел привыкнуть, сказал про то, что, проснувшись, он не нашел на лежанке Черного Человека и забеспокоился: не хотел бы, чтобы тот покинул его жилище.

— Я не уйду, — сказал Феодор. — Мне тут хорошо.

Увидел, как просияло хмурое лицо Степана Зверькова Первого, улыбнулся.

А потом они вернулись в избу и пили густой чай, настоенный на чаге, и молодая хозяйка, смешивая русские и тунгуские слова, говорила про их теперешнее житье, и была довольна, а пуще всего тем, что у них родился мальчик, и ему еще не дали имени, муж медлит, ждет чего-то…

— А может, он тебя и ждал, Черный Человек?..

— Может, и так, — улыбаясь, сказал Феодор. Помедлив, добавил: — Малышу нужно принять святое крещение. — И тихо, как бы слегка заробев: — И тебе, милая, тоже…

Что ж, крещение так крещение… Она сделает все, что пожелает муж. После рождения первенца она утратила что-то в себе, в прежние леты важное для нее, но теперь отодвинувшееся на задворки памяти и там едва теплящееся. Она поменялась и уж только и вспоминала старую жизнь, иной раз казалось, что муж и в те годы был с нею, но в другом обличье, ведь и тогда она ощущала его незримое присутствие возле себя и, случалось, говорила с ним, а может, и не с ним, с его тенью. Тень была неотступна и не уходила от нее и в самые худшие дни, когда она, обессилевшая от голода и долгого непогодья, лежала в юрте, не в силах пошевелить рукой.

Она тянулась к тени, нависшей над нею, и просила не покидать ее. Она еще встанет на ноги, и они будут вместе, даже если кому-то из родичей это не поглянется. Однажды она сказала про тогдашние дни мужу, и в суровом, обветренном, заросшем густым рыжим волосом, скуластом лице дрогнуло, муж протянул к ней руки и прижал ее к себе, пробормотал:

— Любушка моя… Жизнь моя…

И это было так удивительно, что она растерялась и едва ли не со страхом отпрянула от него. Ничего подобного еще не случалось. Нет, он не обижал ее, все ж не был ласков. Но она быстро одолела смущение и рассмеялась звонко и напористо. И это тоже было в диковину, но уже для него, и он крякнул и чуть отступил от нее.

Меж тем Феодор сказывал про чудное, несвычное с природой человеческого естества:

— Когда я очнулся и понял, что лежу в яме, придавленный комьями мерзлой земли, куда сквозь щели заглядывало желтое солнце, я растерялся, но тут же взял себя в руки, догадавшись, что произошло. И малым словом не попрекнул казаков, с кем проделал долгий путь по сибирской тайге. Я унял, хотя и не сразу, окатившую меня тревогу, злую и занозистую. Что-то от нее осталось и по сей день. Пусть немного, и все же… все же… Ну, так вот, когда я стал способен соображать, начал раздвигать навалившиеся на меня насквозь промерзшие земляные комья. Тогда же обратил внимание, что крест, прежде деревянный, поменялся. А он был со мной во все те дни, что я шел с казаками иной раз чернотропьем, раздвигая ветви деревьев, едва справляясь с колкой чепурой, заполонившей землю. Так вот, крест как бы покрылся золотым налетом, и чудно стало на сердце, сладко. И, разбросав остатние комья, я вылез из ямы. Вознесши над головой теперь уже золотой крест, я начал истово молиться… И светло стало на душе, и в теле появилась легкость, как если бы до той поры я не испытывал смертной усталости. И уверовал я, что происшедшее со мной есть Знак… Божий Знак… И теперь уже я не мучался, не зная, куда идти, в какие земли. Я и не думал про это, полностью положась на Божью волю. И вот я пришел на ваше подворье. Еще вчера думал: отдохну и пойду дальше. Но ночью мне было видение, вроде бы ангел слетел с Небес от Божьей Матери и сказал, что не надо никуда идти, оставайся на том месте, где пребываешь нынче. И верши волю Божью, помня про свое назначение.

Заблестели глаза у Степана Зверькова Первого и сказал он, может статься, самую длинную фразу в своей жизни:

— Значит, ты есть посланец Господа нашего, и ты под Златым Крестом благословишь на жизнь жену мою и сына моего.

Поднявшись из-за стола, они пошли к священному сибирскому морю. Впереди Феодор с золотым Крестом в руках, а следом Степан Зверьков Первый и молодая тунгуска с младенцем. Тихо было, и малая веточка на деревце не шелохнется, и сребро-птичка величиной чуть побольше горошины не зачнет слабую, на легком, только понизу дребезжании воздуха настоенном, мало кем из живых существ ощущаемую песенку. И даже во всякую пору гомонливые и беспокойные чайки притихли, а коль скоро пролетали над головами идущих по желтому и теплому песку Подлеморья, то бесшумно и словно бы с робостью, нечаянно поселившейся в птичьей груди. И Байкал-батюшка был недвижим, как бы вдруг замерев в себе самом и прислушиваясь к чему-то далекому, от небесных высей отколовшемуся.

И сказал Феодор, выйдя на морское мелководье и высоко подняв над головой золотой Крест:

— «И сказал Иисус: славлю Тебя, Отче, Господин Неба и Земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам.

Ей, Отче, ибо таково было Твое благоволение.

Все предано мне Отцем моим, и никто не знает сына, кроме Отца; и Отца не знает никто, кроме Сына, и кому Сын хочет открыть.

Придите ко мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас.

Возьмите иго Мое на себя, и научитесь от Меня: ибо я кроток и смирен сердцем; и найдите покой душам вашим.

Ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко».

Свершилось крещение в тихих водах священного моря, и осветилось в душе у молодой женщины, под золотым Крестом нареченнной Ольгою, и трепетно сделалось на сердце, и волнительно, открылось пред нею нечто сроду ею не сознаваемое, истая, от Божественной искры благодать снизошла на нее и сказала, что теперь она не одна в большом и холодном мире, но есть еще Некто, Всевеликий и Всепрощающий. И она потянулась к Нему и прежде часто вносившее в ее сердце смущение и страх отодвинулось и было едва прозреваемо.

А мальца назвали Степаном, так захотел отец, сказал хотя и с немалым стеснением в груди:

— Отныне первенцы в роду Зверьковых пущай будут Степанами. И то будет неугасаемая метка…

Выйдя не берег, очищенные и просветленные, они долго сидели на песчаном, искряно-белом берегу Байкала, и ничем не стесняемая радость светилась в глазах. Была она большая и сильная, и скоро передалась всему сущему, все всколыхнулось в природе, загомонило, засвиристело птичьими голосами, и дерева, протянувшиеся зеленой лентой вдоль морского обережья, зашумели ветвями, слегка раскачиваемые неожиданно взнявшимся ветерком, залопотали на своем, мало кем знаемом языке. Но можно было уловить в нем, коль скоро прислушаешься, нечто от небесного ликования, а про него тоже мало кто знает, и, если дотягивается сердцем, то сохраняет в памяти открывшееся на долгие годы.

Сказал Феодор, внимая благодати, что снизошла на него и на приютивших его людей, чуть дрогнувшим голосом:

— А еще было мне видение… Здесь, на крутом взъеме гольца, стояла церковка-лапушка, оглядная со всех сторон, памятная мне каждой щербиной в древесных стенах, как если бы я сам поднял ее. Стало быть, мне и надо нынче же браться за дело, хотя и не мастер я…

— Я подсоблю, — сказал Степан Зверьков Первый, вдруг осознав себя как бы живущим в ином мире, а вовсе не в том, к какому принадлежал. Было чувство, что и сам он уже не тот, не прежний, раздвинулось в душе, и впустила она небесный свет, им и осиялась. И это было так странно и так удивительно, что он долго не умел принять этого и смущался, и чувствовал себя не достойным благодати, что разлилась по байкальскому обережью. Однако ж время спустя, а время теперь выражалось не в часах, но в минутах, он принял благость дарующее и осознал свою душу поднявшейся над собственной плотью и сделавшейся малой частью сущего, которое не от него самого, но от Божьей воли.

4.

А в Байкале, на мелководье, на выступающих из воды плоских валунах живут маленькие человечки, синие-синие, почти синюшные. Глаза у них большие, светящиеся в ночи подобно плавающим звездам. Человечки нередко выходят на песчаный берег и роются в песке, ищут что-то, или вдруг запрыгнут в рыбачью лодку, ухватившись за борт маленькими цепкими пальцами, а потом снуют про меж людей, делая вид, что не замечают их. И тут, на днище, иной раз заваленном рыбой, тоже ищут что-то. Удивительно, что ни разу не попали под ноги людям, хотя, казалось бы, недалеко до беды: малы ведь вовсе… однако ж дивно увертливы, но, может, не так тут все, просто человечки не имеют плоти или же, что вернее, их плоть состоит из воздуха.

По первости рыбаки пугались маленьких человечков, шарахались от них, Но мало-помалу, как если бы подталкиваемые извне, привыкли к ним. И, когда их долго не было, рыбакам словно бы чего-то не хватало. С недоумением и даже со страстью оглядывали укромные места в лодке и спрашивали друг у друга:

— Почему человечков не видать? Куда подевались? Вот напасть-то!..

И верно, напасть… Сети делались ломкие, хотя в Подлеморье стояла середина лета, рвались почем зря, невесть за что цепляясь, оказавшись на морском дне.

Синие человечки впервые были замечены рыбаками в тот год, когда у Степана Зверькова Последнего появился сын, которому дали имя Иван Небеснов. Никто не связывал эти два события, чрезвычайные в жизни поселья, до тех пор, пока пришлая старуха, а ее спустя малое время нарекли Параскевной, должно быть, потому, что провидела в минувших летах и в тех, что грядут, не сказала загадочно и светло:

— Все от Неба, и самая жизнь на Земле от Него. И потому ничему не надо удивляться, но спокойно принимать ниспосланное свыше. Я говорю об Иване Небеснове и о синих человечках. — Помедлив, добавила: — Нужно благодарить Господа за явленное.

Так и происходило. Менее всего люди в Подлеморье предавались удивлению, были увлечены своим делом и несуетливы. Впрочем, и тут отыскалось исключение: поселье в последние годы разрослось, теперь уж не только Зверьковы да Волошины живут в нем, а и Галкины, прадеды которых пришли в Подлеморье в ту пору, когда Степан Зверьков Двенадцатый открыл в себе дар предвидения и сделался точно бы не в себе. Нередко поднимался среди ночи и шел в тайгу и долго пропадал там, в тиши да таежном неугомонье отыскивая соединящее его с родом, обращая минувшие годы и те, что грядут, в короткие ослепительные мгновения. Галкины пришли из уездного городка, куда в ту пору понаехали люди чуждой веры, прослышав про то, что северный край изрезан золотыми ручьями: знай только про свой интерес и не зевай, подгребай к себе золотые слитки голыми руками… Не понравилось старожилам жадное непотребство, горящее в глазах у приезжих, их непомерная суетливость и стремление на все наложить свою лапу. Потому и ушли из уездного городка старожилы, что местные власти, прикормленные иноверцами, не поддержали их, когда те поднялись на приезжих и многих из них побили. Грозились загнать в каторжные работы, окольцевав железом. Старожилы не стали дожидаться, когда будет окончено разбирательство, посреди ночи снялись с места. Среди них оказались и те, кто уже хаживал по вьючной тропе, они и привели беглых в Зврьково. Поселяне холодно приняли их, долго держали в приворотье под открытым небом, иной раз спрашивали с усмешкой:

— Что, сабли у вас притупились, почему и не смогли сладить с нехристями? Мыслимо ли, кинуть на разор отчий дом?..

Неизвестно, чем бы завершилось стояние пришлых, если бы не Степан Зверьков Двенадцатый. Сказал знатный муж после долгого раздумья, обращаясь к сородичам:

— Куда ж теперь деваться несчастным? Иль не от Бога отпущено подсоблять ближнему своему? Отведем-ка им место в изножье Лысой горы, пущай ставят там домы!..

На том и порешили, и Маркел Волошин, бывший в те поры старостой в Зверькове, хотя и с большим сомнением, записал их в амбарную Книгу. Община подсобила Галкиным. И те были рады, сделались спокойней, и в глазах у них погасло прежнее, едва ли не злое напряжение. А время спустя втянулись в рыбачье ремесло, которым кормились жители поселья. Кое-кто из них, бывало что, становился башлыком, управляющим рыбной ловлей, научился понимать священное сибирское море, и по тому, как провисали над снежными гольцами облака, кучно ли, разодрано ли верхними ветрами, определял, стоит ли выходить в море, повременить ли?.. И так продолжалось до той поры, пока в одной из семей Галкиных не родилась тройня, все парни, нарекли их Петром, Семеном да Гришкой. Внешне они мало походили друг на друга, разве что дерзким упрямством, наблюдавшимся в темно-синих глазах. Петр был круглолиц, узкоглаз, с желтыми кучерявыми волосами, с ними не мог справиться ни один гребень. Семен, напротив, был смуглотел, обладал длинным узкоскулым лицом и прямыми жесткими волосами. У него и руки были темные, цепкие: коль скоро ухватится за материн подол, нипочем не оторвешь, пока сам не отпустит… А вот Гришка, тот вроде бы перенял многое как от Петра, так и от Семена. Потому и не сказать про него, что светел ликом, как не сказать, что темен… И то, и другое замешано в нем круто. Не оттого ли в почти квадратном лице выстегнулась странная синеватость, едва ли встречаемая где-либо еще в природе?..

Эти, трое, с малых лет не умели ладить со своими сверстниками и часто оказывались биты ими, но нередко и сами били, испытывая при этом откровенное удовольствие. Сказывают мудрые люди, что и через многие леты вдруг опознается в ком-то от прадеда явленное, и уж не отойдншь от этого, хотя бы и расстарался. Кажется, что-то подобное произошло и с братьями Галкиными. Вдруг ни с того ни с сего стали выказывать задиристость, а то и откровеннную дерзость по отношению не только к сверстникам, а и к людям много старше их. А это уже было из рук вон… На поселье, правда, не сразу и не все заметили перемену в братьях, полагали, что с летами остепенятся, и дурь, что поселилась в них, сойдет на нет. Но этого не случилось. Что только с ними не делали: и в темную сажали на хлеб и воду, а то и прилюдно секли плетьми. Все без толку. Братья оставались верны искони заложенной в них сути и вовсе распоясались, когда умерла престарелая мать, и они сделались хозяевами в отчем доме. Невесть что было бы с ними, если бы однажды в тихий зимний вечер, когда ближние гольцы и вовсе побелели, а на гладкой ледяной поверхности моря в одночасье выросли высоченные торосы, по вьючной тропе из уездного городка не пришли торговые люди. Среди них оказался некто из Управы, темноусый и шустрый, от него узнали, что началась русско-японская война. Чиновник надолго засел в избе у старосты. Когда же вышел оттуда, был недоволен и хмурил толстые брови, а поскольку был боек и шустроног, то за малое время обежал все домы в поселье и везде твердил одно и то же:

— Государю нашему Николаю Александровичу много чего потребно для того, чтобы одолеть врага. И вы, подданные Его Величества, должны подчиниться Государевому Указу и с чистой совестью идти на войну.

В числе тех, кто не уклонился от воинской службы, оказались и вольнонаемные — братья Галкины Петр, Семен и Гришка, а еще Денис Голоруков, приятель Петра. Они с радостью выслушали уездного чиновника и охотно последовали за ним. Было им в ту пору по двадцать…

Братья ощутили в себе нечто от своего пращура Ивана Галкина: душевную неуспокоенность, подтолкнувшую к дальним странствиям, а вместе необузданность в чувствах, ставшую причиной столкновений с ближними племенами, молящимися другим Богам, все ж добродушным и приемлющим новину, понимая ее неизбежность. Но в отличие от Ивана Галкина, склонного к раскаянию, пусть даже позднему, его потомки Петр да Семен ни разу не испытали подобного чувства, считая себя стоящими над всеми, кто возрастал вместе с ними. Никто не сказал бы, откуда пришло это, поломавшее в душах и сделавшее их едва ли не чуждыми небесному свету. Впрочем, кое-кто полагал, хотя бы та же Параскевна, что тут не обошлось без нечистой силы. Сказывала однажды, что видела над головами братьев вороново крыло. Было крыло живое, и все кружило над брательниками, все кружило, подобно дыму от шального, в голой степи взнявшегося после удара молнии костра. Может, права была Параскевна? Но мало кто поверил ей и не оставлял надежды, что братья выправятся и сделаются нужны не только себе, а и миру. Про это не однажды говорил Трофим Волошин, человек основательный, и самую малость, отпущенную людям от Бога ли, иль от чего-то другого, согласного с разумом, принимающий за благо. Он и в Галкиных хотел бы видеть приятное миру, отчего иной раз желаемое обращал в самделишное, и упрямо следовал этому, несмотря на то, что старики не однажды выказывали недовольство чрезмерной мягкостью старосты, говорили строго, зачастую и на Круге, а его собирали раз в год перед путиной:

— Иль дело, когда староста норовит подладиться под каждого, и под охломонов тож?!..

Трофим Волошин — душа добрая — смущался, тем не менее следовал своему пониманию жизни и не отступал от того, что на сердце. Впрочем, об этом мало кто догадывался, разве что когда наблюдал за тем, как староста ведет дела, спокойно, а вместе и с легкой робостью, чуть только проглядывающей в больших серых глазах, как бы напрягшихся в поиске утраченной истины, отчего зрачки тихо и непроглядно светились. Может, по этой причине, когда все время казалось, что староста знает больше, чем кто-либо из поселян, однако ж не дай Бог прикоснуться к тому знанию, чего доброго обожжет и уж не подымешься с болящей постели, редко кто осмеливался оспаривать его решения. Он поспевал везде, и всяк в общине чувствовал себя нужным людям, коль скоро сам староста посчитал возможным обратиться к нему за советом. А когда шла путина, он старался не отстать от других, хотя и был слаб телом. То еще ладно, что староста все брал в свои руки, и малая лодчонка не уходила в море без его теплого слова, обращенного к рыбакам. Было в нем особенное понимание человека, способность подвинуть подрастерявшего уверенность к Божьему свету, отчего тот взбодрялся и уж сам время спустя дивился тому, что в какой-то момент растерялся и чуть не упустил надежду.

Удивительно, однако ж, все, что Трофим Волошин делал, он делал не потому, что сознавал необходимость этого, вовсе нет. Сознание меньше всего участвовало в его деяниях, было отрешенно, а в чем-то возвышенно, как если бы обратилось в белую птицу, парящую высоко в небе. Он делал так потому, что это было естественно для него, вытекало из потребности жить так, как он жил. Если бы вдруг кто-то сказал, что он не прав, и жить надо иначе, он не поверил бы. Но, если бы поддался чужому голосу, то и стал бы что-то другое, не имеющего к нему, нынешнему, никакого отношения.

Трофим Волошин холодно говорил с уездным чиновником, велевшим собрать Круг.

— А зачем? Люди и так наслышаны о войне. А если кто-то изъявит желание послужить Государю в его предприятии, никто не станет тому мешать. Всяк в общине волен поступать, как ему заблагорассудится.

Чиновник поморщился, но сдержал себя, не выказал злой досады, выплеснул ее позже, когда снова оказался на узкой таежной тропе, и чуть приотстал от торговых людей, ехавших на коротконогих монгольских лошадках.

В тот день, когда братья Галкины покинули отчий дом, подперев дверь палкой (замками в Подлеморье не пользовались), а вместе с ними еще трое молодых людей, в поселье объявились беглые, человек десять, сказывали, со строительства кругобайкальской железной дороги, не поладили с рядчиками. Были они все в дурной одежде, исхудалые, одни глаза на лице светились, но по-разному: у кого с грустью, ее приметишь сразу, хотя бы и были глаза узкие, маленькие, и так-то надавит на сердце, а у кого нахальные, дерзкие, и все зыркают по сторонам, выискивают чего-то, и это тоже увидишь и скажешь мысленно; «Дурные глаза… Поди, продался чужеземец бесам?.».

Беглые просили, чтоб их приняли в местную общину: «Куда же нам, горемычным, деваться? Пропадем!.». Староста не захотел решать сам, созвал в сборную избу стариков, и те были недовольны, но, в конце концов, согласились, что надо потолковать с беглыми, поспрошать их, а уж потом решать… Так и сделали. Решение было вынесено суровое, но вполне в духе общины, не желающей обламывать сердечную суть поселья, ровную и мягкую: приняли троих, прочих накормили досыта, а потом навьючили на низкорослую лошадку кое-что из съестных припасов, поставили ее на таежную тропу, а беглым сказали:

— Лошадка умная, доведет до уездного городка прозваньем Баргузин, там всякого сброда хватает, примут и вас… Только вы уж не отставайте от лошадки-то…

Среди оставшихся в поселье был бурят, во крещении получивший имя — Николай Убугунов. Много чудного сказывал он про строительство кругобайкальской дороги: и как скалы там рвут, от веку стоящие, заложив динамитные шашки в изножье их. И как рушатся величавые, сбрасывая с себя снежное одеяние, и как стонут при этом. От стона не знаешь, куда бежать, и так больно делается, и так страшно. Многие жители ближних деревень и поселков покинули «железку», кто по воле начальства, а кто самоволом, сбегши от злого рядчика. Были среди них и те, кто не захотел возвращаться в отчину.

— Я, к примеру, уйдя из улуса, принял крещение в монастырской церковке, — говорил Николай Убугунов. — Она поднялась на малой горушке близ Байкала. Я не вернулся в родные степи. И не потому, что чего-то боялся: и среди бурят нынче немало крещеных, особливо среди казаков. А только в душе стронулось, вот вроде бы она и при мне, ни мало не поменявшаяся, но тогда почему все чего-то требует от меня, как если бы норовит породниться с Небом. М…да… А к вам я пришел не потому, что идти больше некуда. Помнилось, что Небо тут выше и свет от него падает тихий и благостный. И я ощущаю его в себе, а то и наполняюсь им снизу до верху.

И было тому буряту лет двадцать, и дивно было слушать его, сказывающего по-русски чисто и ясно, привлекая себе на помощь мысли, про которые никто в поселье не слыхал. Мысли про то, что благо, коль скоро пропитало здешнюю землю, непременно передастся людям, если этого еще не случилось. Да, да, скорее, уже случилось… А иначе почему бы на сердце у него, когда нависла над ним синева здешнего Неба, стало бестрепетно и ни к чему не влекуще, разве что к Богу.

— Я хочу жить в поселье, — грустно говорил Николай Убугунов. — И не буду никому в тягость. Я умею управляться с конями и подымать рыболовецкий ворот, обучился этому у монахов, когда жил в монастыре.

Старики со вниманием выслушали молодого бурята и никто не пошел против решения Круга.

Николай Убугунов сам определил свой возраст, впрочем, не без подсказки старых людей, которые помнили отца и мать юноши, покинувших земной мир в ту пору, когда по баргузинской долине гуляла ненасытная коса смерти, не минуя и едва приметной в степи юрты одинокого чабана. О, страшен был тот укос!.. В редком улусе еще отыскивались люди, способные передвигаться и с надеждой взирать на окружающий мир, дивясь на его холодность и неприглядность, неприбранность, как если бы уже ничего не осталось на земле от небесного света, угас, отодвинутый от людей нечистой силой. И тишина зависла окрест необычайная, такая тишина, что и не скажешь сразу, жив ли ты, иль уже ушел в Верхний Мир, собственное дыхание не всегда уловишь.

Сказывали старики, что в тот год и родился малец, и некому было принять роды и накормить младенца. Было бы и вовсе худо, если бы на пятый день после рождения младенца не пришла в улус старая женщина, чудная, как бы вся состоящая из воздуха, столь прозрачна была кожа на ее руках. Она разглядела в темном углу юрты живой, попискивающий комочек, взяла на руки, обогрела, напоила козьим молоком.

— Малайка! Малайка!.. — говорила она, бредя по голой, захолодавшей степи, невесть куда поспешая, кажется, к своему последнему причалу, про который едва ли понимала, разве что чувствовала близость подступающей к сердцу косы смерти. Она мало что знала и про младенца, а тот пригрелся на ее слабой груди и теперь сладко посапывал, однако ж, влекомая инстинктом матери, не хотела ничего поменять в себе. И все шла, шла…

Сказывали старики Николаю Убугунову, что, когда они увидели стоящую посреди голой степи, уже обдуваемой студеными ветрами, худую маленькую женщину с ребенком на руках, впали в смущение. «Уж не наваждение ли?» — спрашивали у себя, с опаской продвигаясь вперед. Было видно, что женщина мертва: смертная бледность растеклась по изможденному лицу, тускло и незряче светились глаза. «Отчего же она не падает? Что удерживает ее?.». И сами пришли в оцепенение и тоже долго стояли и не могли стронуться с места. Когда же оцепенение спало, вплотную приблизились к женщине, и кто-то, самый смелый, взял у нее ребенка, в угольно светящихся глазах которого еще держалась жизнь. Это придало людям бодрости, и они горячо, перебивая друг друга, заговорили про что-то дальнее, неугадливое, точно бы надеялись отыскать там объяснение тому, чему сделались свидетелями. А женщина, лишь только у нее освободились руки, тут же утратила удерживающее и, наверное, упала бы, если бы ее не поддержали и бережно не опустили на сухую осеннюю земную захолодалость. Она как бы только ждала, когда у нее возьмут ребенка, а до той поры не хотела признать над собой власти смерти.

Оказался мальчонка в дальнем баргузинском улусе, был тих и ласков, спокойно принимал и то, что не глянулось, полагал, что все на земле совершается по воле Того, кто живет в Верхнем Мире и все видит и знает. И не надо противится даже тому, что исходит от чьей-то злой силы. Странно, что он понял это едва ли не раньше того дня, когда осознал себя способным складывать слова, достигая определенного смысла. Впрочем, не сказать, чтобы в юные леты было ему уж очень тягостно, никто не обижал его, хотя он и не знал материнской ласки, Он делал все, что делали его сверстники: гонял с ними отары овец на дальние горные пастбища, дивовался на круторогие скалы, и в середине лета не утрачивающие хрустально-белого снежного покрова. Водил табуны лошадей, обуздав быстроногого пегого скакуна. Отбивался от волков, коль скоро те становились настырны и подолгу преследовали табун. Он ни днем, ни ночью не расставался со старым дробовым ружьем, которое дал старшина улуса, приметив его старательность и умение держать себя в руках, даже если становилось очень плохо.

В ту пору в улусе появился светловолосый человек в черном одеянии. Он говорил о Боге, который про все знает, и, если тягостно станет на душе, поможет.

— Все сущее обращено к Богу, — говорил этот человек. — И нет никого, кто стоял бы выше Его ни в земном мире, ни в небесном… И, если кто-то пожелает отречься от неведения и обратится к Нему, будет принят Благо Сеющим.

Мальчонка мало что понял из слов человека в черном одеянии, все ж в душе стронулось и потекло, и было течение сильное и мощное, и нельзя было не подчиниться ему, а подчинившись, не ощутить новину в собственных сердечных порывах, сладостно томительное чувство. Он в тот день как бы отодвинулся от себя, недавнего, и потянулся к дальнему, сияющему. О, если бы еще знать, что это даст!.. А ночью мальчонке приснилось, будто он уже не человек, а большая белая птица. Птица поднялась высоко в небо, и весь мир открылся перед нею, парящей легко и вольно, ни от чего не зависимо, а только от Божьей воли. О ней говорил пришелец, ни с кем из тех, кого знавал мальчонка, несходный.

Проснувшись, мальчонка отыскал пришельца и сказал, что хотел бы пойти с ним пусть даже на край света. Он не знал, почему поступил так, он еще ничего не понимал про себя, был странен и смутен взгляд угольно черных глаз, и в мыслях все смешалось и сделалось там обжигающе горячо. Чудно еще, что старшина улуса не держал его. А может, и не чудно, может, и сам ощутил на сердце острое, колющее нетерпение, и сказал, растолканный тихой благостью, которая теплилась в словах пришельца:

— Иди, сын мой… И да будет с тобою Небо!..

И он пошел… И принят был в монастырь, поднявшийся на огненно красном байкальском крутоярье, и многие леты жил там, приняв во крещении имя святого Николая.

5.

Отец Алексий мало походил на своего деда, нет, конечно же, не духовной сутью. Тут они были один к одному. Оба тянулись к небесной жизни. Иной раз им казалось, что достигли ее. Открывшееся посреди ночи и так поразившее неоглядностью и благодатью, обогрело их сердца и, мнилось, теперь никуда не уйдет, а пребудет над ними, ясное и глубинное, в тихом, ни к чему не влекущем недвижении. Оба верили в это беспредельно даже в те минуты, когда открывшееся вдруг иссякало, утрачивало прежнюю силу, а то и вовсе исчезало. На смену же приходило низкое, засмурневшее от нездешней печали, разодранное на куски, посеченное черными бегущими тучами, обвально грустное небо. Дед с внуком и тогда норовили не отступать от своего понимания Истины, подвигающей к божественной осиянности. И, хотя и с трудом, достигали этого. Потому и прихожане во всякую пору тянулись к ним и шли в церковку с неослабевающей надеждой. И они ни разу не были обмануты в своих чувствах. Да, в сути своей душевной эти два человека были один к одному, но вот внешне они сильно отличались: покойный иерей в отличие от щуплого внука был крепкого телосложения, случалось, в одиночку управлялся с неводным воротом, коль скоро лошадка начинала спотыкаться, а потом и вовсе падала на колени. Он, сорванный со своего иерейского места рыбачьими женками, мужья их в ту пору все стояли в море, прикладывался мощными руками к черно поблескивающим на небольшом солнце поручьям неводного ворота и легко управлялся с ним, получая от этого немыслимое удовольствие. Сам не однажды сказывал про это сильным голосом, легко и упруго утягивающимся по ветру, будь то Баргузин или Култук, а то и встречь им, шальным и дерзким. Казалось, не будет ему сносу, и век его на земле окажется длинным и неподвластным смертной силе. Ан нет… В ту пору, когда огромные ледяные торосы взбухтили синюю морскую равнинность, обламывая малые деревца на пологом байкальском обережье, сдавило в груди у иерея, стало больно дышать. Благо еще, боль оказалась не резкой и не долгой, отпустила, и он поднялся с койки и подошел к окну и увидел море, и черную широкую тень, зависшую над ним, И еще что — то, о чем не хотел бы сказать даже внуку, и понял, что срок, отпущенный ему на земную жизнь, вышел… Но даже не огорчился, принял это с легкой, ничего в нем не сталкивающей грустью. Знал: там, в другом мире, будет скучать о внуке и о земле, на которой возрос и которую любил страстно и безоглядно, открывая в ней не только суровую мощь ее, а еще и слабость и неумение защитить себя от сатанинских происков. Он нередко замечал их не только в злых деяниях людей, а и в черном зависании над землей ближних небес, беспрерывно меняющихся в своем движении и устремленных к чему угодно, только не к деланию добра. О, как часто ему приходилось наблюдать холодящее душу, жестокое, вдруг изливающееся из темной тучи и страгивающее жизнь с привычного круга! Мнилось тогда, что все на земле неустойчиво, склонно к обламыванию истинной человеческой сути, особенно ярко наблюдаемой в тех, кто норовил, влекомый злой нездешней силой, отойти от Господа. Нет, здесь, в отчем поселье, он не углядывал ничего подобного, но стоило по надобности, чаще связанной с церковной службой, оказаться в уездном ли городке, в губернском ли, то и отмечал сие в немалом количестве и скорбел, видя в людях дерзость иль еще что-то, уводящее человека от истинного пути. Он не однажды сказывал про это внуку, окончившему духовную семинарию, и предрекал тягостность грядущего, злую в нем необратимость, что и теперь проглядывает, коль на сердце ощутится болезненная щемота.

— Что-то тягостное зависло над всеми нами, над Святой Русью, — скорбно говорил он. — И я не знаю, откуда пришло это и почему?.. И хотел бы отвратить душу от этого и думать о благостном, но не могу, как если бы и во мне меняется…

Он так и не сумел развеять тревогу на сердце. С тем и отошел. Все ж в построжалом лице как бы осветлело, и это увидел внук и облегченно вздохнул: понял, батюшка обрел столь необходимое для продвижения в иных пространствах успокоение в душе. Чист и ясен был земной путь отца, и внук верил, таковым будет и небесный его путь.

Алексий с молодой синеокой Ефросиньей жил на церковном подворье в старом доме, ставленном еще прадедом близ священного сибирского моря, ясно видимого из окна даже в пасмурную погоду, как если бы что-то способствовало высвечиванию, неземное что-то, благостью небесной отпущенное. А и впрямь, иной раз казалось, что отпущенное не только жильцам добротного, из лиственничного дерева рубленного дома, а и тем, кто захаживал в батюшкину горницу по надобности, а то и просто так, влекомый душевной потребностью. Было тут дивно сиятельно и легко. Всяк входящий под низкие бревенчатые своды находил все, что ему было нужно, и более того, нечто мягкое и прозрачное, как бы легкой словесной паутиной опутывающее. Но то и ладно, что опутывание не угнетало и не стесняло, а как бы подвигал прихожанина к смирению и отхождению от непомерных желаний. Тут, слушая молодого батюшку, чуть только возвышающийся на нечаянно всплывшем взлете, но чаще удивительно ровный и спокойный голос, всяк, даже умудренный летами и многоразово битый напастями, человек забывал про молодость настоятеля посельской церковки, и думал, невольно для себя, а нередко и противно тому, что совершалось в душе, что батюшка впитал в душу все, чему поклонялись деды и прадеды и чему служили истово и горячо, и потому столь утешлив взгляд его живых, ничем не замутненных глаз, как если бы они принадлежали не одному этому миру, а еще множеству других, мало кем познанных и все же существующих хотя бы и в дальних пространствах, и потому столь текуч и умиротворяюще плавен голос, тоже как бы принадлежащий не одному ему, но и уходящим в неведомое летам, когда люди только начинали познавать себя и не были отчуждены друг от друга и видели и в чужеземце брата. Всем входящим в жилище батюшки казалось, что хозяин отличаем от них сердечной сутью, счастливо не стронутой с истинного призвания, и хотелось верить ему, даже если в ком-то было упорно сомнение. Но в том-то и дело, что сомнение в такие минуты отступало, а на смену приходило другое чувство.

Батюшка ощущал потребность в своих прихожанах. Скучал, коль скоро выпадало покинуть Зверьково, а такое, хотя и редко, случалось. Но он хотел бы, чтобы этого вовсе не было. Однако не все зависело от него, а еще и от воли Божьей, которая во всякую пору обозначалась в его деяниях, хотя он сам и не сказал бы, что это так, и огорченно вздыхал, когда что-то не ладилось. В такие дни он чаще всего обращался к Ефросинье. Она принимала его заботу и делала все, чтобы уменьшить ее, а то и попросту отодвигала на задворки памяти, откуда та не скоро будет востребована. Внешне Ефросинья во всякую пору была спокойна, ничего ни от кого не требовала, вполне удовлетворяясь тем, что есть. И, когда кто-либо из прихожан предлагал, ну, хотя бы ситечка на кофту, говоря, что матушке «в сам огляд будет сей наряд, в новину. А то чего ж все в старом да в старом, иль мы хуже других? Вон матушка в городке-то уездном дивно как облачена, глаз не отвесть», она с грустью говорила: «Да пошто бы нам равняться на других?.. Иль мы не своим умом живем?.». И то было приятно не только прихожанам, а и самой матушке Ефросинье. В груди у нее как бы возгоралось, и она ощущала тепло, исходящее от нее, и думала, что это от батюшки Алексия, который, она была убеждена, состоял в близком родстве не только с землей, а и с Небом. Она жила не сама по себе, а соединенно с Алексием, с его хлопотами и тревогой, не остывающей в нем даже и в те дни, когда про нее и думать-то не надо бы… Невесть почему тревога нигде не оставляла Алексия, а как бы даже стала частью его существа. Он не сказал бы, как и матушка Ефросинья, откуда это пошло и почему сделалось так упрямо в молодом иерее, а через малое время и в его супруге? Может, по первости тревога бродила в воздухе неприметная и слабая, а время спустя разрослась и коснулась земли-матери, а уж от нее передалась низкому ближнему небу? Слава Богу, что то, другое, оттеснившееся от него, все еще держалось высоко и было Благо несуще. И это видел молодой иерей и сердечно радовался собственному открытию. Однако поделиться своим открытием не спешил, хотя и было непросто: в молитвах, обращенных к пастве, он и малости не утаивал. Он, пожалуй, и не знал, как это делается, полностью сливаясь с жаждой пития Истины, исходящей от паствы, которая и сама ничего не скрывала от своего пастыря, мысленно ставила его возле Престола Всевышнего, где он черпал для себя, а значит, и для людей Благо дарующее. Иерей знал, что паства надеется на него, как в свое время надеялась на его деда. И он и малым словом не хотел бы разрушить надежду, несмотря на то, что тревога, жившая в нем, была обжигающа, и она усилилась, когда братья Галкины с сотоварищами покинули отчий дом. Нет, они ничего худого не сказали иерею, а даже просили благословения, и все же он чувствовал в том, что они совершали, принадлежавшее не им, а кому-то другому, холодящему все окрест мертвым дыханием, сатане, быть может. Он хотел бы говорить с братьями, но они не пришли на вечернюю службу, а утром их не было и в отчем доме. Они бросили его на произвол судьбу, даже не заколотив окна крест на крест. Стало быть, решили, что не вернутся сюда.

«Отчего бы в них нелюбовь к отчине?» — с грустью думал Алексий, наблюдая за тем, как в церковку начали входить прихожане и истово класть поклоны. В них не было ничего, что смутило бы. Были поклоны от сердца, которое тоже ощутило тревогу, зависшую в воздухе. «Должно быть, я не сумел удержать ее в себе, и она обозначилась в пространстве», — решил Алексий и хотел бы поукорять себя. Но из этого мало что вышло. Вдруг понял, что не совладать ему с этой, совсем не случайно, а как бы в согласии с Божьим порядком, обжегшей тревогой. «Что она значит и куда влечет? И влечет ли куда-либо?.. А может, просто обозначила уже примелькавшееся в иных мирах, но я еще не умею разгадать ее смысл?.». — думал Алексий, а на сердце все давило, и надо было как-то совладать с тяжестью и начать проповедь. И он заговорил, но совсем не о том, о чем хотел бы — о Божьей милости и о благодати, усеявшей Путь Его в небесном пространстве. Он заговорил о любви к отчему дому. И заговорил так страстно и проникновенно, что среди прихожан случилось движение и чей-то голос сказал грустно:

— Господи, что творится с нами? Отчего так больно, тягостно, как если бы заплутала душа в небесном пространстве, невесть за чем погнавшись…

Батюшка хотел бы сказать, что нельзя покидать отчий дом, не заколотив крест на крест окна, как поступили братья… Не по-божески это, а влекомо сатаной, от которого тьма на земле. И, кажется, сказал. Но вяло и слабо прозвучали его слова, ощутилась в них немыслимая в прежнее время неприбранность, точно бы слова шли не от сердца и не были обращены к прихожанам, но к чему-то далекому и остужающему в душе. Вот ведь как!.. Он неожиданно утратил обращенность к близким людям, помнилось, подле него нынче совсем другие люди, не прихожане, и они не слушали, даже не смотрели на него, словно бы он был для них пустое место. Откуда они появились и когда?.. Мысль работала в голове, но тоже была неотчетливая, слабенькая, готовая в любое мгновение оборваться. И, чтобы так не случилось, он проявлял упорство, напрягал все в себе. Когда бы он не делал так, то и растаял бы, подобно весенней льдине, Но сказано не вчера: напряжение напряжению рознь… У батюшки закружилась голова. И он уже не мог уловить мысль еще и потому, что она сделалась тусклой и невыразительной, когда матушка Ефросинья, подойдя к нему, взяла его за руку и увела с кафедры.

«Прихворнул батюшка-то… — слышались сочувствующие голоса прихожан, выходящих из церковки. — Аж в лице поменялся весь…» Но так ли? Алексий не сказал бы, что так… Да и матушка Ефросинья, сняв облачение с батюшки и укладывая его в постель, не почувствовала нездорового жара, исходящего от его тела. Разве что странное, как бы даже не земного происхождения, душевное напряжение… Она хотела бы знать причину этого, но догадывалась, что теперь нельзя ни о чем спрашивать у батюшки, а лучше потом, когда на сердце у него прояснит. И она, вздохнув, тихо отошла от кровати. Она долго сидела в горнице и со вниманием наблюдала за тем, как в небе накапливалось что-то смурное, норовящее сдвинуть все окрест, взбулгатить. Но то и ладно, что она не верила в такую способность небесного пространства. Она не сказала бы, откуда подобная уверенность, но не сказала бы вслух, а в душе следовала чему-то иному, привнесенному извне, может статься, взятому от батюшки, от неохватности его мысли. Про нее она смутно догадывалась, хотя и не знала, отчего та пришла к возлюбленному ее сердца. Она чувствовала душевное состояние батюшки, и, кажется, даже поняла, что стало причиной его тревоги. Она определяла себя стоящей рядом с супругом, пусть даже в чем-то незначительном, однако обладающим способностью помочь возлюбленному мужу, ослабить его душевную тревогу. А та мало-помалу расширялась и уже накатывала и на нее. Сколки тревоги, которую сразу же определила как неземную, Ефросинья увидела и в природе. Там теперь творилось невесть что: крупные дождевые капли били по оконному стеклу, по ставням, отчего горница в доме иерея наполнилась упругим, а вместе трепетно слабым гулом, как если бы в нем не хватало живой, взбадривающей силы, и он знал про себя, что скоро ослабнет и сделается никем не сознаваемым, разве что широкими, разлапистыми соснами, взросшими чуть в стороне от окна и ныне потянувшимися всею своей древесной сутью к небу. И не к этому, ближнему, к дальнему, как бы понимая про себя такое, о чем никому не догадаться, столь глубоко сокрыты те намеренья…

Ефросинья сидела у окна и со все возрастающим вниманием, теперь уже не легким, скользящим по поверхности, а глубоким, все на сердце остужающим, отчасти принадлежащим уже не ей, а тому, что творилось за оконными стеклами, смотрела на то, что совершалось на церковном подворье. В какой-то момент она увидела белую, ослепительно белую чайку, зависшую над церковкой. Она не умела стронуться с места: столь велика была сила ветра, И так продолжалось долго. И, когда Ефросинье помнилось, что чайка вот-вот будет раздавлена усиливающимся ветром, случилось необыкновенное: чайка, как бы разом освободившись от дурной внешней силы, преспокойно опустилась на церковную маковку, которая и прежде сияла в черно взблескивающем небе, и долго сидела, ничем не тревожимая. У Ефросиньи появилось чувство, что там, вблизи церковной маковки, тихо и спокойно, умиротворяюще даже, и нет никакого ветра, а все пребывает в чутком ожидании неземного таинства. Она могла бы порассуждать об этом таинстве, но вовремя вспомнила о том, о чем не однажды предупреждал прихожан батюшка, говоря про таинства. А он говорил, что надо относиться к ним ровно, не удивляясь тому, что естественно для неземной жизни. А коль естественно, то и не должно никого волновать, разве что направлять на путь истинный тех, кто заплутал… Она вспомнила об этом и устало вздохнула, а потом отошла от окна.

6.

На поселье все больше Зверьковы, то и не ладно, если вдруг нужда столкнет с места человека и определит оказаться в уездном городке в чиновничьем ряду. Сколько раз поселяне уезжали оттуда не солоно хлебавши. А все потому, что фамилия едва ли не у всех поселян одна… И говорил с досадой чиновник человеку, обратившемуся ко властям:

— Да почем я знаю, что ты тот Зверьков, от имени которого говоришь. А что если ты другой Зверьков? Извини, брат, не вправе я помочь тебе. Иди к начальству. Может, оно решит…

Но и там, у высокого начальства, человек натыкался все на то же непонимание собственного своего естества, скрытого под общей фамилией. Чтоб ей пусто было на том свете!..

По этой причине, когда началась перепись году в девятьсот седьмом, и в поселье объявился уездный чиновник, шустроглазый, головастый, любитель выпить самогончику, чтоб всех, и больших и малых, записать в общую Книгу, поселяне, замаявшись ездить в уездный городок, где не могли провернуть и малой рядины в свою пользу, поддержали почин власти и согласились вписаться в общую Книгу. И это, несмотря на то, что чиновник попался чудной, едва сообразив, чего поселяне, да и начальство, ждут от него, он тут же принялся за дело: заходил в избу, со вниманием оглядывал всех, кто встречал его, и, коль скоро отмечал какую-либо черту в характере ли хозяина, в облике ли, говорил примерно так:

— Все, я понял, кто ты есть? А есть ты Голоруков Денис, по батюшке Макарыч.

А в другой избе, опорожнив стаканчик самогону и закусив соленым огурцом, спрашивал с ехидцей у хозяина:

— У тебя небось кличка есть средь жителей?

— Есть, конечно, — со смущением говорил хозяин. — У всех есть…

— Ну, и как же тебя кличут?

— Сидором Беспалым, — с тем же смущением отвечал хозяин.

— Ну, и ладно! Ну и ладно!.. — радовался лобастый чиновник. — Так и запишем — Беспалов…

В ту пору появился на поселье Оська Косодралов, потому как отличался особой умелостью в общении с женщинами. И, коль принимался за дело, то и крик стоял на все поселье. Если кто-то из чужаков не знал, где живет Оська Косодралов и спрашивал про это у посельчан, то и слышал в ответ игривое, а вместе и торжествующее, точно бы рад был житель Зверькова, что к нему обратились с подобным вопросом:

— Ты, мил-человек, особливо не напрягай память, но, коль пойдешь по Большой, увидишь несуразный дом, вылезший в улицу углами. В тот дом входи, там и отыщешь Оську. Есть еще один Оська, балаболом кличут, тот помоложе будет, и фамилия у него Балаболов. Так, значит, он тебе не нужен? Ну вот и ступай… Застанешь Оську, надо быть, дома, нынче он в улицу глаз не кажет. С похмелья мается.

Удивительны перемены, происшедшие на поселье с легкой руки уездного чиновника, они утеснили в душах, стронули… Раньше Зверьковы, оправдывая фамилию, были как бы на одно лицо, звероватое, пугающее: «А этот из поселья с косящим глазом, дивно чернющим, небось не спустит, коль угодишь ему в лапы, прирежет». Теперь они поменялись, пусть не в лице, пусть пока только в душе… И все же, все же… Поселяне стали реже встречаться меж собой, опаска появилась, отталалкивающая одного хозяина от другого Нет-нет да и сказывали в ближнем семейном кругу: «Посмотри-ка на него, Манька, иль скажешь, легок глаз у Гаськова?.. То-то и оно! А еще приметил я: прыткость в нем появилась, того и гляди, обставит на полверсте. А там кто знает, куда все повернется?.».

Зачужели сердцем, иной раз видели в соседе такое, чего в прежнее время, когда все были Зверьковы, днем с огнем было не отыскать. И сами стали не рады этому, и старались поменять нахлынувшее и остудившее в душах, да куда там!.. — упрямо и настырно, не совладаешь. И ругали себя за то, что поддались чиновничьему уговору. Но да что уж теперь, когда лобастый чиновник уехал. Одно и осталось людям на поселье, сходить в уезд и выправить бумаги, раз уж ты теперь не Зверьков, а Милованов или Худоногов… А ведь и вправду с людьми что-то случилось, уж и на мир стали смотреть по-другому, иной раз сами ловили себя на этом и ругали почем зря и норовили воротиться к прежнему пониманию жизни, и всего, что было накручено на нее и выставлено напоказ, и не для того, чтобы подойти и взять, а чтобы понаблюдать со стороны и порадоваться, что ты еще ладный казак, и не тебе, грешному, купаться в дерьме.

Вроде бы не по своей воле, — но так ли?., - случилось невесть кому угодное дело, хотя и сказывал чиновник из уезда, что Государю. Захотелось Мудрейшему, чтоб всяк на Руси, даже самый малый, имел свою фамилию: вдруг придет нужда обратиться за помощью, и тогда скажет Государь ближнему генералу: «А покажи-ка мне Худоногова, хочу говорить с ним…» Что ж, надо так надо! Глянут в амбарную Книгу, отыщут там запись про Худоногоова, а потом и самого отыщут и отошлют к Государю, не помешкав.

Может, так, а может, нет — кто теперь скажет? Да и кому говорить? Слыхать, тот чиновник помер: не выдержало сердце крестьянского угощения…

Староста примерно через год взял в руки амбарную Книгу, полистал ее и растерялся, и все спрашивал у себя: «Что стряслось? Куда подевались Зверьковы?.. Кажется, ни одного не осталось в амбарной Книге, все записаны под другой фамилией. Хотя нет, не все… Блаженный не поменял фамилию». Грустно старосте, вдруг подумал: «Кто мы есть, раз самый распоследний писака может вытворить с нами такое?.». И не сумел ответить. А потом пошел к Степану Зверькову Последнему и долго говорил с ним про Ивана Небеснова, который растет как трава приозерная, легко и весело, радуясь солнечному свету и ни о чем не печалуясь. «Да я и не хочу, — говорил Блаженный, — Чтоб коснулась его чела хотя бы малая обеспокоенность».

Странно было слышать то, о чем говорил Степан Зверьков Последний, мнилось, не его эти слова, чьи-то еще, и хотелось встать и пойти хоть на край света, лишь бы не слышать, о чем говорил Блаженный, трудно подбирая слова. Было в них смущающее душу, втискивающее в нее едва ли не насильно чувство вины. Ах, уж это все в русском человеке расталкивающее чувство! Он, кажется, с ним и родился. Сколько помнит себя, все время ощущал виноватость, и не важно, перед кем, перед человеком ли, нечаянно встреченном в пути, который с мольбой смотрел на него и хотел что-то попросить, но так и не попросил, видать, засмущавшись, а он, грешный, хотя и увидел это смущение, не остановился, и даже больше, отвернулся и прибавил шаг. Но почему?.. Почему он, походя, не думая, обламывал кусты черемухи, оказавшись в ближнем прилесье, куда его пригласили близкие люди? Почему не спросил у них ни о чем, когда они с легкой растерянностью смотрели на него, явно не понимая, отчего так жестоко он отнесся к кустам черемухи. Что, они были виноваты перед ним?.. А ведь ему в ту пору казалось, что были, и не только они, слабые и беспомощные, легко поддающиеся его далеко не выдающимся усилиям, а и вся природа, помнившаяся холодной и бесчувственной. Он тогда про все запамятовал, и про то, как любил ходить по лесу и жадно вдыхал остро пахнущий полынью воздух, и про то, что еще недавно худого слова не сказал бы не то что человеку, а и малому деревцу, которое норовил погладить по тонкой зеленоватой кожице. Он тогда был сам не свой, ему не хотелось никого видеть, и еще не скоро, не через день и не через два он стал появляться на людях и спокойно, не вздрагивая, слушать обращенные к нему слова. Память о погибшем сыне чуть отступила. И уж не измучивала, она как бы обрела избирательность и подбрасывала картинки чаще светлые, или же влекущие к свету, и он был благодарен памяти за это. Да, он не знал, почему погиб сын на войне, которую тайно вело Правительство со своим народом. Сын был в миру тихий и спокойный, никому не мешал и не стремился встать на чьем-либо пути. Но пришла из волостной Управы отписка, и в ней было сказано, что сын по нечаянности убит людьми, которые называют себя революционерами. Те не хотели бы причинять ему боль, но так вышло, и они в общем-то ни о чем не сожалеют: лес рубят — щепки летят… Да, для них его сын был щепкой. И это удивило пуще всего. «Как же так, — подумал он. — Иль нету для них ничего святого? Да кто же они такие, что имеют право судить про всех?.». Но пройдет еще немало времени, прежде чем староста Зверьковского поселья окончательно успокоится и примет исходящее от жизни не только трепетно и болезненно, но еще и с осознанием бессмысленности всякого, даже самого слабого, противостояния ей.

Трофим Волошин бродил по отчему подворью не для того, чтобы отыскать в нем прореху и потом заделать, а просто так, как если бы нечем было занять собственные руки. Он бродил по подворью коротким спотыкающимся шагом, невесть о чем думая… Странное было состояние, точно бы он принадлежал не только этому времени, а еще и тем, где верховодили его предки. Он словно бы сделался пространством не только земным, а и небесным, и уже не пугался движения времени. Может, поэтому с грустью обнаружил, сколь мала земля-матушка и как порой слаба и подчиняема неправой сатанинской силе. Она и хотела бы оттолкнуть ее от себя и очиститься, но это было не в ее власти. И потому ее усилия не были похожи на усилия величавой, сознающей свое достоинство, многоводной сибирской реки, но скорее походили на широкий водяной поток, он то бурлив и многоводен, а то вдруг превращается в едва пробивающийся сквозь камни горный ручей. И желал бы что-то понять тут, отыскать вполне разумные закономерности в движении потока, однако ж все усилия пропадают, едва зародившись. Но Трофим Волошин в отличие от многих жителей Земли не утрачивал надежды, лишь однажды, когда потерял сына, сделался бесконечно отдаленным от жизни, почти ничего не примечал в ней, и можно было подумать, что она не существует для него вовсе. Но шло время, и не было холодным и бесчувственным, манило к себе, звало на собственную потребу, толковало о чем-то едва приметном, но скоро возросшем, коснувшимся сердечной сути Трофима Волошина, и сказал он к себе ли обращенно, в пустоту ли, что в ту пору окружала его:

— А может, и впрямь есть еще что-то…

Было чудно для него, истинно православного, обращаться к чему-то, и он понимал это, и старался поменять в себе, чаще прежнего стал ходить в церковку и подолгу толковал с батюшкой… Тот понимал Волошина и не судил строго, и даже определял его душевное состояние как вполне естественное и ни к чему худому не влекущее.

— Осилим уныние с Божьей помощью, — говорил батюшка, ласково глядя в глаза прихожанину. — И все вернется на круги своя. За то и помолимся!..

По сказанному и сделалось, Не сразу, конечно, не в один день. И много позже вдруг да и мерещилось Трофиму Волошину горестное, хватающее за сердце, щемящее, и он еще долго не мог осилить щемоту и все изводил себя, мучался… Но прошли сорок дней как один день, а потом год как один месяц, тогда и отступило горестное, примечаемое людьми, стал успокаиваться Трофим Волошин и в церковно-приходскую школу пришел однажды и говорил с детьми. Они догадались, что он очнулся от смуты, которая поселилась в душе и снова увидел жизнь, протекающую в поселье, и можно было подойти к нему и поговорить. Но то и ладно, что в тот раз никто не подошел и ни о чем не спросил. Невесть как принял бы он опросные слова: все ж в душе еще сдавливало, и в голове помутненье бродило упорное и злое, как ржавый гвоздь, вдруг да и накатывало упругое и остужающее на сердце, и все на земле разом закрывалось для него и думал он только о сыне, об одном только сыне, и все время казалось, что он виноват перед ним, хотя и не сказал бы, в чем его вина. Какая-то слабая, спотыкающаяся на каждом шагу, не сразу и углядишь ее, но он-то знал, что она есть, и никуда не ушла, тут она, рядом, и невесть к чему приведет, если он не сумеет остановить ее, отодвинуть от себя… Он тогда сильно болел, Трофим Волошин, когда из уездного городка поспела весточка, и сказано в ней было, что сын погиб от злодейской руки, защищая слабого и немощного. Он не поверил сначала, что сына нет на земле, он поверил в это тогда, когда привезли тело сына, и он, покачиваясь, подошел к нему и увидел осунувшееся, с пробивающимся рыжим волосом, широкоскулое лицо и спросил хмуро и задышливо, ни к кому не обращаясь:

— Зачем?..

Он еще не однажды спрашивал об этом, когда, выздоровев, поехал в уездный городок, но везде получал один и тот же ответ:

— А кто скажет — зачем?.. Спортился народ, никто не указ ему, он и на Помазанника Божия, чуть что, подымает руку.

Волошина не интересовал в ту пору Помазанник Божий, хотя к Государю он относился хорошо и повесил портрет Его в сборной избе. Он думал тогда не о нем, о сыне, хотел бы все знать про то, что случилось с ним и отчего случилось. Но он так ничего и не узнал, да и не мог узнать: те, к кому он обращался, хотя и относились к нему, старосте одного из крупнейших поселий в уезде, с уважением, не могли ничего сказать, чаще всего потому, что и сами были в неведении и не понимали многого из того, что свалилось на их головы.

7.

Служили братья Петр и Семен да Гришка Галкины, Денис Голоруков в Верхнеудинской казачьей сотне, с нею и на войну с самураем наладились. Ладно протекала служба. Большую часть времени казаки жили в казармах, а бывало, что их посылали в те места, где люди выражали свое недовольство жизнью, иной раз стараясь запрудить улицы баррикадами. Но стоило появиться казачьей сотне, как люди чаще всего спешно расходились, прятались по огородам, хотя казаки не больно-то баловали. Впрочем, иной раз случалось им огреть проявлявшего дурную настырность плетью, да и то не сильно, как бы впритёс… Зато и наслушались укоряющих слов, как только не обзывали их: и нагаешниками, и царскими сатрапами, и злыми недоумками… Терпели. А что делать? Постепенно привыкли и к такому к себе отношению, порой, правду сказать, даже хотелось, чтобы обругали в очередной раз. И когда доносились до них злые слова, непонятно чему радовались, переглядывались друг с другом и горячили степных, ходивших под ними, скакунов. Случалось, хотя и нечасто: велись меж ними и бунтующими людьми разговоры. Это когда те и другие уставали противостоять друг другу и им хотелось хотя бы малого понимания. Казаки спрашивали:

— Чего дурите, на заводишко не выходите, иль все там обрыдло?..

— А то!?.. Иль можно на грош жить, коль в семье у тебя дюжина едоков?..

— Тут, ясно дело, большие деньги потребны, чтоб всех поднять на ноги. А чего расстарался-то?.. Настругал полвзвода. — Казачок, довольный собой, улыбался, постреливал глазами в сторону приятелей.

— Дык вечерами-то нечего делать, — вздыхал рабочий человек. — Зря керосинку жечь? Не хошь, да полезешь, куда уж и не просют.

Смеялись рабочие люди, смеялись казаки, на время забывали, кто про службу, а кто про то, для чего нынче оказался на улице. Так длилось недолго, спохватывался ротмистр иль урядник, иль еще кто из начальствующих казаков, кричал задиристо:

— А ну разойдись, мать твою!..

Чудно, стоило раздаться залихватской, в сущности беззлобной, ни к чему, ни к какому действию не влекущей команде, как в рабочих людях решительно менялось. Они опять делались вызывающе наглыми и осыпали казаков злыми словами. Однако чуть погодя разбредались, чтобы через какое-то время, влекомые не жестокой необходимостью, а наущением со стороны едва различимых и в свете дня верховодов снова собраться на площади… Сказать, что люди ничего не помнили о себе и шли в поводу у темной силы, значит, сказать неправду. Многие и впрямь испытываали острую нужду, наблюдая которую у казаков скребло на сердце, В подчинении тем, кто пришел со стороны и участливо отнесся к ним, рабочие видели некий смысл, подвигавший их по жизни.

Петр и Семен Галкины, а вместе с ними и Денис Голоруков в отличие от Гришки ощущали странную тягу к тем, кто вел толпу, хотели бы знать про них больше и, в конце концов, узнавали и остро завидовали им, их свободе выбора, которого они сами были лишены с малолетства. И они распаляли себя. Время спустя в них трудно было узнать парней с дальнего Баргузинского уезда. Они стали пронырливы и ловки, могли легко провести вчерашнего дружка-приятеля, подставить его. В Верхнеудинской сотне, в конце концов, приметили перемену в братьях и в их дружке-приятеле, взяли их на особый контроль. Им стало трудно и шаг сделать без чужого догляда. Но трудно, вовсе не значило, что нельзя. Они и в этих условиях встречались с новыми дружками, жадно слушали их и мечтали о том времени, когда и сами сделаются вольны как ветер, не подчинены никаким Уставам. Странно, что они и не пытались перетянуть на свою сторону Гришку, как если бы опасалис. А может, и впрямь была опаска? С малых лет Гришка отличался от них привязанностью ко всему трепетно живому и сладостному, о чем говорил батюшка Алексий в воскресных проповедях. Сами-то братья не ощущали никакой сладости, разве что испытывали, забредя в церковку, тихую, едва кем-либо со стороны замечаемую робость, о которой, впрочем, забывали, стоило выйти из Божьего храма. Да, они и малого желанья не испытывали, чтобы перетянуть Гришку на свою сторону. Больше того, меж ними уж не стало и внешнего понимания и, если они говорили одно, то Гришка, как правило, говорил другое. И эта откровенная неодинаковость скоро стала привычной для них, и они принимали ее как должное, ничему не ища причины. Однажды темной ночью в красные казармы, где квартировали верхнеудинские казаки, пришли чужаки в золоченых мундирах. Они спрашивали про зловредные бумаги, а потом велели Петру и Семену, а также Денису Голорукову, собрав пожитки, следовать за ними…Первое время Гришке было не по себе без братьев: хоть и ощущалась меж ними разница, все ж они были одной крови. Да, они злились, со временем стали непримиримы друг к другу, и все же… все же жило в них сдерживающее начало, некая пусть и тайная, никем со стороны не примечаемая обращенность к тому, что единило. Теперь Гришка только об этом и думал, а все, почему они разошлись, хотел бы забыть, и, самое удивительное, через какое-то время это удалось. Во всяком случае, если вдруг он слышал от казаков обидное для братьев, старался резко оборвать говорящих, и, когда получалось, делался доволен собой.

Казаки жили в Верхнеудинске в красных казармах, но однажды ночью их подняли по тревоге, посадили в вагоны и повезли на Восток. Сказывали шустрые на слово, что везут казаков на войну с самураями. Гришка сидел в последнем вагоне рядом с верхнеудинскими парнями, которые, судя по всему, не больно — то одобрительно относились к войне, и, если нынче оказались в вагоне с теми, кто желал войны, то не по своей воле, а по принуждению. Самое забавное, что точно так же думал теперь и Гришка, он не хотел ни с кем воевать, а пошел воевать, потому что этого желали другие, много сильнейшие его, сумевшие подчинить себе его волю. Но он не сказал бы, кто они есть, те, кому он подчинился, он не мог их представить ни в человечьем облике, ни в каком-то еще, иной раз даже казалось, что они не имеют ничего общего не только с ближним, а и с дальним миром, и привнесены в земную жизнь из глухого небесного издалече, куда не добраться даже ангелам. «Я тоже не хочу воевать», — мысленно говорил Гришка и с тоской смотрел на крутобокие, поросшие полынь-травой, забайкальские сопки и дивился их отчужденности от земной жизни, Впрочем, так было не всегда, иной раз вдруг да и вырастал в голой степи рыжеватый столбик. Поначалу в нем не проглядывало ничего обыкновенно происходящего, но потом он начал шевелиться, вздрагивать, и Гришка догадался, что это суслик, и обрадовался, как если бы встретил кого-то из отчего поселья. Но это было не так. На войну из Зверькова ехал он один… Сначала это казалось странным. А впрочем, почему же? Он вырос в Зверьково и долгое время думал, что большего поселья нет на всем свете. Но потом узнал про уездный городок, и про него стал думать точно так же… И вот теперь увидел, сколь велика русская земля и сколь дивно и широко раскинулась она под палящим солнцем. А еще он увидел города, и множество людей, живущих в бараках, и был поражен тем, что многие из них остаются верны своему корню и не потеряются среди себе подобных, и остро пожалел их. Ведь они не знают, что есть на земле места, где если и пройдешь с дюжину верст, не всегда встретишь человека, а если и встретишь, то мало что узнаешь про него и не потянешься узнать больше того, что он скажет о себе. Но то и ладно. От малого знания рождается интерес к тому же единственно встреченному человеку в голой степи. Ты станешь издали осторожно приглядываться к нему, и, коль скоро заметишь в нем сходное с тем, что есть и у тебя, возликуешь в душе, и окрестный мир покажется более таинственным, но совсем не холодным и отчужденным от сердечного твоего взора.

Гришка, служа в верхнеудинском полку, вместе с ним побывал не в одном сражении, но то и дивно, что в памяти от сражений почти ничего не осталось, а только ощущение яростного движения, и все время вперед, вперед, как если бы там, на окраине, дожидался кто-то, дарующий тепло и нежность душе. Но на самом-то деле все не так, и никто там не дожидается, разве что смертушка, а она частая гостья у казаков. Вон вчера во время столкновения с манчжурами у голой сопки, на вершине которой засели смертники из числа самураев, приковав себя к пулеметам, и держали под обстрелом едва ли не всю дивизию, частью которой и был Верхнеудинский казачий полк, получил смертельную рану Гришкин приятель с Заамурской станицы. Он ехал рядом с Галкиным, легко управляясь с вороным конем, что был под ним, а так же с вражьими пехотинцами, брошенными встречь казачьим сотням, развернувшимся в боевые порядки, Заамурский казак только и делал, что заносил над их головами покраснелую от крови и смертно блещущую на сухом продроглом ветру шашку, а потом опускал ее с видимым удовольствием, застывшим на его худом, обросшим черным волосом, побледневшем лице, выдавливающим холодную искривленную улыбку, как вдруг что-то случилось, и лицо приятеля исказила гримаса ужаса, точно бы вдруг перед собой увидал казак нечто из чуждой ему жизни, и, не умея одолеть страх, закричал… Он так и умер с открытым ртом, и Гришка, определив неладное, подъехал к нему и поддержал теперь уже захолодавшее тело, а потом соскочил с седла и, хотя с трудом, напрягши все в своем теле, ослабшем и как бы даже не принадлежащем ему, управился с мертвецом, опустив его на землю, и вдруг почувствовал на сердце облегчение. А все потому, что ему выдался пусть только час, да свой, когда не надо до рези в глазах приглядываться к тем, кто встречался, расчищать путь шашкой, неся погубление каждому, кто мешал продвигаться вперед. Теперь можно посидеть возле мертвого тела, поразмышлять о жизни, которая невесть еще куда забросит его. Все так и было, пока не появились дюжие санитары в грязных белых халатах и не отнесли мертвое тело в яму, которую выкопали тут же в полуверсте от того места, где сидел Гришка, обхватив голову руками. К нему подошли, спросили:

— Эй, служивый, о чем задумался?.. — и тем вывели из сладкого, чуть только томящего дремотного состояния, когда ни о чем не думается, а все, что проносится перед мысленным взором, есть несущественное, призрачное, ни к чему не влекущее, а просто поддерживающее в сердце негромкую обращенность к себе, к тому, что было с тобой, но, может, и не было, только помнилось, что было. Санитары вывели Гришку из дремотного состояния, сделали то, что он сам еще не скоро сделал бы, и он огорчился, проворчал что-то, когда подымался с сухой, обезвоженной, скорбяще горячей земли и садился в седло.

Конь под Гришкой был хорош: резв и легок, а коль случалось оказаться в драке, изворотлив, с пониманием относился к тому, что делается и что в обстоятельствах, утесненных воинскими действиями людей, требуется от него. Гришка вспомнил, как на деньги, выделенные призывникам старостой поселья, сказавшим, что зверьковские парни не должны быть хуже других экипированны, казаки купили себе боевых коней и все, что было нужно.

В Зверьково помнили про казачьи корни и не хотели походить на мужиков из ближних деревень, почему и девок уводили при надобности не из деревень, а из бурятских улусов иль эвенкийских стойбищ. И, хотя многое утратилось из казачьих свычаев: что ж делать, коль вблизи Зверькова нету покосов, а лишь тайга да сибирское море, и негде водить табуны, — в главном жители поселья остались верны себе: не поменяли казачьей сути, были так же тяготеющи к заветам предков и не отступали от своего понимания жизни.

Гришка вспомнил, как, очутившись на казачьей службе, он вместе с братьями и со старым, с большой седой головой и маленькими кривоватыми ногами, урядником из Семеновского поселья ходили на конный базар, чтоб выбрать лошадей, и как суров был старый урядник и неуступчив и как удивлялся, когда братья с пониманием отнеслись к его познаниям, и все бормотал:

— И ладно… И ладно… Знать, не пропала старая закваска казачья и в дальних посельях, и там еще живы дедовские свычаи.

Время на войне течет для многих ничем не примечательно, незаметно, утрачивает своеобычность, оживляющую его, дающую крылья, на которых человек порой подымается так высоко, что дух захватывает. Время на войне определяется не кровавыми событиями, которые случаются так часто, что у людей утрачивается понимание их смысла, а промежутками между кровавыми событиями, И, чем дольше длятся промежутки, тем приятней делается на сердце у человека. Он с интересом прислушивается к тишине, разлившейся окрест подобно тихому, едва колеблемому морю, а то и к легкому, ни к чему не зовущему говору солдат, расположившихся на перекур по соседству. Он не станет обижаться на них, что прервали его одиночество, может и сам втянуться в разговор и найти в нем близкое себе. Все так, так… Однако ж в памяти у Гришки мало что сохранялось даже и от сладостно щемящих промежутков времени, наверное, потому, что он в отличие от казаков не отдавался им полностью, забывая обо всем, а в любую пору помнил, что все на войне непостоянно, а часто враждебно сердцу. Странно было сознавать свою отличаемость от тех, с кем сражался бок о бок, кто, случалось, отводил его от напасти. Он хотел бы избавиться от этого чувства и стать как все, догадываясь, что тогда было бы легче нести воинскую службу, но не умел ничего поделать с собой. Почему и следовал за собственной обеспокоенностью с тем большим непротивлением, чем меньше ему этого хотелось. Может, поэтому, а может, еще по какой причине, он не выразил даже удивления, когда в одно прекрасное утро, залитое солнцем, им сказали, что война закончилась, и полк будет снят с позиций и отправлен в Верхнеудинск. Он принял это известие спокойно еще и потому, что уже давно осознал бессмысленность любого действия, направленного на уничтожение себе подобных. Помнится, он говорил об этом с приятелем, ныне оказавшемся в лазарете по случаю ранения в живот. Неведомо, выживет ли он, нет ли?.. Гришка встречался с санитарами, и те не могли ничего сказать определенно. Да, так вот, Гришка говорил с приятелем о бессмыссленности войны, и тот рассмеялся ему в лицо, сказал:

— Дурак ты, братец!..

Пройдет пять, а может, чуть больше лет, и Гришка, возвратившись в отчий дом, едва ли не все забудет о войне, только и останется в памяти: он подхвачен яростным движением тысяч людей, которые, хотя и знают, что влекутся к смерти, не остановятся даже на малое время, чтобы осмыслить все, что происходит с ними. И не потому, что никто не желает этого, как раз наоборот, каждый из них желает этого, а только ничего не может поделать с той силой, которая вовлекла его в непрестанное движение… Гришка будет помнить только об этом, а еще о том, что по возвращению в Верхнеудинск, когда отцы-командиры дозволили казакам отлучиться из части кому на день, а кому и на два, он, оказавшись на городской улице, встретил кареокую девицу в темно-багровом платке, из-под которого выбивался клок рыжих волос, в легкой, накинутой на ситечное платьице, безрукавке и подошел к ней и заговорил… Он никогда раньше не делал так, словно бы робел девиц, а может, и нет, и причиной тому было что-то другое, о чем он не догадывался, хотя чего там! — и впрямь в нем в такие минуты что-то возникало противное собственному желанию, и он не умел справиться с собой. Так было… было… Но в тот раз все сошлось, и не обозначилась в нем робость и малостью своей, исчезла, заместо нее появилось светлое, радостное чувство. Ему нельзя было не подчиниться, а подчинившись, нельзя было не заговорить легко и спокойно, понимая про себя, что и ты на земле не последний… Он не сказал бы теперь, о чем тогда говорил, а только с каждой минутой, проведенной рядом с девицей, все больше поддавался ее обаянию. Девицу звали Анютой, и она тоже была казачьего роду. Нынче она на земле одна, отец с матерью отдали Богу душу, когда по Забайкалью гулял страшный мор, а чуть только мор отступил, она потеряла и брата.

— Да, я теперь одна, — говорила девица. — Но мне не страшно, Рядом со мной живут люди, для которых я что-то значу… Часто среди ночи в мой сон приходят матушка с батяней и говорят, что и в моем окошке будет свет. И я им верю… верю…

Гришка сказал Анюте, что хотел бы взять ее с собой и сделать своей женой, когда выйдет срок службы. А это, должно быть, случится скоро.

Анюта не возражала, открыто и смело глядела в глаза ему, только и спросила: далеко ли ехать? — и он сказал, сам не зная, почему, что недалеко, хотя на самом деле ехать нужно было далеко. На душе у него сделалось светло.

8.

Перед началом охотничьего сезона в изножье Лысой горы собрались жители поселья, молодые и старые, те, кто прикипел к охоте, и те, кто склонен побродить по тайге просто так, без ружья, их жены, всяк со своим интересом, но, если вникнуть в людские заботы, увидишь там не только интерес к себе, а и к соседу, и это крепко и неутесненно ничем, никакими обстоятельствами, только душевной сутью, которую и хотел бы, да не поменяешь. А и надо ли?.. Все вроде бы складывается ладно, и в поселье его место не последнее. Да и есть ли оно, это, последнее и кому принадлежит?.. Про то никто из жителей Зверькова не знал и не хотел знать, а коль скоро чужак, забредя в Зверьково, пытался вывести кого-либо на разговор, слышал в ответ упрямое:

— А мы одного корня и нету среди нас деления, все вольны поступать по-своему, ни в чем не ущемляя себя.

— Ну да… конечно… — смущался чужак и норовил побыстрей покинуть поселье.

Все так… так… Но тогда почему в последнее время про меж людей словно бы черная кошка пробежала, и уж в лице у жителя Зверькова появилось холодящее на сердце. То же самое случилось и с соседом, вроде бы зачужел и смотрел косо, словно бы ища в теперь уже бывшем приятеле душевную худобу, а если усматривал сходное с нею, радовался невесть почему и не хотел бы вспоминать о том, что прежде связывало их прочно. Странно это и никому из людей непонятно. Наверно, еще и потому, что не собственным сердцем рождено, а пришло со стороны. Но, может, и не так вовсе, и не то, чтобы пришло, а висело в воздухе, до поры никем не примечаемое, потом опустилось на землю и стало изводить людей, подталкивать к неприятию ближнего. А началось все с того дня, когда Денис Голоруков, братья Петр и Семен Галкины, а чуть раньше Гришка с молодой женой вернулись в поселье. Они принесли с собой, что-то холодное и чужое, а нередко и враждебное казачьему духу, столь укоренелому в жителях Зверькова. Впрочем, меньше всего это касалось Гришки, он был все так же весел и говорлив, и только иногда в ясных, чистых, без единой помарки, глазах появлялась странная вопросительность. Она была грустной и смущенной, как бы даже стеснялась своего существования и норовила уйти с глаз долой, но в том-то и беда, что не умела, и все сияла в глазах, сияла. Впрочем, даже и с этой вопросительностью в глазах Гришка оставался верен себе и с головой окунулся в жизнь поселья, жители которого теперь готовились к охотничьему сезону. Они развели в изножье Лысой горы у ближних огородов на прежнем старом, черно взблескивающем кострище весело прыгающий по сухим веткам ярко рыжий огонь, и расселись вокруг него и затянули старую, многими уже позабытую песню:

«Это было давно, год примерно назад,

Вез я девушку трактом почтовым…

Круглолица она, словно тополь стройна,

Принакрыта платочком шелковым…»

Люди пели песню словно бы не всерьез, понарошку, выталкивая из груди что-то мешающее пению. Что же именно? Странно, никто не знал, хотя многие чувствовали в этом не совсем ладное, как бы поделившее их на тех и на этих… Братья Петр и Семен, еще пять или шесть молодых посельчан, пришедших к костру, сидели в стороне от других и были явно отчуждены от жителей поселья, и смотрели враждебно и не поддержали песню, а даже нашли в ней вызвавшее их усмешку. Но более всего не понравилось, когда рядом с ними, на длинном, каменном гребне, слегка зависшем над горящим костром, устроились маленькие синие человечки Они, должно быть, пришли с моря, от рыбачьих лодок, в которых и пребывали большую часть времени, и засуетились, залопотали невесть о чем, мало обращая внимания на людей. И как раз это невнимание пуще всего разозлило братьев Петра и Семена и иже с ними. Загудели они, загалдели, и уж навострились побросать маленьких человечков в костер, но тут перед ними вырос Иван Небеснов, заметно подросший за последнее время. Вокруг головы у него сиял свет, тихий и прозрачный и мало кем видимый.

Иван Небеснов сказал чуть слышно, как если бы это трава прошелестела, расшевеленная ветром:

— Не надо их трогать. Зачем? Они никому не мешают.

— Чего?.. — только и сказали братья, и тут нездешняя слабость ощутилась ими, надавила на руки, так и виснут, безвольные, и на сердце защемило — дышать трудно… И братья отступили, понурые. А следом за ними поднялись с земли их друзья-приятели.

Иван Небеснов проследил за ними ясными глазами, широко распахнутыми на мир, открытыми ему, и малости не прячущими от него, а потом опустился на землю, сел возле костра рядом с Блаженным, отцом ли его, братом ли старшим, сказал чуть слышно:

— Дивно как горит костер!..

Степан Зверьков Последний согласно кивнул головой.

Два раза в год перед началом путины и перед Большой охотой — угоном за зверем — разжигали костер у Лысой горы. Никто не скажет теперь, когда это началось, но Иван Небеснов знал и про это, как и про то, что не сразу Степан Зверьков Первый с сотоварищи определились с местом. Помнится, спорили долго, где отвести место для костра постоянное, чтоб и внуки и правнуки возжигали его там же… Одни говорили, что надо бы на берегу моря, чтоб открыт был всем ветрам, другие полагали, что лучше отвести ему место в скальном затишье, чтоб ветер не разносил искры по земле. И тогда Степан Зверьков Первый сказал:

— Станем возжигать костер близ Лысой горы, откуда ближе всего к солнцу. То и приятно будет посельскому люду, и коснется огонь души человеческой.

Стали известны эти слова Степану Зверькову Двенадцатому, и нашел он в них некий смысл, про который никому не было ведомо, и сказал однажды, сидя возле костра, предвещавшему долгую разлуку с отчим домом, с грустью в голосе:

— Прав был мой прадед, говоря, что мы дети моря, и не отстать нам от него ни в какую пору. Иль вправе мы поменять свою матерь и солнце, что обогревало нас еще в колыбели?..

Сказано было так в давние леты. Отчего же стало известно и тем, кто жил позже? Иль впрямь есть в человеке что — то, соединяющее его со многими мирами, про которые он только догадывается? А почему бы и нет? Иль не одно солнце обогревает всех? Случалось, иной из людей окунался в неведомые ему прежде мысли и возносился высоко, так высоко, что становилось страшно, а сумеет ли вернуться обратно?.. Но бывало и так, что вознесшийся не всегда догадывался, что произошло, и, находясь в неизвестных ему далях, только касался их краешком сознания и не успевал даже удивиться, как все вокруг менялось, и он снова оказывался в привычном мире, где если и не все, то многое из отпущенного Господом было понятно. Да, человек порой не в силах был определиться, кто он есть на самом деле, малая ли часть сущего, а может, и не малая, а распростершаяся едва ли не над всеми ближними и дальними мирами? Человек не знал этого, хотя иной раз и тянуло понять неведомое, и тогда он совершал поступки, многие из которых казались даже ближним людям привнесенными извне, от небесного сияния? А не то почему бы в прошлую седмицу небо было так ярко высвечено, так блистатально, что глаз человеческий не выдерживал и наливался тяготной болью. Но только у тех, кто не хотел опускать глаз и все смотрел на небо, догадываясь, что прикоснулся к чему-то таинственному и благодатному. И тогда он шел подобно Параскевне к людям и чуть ли не в каждом доме сказывал про сознаваемое им. А Параскевна и впрямь, пребывая возле Ивана Небеснова, сделавшегося за короткое время дивно прекрасным юношей, как бы осиянным Божьей благодатью, не хотела ставить его в ряд с другими, хотя бы в том ряду были уважваемые ею люди. Она думала, что он не от мира сего, но от дольнего, про который столь убедительно и страстно рассказывал отец Алексий в своих проповедях. Параскевна считала, что Иван Небеснов подчиняется не земному времени, но дольнему, и он пребывает в том времени, живет по его законам, потому-то так быстро сделался юношей. А и впрямь, давно ли он был мальчиком, и она держала его на руках и пела дедовские песни, которые нынче едва ли кто знает? Но однажды, проснувшись, подошла к кровати, на которой спал мальчик, и не увидела его, испугалась, побежала к Степану Зверькову Последнему, который отлаживал прохудившийся забор, и сказала, что заместо ребенка на кровати спит какой-то вьюноша, и она не знает, куда подевался мальчонка, кого батюшка Алексий назвал Иваном Небесновым.

— Господи, Господи!.. — как бы в забытьи прошептала Параскевна, теперь уже обращаясь не к Блаженному, к кому-то еще, кого не видела рядом с собой, но была убеждена, что Он есть, и Он выслушает и поймет ее тревогу.

— Куда подевался родимый? Я и всего-то, забылась слабым сном часа на два, а когда открыла глаза, не увидела мальчонку, заместо него в койке лежал вьюноша. Откуда он взялся, скажи, пожалуйста?..

Сам Иван Небеснов понятия не имел, что теперь говорили о нем, он думал о светлом и ясном издалече, он знал, что пришел оттуда. Он только не знал, для чего понадобился на земле, а спросить у Всевышнего не хватило духа. Все же он был только ангелом и исполнял волю Господа. Но, не имея своей воли, он не испытывал и слабой досады. Исполнять волю Всевышнего, жить ею стало для него привычкой, которая не мешала, и, даже больше, заставляла думать не только о себе, а и о тех, с кем встречался и кому помогал. Не имеющий своей воли, но наделенный большим любящим сердцем, он первое время пребывания в раю и понятия не имел, что есть зло и носители зла. И вот однажды, уже находясь на тропе странствий, он неожиданно повстречал странное безликое существо, всему живому на земле и в небесных сферах враждебное, не признающее над собой ничьей власти. Спросил:

— Ты кто?..

И услышал ответ:

— Я тот, кто заполняет пространство времени, без меня любое живое существо погибнет, потому что некому станет противостоять, нечего преодолевать. А без этого распадется и сломается самая крепкая жизнь.

— Вот как?.. — Он задумался. Он впервые услышал о том, что существует пространство времени, а не только само время, но еще и то, что способно обратить его в нечто огромное, неохватное иль, напротив, в малое, незначительное. Получается, что и время зависимо от внешней силы и не способно управлять собой.

— Вот как?.. — снова сказал ангел.

И тот, встреченный им на небесном пути, со вниманием посмотрел на него и сказал:

— А еще меня называют падшим ангелом. И я не пойму, что они все, отрекшиеся от меня, хотят сказать этим? Унизить решившего жить своей волей? Разве можно назвать падением то, что произошло со мной, когда Господь не в самую лучшую для него минуту низверг меня с Небес? Но да ладно, что сделано, то сделано. А мне нравится мое существование между двумя мирами: земным и небесным, нравится и то, чем я занимаюсь, а я занимаюсь тем, что не даю человеку забыть, что он, хотя и богоподобный, есть всего лишь пыль земная на небесной дороге, и ему не открыть врата в рай без моей помощи. — Падший ангел замолчал, с минуту смотрел на собеседника чуть насмешливо, но так, чтобы тот не был обижен его пренебрежением, сказал: — Ты, я вижу, не совсем понимаешь меня?

Или я не прав?..

Ангел не ответил.

9.

Степан Зверьков Последний, прозванный в миру Блаженным, за добрый всепрощающий характер, не помнящий даже и то зло, про которое люди не забывают и в радостную для себя минуту, шел по узкой вихляющей тропе, с трудом пробивающейся сквозь смешанный лес, состоящий из тонкоствольных, в ряде мест сильно поломанных северным ветром берез и сосен, иной раз дивно сходных с кедровыми деревьями, а их тоже немало в здешних краях. Он шел невесть куда и зачем, хотя по первости, когда забрел в лес, у него было какое-то намеренье. Впрочем, может ничего не было, а только помнилось, что было. И это для него, не умеющего определить границу меж тем и этим миром, казалось вполне естественно. Он шел по тропе и жадно смотрел по сторонам, отчего глаза слезились, а руки, которые он то и дело подносил к лицу, подрагивали. Воображалось, пройдет еще немного, и ему откроется сладостное и волнительное, и он обопрется об открывшееся всеми живущими в нем чувствами, и тогда придет озарение. О, он, чаще живущий как бы сам по себе и ни от кого не зависимо, не представлял, что бы делал, когда бы рядом не было основательного Трофима Волошина, благостного отца Алексия или шустрой Параскевны, во всякую пору чему-то в себе происходящему улыбающейся. Он нередко склонялся к тому, что его в тот раз вела благостная сила, когда он увидел, сидя не берегу Байкала, что-то сходное с живыми существами, быть может, с теми же маленькими синими человечками, что-то свет и благость отчему краю несущее, хотя и не определить, что это было, и было ли, может, только родилось в воображении, чтобы сказать об очевидном и исчезнуть в волнах. Он тогда встал на ноги и пошел к людям, уже растолканным в своем существе, тихом и спокойном, льнущим к земле-матери, злыми словами братьев Петра и Семена Галкиных, Дениса Голорукова, их очевидным пренебрежением к отчине, как если бы не она подняла их на ноги, а кто-то другой, неведомый никому в поселье. Он пошел к людям и сказал, что не все так плохо и тревогу суляще, а есть еще и обещающее радость, «о чем поведали мне от Бога сошедшие, от Его благостного пожелания, и надо бы нам пойти нынче в церковку и помолиться за все, что знаемо нами и не знаемо, но обещающе возгорание в сердце любви к Истине и ко всему, что неизбывно в нас, смертных, и мало что понимающих в самих себе».

Он произносил смутные слова, и люди, слушая, смущались и норовили отвести глаза, точно бы боялись, что он догадается о тайных их мыслях. То же самое по первости было и с самим Степаном Зверьковым Последним. Это когда небесный мальчонка пришел в его жизнь, превнеся в нее удивительное и светлое, о чем Блаженный в прежние годы и не помышлял. Но время спустя он не чувствовал и малой робости, общаясь с Иваном Небесновым, а как бы даже ощущал власть над ним, похожую на родительскую, и мог что-то сказать в осуждение неожиданной жалости, до коей Иван Небеснов был большой охотник. К примеру он мог, пользуясь своей неуязвимостью в пространстве, вдруг покинуть земного наставника и оказаться далеко от него, в тайге ли матушке, где смоляно и густо, обжигаясь на лютом огне, плакали деревья, и погладить их по шершавой кожице, обещая освобождение от боли, в соседней ли деревне, где тяжело умирал старый конюх, встреченный им еще в ту пору, когда отпущен был на землю, и успокоить его добрым словом, и тогда Блаженный волновался и подолгу разыскивал Ивана Небеснова и пугался, а что как не найдет его? Что тогда?.. Небось Господь накажет за неразумье? Еще бы! Ведь ему была оказана высокая честь, а он… он… Э, да что и говорить! Худо, все-то худо!.. Степан Зверьков Последний огорчался, но огорчение было несильное, жило в нем сознание того, что ничего плохого с Иваном Небесновым не случится, он охраняем Всевышним.

Иван Небеснов всякий раз появлялся так же неожиданно, как и исчезал, говорил, весело глядя на земного своего воспитателя:

— А ты небось волновался?

— Да, конечно…

— А зачем?.. Я ж говорил: не надо волноваться, еще многие леты я пребуду рядом с тобой. Когда же придет время расставания, я непременно скажу об этом.

Это, последнее, огорчало Блаженного, он и мысли не хотел допустить, что Иван Небеснов когда-нибудь покинет его.

Степан Зверьков последний присел на старый замшелый пень, потерявшийся в высокой лесной траве, и стал перебирать в памяти невесть где и почему пришедшее к нему и удивляться, коль скоро что-то казалось чрезвычайно удивительным, необычным. К примеру, виделось, как однажды вот так же сидя на замшелом пне, правда, не в тайге, а на золотистом обережье Байкала, он задремал, и почудилось, что идет он по неоглядно широкой, в белом пухе облаков купающейся равнине и встречь поспешают странные люди в ослепительно белой одежде. Он тогда так и подумал, странные. Но не сказал бы, почему?.. А люди и впрямь поспешали встречь ему, но, не дойдя до него двух-трех шагов, неожиданно пропадали. Их было много, так много, что наблюдать за непрерывным людским движением скоро сделалось утомительно, и он хотел бы отвлечься на другое, как не однажды проделывал, если происходящее начинало угнетать. Но на этот раз не мог отвлечься, что-то в нем ли самом, в видимом ли пространстве мешало. А те люди мало-помалу стали тревожить его, вдруг отметилось, что поспешание вызвано серьезными опасениями. А не то почему бы в лицах у них была скорбь, и она четко обозначалась в одинаково тягостном и угнетающе действующем на него взгляде одинаково для всех больших серых глаз? Может, поэтому по сей день он, стоит оказаться одному и закрыть глаза, видит этот скорбный взгляд, и — мурашки бегут по спине, и ему хочется выть от тоски. Бывало, он начинал подвывать вдогон за своими мыслями, которые казались излишне длинными и тягучими, даже при желании не угонишься за ними. Вот и теперь он уловил из груди вырвавшееся завывание, но тут услышал чей-то злой насмешливый голос:

— Навроде волка Блаженный-то… Воет!

И спросил другой тоже неприятным голососм:

— Почему ты решил, что воет Блаженный?.. Может, и не он вовсе.

— Да он… он… Глянь, в траве сидит, на пне, словно лешай!

— А ить верно, лешай!.. — И загоготал, заулюлюкал, прогоняя от сердца робость, что накатила нечаянно и была неприятна. И прогнал-таки и подошел к Блаженному, спросил, дрогнув большим красным ртом:

— Ты чего тут делаешь?

— Где?.. — не понял Степан Зверьков Последний, но через малое время, осознав, чего хотят от него, сказал: — А ничего… Сижу, размышляю, иной раз вижу кое-что, о чем и не подумаешь…

— Что же? — насторожился Денис Голоруков и с опаской посмотрел окрест, но ничего не увидел, кроме низко зависших над влажной землей разлапистых деревьев.

— Иль не говорено, лешай?! — хмуро сказал Петр, подойдя к приятелю и заглянув ему в глаза, как бы растерянные, напуганные, бросил задышливо: — Да ну его! Пошли отсель!..

Но Денис заупрямился, сказал с вызовом:

— Зачем мне уходить? Я не хочу уходить. Я, как и Блаженный, желаю общаться с дальним миром.

— Тю! — хмыкнул Петр. — Повело казака! — Увидел, что Степан Зверьков Последний поднялся с земли и вознамерился уйти отсюда, заступил ему дорогу: — Ты что, не хочешь говорить с нами?

Подтолкнул Блаженного в спину, тот зашатался и чуть не упал, но в последний момент удержался на ногах. И то, что удержался, и то, что не выказал перед приятелями и малого страха, не поглянулось Петру. Он замахнулся, чтобы ударить Блаженного, но не смог: рука, зависла, ослабнув, над головой Блаженного, слабость проявилась в теле. И теперь уже не Степан Зверьков Последний, а он пошатнулся и чуть не упал на сырую землю. И, слава Богу, что не упал. Когда бы так случилось, сделался бы Петр Галкин пуще прежнего зол и непременно отыскал бы, за что уцепиться, чтобы наказать Блаженного.

Неясно, почему братья Галкины и Денис Голоруков не любили Степана Зверькова Последнего, норовили, иной раз упрямо, точно бы подталкиваемые со стороны, досадить ему, сделать так, чтобы он еще долго не мог придти в себя. Бывало, такое удавалось, и тогда они испытывали удовлетворение. Одно смущало: не знали, отчего не любили Блаженного, а хотели бы знать, только из этого ничего не получалось, мысль о Блаженном, едва возникнув, увядала, обращалась в пыль, и не в обычную, которая, чуть только обозначась в воздухе, рассыпалась, в другую, едкую и колючую, тягостную для сердца.

Да, Галкины и Денис Голоруков не любили Степана Зверькова Последнего. Но не сказали бы, отчего, что-то мешало, сила невесть откуда пришедшая к неприятному для них человеку, и не физическая, нет, иная, точно бы отколовшаяся от небесного сияния. О, братья еще не забыли, как холодно Блаженный принял их, когда они, приехав в поселье после долгого пребывания в чужих местах среди чужих людей, не захотели жить в отчем доме вместе с Гришкой, и сказали, что пойдут к Блаженному. Степан Зверьков Последний тогда сказал братьям, что не пустит их в свой дом. Те пожелали узнать, почему?.. И он сказал, нимало не помешкав, серьезно и осмысленно:

— А почему бы я стал знаться с вами? Кто вы такие, откуда пришли на отчину? Сказывают, и на войне не были. А где были?..

Братья, растерявшись, посмотрели сначала на него, потом на тех, кто был возле Блаженного, и в лице у каждого из них увидели то же отчуждение, и сказали едва ли не в раз запальчиво:

— А пошли-ка вы все куда подальше! Обходились без вашей помощи, и теперь обойдемся, не пропадем…

Трофим Волошин узнал про сказанное братьями Галкиными от родичей и велел братьям придти в сборную избу. Так она прозывалась со времен Степана Зверькова Двенадцатого. Тут можно было встретить Кешку Худоногова, который разносил по дворам письма, а иной раз, обладая малой грамотой, писал их для тех, кто и вовсе не был обучен грамоте. Трофим Волошин дождался, когда придут братья, строго говорил с ними, а потом, увидев, что они не желают отступать от своего теперешнего понимания жизни, отпустил, махнув напоследок рукой:

— Делайте как знаете. Не маленькие уж…

В какой-то момент, оказавшись в тени высокого дерева, отступившего от других, с толстыми зелеными ветвями, упадающими чуть ли не до самой земли, Степан Зверьков Последний совершенно забыл о Галкиных, а те все еще стояли на прежнем месте, находясь от Блаженного в малом отдалении, наблюдали за ним, и неприязнь к нему, живущему в своем, непонятном для них мире, ужалась, все ж была так же колюча и остра и в любое мгновение готова обрушиться на Степана Зверькова Последнего.

Блаженный подошел к дереву, которое было названо Древом памяти, может статься, потому, что в свое время близ него стояла казачья сторожа., и, случалось, люди, забредшие в эти края, заночевывали в стороже на старом топчане, накрытом такой же старой медвежьей шкурой, удивительно долго не теряющей тепла, исходящего от нее, а утром, проснувшись, не сразу могли понять, где находятся и отчего на маленьком, близ железной печурки, столе все еще лежит краюха черного хлеба. Они-то точно помнили, что с вечера съели всю ее, и крошки подобрали… Это, а еще то, что ночью привиделось, не разобрать сразу, во сне ли, в сладко томящей полудреме ли, будто они пребывают в ином мире, про него не скажешь, что чужой, и в нем проживают люди, с кем встречались прежде. Странно только, что те все давно умерли, так им помнится… Но, видать, что-то осталось от них, только не в ближнем мире, в дальнем… Было в тех людях дарующее небесный свет и тепло, и не хотелось расставаться с ними, вот так бы все пребывали возле них, и не беда, что молчат и не тянутся сказать что-либо: им, живым, все равно не скучно, они как бы ощущают доброту, упадающую от давно умерших, светлую, осиянную высшей благодатью. Впрочем, если бы они захотели теперь сказать о том, что чувствуют, не сумели бы… не подобрали бы надобных слов, а может, не слов, чего-то другого, теплящегося в душах. Сами они хорошо это видели и понимали, и могли подолгу удерживать в себе, но стоило оказаться среди близких, ломалось в них, страгивалось, и они уже не в состоянии были остановить это движение.

Братья Галкины (Дениса Голорукова с ними уже не было) помедлив, подошли к Блаженному и начали выпытывать, чего он тут делает, и почему глаза у него грустные?..

— Ему, дураку, радоваться надо, что встретился в тайге с хорошими людьми, а он скучает, вроде бы даже недоволен.

— Я доволен, — тихо сказал Степан Зверьков Последний. — Я доволен тем, что пришло и осветило все во мне, отчего я теперь не принадлежу себе.

— А мы посмотрим, принадлежишь или нет?.. — сказал Петр, нависнув над Блаженным. Занес было над его головой кулак, но, как и прежде, почувствовал сопротивление в воздухе, тяготность в руке, и в смущении отошел от Блаженного. А Семен не пожелал отступать и попытался выразить свое превосходство над Степаном Зверьковым Последним, но и у него ничего не вышло. А все потому, что в душе вдруг надорвалось, возникло чувство, словно бы кто-то управляет им. Но ладно бы, только это, а то еще увидели братья, как сверху, чуть только повисев над Древом памяти, опустился на землю Иван Небеснов, блистающий удивительной красотой, не мирской, принадлежащей ближним весям, но рожденной в пространстве и не подвластной обыкновенному человеку. Братья по первости не поверили тому, что увидели, но время спустя заволновались, и, отойдя от Блаженного, заспешили чернотропьем подальше от неладного места. Про ту неладность знали и раньше, и раньше в них возникало желание подпалить Древо памяти. Они не понимали, отчего люди поклоняются ему, сами они ничему небесному не поклонялись, а все, что было противно их пониманию смысла жизни, считали идущим от Лукавого. Чудно, однако, в то время как Лукавый, бывало что, находил пристанище в их ослабевших от долгого неприятия благости, устремленных к чему угодно, только не к Божьему свету, остуженных душах, они думали иначе, а исходящее от них почитали за Истину, которую, полагали, не могли отыскать земляки. Скорее, не хотели, считая, что она даруется лишь тем, у кого на сердце светло и чисто и устремленно к Богу.

Сказывали дружки Галкиных, с которыми братья сошлись близко в годы странствий по России, как бы отодвинутой в те годы от Божьей благодати и в угнетении собственного естества находящей успокоение:

— Мы построим общество, равного которому не будет во всем свете.

— А надо ли строить?.. — спрашивали братья. — Не лучше ли и дальше жить, как деды наши и прадеды жили?

— Это когда один имел все, а другой ничего?..

Что было ответить Галкиным? Смущенно опускали головы, а в сердцах все бродило, бродило, и смута рождалась неясная, со временем сделавшаяся сильной и упрямой, и они шли за теми, кто вознамерился порушить старый мир, и пели вместе со всеми торжественно и зло:

«Весь мир насилья мы разрушим

До основанья, а затем

Мы наш, мы новый мир построим:

Кто был ничем, тот станет всем…»

Петь-то пели, а что же дальше?.. Семен чаще задавался этим вопросом, не то что Петр… Тот сразу поверил новым дружкам-приятелям и готов был идти за ними в огонь и в воду. Все ж что-то и в нем противилось новому пониманию смысла жизни, отчего в последний момент, когда нависала угроза: жандармы ли настигали иль новые дружки-приятели, чтоб не прохудилась партейная касса, предлагали поуменьшить казну у богатенького купчишки, проще сказать, когда требовалась их помощь, братья чаще нечаянно оказывались пристегнуты к другому делу, отлучить от которого не представлялось возможным. Понимали ли братья, что долго не смогут увертываться от того, чем легко и безрассудно занимались их новые дружки-приятели, идя на смерть как на праздник и гордясь тем, что царевы слуги уже давно ищут их? Да, конечно, понимали. И, может, потому, что понимали, не утратили окончательно в сердцах тепла и божественного света, хотя бы уже и подостывшего и редко когда ими самими примечаемого. Но ведь себя-то не обманешь, вдруг да и останавливались посреди дороги, иной раз длинной и скучной, и долго разглядывали каменья-окатыши на дне ручья, нечаянно пересекшего дорогу, и видели там удивительное, глаз радующее, и хотели бы сказать про эту радость пущай и странствующему путнику, уже давно отвыкшему от человеческой ласки. И говорили и встречали настороженный взгляд и редко когда участливый, с пониманием к тому, что совершалось в них.

Степан Зверьков Последний после того, как ушли братья Петр и Семен, не преуспевшие в измывании над ним, какое-то время пребывал в недоумении, а потом запамятовал про то, что было. Увидел Ивана Небеснова, встречь ему поспешающего, увидел белый, ослепительно белый цветок в руках у него, ненадолго задумался, припоминая, откуда цветок явно нездешнего происхождения. Но так и не отыскал ему названия и вздохнул… Иван Небеснов подошел к нему и спросил:

— А ты что у Древа Памяти делаешь? Иль взгрустнулось и потянуло сюда?

Он сказал: «Древо», как и надо, как с давних лет называли кедр, ныне обмякший и остаревший, иногда казалось, что рассыплется Древо и уж не останется про меж людей светлой, пока еще единящей их родовой памяти… Что же тогда будет с ними, не сгинут ли и вовсе в глухом непроницаемом мраке?..

Что-то подсказывало, может и так случиться. Есть в людях злое, никакой властью неуправляемое, подчиняемое сатанинскому духу. Да, да, есть… А иначе отчего бы вдруг зарождалось нечто отвратное человеку, ищущему благой свет в душе?.. Помнится, когда братья Галкины пришли не с войны с восточным соседом, а откуда-то еще, ощутился холод, исходящий от них, живых и здоровых. Тот холод сказал, что в душе они утемнились. Это и подвигло братьев к черте, за которой человек уже и не человек вовсе, а что-то другое, хотя и стоящее на двух ногах. Однажды после встретин, им самим показавшихся длинными и утомительными, братья пришли к Древу памяти, и сказал кто-то из них, усмехаясь недобро:

— Чего оно тут стоит, на отшибе? Слыхать, почитается стариками? И не только ими?..

— Срубить бы надо, чтоб не затмевало впереди открывшихся лет.

Побежали в поселье за топором. А когда шли обратно, заплутали средь трех сосен. И удивительно было, и досада брала. Но что-то ощутилось сердцем, утратившим от Божьего света, и заробели и — вернулись в поселье спешно, словно бы ветер подталкивал в спину. Ан нет, подталкивал братьев не ветер, а Иван Небеснов, смущенный лютостью в их сердцах. Он отодвинул братьев от недоброго дела, хотя и понимал, что дальше управляться с ними уже не сможет, почему и вздыхал огорченно.

10.

Степанида с семьей, а в нее, помимо малорослого Сидора Беспалова, мужа ее, входили пятеро ребятишек, трое из которых были погодками, жила рядом со Степаном Зверьковым Последним. Впрочем, теперь уже не с ним, а с Параскевной, которой отошла часть ееземли. Прихватили и от земли Блаженного в полном согласии с его душевным настроем. Уж так получилось, что к началу двадцатого века сделалась беда с земельными наделами: люд-то все прибавлялся, в каждом дворе, считай, не меньше четверых ребятишек, со временем их тоже надо отселять, а земли в поселье, приткнувшемся одним краем к Байкалу, а другим к Баргузинскому хребту, мало, хотя небесного простора хватает. Вдруг да и углядятся за высоченными, со снежными вершинами, темноспинными гольцами вроде бы как зеленые луга, дивные в своей нетронутости. Чудно, однако… отыскался Митюня, про которого думали, что сгинул в тайге, поломанный зверем. Ан нет, поднят был близ медвежьей берлоги эвенками, у них в чуме и приходил в себя все это время. Вот тогда-то Параскевна и надумала строить избу, но оказалось, что свободныъх наделов нету. Она туда-сюда, мужики с бабами и рады бы, да у самих ребятишек цельный воз. Тогда и сказала Степанида, рослая и сильная баба, тряхнув распущенными волосами и похлопывая по плечу своего малорослого, Богом данного мужичка (А кем же еще, иль сама-то позарилась бы на него, когда бы не родительская воля?):

— Пущай строится подле нашей избы.

Подивились казаки: откуда у Степаниды лишняя земля? — но не стали спорить и убеждать бабу не делать того, что надумала. К тому же Степан Зверьков Последний голосом куда как разумным сказал:

— И от моего участка можно отрезать. Мне-то с Иваном Небесновым не надо много земли.

На том и сошлись, И уже через день Трофим Волошин зазвал всех, кто свободен в ближние дни, на свое подворье, а уж отсюда обещал отвести их в место веселое, работящему люду надобное. Так и сделал. И пошли все вместе к дому Степана Зверькова Последнего, подле которого с раннего утра дымили костры и суетились люди казачьего корня кто с топором за поясом, а кто с пилой. И у всех на лицах было радостное нетерпение, как если бы наскучали жить всяк сам по себе, и захотелось другого, светлого и доброго. Подчиняясь нетерпению, начали ладить избяной сруб для Параскевны. Про нее, надо сказать, до последнего времени думали, что будет жить у кого-либо из них, сама говорила: «Мне много места не нужно, разве что мал уголочек у кого из хозяев. И стану там жить-поживать и благодарить Господа, что привел к добрым людям». Так по первости и было. Но, когда объявился Митюня, сказала старосте поселья, чуть свет придя к нему на подворье, растрепанная, со смущением в темных слезящихся глазах:

— Уж больно много болящих идет ко мне из разных мест, есть и дальние, и все живут тут подолгу, и мешают хозяину. Неладно! Может, потому и было мне видение, и сказал меньшой мой, он летдесять назад покинул отчую деревню и сгинул в Иркутске:

— Надо тебе, матушка, иметь свой угол, чтоб было где прислонить голову. Тогда и я, сделавшись тенью, приду и порадуюсь вместе с тобой, а как поспеет срок, провожу тебя через Ближнее Небо, и предстанешь ты пред ликом Всвышнего чиста и осиянна молитвой.

Тогда и стали искать место для избы, и нашли меж дворами Степаниды и Степана Зверькова Последнего, урезая от них…

Поставили избу невеликую, оглядную со всех сторон, и с молитвой вошли в горницу и повесили в красном углу икону Божьей матери, приняв ее из рук батюшки Алексия, и вознеслись высоко в молитвенных словах.

Параскевна кланялась людям, и в лице у нее все отсвечивало, взблескивало, как если бы окунулась она в Божью благодать.

Изба поднялась весело и окладисто, так что, наверное, и сама, новорожденная, дивилась тому, сколь приятна глазу бревенчатая сущность ее. Во всяком случае, так подумала Степанида, придя на новоселье. Она была довольна тем, как светилось в лице у хозяйки дома, и радовалась за нее, знала, не так уж надежно и укладисто было в жизни у Параскевны. Не зря же она ушла в свое время из Баргузинской долины. Видать, невмоготу сделалось сносить, в одночасье потерявшей мужа и двух сыновей, попавших под обвал в белоснежных гольцах, обиды и унижения от людей? Может, так, а может, и нет. Параскевна мало сказывала о себе, не пускала в душу стороннего, даже если тот был упрям. Про это говорил Степаниде супруг ее, шустроногий и шустроглазый, не однажды подсоблявший Параскевне, сделавшейся на поселье первым лекарем. Фельдшер-то в последние годы глаз не кажет, видать, хватает ему больных и в уездном городке. Параскевне постоянно требовались разные лечебные травы, а лучше Сидора Беспалова никто в поселье не разбирался в травах. Он был тут дока: знал, где и что растет, когда и что рвать надо… За это Параскевна и уважала его. Вот и теперь, приглашая гостей к столу, накрытому на узеньком, от сих до сих, подворье, первым делом пригласила Сидора Беспалова и тех казаков, кто возводил стены и клал подвесные перекладины, ладил крышу. А уж потом и весь подворный люд. И дивно весело было тут, и гомонливо, иссякло напряжение, жившее в сердце байкальского рыбака, привыкшего полагаться на себя и на близких, про все прочее едва только и слыша, как если бы то, что происходило в пяти-семи верстах от родного поселья, было ему мало интересно. Хотя кто скажет определенно: так ли?.. А может, лукавят поселяне, и хранят они при себе интерес и к тому, что не касаемо их?.. Может статься, и лукавят.

Тих и незлобив люд в Зверьково, но это когда его не трогают, а коль скоро тронут, то и получат по первое число. Помнится, если, конечно, верить слуху, а у него иной раз длинные и выносливые ноги, во времена Степана Зверькова Двенадцатого буйство сошло на людей и так закрутило, так закрутило… И хотел бы откреститься от того, что двигало людьми, да не получалось, как если бы вдруг все впряглись в одну упряжку. Уж на что парни тогдашнего старосты тоже Трофима Волошина были смирные, сказывали про них, и мухи не обидят, а и те не усидели во дворе и вместе со всеми пошли на ближние деревни, чтоб поучить мужиков уму-разуму, коим те и в добрые для них годы не блистали. И с чего, скажете, осерчал люд на поселье? А Бог знает, с чего?.. Нынче все сделалось неуглядно. Ну, да, конечно, так и было: побили парней из Зверькова, когда те отправились в улусы выбирать себе невест. Слыхать, разобиделись мужики: а чего поселяне обходят стороной наши деревни, иль мало у нас невест, что парни казачьего корня потянулись в улусы?.. «Знать, не уважают нашего брата?.». А и впрямь, не уважают. Было ж: пару-другую раз приводили невест из ближних деревень, да те недолго задерживались в Зверьково, бежали обратно, словно бы за ними гналась волчья стая. Вот и получается, что мужик казаку, нынче промышляющему рыбачьим ремеслом, не товарищ…

В тот раз крепко побили мужиков. Поди, по сей день памятка о битье держится в людях. Потому ли, иль еще по какой причине, мало кому ведомой, перестали мужики отпускать девок, которые на выданье, на зверьковские погулянки. С того и пошло, и по сию пору крепко в людях: теперь и парни, поднявшиеся в Зверьково, ни ногой в ближние деревни, разве что по великой нужде…

Надежно в людях от дедов и прадедов пролегшее, вдруг да и вспомнится, и тогда станут люди казачьего корня припоминать давние обиды, и так-то заведут себя, хоть теперь же сбивайся в кулачную артель, а уж тогда им и сам леший не страшен.

А и впрямь тих и незлобив зверьковский люд, много чего утративший от лихих казаков, кого занесло в эти места много веков назад, чтобы попытать счастья, а может, и открыть для себя новую отчину, откуда уж не погонят и за большие провинности. А кто нынче обходится без провинностей?.. Хорошо так думать, вроде так снимаешь с себя вины и перекладываешь на соседа или на приятеля, или на брата. А что? И на брата тоже… Вон Семен и Петр, сойдя с побродяжной тропы, погулянки по которой затянулись года на три, и малости не раздумывая, обвинили во всем Гришку: дескать, если бы не братец, они давно вернулись бы домой, а так куда возвращаться: Гришка отцовскую избу занял, бабу привел, а для них места-то и не оставил. Гришка в отличие от братьев оказался не так настырен и упрям, не сумел и слова сказать в свою защиту. Да и что говорить? И так все ясно. Ясно? Это кому же ясно?.. Да ему самому, Гришке, значит…. Так решила Степанида, выпроваживая из теперь уже Гришкиной избы его братьев, возомнивших о себе Бог весть что: как если бы они были пуп земли, а все другие так себе, пыль земная… Ну, так это или не так, не скажет нынче и Степанида. Да и в ту пору тоже не сказала бы, это когда прибежал, запыхавшись, ее муженек и сказал, что братья Галкины намерены побить Гришку. А соседи ему не помогут, не желают лезть не в свое дело. Сидор долго прыгал вокруг супруги, сказывая, а она смотрела на него сверху вниз с легкой насмешливостью, а вместе и с лаской. Теперь уж и думать не хотела, что когда-то имела намеренье прогнать его со двора, напротив, с каждым годом все больше привязывалась к нему, маленькому, шустроногому, кто и минуты спокойно не посидит, все поспешает куда-то… А и ладно, что поспешает. Знать, характер такой… Восьмой год Степанида и Сидор живут вместе, сошлись, когда им было за тридцать, думала в те поры Степанида, что ничего уж не поменяется в ее жизни, ан нет, поменялось. Увидела однажды мужичка юркого, шустроногого, признала в нем того, о котором батяня с маменькой говорили, проча за него дочурку. Ну, признала да признала, мало ли что?.. Уж хотела идти дальше, да поняла, от кого-то улепетывает мужичок… Непонятно, что не поделили, так, видать, за рюмкой сошлись, чтоб тут же разойтись, матюгая почем зря друг друга. Ну, увидала убегающего мужичка, заступила дорогу тем, кто пытал себя в угоне за ним, расшвыряла преследователей легко и незлобиво. И они не больно-то обиделись на нее, враз присмирели и привычно уважительно посмотрели на Степаниду и пошли, протрезвев, всяк по своим делам. Степанида тоже навострилась идти, но не успела сделать и шагу, когда ее остановил юркий мужичок.

— Ну, чего тебе? — спросила хмуро.

— Да ничего, — ответил. — Вспомнил, ты ж мне батяней обещана. Стало быть, будешь мне жена. — Потом добавил с восторгом: — Ловко ты их!..

— Чего не поделили-то?.. — спросила.

— Да так… — замялся. — По малости…

— Ну, ну, — сказала и пошла. Он забежал наперед, легонько дотронулся до ее руки:

— А ты ничего… Лучше, чем я думал. Все при тебе, и сила опять же. И ладно. Сила еще никому не мешала.

А она что же?.. С интересом слушала, о чем он говорил, вроде бы даже запамятовала, как сердилась, когда отец твердил ей: «Вот тебе и суженый твой…»

Дальше — больше, осмелел Сидор Беспалов, про такое стал сказывать, о чем день-другой назад и думать не решался… И она оттаяла, и вместо того, чтобы рассмеяться ему в лицо, а то и прогнать со двора, благосклонно принимала все, о чем он говорил. А потом… потом Сидор спросил у нее, а что бы она стала делать, если бы он, следуя совету родителей, предложил ей стать его женой?..

— А ты попробуй, — сказала она и улыбнулась несвычно с ее натурой виновато и грустно. И тогда он и вовсе осмелел и попытался обнять ее. И она не оттолкнула, напротив, прижала к груди так крепко, что он чуть не задохнулся. С того и пошло, и уж дня не могли прожить друг без друга, а если случалась разлука, скучали безмерно и ничто не радовало их. Была ли это любовь, нет ли?.. Наверное, была. Она и теперь не покинула их. И по сию пору сохраняется лад в их теперь уже не маленькой семье и уважительное отношение друг к другу. Чудно и забавно смотреть, когда они идут рука об руку по улице: она высока и крепка в кости, а он рядом с нею почти подросток по виду-то… Однако никто не скажет про это, и не потому, что боятся, а потому, что им всем на поселье в радость, что у них есть такая семья… При Степане Зверькове Двенадцатом тоже была такая семья; жену, хозяйку большого ладного дома, чуть отступившего от Байкала, прильнувшего древесными боком к высоченному, со снежной шапкой, гольцу, тоже звали Степанидой, и была она высока ростом и сильна духом, рядом с нею всяк чувствовал себя спокойно, даже если в ту пору шел по медвежьему следу. И не один, с охотниками, а меж них непременно отыскивалось место и для Степаниды. Бывало, натыкались на легкий скользящий след баргузинского соболя, и тогда долго, иной раз не менее седмицы, преследовали его. И, если по первости находились среди охотников люди, которые говорили: «А чего бабе-то принимать участие в гоньбе?.. Как бы худо ни было!.. Не зря ж сказано: баба с возу — кобыле легче», — то со временем стихли подобные разговоры. Степанида не испортила ни одного угона: всякий раз отыскивала для себя надобное дело, которое не во зло и неприятие другим. Охотно бралась за все, чтобы не предложили: костерок ли развести в снежных завалах, сокрытый от преследуемого зверя, и приготовить чего для охотников: небось проголодались, бредя по зверьему следу, — иль взять в руки дубину и встать подле берлоги, где затаился хозяин тайги, и вовремя подать знак тем, кто длинными черными вагами ворошил в берлоге, норовя разбудить зверя. Да мало ли что выпадало на долю охотничьей женки, как совсем недавно стали звать Степаниду. Часто оказывалась в тайге с охотниками, средь которых был и ее любимый, малой ростом, но с руками крепкими, сильными. Он не однажды ходил на рогатого зверя с копьем, и не заробел, когда раненый зверь попер на него… Силен был, ничего не скажешь, хотя ему ли равняться с женой. Помнится, обиделась она на соседей, которые не следили за скотиной, отчего наповадилась к Степаниде в огород, ухватила полуторогодовалого бычка за передние ноги и перекинула через высоченную изгородь. И хоть бы что, малости в себе не надорвала…

Любимый, бывало что, прикасался к Степаниде плечом или брал ее за руку, и тогда точно бы небесный огонь пробегал между ними, и проходило немало времени, прежде чем они осмеливались посмотреть в глаза друг другу. А с тех пор, как они стали жить вместе, сделались легки и прозрачны, словно бы насквозь осветило их тем небесным огнем.

Сидор Беспалов ни на шаг не отходил от Степаниды. И, если прежде не больно-то шастал по тайге с охотниками, то нынче решительно поменялся и мог поговорить с таежным забродой о повадках лесного великана, о чем прежде не любил говорить, а вот теперь понравилось, как если бы нечаянно сделался большим знатоком охотничьего ремесла. Но не то волновало, как настигнуть зверя и добыть его, по душе было, как и Степаниде, идти за зверем, знать, что тот силен и не просто взять его. И до чего ловок!.. Вон сделал прыжок в сторону сажени на две, потом еще прыжок, наследье-то как обломалось, не каждая собака разберется: небось намается, скуля, потычется по кочкам, пока снова возьмет след. Нет, что ни говори, зверь, особенно матерый, повидавший на веку, не больно-то дастся в руки. Но то и ладно. Сидор все бы шел да шел по тайге, встав на широкие, обшитые камусом лыжи, коль скоро рядом Степанида, она тоже удалая на ходьбу, не отстает, в затылок ему дышит, а бывает, скажет насмешливо:

— Чего замедлился? Иль уело лесное чернотропье?..

Ну, а Беспалов осерчает навроде бы, прибавит шаг; короткие охотничьи лыжи легко заскользят по сырому тяжелому белоснежью. И начнет удаляться… И тогда крикнет Степанида, чтоб не поспешал больно-то, замаялась она идти чернотропьем, по всему, и лыжи стали скользить хуже. Она крикнет так-то и улыбнется неприметно: на сердце сделается светло и захочется чего-то нездешнего, горячего!.. Беспалов замедлит шаг, и она подтянется к нему и скажет ласково:

— А ты не жалеешь свою жену.

Он подождет, когда она подойдет к нему, и станет смотреть на нее и говорить чаще про то, как хорошо будет, когда пойдут у них ребятишки и станут ласкаться к матери, и она, занятая домашними делами, притворно сердито уронит:

— Замучили вы меня, спасу нет!..

Так все и вышло. Случалось, улыбались люди неприметно для них, когда Степанида и супруг ее шли по улице. Степанида все норовила умельчить шаг, чтоб не отставал муж, отчего часто спотыкалась и горбилась, но ни разу не выказала неудовольствия.

Степан Зверьков Последний покачал головой, точно бы отгоняя давнюю жизнь, про которую вроде бы не знал. Но так ли?.. Та малость, что сохранялась в людях от прошлого, была горяча и сознаваема им так ярко, как если бы и сам жил в те далекие годы и говорил своему родственнику Степану Зверькову Двенадцатому, собравшись с духом:

— А почему свадьбу Степаниды перенесли? Случилось что?..

— Случилось, — отвечал Степан Зверьков Двенадцатый. — Принесло байкальской волной, заматеревшей по осени, подгоняемой Култуком, бросовую лодчонку, непонятно, как и удержалась на водной поверхности, не потонула. А в лодчонке мужик с бабой и дите малое, лет семи. Умершие уж… Кто они, откуда?.. Седмицу выжидали: а вдруг кто из ближних деревень подаст весточку? И сами не сидели, сложа руки; верхоконно, обегом, простебали ближние заселья, выспрашивая. Но и малого ответа не отыскали. И тогда, помолясь Богу, похоронили принесенных байкальской волной, и уж потом о другом стали думать… Вот и вышла задержка со свадьбой. А еще почему бы?.. В ближних деревнях, помнится, когда сыграли свадьбу, сказывали, что не будет от нее толку: замешана она на смерти пущай и не знаемых людей. Видать, сам сатана сыграл злую шутку с людьми и повязал молодое дело с несчастьем. Да только все враки… Ладно сложилась жизнь у Степаниды: детей подняла и сама дивно пожила на земле.

Нынешняя Степанида немногое слышала про ту, прежнюю. Однако была уверена, что та мало в чем отличалась от нее. Она не однажды говорила про это мужу, и тот улыбался, соглашаясь, хотя сомнение и нападало на него, но делал так, чтобы жена не могла углядеть этого. Впрочем, они недолго держали в памяти разговор о прежней Степаниде, и не потому, что им было неинтересно, просто так получалось, что вдруг накатывало другое, и они говорили теперь уже про другое и старались разобраться во всем по порядку. Впрочем, какой тут мог быть порядок, коль скоро Степанида, едва произнеся что-то, могла тут же заговорить об ином, и Сидор, не мешкая, тянулся поддержать ее. Все-то любо было бабьему сердцу: вот так бы денно и нощно пребывала подле мужа, сидя с ним на лавочке у печки, изредка подбегая к окошку и говоря вроде бы даже с легким огорчением:

— А дождь-то неймется, вон и стекло мокрое и каплет с него…

Но какое уж тут огорчение, и рада, что не надо никуда идти, и можно весь день провести с Сидором. А Беспалов, кажется, понимал в ней, улыбался, лукаво прищурясь, и на сердце — о-го-го — было приятно, спасу нет!.. Ну, разве мог думать, что будет так хорошо со Степанидой, ведь если начистоту, по первости опасался: рыбачка-то здорова, чего доброго, поколачивать начнет. Но куда там!.. Нету в ней ничего такого, о чем предупреждали дружки-приятели. Но, если и есть что, одна только ласковость, и так-то сладка она, так-то приятственна!.. О, люди, отчего бы не быть ей вечну!.. Вдруг понял Сидор, только бабьего участия в его судьбе и не хватало, той самой ласковости, которая от Степаниды. Он и на мир стал глядеть по-другому, уж не было в нем опаски: как бы не вышло чего, не занесло куда?!.. Он нынче про это и думать запамятовал, решил: а если бы даже занесло, что из того: не один нынче — Степанида рядом, его Степанида!..

11.

В те поры мор гулял по забайкальским посельям и деревням, селам, он чуть только задел Зверьково, но этого хватило, чтобы болезнь забрела на иные подворья. Не миновала она и дома отца Алексия. Он похоронил матушку Ефросинью и замкнулся в себе и не хотел бы никого видеть, кроме прихожан. Но как раз тогда в русском народе случилось страгивание с прежних устоев, которые казались крепкими и неослабными даже в лихолетье иль в годы Божьей немилости. Люди покидали насиженные места и шли невесть куда, чаще в дальние украины матушки Сибири, затаив надежду, что на новом месте будет лучше и не так остро станет мучать нужда. О, если бы!.. А то иной раз бывало и наоборот, нередко люди едва доходили до места, определенного им для житья, как тут же, обозрев ближние края и подивившись на их холодность, свертывали пожитки и плелись обратно. Эти-то чаще всего и заходили в церковку, истово молились Господу и жаловались иерею на напасти, которые преследуют их, искали участия в своей судьбе. Чего только не наслышался отец Алексий от людей, потерявших отчину и не сумевших прижиться в новых для себя местах. Он делал все, что мог, чтобы облегчить людскую ношу. Едва ли не каждодневно ходил к Трофиму Волошину и просил для странствующих, да, конечно же, для странствующих, а для каких же еще?.. — денежку ли, белого ли полотна на рубаху, иль чего из съестного. Про меж них нередко случался один и тот же разговор:

— Этак, батюшка, у нас у самих скоро ничего не останется, все раздадим чужакам. Что же потом станем делать?..

Отвечал отец Алексий, отводя глаза от старосты:

— Иль птичка интересуется, чем будет питаться завра? Иль мало ей того, что есть сегодня?..

— То птичка, — вздыхал Трофим Волошин.

— А птичка-то чья?.. — спрашивал иерей строго и сам себе отвечал, наблюдая смущение в лице у Трофима Волошина. — Божья…

— Оно, конечно, так, — мялся староста. — И все же… все же… Я о посельчанах думаю, им-то куда податься, если что?..

Но ни разу Трофим Волошин не отказал батюшке.

Дивно: сколь повторяемо живущее ныне в отце Алексии, напоминающе про давние годы, как если бы он распростерся над ближним и дальним миром и принял от них все, что обозначалось теперь в нем хотя и тихой, но полнокровной жизнью. Иной раз казалось, что он частью своего существа, конечно же, духовной, остался в тех летах, в коих не полагалось быть по роду естества. А он был-таки… И вместе с дальним предком тоже отцом Алексием разводил руками и не знал, что делать: парни со Зверькова, как бы сговорившись, в одночасье решили обзавестись женами, да не в поселье отыскали нужных себе, девиц там почти не осталось, а в бурятских племенах, живших бок о бок с казаками. И все бы ладно, коль скоро проходило бы это неторопливо, со смыслом… Ан нет, едва ли не все парни сразу приглядели невест в бурятских улусах, а кое-кто пошел дальше: уже привел во двор черноглазую девицу. Иль это потребно духу православного человека? Вовсе нет… Прежде бурятских дев надо было окропить святой водой, а уж потом вести под венец. Просил отец Алексий Старший, чтоб не спешили парни, успеется еще, а Степан Зверьков Двенадцатый добавлял с усмешкой, конечно же, доброй, сам-то доволен был, что прибавится на поселье молодых семей:

— Дурное дело не хитрое….

Отец Алексий Младший помогал родичу, упарился — страсть как, а большому делу — лишь зачинка… Парни все поспешали:

— Ты, батюшка, не тяни, венчай скорей… Душа просит!

Отец Алексий Старший, помолясь, легко и укладисто делал свое дело, и не беда, что ноги едва справлялись с заданьем: стали как чужие, а в глазах промелькивали проблески, и глаза подустали. Но он словно бы не замечал этого, думал о том дне, когда молодожены поселятся в своем доме, обзаведутся хозяйством и ребятишками, куда же без них-то?.. — и очень правильной казалась ему жизнь. В этой правильности виделось близкое русскому человеку, изначально призванному любить землю и работать на ней. То, что теперь происходило с отцом Алексием, было приятно не ему одному, а еще и окружению, в котором можно было увидеть не только ныне живущих людей, а и тех, кого нет на земле, но кто неизменно сохраняется если и не в памяти: не зря ж сказано: коротка человеческая память, при случае ее можно и на женский волос намотать, — то в мирских деяниях, в том, как люди относятся к жизни, а это отношение у каждого свое, и тут нипочем не уравнять людей, как бы кто не старался. Ох, уж эти старатели, ходят-бродят по русской земле, выискивают все, что худо лежит, зловредничают и унижают себе подобных, как если бы принадлежали другой земле, а в русской лишь залетные гости, и все здесь чуждо им, противно их естеству. А может, и впрямь они счужа и никогда не принадлежали России, про которую всяк скажет, что велика, а вместе и горемычна, и пожалеет, и порадуется с нею, коль скоро в русских людях вдруг обозначится удивительное и прекрасное, никем в других народах незнаемое.

Отец Алексий в последнее время чувствовал особенное расположение к Блаженному, мнилось, что тот живет в своем мире, и мир этот удивителен, в нем можно отыскать многое, о чем сам Алексий только мечтал. Странно, однако, он не сказал бы, что там было, не смог бы передать с помощью слов, а вот сердцем чувствовал отстраненность Степана Зверькова Последнего от ближнего мира. Это была никого не пугающая отстраненность, она наблюдалась в Блаженном нечасто, только в те мгновения, после завершения которых батюшка ощущал тяготное для его существа, мало обозначенное в обыденной жизни, а может, и вовсе не обозначенное. Теперь, кажется, наступило именно такое мгновение, отчего в лице у Блаженного совершилась перемена, она была сильной, все в нем страгивающей, он помнился батюшке слабым, почти призрачным. Эта призрачность притягивала к себе. Наверное, поэтому чуть погодя отец Алексий тоже поменялся, шептал что-то ни к чему в мире не относящееся, ну, точь в точь как Блаженный, когда на него накатывало, а потом ощутил себя плывущим по волнам, о чем и сообщил ближним к нему людям, словно бы он очутился неведомо почему в открытом море, и холодная байкальская вода стала забиваться ему в горло, в нос. И вот наступил момент, когда он и дышать-то не мог, все в его маленьком теле ужалось, еще немного, и он обратится в один из тех донных камней, которые так не любят рыбаки. Еще бы!.. Иль мало сетей пришло в негодность, зацепившись за подобные камни. «Я тоже скоро превращусь в камень, — подумал отец Алексий, а чуть погодя поправил себя. — Ну, не в камень, в малый камешек… Вот разъярится Култук и выбросит меня на берег, и стану я лежать возле отчего порога, и никто не догадается, что камушек-то непростой…» Ему так хотелось бы!.. Все ж и в нем жило что-то, в душе, иной раз говорившее об его отличаемости от других людей, хотя невесть в чем та обозначалась. Может, он узнал бы об этом побольше, если бы думал о себе почаще, но в том-то и дело, что так не получалось, чаще он думал о других, а о себе и помыслить некогда было. А может, не хотелось?.. Жившее в нем: я малая часть сущего, может, самая малая, пригретая Божьей милостью, — все же было значительно сильнее, чем приходящее к нему в иные моменты жизни и требующее признания себя несходной с другими личностью. Но, если уж такая мысль приходила, он старался побыстрее прогнать ее, и, когда удавалось, облегченно вздыхал. Ну, а если не удавалось, мучился душевно.

Отец Алексий ощутил себя плывущим, а ведь он ни разу не забредал в воду глубже, чем по грудь, и не умел плавать. И то, что не умел, и то, что опознал себя плывущим, было так неожиданно и приятно, что он не хотел смириться с тем, что скоро все кончится, и воображаемое, несущее его по волнам, иссякнет, и он сделается привычно обозначаем в земных пространствах, а бывшее с ним на море, точнее, помнившееся бывшим, отойдет на задний план и время спустя забудется. Впрочем, так ли?.. Пожалуй, нет. Он уже заметил, что не все улетучивается, кое-что остается на сердце, и при желании можно обратиться к себе и повнимательней разглядеть то, что откроется. Однако ж делать так часто трудно и болезненно для душевной сути. И поэтому он старался пореже проявлять такое желание. Впрочем, тут многое не зависело от него, вдруг совершалось что-то в природе, отчего та казалась слабой и тревожащей в нем, и тогда он тянулся подсобить ей, и в нем происходило что-то необычное, он как бы разрастался, увеличивался в объеме до тех пор, пока не заслонял собой все ближнее пространство. А коль скоро так случалось, он пользовался этой своей огромностью и старался помочь малым лесным птахам, которых снесло ветром к каменистому и скользкому берегу Байкала. Он подбирал их, раскиданных на много верст окрест, и относил в лес, туда, где не так хлестал верховик, и был доволен тем, что делал… Может, этого в действительности и не происходило, а коль скоро происходило, то в иных формах, про которые он не умел сказать, что-то в нем же самом мешало. Впрочем, об этом он мог говорить с Иваном Небесновым, прекрасным светловолосым юношей с тонкими чертами божественно сияющего лица. Он сделался таким в считанные леты. Кое-кто помнил, что был он совсем маленьким, когда оказался на руках у Степана Зверькова Последнего. Но не было никого, кто заметил бы, как возрастал младенец, все случилось никем не замечаемо, даже Блаженным, всего-то, однажды проснулся и увидел возле себя прекрасного юношу.

— Ты кто?..

— Иван Небеснов, — отвечал юноша. — Разве не так?..

Блаженный ни о чем не спросил у юноши, принял услышанное легко и спокойно, а время спустя стал думать, что так всегда и было. Он начисто запамятовал, как однажды ближе к осени море подарило ему младенца, а когда кто-либо говорил про это, с удивлением смотрел на него:

— Нет, не помню…

Иван Небеснов, сделавшись юношей, так им и оставался на протяжении многих лет. В то время, как его сверстники обрастали семьями, он ни в чем не менялся, и, если по первости это удивляло, то, в конце концов, и самому слабому умом стало ясно, что так и должно быть: Иван Небеснов и пришел-то к ним не иначе, как отпущенный с Неба если и не самим Господом, то теми, кто сидел в изножье Престола Всевышнего.

Теперь и к Ивану Небеснову начали относиться с тихой, ни к чему не влекущей опаской, как прежде к Степану Зверькову Последнему, когда признали, что Блаженный не совсем от здешнего мира, а еще и от другого, про который сами ничего толком не знали, но думали, что Степан Зверьков Последний провидит и дальний мир, потому и обрел звание Блаженного, соединенного с матушкой-природой множеством невидимых нитей, живущего не совсем так, как остальные, лишь в отдельные минуты входяще в ближний мир, а все остальное время пребывая далеко отсюда.

Отец Алексий ничего не имел против того, что Блаженного, хотя и уважали в миру, слегка опасались, как если бы при желании он мог обидеть любого, призвав на помощь неземных существ. Но не поддакивал робеющим пред странной силой Блаженного и, даже больше, решительно противился этому, говорил:

— Мы равны пред Богом, нету среди нас ни первых, ни последних, мы все дети Господни…

Люди не возражали, однако по причине того, что не до конца понимали значение сказанного иереем, робели перед Блаженным, а вместе и почитали, верили, что и он, подобно Ивану Небеснову, способен видеть в небесном пространстве.

Меж отцом Алексием и Блаженным, а потом меж им и Иваном Небесновым протянулась нитка, она связала их так крепко, что иной раз произнесенное одним принималось другим так, как если бы он сам сказал это не далее как вчера. Впрочем, они, хотя и ощущали связь, никогда про нее не говорили, им и не нужно было говорить: однажды, по случаю приобретенная, она не требовала подпитки, все, исходящее от нее, предполагалось, как само собой разумеющееся. Странно и мало кем объяснимо единение, что заставляло искать друг друга, если вдруг кто-то из них, увлекшись хотя бы той же ходьбой по тайге, утеривался и долгое время его не было в поселье. Тогда говорил, к примеру, отец Алексий:

— Давненько я не видал Степана. Что, и в дому его нету?..

— Нету, — отвечал Иван Небеснов.

— В тайге, поди. Увлекся и забыл про время?..

— Пожалуй…

— В таком случае пойдем в тайгу, поищем…

И они шли узкой зверьей тропой, и дерева, порой могутные, склонялись над ними, гудели, а то и говорили про что-то, древесной их сущностью рожденное, тихое и мирное, а нередко и вызывающе дерзкое, холодное. И тогда Иван Небеснов устало вздыхал:

— Ишь как осерчали дерева. А и то, есть за что серчать на людское неразумье.

И замолкал, со вниманием смотрел по сторонам, словно бы видел все впервые: и дебелую осожную траву, взросшую в изножье кедра, и темный колючий шиповник, обламывающий прозрачную ясность тропы, и шепотно шелестящий на легком ветру багульник. Но это было, конечно же, не так, все это он видел и раньше, а только теперь что-то в нем проснулось, мягкое и теплое, явно земного происхождения, и сказало об огромности зримого мира: как ни тянись, не обойдешь его весь-то… Опять же и то верно, что не надо обходить, достаточно выйти за околицу поселья, как тут же обоймет тебя радость немерная, и ты не будешь знать, что делать с нею, принадлежащей этому миру, а вместе и тебе, песчинке ли малой, выброшенной морской волной на берег, травке ли в огромной пространственной зелени.

Кажется, потому, что отцу Алексию, как и Ивану Небеснову, вполне хватало того, что получал, выйдя за околицу, он не любил уезжать из поселья и по жестокой надобности, и сильно скучал, оказавшись на короткое время в уездном ли, в губернском ли городе.

Отец Алексий пребывал ныне в церковке и ощущал удивительное единение с тем, что окружало, и, коль скоро замечал новую трещинку в старой иконе, огорчался и вспоминал слова Параскевны. Говорила она: «Много лет я держала ее у себя и редко когда расставалась с нею, и радость переживала вместе с нею, и горе, а теперь хочу, чтобы она принадлежала не только мне, а и всем прихожанам».

Отец Алексий был благодарен Параскевне, он сразу почувствовал в старой иконе дарующее благодать православному миру; было робостно, а вместе приятно смотреть в живые, оттененные неземной синевой глаза Божьей матери, и хотелось поведать ей обо всем, что на сердце, ничего не утаивая. Он так и делал. Бывало, подходил к иконе после вечерней службы, когда в церковке оставался он один, и никто не мог помешать ни действом, ни словом; и говорил про все, что волновало, и возникало чувство, что Божья матерь напряженно внимает ему. Иной раз он неожиданно замолкал и с еще большим вниманием смотрел на нее, точно бы ожидая услышать что-то, а порой казалось, что слышит потребное сердцу, и все в нем переполнялось великой любовью к Божьей матери, которая способна подвинуть человека ко Престолу Всевышнего.

Еще не скоро отец Алексий вышел из церковки, а когда вышел, его окружила глубокая, обволакивающая густой тьмой, и лунным светом не пробиваемая, ночь. Звезды в небе подевались куда-то… В воздухе было тихо, ничем не страгиваемо. Сквозь тишину проталкивалась холодная, неземная напряженность, она улавливалась сразу же, но долго удерживать ее при себе не хотелось. Вот и отец Алексий старался прогнать ее. Но одного старания не хватало, требовалось что-то еще, о чем иерей только догадывался. И он с тихой грустью прислушивался к тому, что совершалось в душе, и мучался оттого, что не мог избыть горькое чувство, напротив, оно все росло, росло… И, когда сделалось огромным, другие чувства в нем смявшим, он уже и о недавней грусти вспоминал как о чем-то приятном и угодном сердцу. Так что же стало причиной перемены?.. Он не сразу мог ответить на этот вопрос, хотя ответ жил в нем. Спустя же время отец Алексий, подчиняясь чему-то, из тьмы ночи сошедшему, сказал негромко:

— Господи, помоги нам, грешным, выведи на путь истинный, не дай заблудиться посреди лютой ночи!..

Теперь отец Алексий уже не шел по улице, а стоял посреди нее, придавленный мглой, а еще теми мыслями, что приходили, и нельзя было избавиться от них, да и не тянуло почему-то… Вдруг да и виделась белая равнина в ярко рыжих пятнах крови; да, конечно же, крови, он не мог ошибиться; и стояли друг против друга отец и сын, и были холодны и безразличны ко всему на свете, как если бы уже испили из чаши страдания, и уж ничто не могло примирить этих людей. По первости помнилось, что они были одни посреди белой равнины, и только потом он увидел, что тут стояли тысячи и тысячи людей, решительно и враждебно настроенных по отношению к тем, кто не желал согласия с ними. Казалось, достаточно малой искры, чтобы две враждебные силы, сошедшиеся на белой равнине, столкнулись. И что же тогда? О, Господи!.. Отец Алексий начал истово молиться. Но, как случалось с ним крайне редко, молитва не помогла обрести душевное спокойствие, словно бы даже углубила отчаяние. Да, наверное, отчаяние, как же еще можно назвать то, что совершалось в душе?.. Он хотел бы теперь же уйти с белой равнины, чтоб не видеть того, что случится, когда в людях утратится сдерживающее их начало, и они в ярости кинутся друг на друга. Но почему-то уже не мог сделать этого и с ужасом ждал момента, когда ожидаемое превратится в явь. Все в теле напряглось необычайно, стало больно дышать, а в руках вдруг ощутилась необыкновенная слабость, как, впрочем, и в ногах тоже, отчего помнилось, что он не сумеет удержать себя на поверхности жизни и через мгновение-другое окунется в смертный мрак, и уж больше не подняться ему на берег жизни. И странно, это не смутило. Ну, что ж, значит, так написано на роду. И он не станет ничего менять тут. Зачем?.. Да и вправе ли он уклоняться от собственной судьбы, а она есть малая, лишь изредка наблюдаемая в пространстве неба среброокая метина, одинаково со всеми слабая и беспомощная что-либо сотворить в угоду себе, да, кажется, и не стремящаяся к этому, а только к легкому, сквозно прозрачному обозначению в небесном пространстве.

Он ждал каждой клеточкой напрягшегося тела того, что неизбежно должно совершиться, и, когда, казалось, вот-вот ожидаемое распространится среди людей, теснящихся в пространстве неба, Господь смилостивился, и отец Алексий не увидел небесного сражения.

12.

Восьмерых детей родила жена Степана Зверькова Первого. Шустра и работяща, за всю жизнь, кажется, и дня не провела, ничего не делая, все в заботах, хотя, может, они и были не так велики. Впрочем, тут как посмотреть: коль скоро с высоты собственного понимания жизни, которая есть малость в пространстве неба, едва обозначенная в нем, то и скажешь про важность ее бабьих дел, а коль скоро возомнишь о себе невесть что, то и помнится, что малы они неисчислимо, и не ему, отмеченному судьбой, равняться с ними. По всякому можно посмотреть на бабьи заботы, и, если увидится согревающее на сердце, и ладно.

От Степана Зверькова Первого и жены его пошел род крепок и стоек, уж не влекомый в дальние страны, прочно осел на забайкальской земле и ни про что другое помыслить не желал. Нет, не сказать, что родичи не покидали отчину, только нигде не задерживались долго, тосковали по дому, даже если отъезжали ненадолго, подчиняясь Государеву Указу, востребовавшему их для защиты государства Российского. Все, кто проживал в Зверьково, были записаны в казаки, хотя уж давненько не занимались тем, чем знатны были их далекие предки. Но да что из того! При надобности всяк рожденный в поселье становился удалым воином, в нем взыгривала кровь прадедов, и тогда делался он мало в чем отличаем от них и готов был в любое время встать на защиту Государя. Всякое случалось с ними, но в одном они оставались постоянны — в верности присяге и долгу. Потому-то происшедшее с Денисом Голоруковым и братьями Галкиными Семеном да Петром, о чем поведал уездный чин со вручением злой, непотребной человеческому духу, казенной Бумаги, так взволновало Трофима Волошина. Не случалось, чтобы кто-то из поселян по собственной воле бросил воинскую службу и невесть где проболтался все те годы, что отведены были для службы в казачьем войске.

Староста зазвал в сборную избу по старому казачьему свычаю стариков, говорил с ними, а пуще того, спрашивал: что делать, иль отправить варнаков в уездный городок, пущай там решают, как поступить с ними?.. Но это не поглянулось старикам, как если бы ломало в душах, можно было подумать, что заговорило в них давнее: с Дону выдачи нет!.. Так ли, по-другому ли как, только порешили старики наперед не высовываться, а коль придет еще Бумага по казенной части, то и поступать тогда согласно Уставу.

С тем и разошлись, затая в сердцах тревогу, токи от которой в скором времени распространились по всему поселью. А и то сказать, неладно повели себя братья Галкины и Денис Голоруков, от них пошло недоброе, расталкивающее в сердцах: дескать, казаки во всякую пору были супротивны царской власти, вон и Стенька Разин, и Пугачев опять же… Чего только не мололи варнаки!.. И откуда понабрались заразы? Трофим Волошин терпел, сколько мог, да всякому терпению отпущен предел, а когда тот вышел, засадил братьев Галкиных и их приятеля в Холодную на хлеб и воду. Думал, седмицу подержит их и отпустит. Но не так вышло. Уже на третий день кто-то из дружков Галкиных взломал замок в Холодной. О, Господи, что за напасть! Ведь и такого сроду не случалось в поселье, чтоб кто-то не посчитался со старостой и повернул по-своему… Видать, последние времена наступили! А почему бы и нет?.. Нередко и сам староста слышал от пришлых людишек, нечаянно забредших в Зверьково, что отольются наши слезы сильным мира сего, найдем мы на них управу, хотя бы и на самого царя. Жутко было слышать такое, мороз продирал по коже, слабил душевную крепость. Но этому и другие сыскивались причины, часто не имеющие отношения к людям, но к матушке-природе, а она тоже как бы напряглась в ожидании большой перемены, нерадостной для нее, и даже больше, обламывающей в ее душевной сути, страгивающей с Богом определенного пути.

Во дворе у Степана Зверькова Последнего дерево зеленело большое, разлапистое; тень от него была благодатна, это давно приметили молодые люди и, пользуясь тем, что хозяин всегда бывал рад им, случалось, заходили на подворье к Блаженному, вели долгие беседы, а то вдруг кто-либо из умельцев затягивал песенную мелодию, чаще эту:

«По диким степям Забайкалья,

Где золото роют в горах,

Бродяга, судьбу проклиная,

Тащился с сумой на плечах…»

Нынче песенным заводилой стал почтарь Кешка Худоногов. Голос у него звонкий, моложавый, как, впрочем, и весь вид, точно бы из хорошего дерева выструганный: все на месте, и ясные голубые глаза смотрят на мир легко и весело, как если бы ничего плохого с их хозяином отродясь не случалось. Но, конечно же, это не так, и с ним бывало разное, к примеру, однажды заболел странной болезнью: местный фельдшер и знахари и так, и этак лечили бедолагу, и все без толку. Думали, уж не встанет Худоногов с постели болящего, но то и хорошо, что поднялся-таки на ноги Кешка, правда, охромел, отчего нынче ходил, подпрыгивая через шаг-другой, так что казалось, будто он ловчит дотянуться до чего-то, зависшего в небе, и все не сноровит достать… Лет Худоногову уж немало, за тридцать перевалило, а его все Кешкой кличут, как пацана… Может, оттого так, что ему самому нравится собственная моложавость, почему и не обижается, когда и вовсе малой, от горшка два вершка, скажет цедливо, вытянувшись в струнку:

— Дядя Кеска, айда с нами, в лапту сыглам, ты будесь за матку…

Худоногов малость помешкает, точно бы пребывая в раздумье, в конце концов, обронит ожидаемое:

— А пошто бы и нет? Айда!..

Кешке нравится выводит мелодию, нравится и собственный голос, который и впрямь звучит дивно, широко и обволакивающе нездешней грустью:

«Бродяга к Байкалу подходит,

Рыбацкую лодку берет,

Унылую песню заводит,

Про родину что-то поет…»

Кешка не сказал бы, откуда в нем грусть, иль от песенных слов она, но их Кешка произносит в сущности отстраненно, едва ли постигая то, о чем говорится в песне. Впрочем, не так, чтобы уж вовсе не постигая, а просто не желая подчиняться власти, которая в словах… О, он не однажды замечал, стоило выказать собственную слабость и подчиниться ей, как все в нем менялось, он делался слабым и беспомощным, вдруг нападала тоска, отчаянно горячая, горькая, прикоснуться-то к ней страшно, а не то, что пустить в душу. Потому-то в последнее время Кешка старался не подчиняться песенной власти, научился обходить ее стороной. Нет, он, конечно, понимал, что песня, коль скоро исполнена без души, никого не заденет за сердце, почему внешне отдавался песне до конца, но это только внешне, а в душе обозначалось сдерживающее начало, про которое сам-то едва только догадывался.

Впрочем, как бы там ни было, песня и нынче звучала широко и разливанно, и всяк мог углядеть свет от нее, и мнилось, что этот свет из сердца твоего тоже… То и славно, что песня объединяла людей, собирающихся под старым деревом, они чувствовали в душе томление, влекущее невесть в какие дали, скорее, в те, до которых им не дотянуться и мыслью.

Средь посельчан нынче можно было увидеть Трофима Волошина, он сидел возле Ивана Небеснова, тот подошел недавно и со вниманием слушал песню. В ней было и от земной грусти, от нее певец не мог избавиться, несмотря на все старание. Но странная была грусть, комковатая, обрывчатая; то подымется высоко, дребезжа и постанывая от напряжения, а то вдруг пропадет, как если бы в воду канула, и сделается тогда на сердце уныло.

Трофим Волошин остро чувствовал сердечную утесненность грусти и, кажется, понимал, отчего она такая; и мог бы сказать про нее, но не возникало желания, все бы сидел и слушал и ни о чем не думал, как только о судьбе бродяги, переплывшего Байкал. Хотелось верить, что все у него будет хорошо, но почему-то, едва возникнув, вера угасала, как если бы кто-то большой и сильный и безразличный к судьбе бродяги, бежавшего с каторги, заступал ей дорогу. А чуть погодя мысль повлекла Волошина к неведомому: он начинал понимать бесполезность всякого стремления к совершенству в душе ли, в небесных ли пространствах, подчиненных никем не знаемой силе. Скоро оказывалось, что все зависит от нее, большой и холодной. Невесть к чему привела бы Трофима Волошина отступившая от пределов разумного мысль, если бы у костра не появился отец Алексий. Иерей появился и сказал, углядев на краю неба темное облачко:

— К непогоде… Но как же с выходом в море?.. Вон уж и катера для приема рыбы подтянулись…

Катера и впрямь, покачиваясь на волнах, уже стояли близ длинного темного амбара, где хранились черные омулевые бочки, пока еще пустые. А что если разыграется непогода и не выйдут в море сетевые рыбачьи лодки?.. Плохо!.. Придется платить за простой катеров. Трофим Волошин наморщил лоб, собираясь с духом, приходя в себя после того, как мысль, нечаянно забредшая в голову, отступила, сказал устало:

— А я катера вызвал с рыбзавода…

Отец Алексий уловил беспокойство в голосе у старосты, сказал обнадеживающе:

— Может, пронесет?.. Облачко-то вроде бы как застыло на месте.

Не пронесло… Вдруг навалился верховик, редко когда такой яростный, все сминающий на пути, загудел в таежных дебрях, а когда вырвался оттуда, то и разбросался по всему обережью, страгивая с места малые каменья, поднимая песчаную пыль; пыль, впрочем, не задержалась на берегу, унесло ее в море… А потом произошло что-то странное. Матерое дерево, многие леты стоявшее посреди двора Степана Зверькова Последнего, вдруг треснуло, раскололось снизу доверху, распалось на две примерно равные половины, и те неторопливо, ничего в себе не тревожа, упали на влажную после вчерашнего дождя землю.

Все, кто был на подворье у Блаженного, растерянно переглянулись, заговорили вполголоса, ища объяснение случившемся. А когда не сумели найти: добро бы, ударила в дерево молния, но ведь ее и в помине не было, с вечера стояло вёдро, — засуетились и, не глядя в глаза друг другу, разбрелись по своим дворам.

— Недобрый знак, — сказала Параскевна, вздыхая. — А про что вещает, не могу понять… хотя…вон гляньте-ка, в небе два черных столба появилось, стоят друг против друга. Знать, к разлому в людской жизни. К большому разлому…

А ветер все хлестал и хлестал, скоро и море заволновалось, сначала наполнилось белыми барашками, но те недолго держались на ровно колышемой воде, захлестнуты были высоченными валами, пригнанными осерчавшим Култуком.

Никто из рыбаков не пошел к морю, хотя уже развиднелось и ночь мало-помалу отступала, только Волошин, да и то потому, что увидел пегую лошаденку, привязанную к вороту, а еще маленьких синих человечков, крутящихся подле нее.

Трофим отвязал лошаденку и постарался отогнать ее от ворота, насаженного на толстые жерди. Им пользовались, когда спускали на воду невод, а потом подымали обратно, на берег. Пеганка, обычно крутившая ворот, не хотела отходить от него, упрямилась и все норовила встать на круг, пробитый ею же в высокой траве. Трофим вздохнул и, осторожно ступая на землю, чтобы не потревожить синих человечков, взял лошаденку под узды и отвел ее… Тогда и синие человечки, словно бы удовлетворившись, отступили и скоро уже качались в рыбачьих лодках, и трос, к которому лодки были привязаны, омываемый волнами, набегающими искряще и суетно на берег, отчаянно и скользяще скрипел.

Волошин чуть только потолкался на берегу. Понял, что ветер, пришедший сверху, от гольца, надолго. И выход на море рыбачьих лодок придется отложить. Снял узду с пеганки, пустил ее на выпас. Надеялся, что она воспользуется этим. Но — ошибался. Пеганка снова встала на круг и, кося лиловым глазом, начала ходить по нему, немало не сбиваясь с тропы, проложенной ею же на высоком, поросшем кустарником, обережье. Трофим понаблюдал за нею и, вздыхая, пошел по Большой улице, в изножье которой стоял старый восьмистенок, поднятый его прадедом еще во времена Степана Зверькова Двенадцатого. Дом с тех пор не менял своего окраса. Опытный глаз мог приметить, что сурик во многих местах выцвел, и нынешний хозяин неоднократно подкрашивал дом, сам по себе могутный и разлапистый, надежно вознесенный на каменные подпоры. Трофим во всем любил порядок, и, коль скоро замечал неладное на отчем подворье: съехавшую ли с жердевых лежней поленницу березовых дров иль неожиданно скоро взросшую на огороде полынь-траву, иль чуть накренившуюся от лютовавшего ветра сухостойкую изгородь, — то и норовил побыстрее привести все в надлежащий порядок.

Волошин, чуть сутулясь от сильного ветра, бьющего в лицо, и слегка упадая вперед, шел по Большой улице и с грустью вспоминал что нынче случилось, и на сердце было тревожно. Все как-то пришлось одно к одному: разразилась непогода, которая помешала рыбакам выйти на море. А вместе с земной непогодой исподволь, он чувствовал, накапливалась другая непогода, задевающая людские сердца, сталкивающая с заранее определенного круга жизни. Он замечал многое из того, о чем жители Зверькова, может статься, еще и понятия не имели. Да и почему бы они стали вмешиваться в жизнь соседа, мешать строить жизнь по-своему. Уж так с самого начала повелось, что всяк жил как хотел, как подсказывало сердце, и редко когда оно подсказывало что-то дурное, не во благо поселью и его жителям, во зло им… Впрочем, об этом можно было вспомнить, лишь поднапрягшись, да и то не каждому удавалось, разве что Трофиму Волошину. Он, случалось, вспоминал, обращаясь к прошлым летам, тем самым мучая себя, впрочем, видел не все зло сразу, а так, что-то по малости… Но и это было больно, не хотел думать, что зло так и останется в его родовой памяти. Впрочем, понимал, что не смог бы сладить с собой, если бы даже сильно захотел. Для чего-то, видать, нужно было и это воспоминание. Теперь Волошин думает, что для того и дано, чтобы в нынешних делах отличать добро от зла, не дать им перемешаться. Что же будет, коль пойдут вперемесь? Небось тогда не станет привычной жизни, поменяется, сделается холодной и безразличной к людскому роду.

Мысль добредала до дальних, почти немыслимых высот, откуда не так-то просто было спуститься, не потеряв в себе. Он понимал это, и в другой раз не хотел бы отпускать чувства вослед за мыслью, да и ее самоё желал бы укоротить, но она не давалась в руки, была как бы и не его, чья-то еще, дерзкая и упорная. Впрочем, неприятие собственной мысли, помнившейся чужой, не могло продолжаться долго. В конце концов, Трофим смирялся с тем, что произошло и, хотя холодно и осторожно, принимал и эту мысль.

Теперь Волошина беспокоило вчерашнее, оставшееся неизвестным жителям поселья, происшествие. Сам-то он, может, и не обратил бы на него внимания, да уж больно непривычен для поселья был человечек, вышедший из дому Кешки Худоногова вместе с братьями Галкиными. По слухам, Семен, а в другой раз Петр забегали к Кешке, коль скоро покидали лесную заимку, где нынче обрели кров. И не то удивило, что увидел братьев, подумал тогда едва ли не с удовольствием: «Ну, еще недельку продлится сидение на заимке, наверняка на большее их не хватит, тогда и вернутся и повинятся перед стариками, которые расстарались и выделили им участок под строительство дома. Братьям теперь будет чем заняться». Но удивило, что они были не одни, а с глазастым человечком в старой залатанной курмушке и в круглой шапочке пирожком. Зло смотрел человечек на Трофима. Болезненно неприятно стало тому от колючего взгляда острых темных глаз, сказал мысленно:

— Тьфу меня!..

13.

Слух что ветер, в мгновение ока разнесся по прибайкальскому краю; придавил к земле и самого дюжего, нашептал на ухо про неладное, про войну окаянную, лютее которой, сказывали, не было. С японцем тоже несладко пришлось, а только куда ему до германца, с ног до головы облаченного в тяжелые, непробиваемые пулями железы. Сказывали еще, иной раз израсходуешь весь винтовочный боезапас, а германцу хоть бы что… Как стоял на железных ногах, так и стоит, еще и смотрит на тебя с издевкой. Много чего сказывали про войну, бывало что и с необычайной легкостью, это когда говорящий оказывался на возвышении, на брошенной телеге иль просто на бугре, а внизу стояли растерянные люди и жадно слушали, что преподносилось легкодумным мужем. Пожалуй, дай ему волю, он все иных царствий земли подвел бы под Государеву руку. Но то и ладно, что не его ныне воля, а Государева, спокойная и рассудительная. И, коль скоро вынуждена делать что-то не больно приятное подданным, а нередко и не всегда разумное, то лишь потому, что ничего другого не остается. Это с самого начала почувствовал Николай Убугунов, взятый на войну вместе с братьями Петром, Семеном да Гришкой Галкиными, с Мишкой Гаськовым, Денисом Голоруковым и Тишкой Хлопотуном и другими парнями, с кем Убугунов еще не познакомился, всего-то и знал про них, что жили они на нижних улицах, тогда как его самого поселили на Верхней, в Гаськовском пристрое. Ничего, жить можно, и никому не в тягость, пристрой был отделен от избы глухой стеной. Мишка с женой и с дочками занимали две комнаты и едва ли заметили, что у них появился новый сосед. Прежний-то, хитрый и лукавый, а какой же еще?.. — подевался куда-то… Бывало, сказывал бывший сосед про Россию-матушку, да не то, чтоб хулил ее, опять же и доброго слова про нее не сказывал. Как-то так выходило, что стоило Гаськову и его приятелям послушать этого человека, делалось больно на сердце и обидно, что все у них наперекосяк, не как в других царствах-государствах… Не хотелось верить, что хуже чем в Росси нигде на земле не сыщешь. Никто и не верил, только на сердце оставалась заруба.

Никто не сказал бы, куда подевался сосед-говорун? Вроде бы за ворота вышел, захотел прогуляться, надоело сидеть дома. И не вернулся ни через день, ни через два… Как сквозь землю провалился. То еще ладно, что мало кто на поселье с ним общался, потому поговорили о нем немного и позабыли, а в пристрой поселили Николая Убугунова, тихого и спокойного бурята, Он поглянулся людям тем, что бывало за сутки слова не скажет, все чего-то делает во дворе иль на море…

Так и было, и на сердце у Николая Убугунова начало высветляться, а прежде томившее: тоска по монастырским кельям, а в них он прожил много лет, приобщаясь к Господу, почти неземная любовь к отчине, про которую, впрочем, мало что помнил, — отступило, едва только и промелькивало в сознании, чтобы потом надолго исчезнуть… Но тут слух разнесся про войну, зашныряли по поселью казенные людишки, все выглядывали чего-то, вписывали в свои книги, и строги были, жестки, нипочем не подступишься к ним, лишены и малой жалости к людям. Это хорошо поняла жена Мишки Гаськова, которого внесли в военные списки, несмотря на ее старания. Она всю ночь проревела, молила Господа, чтобы заступился за нее, горемычную. Но, видать, неладное произошло и в небесном царстве, и Всевышний не услышал ее.

В те дни Николай Убугунов пошел к старосте поселья и сказал, что хотел бы пойти на войну: «Я ничем пока не связан, семьи-то нету, да и неизвестно, будет ли?.». — Прибавил, помедлив и со вниманием глядя в глаза Трофиму Волошину: «Я и обществу хотел бы послужить, подменить кого-то, раз уж нельзя тому на войну…»

Волошин не сразу понял, чего хотят от него, а потом долго убеждал Николая Убугунова отказаться от своих слов, говоря, что и без него на войне управятся:

— К тому ж не казак ты… Зачем бы тебе поспешать на войну?

— А вот и неверно, — отвечал Николай Убугунов. — Казак я, приписан к Селенгинскому полку.

Что оставалось Трофиму Волошину?

— Ладно, — сказал. — Пущай будет по-твоему. А после войны возвращайся в Зверьково. Ждать будем. Тут теперь твоя отчина.

Николай Убугунов низко поклонился старосте и вышел на подворье, где уже толпился народ и где бестолково и суетно малые воинские чины старались отделить от толпы горстку парней, которым предстоял долгий путь. Николай подошел к ним, и скоро смешался со всеми, и уж нельзя было сказать, что он чем-то отличаем от тех людей, кого обязали идти на войну. Был так же смущен всеобщим вниманием и растерян, и не умел сразу исполнить воинскую команду, которую, впрочем, не всегда и слышал, думая о своем, дальнем и почти неугадливом. Если бы спросили, о чем его мысли? — он не сказал бы, и не потому, что не захотел бы, просто сам толком не знал, о чем его мысли. Он пребывал в том состоянии, в каком обычно пребывал, когда выпадала надобность решительно поменять в жизни. И, коль скоро затемнивалось впереди и нельзя было сразу определиться, к добру ли это, к худу ли, он отстранялся от ближнего мира и тянулся к тому, кто был когда-то понимаем и оставил в душе светлый и добрый след. И, если это удавалось, делался спокоен. Вот и теперь, несмотря на колобродие, управлявшее теми, кто был провожаем и кто провожал, он успокоился, вспомнив своего крестного-старого монаха, и даже нашел в себе силы подойти к Мишке Гаськову и сказать ревмя-ревущей жене его, что все будет ладно, и вернутся они с войны целёхонькие, еще и с медалями во всю грудь.

— Ты верь, — сказал Николай Убугунов. — Я знаю…

Странно, что она поверила и успокоилась и во все остатнее время, пока служилые не покинули Зверькова, слезинки не проронила. Заплакала позже, когда служилые встали на таежную тропу, которая через какое-то время привела их в уездный городок, усталых, со сбитыми в кровь ногами: почти все парни были в худой обувке, найденной по случаю, хорошую-то припрятали до лучших времен… — На войне как на войне… А коль выйдет нужда, Государевы слуги озаботятся, не дадут пропасть: и накормят, и одежку подкинут, и обувку…

Нынче уж не так, как в русско-японскую… Тогда от жителей Зверькова требовали, чтобы они сами, раз уж казачьего роду-племени, следили за справой тех, кто шел на воинскую службу. Но теперь, видать, прислушались к старосте, который не однажды говорил, что жителям поселья тяготно снаряжать тех, кто призывался на Государеву службу: уж больно накладно получалось, не по силам людям, только и помнящим про свое казачье нутро, а про все остальное вроде бы запамятовавшим. Теперь власти уж ни от кого не требовали, чтобы он был на боевом коне да с сабелькой… Сказано было воинским чином:

— И в пехоте послужите, коль на то будет воля Божья.

Будет ли?.. Кое-кто в сомнение впал и, очутившись в уездном городке, стал требовать, чтобы прибывшие со Зверьково все проходили службу в казачьем полку. Впрочем, что значит, требовать, когда никто и не спорил с ними?.. Только и сказали страждущим: так вы желаете служить по казачьему списку? А почему бы и нет?..

И сделалось так, как хотели казаки со Зверькова. И уж через день их всех зачислили в казачью сотню и отправили в губернский город, а оттуда воинским эшелоном в дальние земли, про которые многие и не слыхали даже. Был среди них и Николай Убугунов, близко сошедшийся с Тишкой Хлопотуном и Мишкой Гаськовым. Бывало, подолгу сиживали на полу, на соломе, и тихо говорили про недавнюю жизнь, и вспоминали близких, и радовались, и огорчались, и все это ярко отображалось в лицах дружков Убугунова, но только не в его, собственном, смуглом, скуластом. Его лицо оставалось непроницаемым и отчужденным от чувств, и не потому, что Николай стремился к этому, просто он привык все держать при себе: и смущение, и радость, и то, что сопровождало остальные чувства, — и теперь, если бы даже захотел, не сумел бы ничего поменять в себе. Друзья по первости удивлялись ему, но потом поняли, что это в характере их приятеля, и никуда от этого не денешься. «А и ладно, — сказали. — Пусть так и будет, чего ж!.».

Тишка Хлопотун, бойкий на язык, не унывающий ни при каких обстоятельствах, и даже теперь не устающий повторять давнее, закрепившееся на кончике языка: «Ништяк, пробьемся!.»., не потерял в себе и малой малости с того дня, как оказался подчиняем не своей власти, а власти казачьего урядника, он чуть только сник, когда узнал, что ехать им в холодном, пропахшем конским потом вагоне не меньше седмицы. Однако ж скоро взял себя в руки и бодро изрек: «А и ладно, где наша не пропадала!.». Он пребудет таким веселым и вроде бы даже безрассудным еще многие дни и ночи, но однажды с ним случится перемена, никем из земляков неожидаемая и сильно поломавшая в нем, отчего станет трудно в молодом казаке с темнорусой бородкой и с длинными обвислыми руками, с большими, как бы даже слегка потерявшимися в самих себе, глазами, узнать балагуристого весельчака Тишку Хлопотуна. Он вдруг сделался хмур и молчалив и на все опросные слова отвечал одно и то же: «да…» или «нет…» Мишка Гаськов и Николай Убугунов, про меж боев повстречавшись, пытались разговорить Тишку Хлопотуна и выведать, что стряслось и почему он так поменялся, но из этого ничего не вышло. В конце концов, они отступились от своего намеренья и приняли Тишку таким, каким он нынче сделался, и уж не пытались заглянуть ему в душу.

Странно, но, кажется, и сам Тишка Хлопотун не сумел бы вразумительно сказать, что с ним. Да, он помнил, как сотня пошла в атаку и как по первости было весело и как он радовался тому, что ветер свистит в ушах, и в голове приятное круженье, точно бы он вдруг взлетел над землей и все окрест оказалось подчиняемо его желанию, про которое и сказать-то ничего нельзя, разве только то, что огромно и подчиняемо его сердечной сущности. Так и было, как вдруг все оборвалось… Он наткнулся на стену противостоящих ему всадников в темных высоколобых шлемах И опустил, как учили, шашку на голову одного из них, потом на голову еще кого-то… потом еще… Невесть сколько это продолжалось, в конце концов, он почувствовал в горле страшную сухость, и не то, чтобы захотелось пить, дышать стало трудно и больно, и на сердце возникла щемота, о какой он прежде и не догадывался. Щемота сказала, что он вовсе не то, как о себе думал, другое, страшное и грозное, способное поломать жизнь в любом ее виде. И тут же возник вопрос: но почему? По какому праву?.. По какому праву люди, столкнувшись в нечаянной схватке, тогда он так и подумал, что в нечаянной, потом понял, что тут не было нечаянности, а только закономерность, жестокая и несправедливая, кому-то очень и очень нужная. Но теперь он хотел бы знать, по какому праву люди убивают друг друга?.. И, кажется, от невозможности ответить и определиться в страшном мире он поменялся. Выйдя из схватки, он вдруг ощутил себя слабым и беспомощным, подчиняющимся безжалостной власти. И много позже он не одолел страха перед властью, постоянно ощущал ее незримое присутствие и не предпринимал ничего, что могло бы помешать ей управлять людскими намереньями, которые всякий раз казались ничтожными и ни к чему не ведущими, разве что к еще большему упрочению власти, которая ничего общего не имеет с властью государевой и невесть кем управляема. Может статься, самим сатаной? Однажды он заикнулся про нее в разговоре с Николаем Убугуновым, и был удивлен, как поменялось лицо у однопосельца, в нем обозначилось смущение, а чуть позже растерянность, и он сказал Тишке Хлопотуну, что и сам сознает присутствие этой власти и не может понять, откуда она взялась, совсем не похожая на Государеву, угнетающая человеческую душу.

А и впрямь, Николай Убугунов во многом чувствовал то же самое, что и Тишка Хлопотун. Он не желал бы подчиняться неземной силе, ломающей в людских судьбах, и, по правде сказать, хотел бы противостоять ей, но понятия не имел, как это сделать: все же она была невидима, только сознаваема людьми, да и то, скорее, немногими. Однажды он был ранен и попал в госпиталь, и там судьба свела его с буддистским монахом, тот долгое время был санитаром, а потом и сам нарвался на пулю и оказался в госпитале. Монах был по национальности бурятом и, увидев в палате Николая Убугунова, захотел познакомиться с ним. И это случилось, когда казаку чуть полегчало, и он мог, хотя бы и на костылях, передвигаться по палате. Эти два человека, в сущности, очень разные, неожиданно потянулись друг к другу, и теперь нередко многие часы проводили вместе и часто говорили о том, о чем не стали бы говорить с другими. Что-то единящее отыскалось в их душах, наверное, это было неодолимое стремление видеть только благой свет и тепло дарующее человеческому сердцу, и не замечать того, что несло зло, погубляющее в людях. Они часто говорили про это, а может, и не так, говорил монах, а казак больше слушал. Впрочем, иногда и сам старался сказать что-то, и это было легко принимаемо монахом, хотя порой он и не соглашался. Впрочем, это ничего не значило, и внешнее несходство, скорее, шло от внутреннего единения, от веры в то, что, в конце концов, благо дарующее человеку окажется сильнее зло несущего.

— Хотя… — говорил монах, чуть прищурив и без того узкие черные глаза, как если бы хотел заглянуть в себя и увидеть все, что в нем нынче сохранялось. — Трудно добру бороться со злом. Боюсь, долго еще меж людей будет толкаться зло и мешать им жить, как они хотели бы…

А потом началось такое, отчего у Николая Убугунова закружилась голова, когда не понимаешь, что делать и надо ли что-то делать, а может, плюнуть на все и спрятаться от людей, никого не видеть и ни о чем не знать. Вот такое кружение, почти сумасшедшее, ощутил он, когда узнал, что Государь-император отрекся от Престола. Было это так несовместимо с тем, что Убугунов понимал про жизнь, как представлял ее вольное и спокойное течение, ничего в людях не обламывающее, лишь подвигающее к познанию себя, что он растерялся. Теперь уже и буддистского монаха слушал вполуха, а тот меж тем говорил про что-то придавливающее в душевных устремлениях Николая, и так уже подорванных страшными слухами. Непонятно, догадывался монах, понимал ли про тяготность своих слов? Скорее, нет. В противном случае, не стал бы сказывать о том, что было непринимаемо Николаем Убугуновым. Возможно, завтра что-то и в нем поменяется, и он сделается способен осознать невозможное. Но только не сегодня…

А буддистский монах меж тем говорил:

— Тяжелым для человека будет двадцатый век, поломает многих, но многих и возвысит, только не так, как всегда. Прольется море крови, и всяк, проливший ее иль нечаянно коснувшийся ее рукой, сделается не тем, кем был прежде; он потеряет тягу к благой мысли, которая в прежние леты увлекала его. И брат предаст брата, а сын подымет руку на отца, и уже никто не удивится этому, предательство станет отличительной чертой начавшегося века. И с каждым годом будет все расти и расти. Где край его? Про это не скажет и Майтрейя, Будда Грядущего.

Николай Убугунов слушал буддистского монаха, и растерянность, в последнее время копившаяся в нем, делалась все сильней, но она не подвигала ни к какому действию, ее можно было только ощущать, как некую заданность, и не обязательно сохранять в памяти. Она в какие-то минуты оставляла его, потом снова приходила и все начиналось сначала, когда он если чему-либо и радовался, то лишь своей малости в огромном, с ума сходящем мире. Ей, этой малости, нечего опасаться, Ну, а коль скоро она погибнет? И что же?.. Надо думать, заместо нее появится другая малость, и, может статься, она больше подойдет миру.

14.

А Мишка Гаськов не вернулся с фронта, пошел в конную атаку вместе со своими односумниками и наткнулся на вражью пулю, которая пробила сердце. К тому времени Мишкин ум был замутнен изрядно, наверное, вернись он с поля боя, стал бы смотреть на все происходящее с подозрением и не знал бы, куда податься и где преклонить голову. Возможно, вернулся бы домой со смущенной душой и надолго ушел бы в себя, не умея одолеть того, что мучало. Но, возможно, подобно Петру и Семену Галкиным, Денису Голорукову, мог сделаться дезертиром и связаться с людьми, жаждущими перемен в Отечестве, и уж не принадлежать себе, но идее, которая, правду сказать, носилась в воздухе и была притягательна и сладка. Но с Мишкой сделалось то, что сделалось, и он долгое время лежал бездыханный посреди хлебного поля, пока сердобольные крестьянки не подобрали его и не отвезли в ближнюю сосновую рощу, где и предали земле. Как раз в те же дни не стало жены Мишки Гаськова, сказывали, уж больно тосковала по мужу, отчего и напала на нее сердечная немощь, она и задушила бедолагу. Детки у Гаськовых остались, малые еще, почему посельский мир взял заботу о них на себя. Так и перебивались ребятенки, ночку у одних переночуют, ночку у других… Вроде бы сделались детьми посельского общества. И ладно, что не одни. Посельчане помогали и другим мальцам, потерявшим родителей, и молились за них в церковке, и учили уму-разуму.

Гришка Галкин до самого последа пребывал на фронте, до того дня, пока на позициях еще оставались русские солдаты. А когда стало известно, что фронта уже нет, а есть только отдельные, все еще воюющие с немцами воинские части, он предался общему для людей того времени настроению и однажды с дончаками снялся с позиций и оказался в темнушке, которая увозила его от войны. Он не помнил, долго ли ехал, но однажды ему сказали, что подъезжают к Верхнеудинску. Там он вышел, а уж через седмицу, где на подводе, а где и пеше, преодолев немыслимо трудные таежные версты, оказался в родном Зверьково. И тотчас на сердце сделалось ноюще сладко, и теперь уже со страхом он думал о том, что пришлось пережить. Иной раз даже казалось, что не с ним это случилось, а с кем-то еще… Сам-то он вряд ли одолел бы столько напастей и наверняка не дошел бы до дому. Но смута в мыслях, хотя и не скоро, оттеснилась, и он снова сделался прежним, тихим и работящим человеком, вполне сносным в семейной жизни, отчего Анюта, супруга его, была довольна, хотя и слишком уж спокойна и никуда не поспешающа. А может, и ладно, что не как-то еще она выказывала свое удовлетворение мужем.

Часто к ним на подворье заглядывал Николай Убугунов, и тогда они по старому казачьему свычаю подолгу пили густой зеленый чай с молоком да с малой щепоткой соли и, случалось, говорили о чем угодно, только не о войне, но, если уж выпадало прикоснуться к ней словом, то и делались чрезмерно осторожны, отчего начинали путаться, а скоро и замолкали, скрывая смущение. Долго сидели молча и пили горячий чай из блюдец, пока Гришка не поднимался из-за стола и не произносил всегдашнее:

— Слава Богу, побеседовали в свое удовольствие, теперь можно и за дело приняться.

Николай Убугунов ни разу не спросил у Гришки, куда подевались его братья, сам же он не хотел бы и помнить о них, но так не получалось, и нередко он мысленно видел братьев и старался поменять в них, но все без толку.

Николай Убугунов долгое время жил один, и ему не было скучно, привык к одиночеству, которое не казалось тусклым и безрадостным, напротив, воображалось, что наполнено жизнью. И вот когда помнилось, что уже не поменяется в его судьбе, которая, по правде говоря, вполне устраивала, случилось происшествие, поломавшее в нем. Он шел тогда по таежной тропе с Трофимом Волошиным на коротких охотничьих лыжах, легко скользящих по сырому снегу. Они возвращались с белкованья. Привычно подойдя к тунгусскому становью, перевели дыхание и навострились идти дальше, как вдруг увидели впереди Параскевну, и не одну, с женщиной в зверьей накидке, подошли, спросили:

— Ты чего тут?..

— Да вот… — отвечала Параскевна. — Пользовала травами бабеночку. — Посмотрела на тунгуску с жалостью, продолжала все тем же голосом, чуть только колышущим холодный, с шальным ветром, воздух: — Да оказалось, мало трав взяла с собой. Вот и решила вернуться в поселье, да не одна, с бабеночкой. У нее теперь никого нет. В чуме она одна… Родные отдали Богу душу. М-да… Я думаю, поживет пока у меня, а там видно будет.

Николай Убугунов посмотрел на молодую женщину и … у него дрогнуло в груди, опустил глаза, стараясь успокоиться, но только еще больше растревожил себя, нестерпимо хотелось снова глянуть в глаза женщины и увидеть в них отражение дальнего света, про который начал понемногу забывать. В конце концов, посмотрел-таки на женщину вроде бы даже по-мужски оценивающим взглядом, отметил приятную, как бы повлажневшую от внутреннего тепла смуглоту в лице, легкость и статность в ее фигуре, спросил:

— Ты кто будешь?..

Она что-то ответила, с трудом подбирая русские слова. Ее неумелое и неуверенное владение языком, который стал для него самого родным, он ловил себя на том, что и мыслит теперь по-русски, понравилось ему. Все же сумел сдержать нахлынувшие чувства и не выказать их, как ему подумалось, преждевременно, чтобы не напугать молодую женщину, сказал себе мысленно: «У нас еще будет время, и мы поговорим всласть…» Странно, что он подумал так. Впрочем, отчего же странно, коль скоро в нем пробудилась прежде несвойственная решимость? Нет, не сказать, чтобы у него никого не было, и он раза два встречался с женщинами, которые нравились, но это были легкие, ни к чему не обязывающие встречи, они забылись едва ли не сразу. Но нынче, нынче было другое… Он почувствовал себя потерянным, утратившим в душе, почему хотелось, чтобы его кто-то пожалел, ну, хотя бы эта молодая женщина… Она теперь строго смотрела не него, как если бы решала сложную задачу и сомневалась, сумеет ли отыскать решение. Николай Убугунов понимал, что надо бы прервать затянувшееся молчание, но не умел этого сделать, и, наверное, так и не сделал бы, если бы Параскевна не дотронулась до его плеча и не сказала с легкой усмешкой:

— Ну, так ты, милай, заглядывай… Она у меня будет седьмицу-другую. Не забыл, где живу?..

— Нет, конечно, — смущенно сказал он и отвернулся.

А потом он пошел на Байкал, еще не проснувшийся от зимней спячки, все еще находящийся подо льдом, хотя и потерявшим свою силу, местами сильно потрескавшимся. В ледяные щели пробивалась черная, вяловатая и странно тягучая вода. Она взыгривала на солнце синими блестками, которые по первости Николай Убугунов принял за синих человечков и подивился, как далеко ушли от рыбачьих лодок. Но скоро догадался, что это не человечки, их он увидел позже на причале, там, где и полагалось им быть, а ледяные блестки, оживленные солнечными лучами.

Николай нагнулся, дотронулся до ледяной воды, обжегшей пальцы, и улыбнулся чему-то в себе, тихому и ласковому, прежде, кажется, никогда не испытанному, улыбнулся виновато, хотя и не понимая, почему?.. Наверное, он ощутил вину перед землей, перед людьми, которые жили на ней прежде и живут теперь: уж очень хорошо у него на сердце, а как же все они, живые и мертвые, легко ли им, хорошо ли?.. И вдруг что-то оглушило, и голоса чаек, сильные и дерзкие, отдалились, а то, что испытывал, сделалось смутно и неугадливо. Вспомнил день, когда он, едва отойдя от окопной жизни, услышал, что Государь-император отрекся от Престола, хотя не имел права и должен был нести свой крест до самой смерти. Никто из генералов не воспротивился странному решению Помазанника Божьего, напротив, все в Государевом окружении были довольны, и увидели в этом перст Божий. Но Убугунов не хотел этого видеть, как не хотели тысячи людей в солдатских шинелях. Только что они могли сделать?.. В сущности ничего. Были слабы и разрозненны и легко подчиняемы безрассудству, которое в те дни бродило в головах христиан.

Больно и горько. Николай Убугунов, потеряв в душе укреплявшее в ней, долго не знал, что делать, и все слонялся близ опустевших окопов, слыша невдалеке немецкую речь, но ничего уже не опасаясь, как если бы пережил все, что можно было пережить, и теперь стал окаменело твердым. Иной раз приходила на память встреча с цесаревичем Николаем Александровичем близ Селенгинского дацана. Тогда он, совсем еще мальчик, оказался вместе с дедом, помощником старосты улуса, среди тех, кто встречал цесаревича. Он видел недалеко от себя улыбающегося молодого человека в кавалергардской форме небольшого роста, русоголового, с пронзительно синими глазами и что-то негромко говорящего своим приближенным. Он видел его несколько минут, пока цесаревич не зашел в золоченую юрту, подаренную ему бурятскими казаками Селенгинского юрта. Но и этого оказалось достаточно, чтобы много позже пришла к теперь уже юноше мысль о зыбкости и слабости всего, что совершалось в окружении будущего Государя и в нем самом, в душе его. Непонятно почему, но именно эта мысль, окрепнув, сохранялась в Николае долгие годы. И вот теперь она посетила его снова и отодвинула сладко саднящее чувство, чему стала причиной встреча с молодой женщиной из Тунгусского стойбища. Вспомнились слова буддистского монаха о двадцатом веке, склонном к унижению человека предательством близких людей. «А так и будет, — говорил буддистский монах, — и в священных речениях сказано про то же. И запамятует человек о сущности изначальной и сделается унижаем собственными мыслями, которые станут слабыми и эгоистичными, влекущими к предательству в большом и малом. Впрочем, со временем человек не станет делать меж ними различия, взор усталых глаз потускнеет и ослабнет, как и все в его существе, сломленном жестокостью, которой сам и окажется причиной».

Николай Убугунов вспомнил о словах буддистского монаха и пожалел, что не сумел тогда сказать ничего противного его суждению. Вдруг подумал, что если бы тогда нашел слова, обратные утверждению монаха, сделалось бы на земле посветлее, и уж не так мучало бы ожидание недоброты, не первый год висящее в воздухе, едва ли не осязаемое, холодящее смертным дыханием. То и удивительно, что именно теперь, когда, казалось бы, ни до чего ему теперь нет дела, Николай повстречал молодую женщину, и на сердце растолкалось, и он уж не мог справиться с собой и пошел к Параскевне.

Хозяйка вместе с гостьей сидели за столом и пили чай, и он присоединился к ним, смущенный и даже чуть придавленный непониманием того, как же он осмелился придти сюда и чего, собственно, ему надо, и о чем он может сказать, чтобы гостья не обиделась и не ушла?…

А она и не думала уходить. Подчиняясь тому, что жило в ней от родичей, она с интересом смотрела на молодого бурята. В какой-то момент увидела его смущение и обрадовалась, и постаралась сделать так, чтобы он разглядел ее радость. А он и разглядел и был захлестнут ею и теперь уже ни о чем не хотел знать, как только о радости, которая исходила от нее. Он о чем-то говорил с хозяйкой дома и с ее гостьей, но тут же забывал, о чем говорил, и даже не помнил, как они принимали его слова, он ничего не помнил, ум его теперь был занят другим. А время спустя он почувствовал себя сильным и уверенным, тогда и сказал молодой женщине, что хотел бы поговорить с нею одною, и она не удивилась, точно бы ждала этого, и легко согласилась. Но так длилось недолго, скоро нечаянно посетившая его уверенность уступила место другим чувствам, и он, хотя и с неохотой, подчинился им, а чуть погодя успел позабыть о том, что попросил женщину о встрече и был удивлен, когда она встала из-за стола и, не глядя на него, прошла в горницу. Параскевна меж тем разложила на столе пучки сухой прошлогодней травы и перебирала их, тихо, для себя только, нашептывая что-то. Николай посидел немного и тоже встал из-за стола и скоро оказался в маленькой горнице, и начал говорить о чем-то, со вниманием глядя в глаза гостье Параскевны. До него едва ли доходил смысл собственных слов, так он был смущен, однако и то верно, что в нем жила не всегда понятная ему самому внутренняя сила, она и подтолкнула к молодой женщине и заставила взять себя в руки. Но что значит — взять себя в руки, когда на сердце так растолканно, что и не знаешь, сумеешь ли собрать все, что сохранилось в нем, да и не решил еще, надо ли ему это, может, ничего не надо, пусть все остается так, как было эти годы.

— Я согласна, — неожиданно сказала она. — Я согласна стать твоей женой.

Он вздрогнул. Оказывается, он уже признался ей в том, что теперь не мыслит без нее жизни, скорее даже так, понимает, что не сможет без нее… Что-то случилось, и он уже не тот, прежний, спокойный и мало к чему влекомый, привыкший жить собственной жизнью, редко когда впуская в нее еще кого-то.

— Я согласна, — снова сказала она и смущенно опустила голову. В ней все смешалось, в душе у нее, там и радость, и грусть, и робость, и невесть откуда взявшаяся смелость… Она не знала, отчего так легко согласилась стать его женой: ведь совсем не знала его! Но тут же сказала себе: «Ну и что?.. Я чувствую, что нравлюсь ему. Правду сказать, и он нравится мне. Отчего же я стану мешать себе устраивать свою жизнь? Пусть будет так, как определено судьбой».

В горницу вошла Параскевна, увидела молодых людей со светящимися глазами, догадалась, что тут произошло, сказала легко и весело:

— А и ладно. Стало быть, так угодно Богу!

А и впрямь, угодно. Иначе почему бы так хорошо и спокойно сделалось Николаю Убугунову, и многое из того, что прежде волновало, отодвинулось, стало слабо и беспомощно?..

Параскевна предложила скрепить их союз церковными узами, и они не возражали, однако выяснилось, что молодая не прошла святого крещения, и тогда Параскевна сказала, что теперь же пойдет и поговорит с батюшкой, и, надо думать, тот не будет возражать.

Все так и сделалось, как сказала Параскевна, и, едва только смеркалось, Николай Убугунов и молодая женщина, получившая во крещении имя Фекла, стали мужем и женой и, выйдя из церковки, долго бродили по улицам поселья, а потом вышли к Байкалу и со вниманием смотрели, как в лунном свете купались маленькие синие человечки, забравшись в рыбачьи лодки. По всему чувствовалось, им нравилось, что теперь они одни, и никто не потревожит их; нравилось, что луна полная и яркая, она склонилась над ними и, жалеючи, смотрела на них и, надо думать, сделала бы все, чтобы им было хорошо.

— Кто они, откуда?.. — спросила Фекла, показывая на маленьких человечков, заполонивших рыбачьи лодки. — Иль мне кажется, иль в самом деле, там кто-то есть?

— Нет, не кажется, — сказал Николай. — Но все дело в том, что их способен увидеть не каждый. Ты увидела, и это хорошо. Значит, ты с нами…

Когда они еще стояли на берегу моря, несмотря на то, что из распадка потянул хлесткий, порывистый верховик, к ним подошел Трофим Волошин и сказал:

— Чего же вы только из церковки и сразу на море?.. Люди небось ждут. Иль не хотите, чтоб вас поздравили?.. — Помедлил. — Ну, пошли, пошли… Параскевна с бабами, поди, наготовила чего ни то?

А и верно что наготовила… В избе старосты и на подворье собралось много людей. Увидели молодых, потянулись к ним, всяк норовил сказать доброе, укладистое слово перед тем, как пройти в горницу и сесть за столы, заставленные дивной по нынешним, заметно прохудившимся временам снедью.

Николаю Убугунову было неловко принимать поздравления от людей, которых почти не знал, смущался, краснел и невпопад что-то говорил. Но то и ладно, что его никто не слушал, всяк предался удивительной, а вместе неожиданной радости, которая была так кстати теперь, когда в людях произошло страгивание с места, подчинение чему-то большому и грозному, что надвигалось на них, хотя никто не хотел этого, разве что те, кто сеел смуту в сердцах.

Одна Фекла не думала ни о чем таком, что могло бы потревожить ее, вся пребывала в удивительном мире, что открылся в церковке. Она мысленно видела православный придел с иконами. Лики святых были строги, а вместе участливы к тем, кто прикасался к ним слабыми губами. Она почувствовала это участие сразу же, как только подошел батюшка и о чем-то спросил, и она ответила, хотя и не знала, про то ли он спросил у нее. Она вдруг почувствовала себя живущей в другом мире, совсем не в том, к которому привыкла и уж ничего от него не требовала, знала, тот мир ничего не сможет дать ей. А мир, где она оказалась нынче, был тих и трепетен и, казалось, зависел от того, что у нее на сердце. И, коль скоро там поменялось бы, то и мир не удержал бы в себе прежних черт. И вот то, что этот мир зависел и от нее, понравилось. А и то сказать, мир, созданный шаманом, был холоден и зависел от служителей нижних Богов и вовсе не принадлежал кому-то из племени. Почему она и привыкла считать, что мало что значит на земле, и будет ли жить иль уйдет к верхним людям, никого не волнует, разве что старую мать. Там Фекла, впрочем, тогда еще Аюна, была одна, тихая и робеющая малости, хотя бы и неожиданно обозначившегося на снегу зверьего следа. А тут она стала другая, потянувшаяся к чему-то светлому и ясному, и она думала, что не только потому, что поменяла имя, а потому, что в душу вошло что-то сияющее, и ей стало так хорошо, так сладостно хорошо, как никогда еще не было. Она утратила зависимость от шамана, хотя эта зависимость в прежние годы была признаваема ею и не хотелось ничего тут менять. Впрочем, нет, иной раз промелькивало такое желание, но слабое, тут же и угасало. Нынче Фекла обрела другую зависимость, легкую и как даже сквозную, ни в чем конкретно не обозначенную, но во всем сразу: и в том, что находилось в небе, и в том, что рождалось на земле с тем, чтобы через какое-то время угаснуть, зависимость от Православного Бога, легкую и приятную сердцу, и теперь Фекла знала, что никогда не откажется от нее, сладостной.

— Мне хорошо, — тихо сказала она на ухо мужу, когда он приблизил к ней свое лицо. — Мне очень хорошо.

— Мне тоже, — улыбнулся он. — Правду сказать, я и не ожидал, что у меня столько друзей.

15.

Поздно покрылся льдом Байкал, еще и в день празднования Введения во храм Пресвятой Богородицы, бывало что, обламывались льдины и меж них проступала черная кипящая вода. Смотреть на нее было жутко, мороз продирал по коже, коль скоро у трещины оказывался человек с робким сердцем. И это происходило не только с людьми случайными, подтянувшимися к байкальскому берегу по мало кому ведомой нужде, а и с рыбаками, познавшими многие тайны Байкала и хорошо понимающими в нем, как если бы были его сыновьями. Впрочем, они не выпячивали своего родства, как бы робели его, почему и не говорили о нем даже меж собой. Не однажды замечали, коль кто-то, чаще из чужаков, распускал язык, норовя проникнуть в какую-либо тайну священного сибирского моря, делался Байкал неожиданно для пришельца и вполне ожидаемо рыбаками грозен и суров, в такую пору мог обломать и полуметровый лед и надвинуться на людей, грозя разными напастями. Иные из них нагоняли такого страху, что чужак, если оказывался на ледяной, местами густо источенной синевой, поверхности, давал слово, что больше никогда не придет сюда. Иногда выдерживал характер и больше не появлялся на Байкальском берегу. Но чаще забывал про напасти, которыми угрожало море, и снова шел по скользкому льдистому насту все дальше и дальше от берега, осторожно обходя трещины во льду иной раз шириной в сажень, карабкаясь на высоченные торосы, и бывал чрезвычайно доволен, если удавалось одолевать их.

Что-то было в Байкале неугасимое и в лютую зимнюю пору, когда по его ледяной поверхности гуляли злые шальные ветры, сбивая людей с ног, что-то нездешнее, рожденное не на земле, но в пронзительно синем небе, в здешних краях высоком, даже и в ночи сияющем, а может, больше всего в ночи, открытой лунному свету. Да, да, что-то было в Байкале иной раз возжигающее в людском сердце немеряную радость, а порой придавливающую душу леденящим гнетом. Совсем не случайно однажды, в пору великого изумления и торжества небесного духа, Байкал был назван священным морем. И всяк, забредши на его берега, говорил негромко, как если бы боясь растревожить в себе:

— Здравствуй, Байкал-батюшка!..

И слышал в ответ угрюмоватый шепот волн иль шальное песнопенье ветров, вполне угадываемое человеком, а нередко и лесным зверем, пришедшим на берег лунной ночью. И тот, и другой чувствовали примерно одно и то же: радость оттого, что взору открылось удивительное пространство, ни с чем в земной жизни не сравнимое, а вместе и робость, точно бы вдруг ощутили свое одиночество в мире. О, Господи! Дивно твое творение, однажды данное земле-матушке!..

Трофим Волошин с артелью вышел на берег Байкала, долго вглядывался в тихую, пребывающую в дремотной настороженности, синюю морскую даль, как если старался увидеть ему одному ведомое. Но, кажется, ничего не увидел и огорченно вздохнул. А потом приблизился к собачьей упряжке, вывел ее на лед и пошел рядом с нею, клонясь вперед, как бы налегая на усиливающийся ветер с гольца упругим своим телом. Следом за ним потянулись рыбаки тоже с собачьими упряжками. Трофиму Волошину не нравился ветер, бьющий в лицо, опасался, что тот усилится и обломает лед. Так уже не однажды бывало прежде. И как же тяжко тогда приходилось рыбакам! Они по многу дней оставались на оторванной от равнинного наста, покачивающейся на волнах льдине, пока та не прибивалась к другой такой же льдине, плавающей во взбунтовавшемся море, откуда свои же рыбаки снимали их. Нет, Трофиму не хотелось, чтобы нынче что-то помешало поставить сети. Правду сказать, рыбаки со Зверькова не всегда занимались зимним ловом, хватало и того, что добывали в летнюю путину. Но раз на раз не приходилось, бывало, не хватало рыбы, и тогда люди подгоняли на собаках упряжь и шли в море. Вот и нынче Трофим Волошин, обойдя рыбные схроны, понял, что надо будет заняться их пополнением, потому и не мешкал и уже через день артель встала на ледяную тропу.

Рыбаки подошли к тому месту, где в прежние годы заводили под лед снасти, освободили собак от упряжи, растянули сети… А еще через час, обжигая в воде руки, запустили сети под ледяной панцирь. Гришка Галкин проворно сварганил костерок, поставил на огонек манерку с водой. Он был спокоен и деловит, казалось, ничто не должно бы волновать его нынче, все складывалось так, как ему хотелось, на отчем подворье теперь он жил не один, с любимой женщиной, да и в поселье он не последний, коль случалось у кого нужда и обращались к нему, он никому не отказывал и старался помочь. Что еще надо человеку?.. Да уж, вроде бы все было бы ладно, если бы не братья Семен да Сидор, за которых ему то и дело приходилось краснеть. Теперь их не было в поселье, должно быть, ушли в уездный городок, опасаясь чего-то. А чего было опасаться?.. Ну, да, конечно, старосты… Но что он мог сделать им? Ничего… Он и сам растерялся, когда братья неожиданно объявились в поселье. Не знал, как тут быть, и старики не знали, все ж хотели бы поговорить с братьями, понять, почему те задолго до окончания войны снялись с фронта и Бог весть чем занимались все эти годы?.. Но не тут-то было. Едва братья услышали о желании стариков, как тут же сорвались с места, прихватив с собой Дениса Голорукова. Уходя, пригрозили: «Ну, погодите! Будет вам!.».

Гришка догадывался, что это не пустые слова, от братьев можно было ждать чего угодно. Но он никому не сказал об этом, даже жене, хотя ее трудно было обмануть. Она видела, как потемнело лицо у мужа, когда братья забрели на отчее подворье, но в дом не зашли, хотя Гришка приглашал их. Усмехнулись недобро, и темные их лица сделались еще темнее, сказал один из них:

— Теперь не время. Позже зайдем и наведем порядок, и не только в доме, во всем поселье, потрясем кой-кого, мало не покажется.

Гришка думал, что жена не слышала, о чем шел разговор с братьями, но она слышала, и у нее заныло на сердце, она долго скрывала это, но скоро сделалось невмоготу скрывать, и она сказала устало, с непривычной вяловатостью в голосе:

— Ой, боюсь я твоих братов, залютели! Беды бы от них не было!..

Гришка растерялся, не знал, что сказать, смотрел на жену и понимал в ней, и у него тоже заныло на сердце, все ж обронил упрямо:

— Будет тебе нагонять тоску. Все еще наладится, Братья же…

Он не поверил тому, что сказал, вспомнил все, что касалось братьев, увидел мысленно их дружков-приятелей, тех, кто был особенно упорен и не спускал никому, хотя бы и лучшему из людей, и понял, что не кончится добром противостояние с братьями. Он понял это, глядя в испуганные глаза жены, и успокоился, даже сам удивился, что так легко справился с растерянностью, обнял жену, увел в избу…

Братья Галкины Семен и Петр, их дружки-приятели, всего семь человек, появились неожиданно, подошли к рыбачьему костру и, видать, продрогнув, потянули руки к огню, а кое-кто, взяв кружку с горячим чаем, отхлебнул из нее. Рыбаки с недоумением смотрели на них, но никто ни о чем не спросил, и это, кажется, больше всего не понравилось Семену:

— Что выпучили глаза? Не ждали?..

— А на кой ты сдался, чтоб ждать тебя? Было б кого!..

Странно, что это сказал Тишка Хлопотун, в последние дни не произнесший, кажется, ни слова. И то, что это сказал Тишка Хлопотун, а не кто-то еще, удивило братьев и их приятелей, остановило тех из них, кто намеревался затеять ссору. Они, кажется, уже давно искали повод, и вот теперь он был найден, и можно было удовлетворить досаду, которая кипела на сердце. Однако никто из них слова не вымолвил, промолчали и братья Галкины. Знать, что-то помешало. А и впрямь, братьям было странно слышать тихого нынче и безропотного Тишку Хлопотуна. Все же кто-то из них, подойдя к нему, сказал негромко:

— А ты бы лучше и дальше молчал, не выскакивал, смотри, оборвут язык-то…

Но тот словно бы не услышал, снова сделался внешне угрюмоват и холоден и, казалось, ничто в мире не могло подвинуть его к чему-то другому, не к тому, что на сердце. Он и сам был смущен тем, что вмешался в людскую суету. Уже давно не делал этого, удовлетворяясь тем, что было под рукой, а под рукой были мысли о прошлом, хотя не сказал бы, что особенно памятно от тех лет, странным образом они сделались похожи друг на друга и не способны были поменять в его мыслях, вялых и нудно тягучих, однако принимаемых им спокойно, без сталкивания с места. Все ж иной раз что-то словно бы нечаянно напрягалось во взгляде серовато мутных глаз, тогда он останавливался, если даже шел по улице, у него начинала кружиться голова, и он хватался за плетень, чтобы не упасть. Мысленно видел тех, бывших с ним на войне, там и оставшихся, чаще именно этих — оставшихся лежать на поле боя, и говорил с ними и убеждал их, что сам-то не виноват, что они сложили головы, а он жив, наверное, так кому-то надо, но не ему самому, хотя, конечно, он не возражал против того, что остался жив. Так выпало. Странно, он ни разу не вспомнил, что у него в поселье была девушка, и она ждала его… Впрочем, после войны он встречался и с нею, но ни о чем не говорил, как если бы она была ему незнакома. И это, несмотря на то, что она пыталась вывести его из оцепенения, в которое он впал, вернувшись с войны. Но у нее ничего не вышло, и она, не обладая стойкостью, скоро предоставила его самому себе, отойдя в сторону, и уж оттуда наблюдая за ним, теперь уже с едва обозначаемым интересом. Впрочем, скоро и этого интереса не стало, а потом не стало и той девушки, она вышла замуж за уездного чиновника, однажды приехавшего по делам в поселье, но скоро позабывшего про дела и увлекшегося миловидной девицей.

Тишка Хлопотун не долго помнил ту девицу, однажды выпав из памяти, она уже не приходила к нему, и он спокойно, как к чему-то вполне ожидаемому, отнесся к этому. Надо сказать, что он теперь не помнил и про многое другое, и, если вдруг кто-либо из сверстников начинал говорить о минувшем, он не всегда понимал, о чем идет речь. Он не любил, когда его беспокоили, как не терпел вмешательства в свою жизнь, почему Трофим Волошин, первое время старавшийся поженить Тишку Хлопотуна и тем вывести его из состояния нездоровой отстраненности от жизни, очень скоро отступил от своего намерения. К тому же и старики сказали старосте, что тут бессильны его старанья и вспомнили быличку из давнего. Во времена Степана Зверькова Двенадцатого вышел из тайги после окончания охотничьего сезона некто из рода Волошиных, тихий и смирный и весьма старательный молодой человек, за что его и прозвали Старателем, а вовсе не потому, что он работал на дальних баргузинских приисках, в ту пору только открытых. Так вот, вышел молодой человек из тайги мало похожим на себя: сделался молчалив и все напрягал морщинки на высоком белом лбу. У него спрашивали: «Ты чего?.». А он в ответ ни слова, лишь смотрит на людей странно напряженным взглядом. Что только не делали, кому не показывали: знахарям и врачевателям разным, — все без толку, одно и слышали от них: «Обуроченный, и никто ему не поможет… Разве что через время обуроченье само спадет?.». Ан нет, и время тут оказалось бессильно. Уже лежа на смертном одре, очнулся казак, сказал негромко, потянувщись к батюшке, сотворившему над ним отходную молитву:

— Стало быть, привиделось тогда, что спустился на землю с небес некто в белом одеянии, большой и сияющий, и пошел таежными тропами, заходя в людские поселья в поисках надобного ему. Все окрест облазил и не углядел ничего потребного сердцу, и вздохнул огорченно, сказал: «Обеднела матерь-земля, и малую радость не сразу сыщешь на ней… Грустно! А что же будет дальше, о, Господи! Когда тот, в белом одеянии, снова поднялся на небо, я понял: худо на земле, как если бы опустела вовсе. Потому и замолчал. Иль станешь говорить в пустоту, кто ж услышит?.».

То же самое в последнее время стало приходить в голову и к Тишке Хлопотуну. Это когда хотя бы ненадолго его оставляли в покое боевые товарищи, принявшие смерть на войне. И тогда он мог обратиться к себе и подумать еще о чем-то, кроме войны. Но и эти минуты, казалось, для того и даденные, чтобы отодвинуть от горестей, не приносили облегчения, быстро заполнялись озабоченностью не только за себя, но и за тех, кто жил с ним на оскудевшей земле. Он не сказал бы, отчего так происходило, и не старался понять, догадывался, понять ему не по силам, и он все принимал как заданность, хотя и горькую, и обидную для него.

К Хлопотуну подошел Трофим Волошин, положил на плечо руку, точно бы успокаивая, а потом, когда братья Галкины Семен да Петр, приятели их ушли, сказал, как бы продолжая неожиданно прерванный разговор:

— А что было делать? В последний раз, вернувшись из очередного побега из поселья, пришли ко мне братья и сказали, что не хотят работать с нами, а будут жить своим умом. Я сказал: дело ваше… Тогда они попросили выделить им участок на море, где они станут рыбачить. Попросили выделить и снасти. Я поговорил со стариками, те сказали: «Делай как просят. Сам видишь, время какое…» Вот братья и пришли теперь на подлёдку. Никак за ледорубы взялись?..

А братья и верно, отойдя от зверьковских рыбаков версты на две, упрямо и зло врубались в ледяной наст. Искряные, с темной синевой, брызги рассыпались окрест, и Гришке Галкину казалось, что они долетали и до него и таяли на покрытых рыжей щетиной щеках. Он смотрел, как работали братья, и ему хотелось подойти к ним и сказать что-нибудь доброе и ласковое, но он знал, что это теперь невозможно, тянулся понять причину невозможности, но в голову не шли серьезные мысли, а легкие, обрывчатые, ни о чем не говорящие, разве что о тихой небесной благодати, которую ощущал ясно и отчетливо, точно бы дотронувшись до нее руками.

16.

Часовенка горела вяло, как бы нехотя, и, коль скоро кому-то вздумалось бы заморить огонь, то, наверное, сумел бы. Но беда в том, что ночь теперь была в самой середке, глухая, безлунная, в трех шагах ничего не видать; кому придет в голову выйти на улицу, все попрятались по своим углам. Кажется, и это учли те, кто поджег часовенку, стоявшую при входе на посельское кладбище. Потому-то, когда вершилось злое дело, не было среди поджигателей никого, кто заробел бы и отступил от дурного дела. Они пришли на кладбище едва ли не все: те, кто пожелал жить на особицу и без Бога. Им сказали, что Бога нет, его выдумали церковники, чтобы держать людей в узде. Странно, что они сразу поверили в это, наверное, потому и поверили, что и прежде их души были замутнены и не было в них света, только стремление жить во тьме, как если бы видели в ней подвигающее к утверждению собственного понимания жизни среди земных пространств. Были нынче среди этих людей братья Семен и Петр Галкины, Денис Голоруков, и они едва ли не пуще других суетились и выказывали злую, ясно обозначенную в лицах радость, как если вершилось потребное им. А и впрямь, потребное. Они не хотели бы возврата к прежнему, и потому с жадным нетерпением смотрели на горящую часовенку. Они не стронулись с места даже тогда, когда искры упали на ближние, стоящие на могилах кресты, и те загорелись.

Старшой в этой, с бору по сосенке собранной артели, длиннолицый, работный человек с темно-серыми глазами и с большими огрубелыми руками, сказал охрипше и глухо, едва слышно в ближнем окружении:

— Кресты-то на могилах не надо бы трогать…

К нему подступили удивленные его словами, хотели бы знать, чего это он вдруг… но сказал кто-то, а по всему, Семен Галкин:

— Испугался?..

Старшой с недоумением посмотрел на тех, кто его окружал, и странная мысль обожгла вдруг: «А ведь не помилуют и меня, коли что… Сожрут с потрохами! И никто не вспомнит, что это я повел их к новой жизни и заговорил про Бога, которого нет!.».

— А что, так и будет! — неожиданно сказал он.

— Что будет?.. — спросили у него.

Старшой смутился, сказал вяло:

— Это я так… По недомыслию.

А часовенка все горела, вот и деревянная, смугловатая от долгожития крыша раскололась надвое, а потом, глухо и утробно урча, провалилась, на мгновение-другое окуталась красноватой пылью, но скоро пыль осела, и пламя, слегка заглушенное падением крыши, сделалось ярче, сильнее.

Братья Галкины суетились, кажется, пуще других, хотя подожгли часовенку не они, нашлись ярые, ни в Бога, ни в черта не верящие, и не потому, что сроду не были крещены, а от неприятия благого света. Уж так сотворилось с их угасшими душами, что они утратили понимание жизни, которая от Божьей благодати и к ней склоняема, и сделались как бы от чужого, сатанинской блажью взращенного корня. Они догадывались, что случилось с ними, но не хотели поменять в себе, а если кто-то вознамерился бы стронуть в них, то и возмутились бы и прогнали чужака. Братья Галкины, хотя чаще скрытно, радовались тому, как горела часовенка, а еще тому, что не было тут нынче никого из жителей поселья, кто мог бы остановить порушье. У них блестели глаза вызывающе дурно, а вместе робеюще, и злая усмешка, которую скрыли бы, да не могли, не получалось, застыла в уголках толстых обветренных губ. И никто не сказал бы, чему они радовались. Наверное, и сами не сумели бы объяснить, что-то смутное, влекущее в глухие, мало кем ведомые дали, населенные людьми, не похожими на тех, кто жил в поселье. Братьям было легко и интересно с теми людьми, хотелось подражать им, думать так, как они, то есть только о своем интересе, не заботясь о ближнем, хотя бы и о том, кто пуще всего нуждался в заботе. В тех людях понравилось, что тянулись к чему-то во тьме лет сокрытому и говорили о нем так, как если бы что-то понимали. Но ведь это было не так, и братья догадывались, что не так, однако ж догадка была не в состоянии поменять в них. Они в сущности уже сделались такими же, как и все, не принимающие того, что пришло от дедов и прадедов, жаждущие перемен в жизни, хотя бы и совершались те не во благо людям. Они говорили: «А что нам люди? Захотят пойти за нами, будут спасены, не захотят — будут сметены с лица земли всемирным пожаром». Они часто и с особым упоением толковали о всемирном пожаре, который очистит земные пространства и позволит жить по своим правилам. Впрочем, когда речь заходила о правилах, смущались, и было видно, что ничего не знают о них.

В какой-то момент на ближней к часовенке могиле рухнул большой деревянный крест, но не рассыпался, не обратился в головню, огненно красный, лежал на могиле, а скоро от него поднялись в небо красные птицы и закружили над кладбищем, над горящей часовенкой, и были так ясно наблюдаемы в темном небе, что Галкиным сделалось жутко. И, если бы была на это их воля, ушли бы с кладбища. Но то и удерживало, что на братьев смотрели товарищи, а нередко и сам старшой в артели; глаз у него такой, вроде бы как проникающий в душу. Уже не раз братья замечали, коль скоро что-то не поглянется старшому, залютеет глаз, и хотел бы заглянуть в него, да все в тебе вдруг воспротивится этому, отчего и позабудешь о своем намерении. Вот в теперь глаз у старшого сделался нехорош. Уж лучше держаться от него подальше. Только где там… Вдруг приметилось братьями, сначала одним, а потом другим, будто красные птицы, носящиеся над могилами, прежде казавшиеся мертвыми, ожили, залопотали про чудное, едва ли понимаемое кем-то… Впрочем, отчего же не понимаемое?.. Вон сначала Семен, а потом Петр уловили от них исходящее, как если бы птицы хотели сказать: «Что же вы стоите? Ить кресты горят и на могилах ваших родственников, хотя и живших давно? Не надо бы рушить устоявшееся в памяти? Многое может простить Господь, но только не злое порушье». Братья хотели бы не видеть и не слышать огненных птиц, но те делались все настырней, отчего на сердце у Галкиных помутилось, и тоска навалилась лютая, как если бы от мира нездешнего, и через малое время сделалось так, что Галкины вроде бы уже не принадлежали себе, но кому-то еще, сильному, упрямому, и тот управлял ими, как только хотел… Тогда и случилось странное, но, может, чуть позже, когда поджигатели ушли с кладбища, хотя часовенка еще дымилась: братья отыскали близ нее топор и пилу, лом, подошли к могилам с горящими крестами, поднапрягшись, вырвали их, осыпаемых огненными паутами, из земли, а заместо них поставили на могилах принесенные из ближнего леса новые, ладно сколоченные кресты. И еще долго стояли и смотрели на них, прислушиваясь к себе и не понимая, что с ними было и отчего осмелились сделать то, что не понравилось бы старшому. Мало-помалу начали приходить в себя, и к тому времени, когда на кладбище появились люди, а это были жители поселья, братья уже стыдились того, к чему подтолкнули себя. Однако, когда кто-то спросил, чего они тут делают, Семен сказал хмуро:

— Увидали, часовня горит, пришли… А тут кресты в огне… Решили поставить новые. Поставили… А что?..

Люди смотрели на братьев и верили им, и не верили, но никто не пошел против них, смотрели, как рушилась часовенка, и огорченно вздыхали. А Галкины меж тем, мысленно ругая себя, ушли с кладбища и скоро оказались на синем байкальском насте. Вспомнили, говорил старшой, чтоб нынче же поспешали на лед, сети будем растягивать…

Братья пришли на артельное место, когда там еще никого не было, тишина стояла окрест, слышалось, как далеко отсюда потрескивал лед, но не так, чтоб сильно и угрожающе, а едва только давая о себе знать. Все же и это потрескивание было неприятно, как если бы напоминало о хрупкости земной жизни.

Братья едва ли не одинаково думали о том, что случилось с ними и отчего в тот момент так сильно поменялись, и не умели понять, и досадовали. Но и то верно, что досада не была сильной, утесняющей в них, а маленькой, чуть только приметной, от нее можно было отказаться уже теперь, изгнать из себя, но они не делали этого и удивлялись тому, что не делали, а потом и удивляться перестали, это когда заметили возле пробитых во льду лунок маленьких синих человечков. Подошли к ним, наклонились, чтобы дотронуться до кого-то из них и тем убедить себя, что это не кажется, они в самом деле видят человечков. Но те вдруг засуетились, разбежались в разные стороны и уж не собрать их было вместе, хотя бы вдруг и возникло у кого-то такое желание. А скоро человечков и вовсе не стало, заместо них обозначились синие снеговые потеки, которые падали с ледяных гор и тут же разбивались на мелкие кусочки, а иные превращались в снежную пыль. Братья с недоумением переглянулись, словно бы хотели спросить о чем-то друг у друга, но передумали. Обошли ледяную гору, наладили костерок из хвороста, оставшегося со вчерашнего дня. Тут было и вовсе тихо, дремотно даже, и малого понизовика не обозначалось в воздухе, и чаечный крик не долетал досюда, точно бы разбивался о громадные торосы. Братья сидели и смотрели, как играли язычки пламени, и на сердце у них становилось спокойней, а скоро они, казалось бы, запамятовали о том, что сами же и натворили, заговорили о другом, и в их голосах не было недавнего душевного напряжения, а только легкость и игривость. Она оставались и тогда, когда пришли артельные люди во главе со старшим.

— А мы для вас чаёк скипятили, — сказал Семен. — Отчего припоздали?..

— Вас ждали, — отвечал старшой. — Начали уж беспокоиться, не зная, куда подевались. Оказалось, вы тут… Ну и ладно!

Их всех слегка удивило, что не было нынче на море зверьковских рыбаков, и они заговорили об этом, и можно было уловить в голосах особенное напряжение. Правду сказать, они не очень-то доверяли себе, когда сталкивались со свирепым нравом Байкала, про который мало что знали, хотя и были наслышаны. Вот и теперь кое-кто почувствовал неладное в том, что возле них не оказалось старых рыбаков, и задумался: что бы это значило?.. И мало-помалу беспокойство начало охватывать не только тех, кто способен был почувствовать беду еще тогда, когда она лишь накапливалась в воздухе, а и всех остальных. Люди со смущением поглядывали друг на друга, а еще на небо, которое на глазах темнело. Воздух становился натянутым подобно медной гитарной струне, он даже слегка позванивал, а потом вдруг его тихое, едва приметное движение оборвалось, а чуть погодя утянулось в студеную высь. Откуда-то, и не сказать сразу, откуда, хотя многие подумали, что с потемневшего неба, налетел сильный, сбивающий с ног, ветер. Люди не успели еще отпить из кружек, как сделалось темно, точно бы не день нынче был, а глухая, не пробиваемая и слабым лунным светом, сквозная ночь. Кое у кого выбило из рук кружки. Истошно завыли собаки, стронули с места тяжелую упряжь. Кто-то крикнул:

— Собак держите!..

Но ни он сам, ни те, кто был рядом с ним, и пальцем не пошевелили, сидели, вжавшись в ледяные заворотья, и с ужасом смотрели на то, как сорвало с места костер и подняло вверх. На какое-то время он застыл на месте, живой, потрескивающий на ветру, а потом осыпал ледяную гладь бурыми, шипящими головешками. Одна из них упала на голову артельщику, и тот в страхе вскинул вверх руки и стал истово молиться противно тому, что теперь о себе думал, отойдя от старой веры и мало что понимая в новой, внушаемой ему свыше. Впрочем, на него едва ли кто обратил внимание, все с напряженным вниманием смотрели на черную, чернее ночи, надвигающуюся на них серпообразную тучу. А потом она опустилась совсем низко и уже готова была срезать не одну голову, как вдруг сделалось ослепительно светло, и тут же возле растерянных людей громыхнуло, загудело, заухало, а чуть погодя лед зашевелился, как если бы сдвинулся с места и потек невесть куда. Но, слава Богу, это было не так, лед всего лишь поколебался и опять сделался угрюмовато неподвижен. Но ненадолго, скоро снова зашевелился, а чуть погодя раскололся, благо, не под людьми, в стороне от них. В образовавшиеся щели хлынула черная густая вода. Она надвигалась на людей неторопливо и всемогуще, казалось, ничто не могло остановить этого движения.

А собаки не убежали далеко, помешала упряжь, зацепившаяся за что-то во льду, кажется, за малый торос. Вода все ближе подступала к ним, а трещина, прежде бывшая в стороне от них, начала приближаться к ним. И тогда собаки, чуя беду, надвигающуся на них, завыли, и смертно глухой, обреченный вой слился с завыванием шального, обезумевшего ветра. И это было так жутко, сковывающе в теле, что люди не выдержали и как-то вдруг разом, словно бы желая поддержать собак, которых уже затаскивало следом за тяжелой упряжной поклажей под лед, тоже завыли, но тоненько и слабо, отчего скоро их завывание начало обрываться, а потом и вовсе погасло, подобно искре от костра, которой только и хватило, чтоб пролететь две сажени от кострища.

Собак утянуло по лед, и в напряженном воздухе сделалось тише, а вместе угрюмистей. Страх, который мучал людей, чуть отступил: все же слушать завывание ветра, к которому ничего больше не примешивалось, было не так робостно, а в чем-то и привычно для них, хотя бы и насильно породненных с сибирской землей.

Мало-помалу люди стали приходить в себя, громко, а нередко и без недавнего страха, заговорили о том, что надо бы уходить со льда, пока весь не разорвало. Они, конечно, знали, что это вряд ли возможно за пару седмиц до рождества Христова, но уже не хотели бы испытывать на себе, так ли это?.. Справедливо решили, что от моря можно ждать чего угодно, уж лучше не спорить с ним.

— Да, конечно, — говорили они, прижимаясь друг к другу и прислушиваясь к непрекращающемуся завыванию ветра, — Лучше бы поскорее убраться отсюда, мало ли что?..

Спрашивали у Галкиных:

— А почему нынче на море никого из поселья?..

Отвечали те, и сами пребывая в смущении, а вместе в досаде, что так и не определились с погодой, хотя и пытались разглядеть в небе пусть даже малое облачко, да ничего не увидели:

— Видать, Волошин не велел своим идти в море. Он кое-что про Байкал понимает. В нем, видать, от дедов и прадедов много чего осталось, до этого нам никогда не дойти, хоть в лепешку разбейся. С ним не поспоришь, с Трофимом…

Они и впрямь не однажды становились свидетелями того, как безошибочно определял погоду на завтра, иль на грядущую седмицу староста Зверькова: умел по малому обачку в небе иль по тому, в какую сторону ветер клонит деревья, сказать про нее с ясной определенностью. Кое в чем и братья преуспели, но не так, чтобы уж очень, все ж могли сказать с уверенностью:

— Погодим немного. Вот ветер стихнет, а стихнет он скоро, тогда и пойдем на берег.

17.

В лето 1918-е от Рождества Христова, начиная со дня Благовещения Пресвятой Богородицы, когда лед на Байкале, прежде казавшийся угрюмовато неподвижным, начал набухать, а кое-где обламываться о бугристые торосы, предвещая скорое страгивание, а прибрежные деревья уже поскидали снежные покрова и теперь жадно ловили еще слабые, мало греющие лучи далекого, порой яркого, но чаще матово синего солнца, мимо поселья, а нередко и забредая в него, стали проходить какие-то вооруженные люди, они называли себя то белыми, то красными, и всяк из них говорил о своей правоте, которая, по всему, их самих мало грела, а не то что жителей Зверькова. Те только кивали головами, как бы в утверждение услышанного, но, чуть отойдя в сторону, смачно сплевывали и старались поскорее забыть услышанное. А все потому, что никто из белых иль красных не сказывал о царе-батюшке. Было такое чувство, что те предали Государя, и теперь стыдились предательства, и потому молчали. Впрочем, иной раз им надоедало играть в молчанку, и тогда они строптиво говорили, что правильно сделали те, кто сбросил царя с Престола, время нынче другое, а царское время кончилось, и жалеть тут нечего и кивать не на что, все идет своим чередом. Странно, неужели красные иль белые верили в это?.. Жители Зверькова, самые шустрые из них, пытались понять и это, но так ни к чему и не пришли.

По первости ни белые, ни красные не больно-то забижали жителей поселья, ну, переднюют иль переночуют, попросят чайку с молоком да кваску, да рыбы солененькой хвостик и идут дальше, но потом они решительно поменялись, сделались едва ли не врагами жителям. Невесть что получалось… Белые придут — коня заберут, красные придут — корову зарежут… И слова им не скажи, тут же и накинутся на человека, обвинят во всех смертных грехах, а бывает, что и высекут плетьми, как случилось с Кешкой Худоноговым, почтарем. Тот не хотел отдавать красным корову, говоря, что она последняя во дворе. Не помогло, увели корову… А когда Кешка, привычно подпрыгивая, побежал следом за красными, ругая их почём зря, нарвался на плети… Отвели душу сукины дети, после порки почтарь седмицу пролежал дома, не вставая с постели и пользуя травы, которыми его снабдила Параскевна. А когда одолел болезнь, вышел на улицу в надежде повстречать тех, кто увел корову, однако к тому времени красных в поселье не оказалось, зато понаехали белые. Кешка-почтарь подкатил к ним, стал сказывать, как пострадал от красных. Но те не захотели слушать, только спросили, что такого он сделал, отчего красные приговорили его к плетям. Когда же услышали, за что, сказал казачий урядник, бывший за старшого в отряде:

— Так тебе и надо… Ишь, корову пожалел служилому люду. Нехорошо!..

Худоногов поспорил бы, но посмотрел в лютые глаза урядника и отступил: а ну их всех, от греха подальше!.. А потом вспомнил, старики говорили: «Надо спасать поселье, а то и вовсе растащут с подворьев, останемся голые. Небось те, кто забредает к нам, жадны не в меру, глаз у них нехороший…»

Старики сговаривались у старосты. Кешка только приноровился слушать, подсев к ближнему от него старику, как тут же ему велели освободить горницу, пойти на улицу проветриться, Почтарь не стал спорить, а скоро запамятовал про все, это когда встретил приятеля своего Сидора Беспалова, сказал тот, что собирается пойти в дальние зимовья. Кешка удивился:

— А чего там теперь делать? Иль хошь силком медведя поднять с лёжки?..

— Зачем?.. — отвечал Сидор. — Я иду погулять… Самогончику взял и к нему кой-чего…

— Что случилось? — заинтересовался Худоногов, знал, трудно Сидора сбить с пути, просто так ни за что, ни про что, от одной лишь охоты, водку пить не будет. Бережет себя!

— А то, что баба моя рожать собралась. Мне же велела идти на зимовья, чтоб не мешал. Видишь ли, боится, что с переживанья суетиться начну, а она ох как не любит суету.

— Ясно море, — задумался почтарь, сказал чуть погодя: — Может, и мне с тобой в тайгу податься, все равно нынче по почте никто ничего не шлет?

— А что? Я не возражаю, — едва ли не обрадовался Беспалов. — Давай на пару. Веселей так-то…

Кешка Худоногов третьеводни видел Степаниду и не сказал бы, что она на сносях, все так же легко и уверенно ходила по земле, подсобляя себе сильными движениями больших рук, и ласково здоровалась со всеми, кого бы ни повстречала… «Чудно, однако. Как же так, иль я проглядел чего-то?.». — размышлял почтарь, но тут вспомнил, что и в прежние годы никто не сказал бы, в каком положении пребывала Степанида, на сносях иль нет, хотя детишек рожала справно. К этому уже привыкли на поселье и странно, что почтарь запамятовал. Впрочем, и тут он был самим собой: все, что приходило на ум, не долго держалось при нем, улетало, ни к чему не обращенное, легкое и свободное. А что оставалось при нем, не отягощалось заботой, даже если она и должна была бы быть. Он все отторгал от себя, и самую малую сердечную тягость, как если бы боялся, что коль скоро не станет так делать, поменятся, придавленный напастями. «Им только дайся, — нередко говаривал сам себе. — Поедом есть зачнут и потом нипочем от них не отделаешься».

Жена у Кешки худющая, страсть как, кажется, все косточки видны. Иной раз говорили Худоногову дружки-приятели, а то и просто люди с улицы, не местного розлива: «Отчего у тебя баба больно худая? Плохо кормишь?» Обижался: «Сам ты!.. „Плохо кормишь…“ Да она, баба-то, ест не хуже тебя, дурня, просто у нее конституция такая…»

Не всяк сразу понимал Кешку, переспрашивал с недоумением:

— Чего?..

Худоногов с досадой махал рукой:

— А иди-ка ты куда подальше, неуч хренов!.. — и удалялся прочь пуще прежнего прыгающей походкой.

Нынче ему не было, чем занять руки: корову со двора увели красные, телка осталась и парочка козочек, но с ними жена легко управлялась. Потому и спросил со слабым, но все нарастающим нетерпением: у него всегда так, стоит предпринять несвычное со всегдашним занятием, тут же и обрастет нетерпением, бывает, сильно жжет и отступает, лишь только дело будет сделано:

— Ну что, теперь же и выходим?..

И вздохнул с облегчением, когда Сидор Беспалов, росту дивно малого, с глазами пронзительно синими, точно бы затаившими в себе удивление, должно быть, перед тем, что открывалось им, светлое и часто неожиданное, сказал мягким певучим голосом:

— А чего ждать? Теперь же и выйдем…

Так и сделали. Правда, Кешка Худоногов успел забежать домой и сказал жене, чтоб нынче не ждала его: в тайгу собрался, авось чего и добуду?.. Но это он так, для красного словца, сказал, и жена усмехнулась, блестя большими грустными глазами, понимая, что ничего он не добудет, куда ему, худоногому, уже давно не брал с собой охотничьего ружья, Вот и нынче не взял, так и пылилось в углу, чуть только прикрытое сыромятной рогожей. Жена Худоногова была по паспорту Марьей, но звали ее Маней, и она так привыкла к этому, что когда однажды кто-то, придя из уездного городка, назвал ее Марьей, она с недоумением посмотрела на него и долго не могла понять, о ком он говорит. А когда поняла, сказала едва ли не с вызовом:

— Маня я, не Марья…

Маня проводила мужа до порога дома, вернулась, присела на топчан возле узенького подслеповатого окошка и, привычно обхватив руками маленький острый подбородок, пригорюнилась. Но не так, чтоб сильно, скорее, слегка обжигающе. Она теперь думала о себе и о муже, об их тихой мирной жизни, которая никому не в тягость, течет себе помаленьку, не делая напористых заворотьев, как бы даже не знакомая с ними иль с какими-то перепадами. Она теперь думала, хорошо ли это, плохо ли, и не умела ответить, хотя напрягала в себе и малую жилку, способную протолкнуться к чему-то иному. Порой казалось, что она подошла мысленно к открытию в самой себе, но тут же пугалась распахнувшейся перед нею несвычности с прежней жизнью и решительно открещивалась от того, что привиделось. Говорила тихо:

— Господи, прости меня, грешную…

И, когда казалось, что прощение получено, отрывалась от недавних, чуть только и горчащих мыслей и думала о муже и о себе, и жалела, что у них нет детей. Впрочем, в последние годы она все меньше и меньше думала об этом, не то, что лет восемь назад, тогда дня не пропускала, чтобы не поукорять себя разными словами. Теперь если и думала об этом, то спокойно, с легкой грустью, и только когда муж приводил на подворье чью-либо ребятню, чаще Беспаловскую, и подолгу возился с ними, мастеря лодчонку ли из соломы, плотик ли из сосновой коры с бумажным парусом, Маня горестно вздыхала, а потом заходила в горницу и тихонько плакала. Но всякий раз, проплакавшись, словно бы очищала свою душу, становилось легко и освобожденно от мирских тягот, про многие из которых знала лишь понаслышке. И во младенчестве, и после того, как вышла замуж, она была оберегаема близкими. Те не хотели бы видеть на ее лице смущение или огорчение, и постепенно она привыкла к этому, как и к тому, что в ее жизни все протекало тихо и спокойно, ничем, никакими, разве что малыми, сразу и не разглядишь, огорчениями не тревожимо. Она проводила мужа, потом ушла на кухонку, налила из горячего самовара кипяточку, заварила, плеснув туда из медного чайничка. Долго сидела, пила чай из блюдечка, дуя на него, скорее, по привычке, чем от надобности: чай уже подостыл, — и все так же вяло и не расталкиваемо на сердце размышляла о далеком и призрачном. Там что-то происходило, в этом далеке, не то, чтобы радостное, а и не сулящее и малой неприятности, что-то вроде бы и относящееся к ней, а вроде бы и нет, и она даже удивлялась, отчего так, отчего мысль ее как бы зависла в воздухе и уж не стронется с места, не позовет… Она подумала так и усмехнулась: а мне и не надо, чтобы звали, мне и здесь хорошо, рядом с мужем. Она сказала так и почувствовала на сердце легкий укор самой себе, как если бы кто-то следящий за нею и угадывающий каждое желание, а вместе и подвигающий к чему-то, сказал, что это не совсем так, и она не то что бы ничего не хотела больше, просто еще не определилась, что же ей надо?..

Кешка Худоногов и Сидор Беспалов встали на короткие и широкие, обшитые камусом, охотничьи лыжи и углубились в лес. Они никуда не спешили, лыжный их ход был легкий и скользящий, и даже теперь, когда мокрый снег сделался тяжел и налипал на полозья, лыжники легко продвигались вперед. Случалось, точно бы вспомнив происходившее в юные леты с ними, норовили обогнать друг друга и долго бежали белым чернотропьем, оскальзываясь и боясь утерять из виду приятеля. Чаще оказывался впереди маленький Сидор Беспалов. Он и в юношеские годы нередко выходил победителем из таких гонок, тут мало кто мог сравниться с ним. Вот и теперь он мог бы легко обогнать Кешку Худоногова, но сознательно медлил, не желал огорчать приятеля. Было приятно, что он то и дело выскакивал вперед, а потом притормаживал скольжение лыж по мокрому снегу.

Часа через два приятели подошли к тому месту на обширной лесной поляне, где стояла заимка, и забеспокоились. Увидели настежь распахнутые двери, а потом чьи-то следы и сначала подумали, что сюда приходил кто-то из своих. Но тогда почему он оставил дверь открытой?..

Приятели, теперь уже поспешая, сняли лыжи, поставили их в темный угол, прошли в избу и были поражены тем, что увидели. И не хотели верить, что это могли сделать земляки. Впрочем, очень скоро решили, что разор в избе учинили варначные людишки: много их нынче бродит по тайге, беглых. Им все нипочем, к дурному делу сызмала приучены, им ничего не стоит учинить разор на дальней заимке. А потом приятели нашли и подтверждение этому. Возле разворошенной печки валялись прохудившиеся перчатки, явно брошенные тут за ненадобностью, видать, отыскалось что-то получше. Деревенские сроду не пользовались перчатками, многие, и понятия не имели, что это такое, носили варежки, а нередко еще и верхонки поверх варежек.

— Беглые!.. — сказал Кешка Худоногов. — Больше некому.

— А может, не беглые, — предположил Сидор Беспалов. — А те, с кем водят дружбу братья Галкины?..

— Может, и так, — согласился почтарь. — Но зачем?.. Зачем?..

— Кто знает? — заметно погрустнев, заметил Беспалов. — Должно быть, от окаянства в них.

Больше не сказали ни слова, пока не прибрали в избе, хотя на сердце было тягостно. Все-то думалось, ну, почему, почему так, чего им не хватает, людям, которых староста приветил и даже определил им место для житья? Приятели теперь и малого сомнения не держали в себе, что разор на заимке учинили пришлые? Чужаки на это редко когда решались, зная, как суровы сибирские люди. Переночевать, да, отдохнуть маленько, могли и чайку попить и съесть кусок ржаного хлеба, оставленный на столе, тоже могли. Но зато и прибирали после себя, как умели, ценили выпавший фарт. «Да, конечно, эти, из поселья, пришлые, больше некому!.». — решили приятели и пуще прежнего недоумение стало изводить их. Припомнилось, как Галкины и те, кто был с ними, вели себя на подледном лове: точно бы все принадлежало им. И, когда бригадир говорил, чтоб не больно-то выставлялись и умели ценить все, что пришло от дедов и прадедов, и не лезли поперек батьки в пекло, смеялись. И братья Галкины вместе с ними, и Денис Голоруков, хотя не могли не знать, что староста прав. Может, братья и Денис более других повинны в том, что случилось однажды на байкальском льду, когда разыгралась лютая вьюга и унесла двух «новеньких» на ледяной простор. Там их потом и нашли превратившимися в ледяные столбики. Не хотели пришлые считаться с нравом Байкала, шли на подлёдку даже тогда, когда староста говорил, что нужно подождать. Не хотели ждать, а Галкины и Голоруков не одёрнули настырных, почему тогда и погибли люди. Чужаков давно бы прогнали, если бы не Трофим Волошин. «Нет, — сказал староста. — Мы еще погодим маленько. А дальше будет видно, как и что…»

Приятели Сидор и Кешка еще не скоро управились с уборкой и сели за стол, рубленый из легкой доски, и вытащили из сумы съестные припасы, хотя есть не хотелось. Худоногов поставил на стол бутыль самогону и сказал весело и даже слегка задиристо:

— А ить мы еще не выпили за новорожденнго. Кого ждешь-то?..

— А у меня только парни рождаются, — сказал Беспалов.

Родилась девочка…

18.

Было так в последний раз при Степане Зверькове Двенадцатом. Как и нынче, небо вдруг занавесилось черными тучами. А ведь ничто не предвещало перемены погоды: по осеннему ярко, хотя и не греюще, светило солнце, понизу, со стороны снежных скал, тянуло ветром, и не то, чтобы сильным, однако ж изрядно студенящим, отчего воробьи уж не чирикали, забились под стрехи крыш и там возились, норовя устроиться поудобней. Деревья гудели, непривычно для зоркого глаза подрагивая, отчего корьевая кожица, обтянувшая их, потрескивала. На месте образовавшихся трещин скапливалась бледно-зеленая смола. Была она тягучая и гибкая, стекая вниз, цеплялась за корьевые зацепы, точно бы не желая падать на землю, однако ж падала, взбулькивая и шипя.

В природе было все настороженно, и, коль повнимательней вглядеться в то, что прозревалось окрест, можно было угадать совсем не тихую, хотя и бесшумную перемену на земле, как бы разом насторожившейся в ожидании чуда. Но чуда не случилось ни тогда, во времена Степана Зверькова Двенадцатого, ни теперь, и Трофим Волошин, уже пребывая во тьме, разом навалившейся на поселье, подумал, что греховно и ожидать чего-либо людям, окунувшимся в напасти, которые суетливо и поспешно сменяли друг друга и все упадали на человека, обретшего беспокойство, которого наверняка не было во времена предков. И не нужно сравнивать то, что произошло во времена Степана Двенадцатого, и то, что посетило поселье теперь. Та тьма, давняя, судя по всему, не была непроглядной, сказывали деды и прадеды, и это по сию пору живет меж людей, что после нее все ощутили очищение от прежних греховных деяний и помыслов, смотрели друг на друга легко и весело и нередко с приятным удивлением, как бы открывая глаз радующее в своем соседе, да и в себе тоже… Нынче все по-другому, думал Трофим Волошин, зажигая свечу в переднем углу под иконами и молясь истово. Он не сказал бы, почему по-другому, но чувствовал разницу меж тем, что было когда-то, и тем, что совершается теперь в видимом глазу пространстве. А скоро убеждение сделалось прочнее, это когда завыли собаки на поселье. И как же много их оказалось: в каждом дворе по две, а то и по три собаки. «Ах, да, конечно, — как бы даже со смущением подумал Волошин. — Средь них есть и ездовые… Потому и много». К вою собак скоро присоединился волчий вой, протяжный и жалостливый: плакать хотелось от этого воя. И впрямь кто-то в темноте невидимый Трофимом завсхлипывал, слегка пристанывая. Волошин протянул во тьму руки, спросил с недоумением:

— Ты кто?..

— Да Параскевна я, — чуть погодя услышал он. — Господи, что деется-то?..

Но и она, чуть сдвинувшаяся от неожиданной перемены в природе, однако ж мало-помалу привыкая и к этому, и теперь уже не плача, а чуть только всхлипывая, оказалась не готова к тому, что случилось потом… Это когда сначала не стройным, обламывающимся хором, а чуть погодя обретя нужную для сердечного ущемления людей строгость и порядок, закукарекали петухи, голосистые и звонкие и точно бы радующиеся от предоставившейся возможности возвестить о наступлении ночи.

— О, Господи!.. — испуганно сказала Параскевна, хватая за руку Трофима Волошина и все промахиваясь, отчего вдруг закачалась и ощутила боль в груди, но, слава Богу, боль была несильной, а как бы предупреждающей. Параскевна, осознав происходящее в ней, в конце концов, заставила себя смириться и с неожиданно сильным и дерзким петушиным криком. Только и сказала с досадой:

— Тю, сатана балует!..

Она странным образом, не через длительные размышления, а сердечно, открыто и прямо, ощутила связь с ближним и дальним мирами и поняла, что и она, слабая женщина, нужна для того, чтобы успокоить людей и сказать им, что случившееся в день, когда батюшка славил вход Господень в Иерусалим, хотя и есть недобрый Знак, который она почувствовала сразу же, как только ее коснулась холодная тень, но он не сможет поломать в людской жизни, коль скоро люди не утратят уважения друг к другу и любви к Господу, который один способен вывести их из тьмы и подвинуть к божественному свету.

— Надо думать, так и будет, — сказала она не слишком уверенности, но с той долей упрямства, что и в прежние годы помогала ей оставаться собой, не утрачивать укрепившееся в душе.

— Может, стоит пойти в церковку, — предложил Трофим Волошин. — Потолковать с батюшкой?..

— А почему бы и нет? — сказала Параскевна. — Только давай погодим, пока не сойдет тьма с лица земли. Не все же ей пребывать в злом недвижении, окаянной?..

А и впрямь, недолго еще тьма, обрушившаяся на землю, пугала людей несходностью со всем, что было с ними прежде, отступила под напором солнечных лучей, сделавшихся теперь прямыми и теплыми.

— А что я говорила?.. — усмехнулась Параскевна, но тут же и замолчала, увидев, как в поселье, в малые его улочки, нынче дремотно тихие, входила какая-то конная красноармейская часть. И Параскевна, и Трофим Волошин уже научились определять, кто есть кто: казаки были в папахах, а вот красноармейцы носили шапки со звездами. Во всем остальном они мало чем отличались друг от друга, требуя чаще одно и то же: и чтоб размещены были поприличней, как и подобает поступать с прибывшими к ним воинами революции или со Христовыми воинами, и накормлены чтоб и кони, и люди… Впрочем, иной раз они и не спрашивали ни о чем, брали сами, что хотели, что попадало на глаза. Вот и нынче красноармейцы были настроены, судя по всему, решительно и зло; только посмотрели холодно и без всякого интереса, проходя мимо, на Параскевну и на Трофима Волошина, но ни о чем не спросили, стали стучать в ближние ворота, а когда хозяева открывали их, вваливались на подворья шумно и горланисто.

Трофим Волошин и Параскевна какое-то время в смущении и растерянности пребывали на месте, потом потянулись всяк к своему дому. Они не знали, что делать, и с тоской смотрели на то, что вытворяли красноармейцы, и не понимали, как можно остановить их?.. Впрочем, если бы даже понимали, что могли сделать, разве что вытащить из утайных мест старые японские карабины и выйти дружиной встречь красноармейцам, когда те только подходили к поселью, как и предлагали старики?.. Впрочем, не все, а только те, кто помнил Порт-Артур. Но староста знал, что это не спасло бы от разора, который теперь чинили красноармейцы на зверьковских улицах. Они как с цепи сорвались и тащили с подворьев все, что попадало под руку, хотя бы это была подгнившая ременная шлея, которую только вчера подогнали для малорослой пеганки, иль старый полуразвалившийся хомут, мало к чему пригодный… Жители поселья с недоумением наблюдали за тем, что происходило на подворьях, но никто не пытался защитить свое добро, точно бы на всех напало немыслимое в прежнее время безразличие. Откуда бы ему взяться?.. Разве что так на людей подействовало то, что совершалось нынче на земле-матушке хотя бы и далеко от отчего дома? Но что значит далеко, если и малая весточка, залетавшая в поселье, говорила о людской беде и о невозможности противостоять ей, будь ты хоть семи пядей во лбу? Что-то таинственное, огромное и тягостное, не с неба упавшее и не к небу потом потянувшееся, но во тьму ближнего пространства, где водились злые духи, висело над людьми, и нельзя было ничего поделать с этим, даже чуть отодвинуть в сторону, чтоб не больно заслоняло солнечный свет. И это особенно остро почувствовал Трофим Волошин, когда зашел на отчее подворье и увидел, что творилось на нем. Он хотел бы остановить падких на злое дело и, кажется, сказал об этом молоденькому с алой лентой на груди, шустроногому красноармейцу, остановив его посреди двора, когда тот пытался стронуть с места двуколку. Тот нахмурил красное веснушчатое остроносое лицо и сказал сердито:

— Ты, батя, не лез бы на рожон, пообломают рога-то!.. Комиссар у нас не приведи как строг, особливо с такими, как ты!..

— А чего я-то?.. — дрогнувшим голосом спросил Трофим Волошин.

— А ты не знаешь? — отвечал красноармеец, чуть отстранившись от двуколки и теперь, кажется, не понимая, для чего она потребовалась ему малое время назад. — Небось не последний на деревне, а? Вон и подворье какое… ладное!

Трофим Волошин так и не вошел в отчий дом, вдруг сделалось больно на сердце, и он, боясь увидеть способное еще пуще надломить в нем, только поглядел на крыльцо, на котором сидели, разбросав руки и ноги, двое красноармейцев и о чем-то говорили, смеясь, и повернул обратно, к воротцам.

Он шел по улочке, ничего не видя перед собой, и по первости не мог понять, что с ним и отчего он как бы лишился зрения, и только потом, когда солоновато сделалось и во рту, догадался, и сердито смахнул ладонью слезы с лица. Он не заметил, как подошел к церковке, очнулся, когда увидел перед собой низкую, шитую из лиственничного дерева, колокольню, и поднялся по низким ступенькам наверх, с минуту-другую смотрел на колокола, как бы размышляя о чем-то, однако ж так и не притронулся к ним, вздохнув, спустился вниз… Хотел пройти в церковку, но его не пустили: красноармейцы оцепили церковку; нынче в ней оставался один иерей: изредка слышался его тихий и слабый голос, произносящий молитвы. Теперь-то Трофим Волошин догадался, почему оказался на церковном подворье: уже давно не видел батюшку, хотелось поговорить с ним и в разговоре отвести душу, которая нестерпимо болела.

Он подошел к старшему, как ему подумалось, конвоя, пожилому красноармейцу с длинными обвислыми усами и с большими, по-кошачьи круглыми черными глазами, который что-то сердито говорил Семену Галкину, сказал с досадой:

— Что же, теперь и в храм Божий пройти нельзя?..

Пожилой красноармеец с явным недоумением поглядел на старосту поселья, подозвал к себе кого-то из конвоя, крикнул в темное и узкое лицо, изрядно обросшее рыжим волосом:

— Кто такой?.. — Взмахнул вялой рукой, указывая на старосту поселья. — Вывести его с церковного подворья! Черт знает что!.. Приказывал же, никого не пускать сюда!..

Трофима Волошина сильно ткнули в спину, а потом вытолкали на середину улицы, зло шепнув на ухо:

— Валяй отсюда, старый хрен, коль жить хочешь!

На сердце у старосты сделалось пуще прежнего горько, подумал: «Что-то замышляют. Что-то страшное… А не то зачем бы?.». Мысль, прежде чем оборваться, ослабла и уж ни к чему не влекла. Он хотел бы подосадовать на нее, не понимая, что это и хорошо, коль скоро мысль никуда не ведет, а иначе сердце не выдержало бы. Он понял это позже, когда, сам не зная, зачем, пройдя Большой улицей до дома Параскевны, поглядел на белые ставни, закрывшие окна, и свернул в заулок и чуть погодя вышел на берег Байкала и присел на мокрый камень. Он старался ни о чем не думать, и по первости это удавалось. Странное, ни от чего не отколовшееся и ни к чему не притягивающее чувство накатило. И скоро стало единственно воспринимаемым, отчего он был удивлен и долго не мог понять, почему возле него оказалась Параскевна и ни с того-ни с сего начала тормошить его за плечи. Он так подумал, что ни с того — ни с сего, а на самом деле, было с чего?.. Когда Параскевна, влекомая тягостным чувством, пришла на берег Байкала, она увидела скорбно сидящего на камне Трофима Волошина, углядела странно поблескивающий свет в его глазах, услышала, как он бормотал что-то бессвязное и солоновато горькое, испугалась, приблизилась к старосте, склонилась над ним, скорбно сидящим, спросила хрипло, должно быть, от волнения:

— Ты чего?..

Он не ответил, и даже не посмотрел на нее, и тогда она начала трясти его за плечи, опустившись на колени. Он не сразу обратил на нее внимание, хотя и не без удовольствия подчинялся ее рукам, тело его вяло раскачивалось из стороны в сторону. Параскевна уже подумала, что не сможет привести в чувство Трофима Волошина, когда он, наконец-то, осмысленно посмотрел на нее. Она заметила перемену в старосте и сказала тихо:

— Ну и слава Богу!..

Но тут, обернувшись, увидела, как по церковному двору забегали люди в красноармейских шинелях, держа в руках горящие факелы. Было непонятно, чего они ищут, да еще с факелами, хотя в небе висело полуденное солнце. Только и сказала, захолонувши сердцем:

— Они чего, сдурели?..

Трофим не сразу понял, о чем она, но чуть погодя глянул туда же и увидел то же, что и она, и больно сдавило сердце, и он застонал… Она кинулась к нему, стараясь помочь, но он сделал запрещающий знак рукой и обронил чуть слышно:

— Ничего страшного, пройдет…

Он уже догадался, отчего так суетились красноармейцы, в руках у которых были горящие факелы. Но догадка оказалась противна его естеству и не хотела обрести конечные формы: она то возникала в нем, то исчезала, и он уже начинал с надеждой озираться, когда она приходила снова и снова все напрягала в нем.

— Что же будет-то? — тихо спрашивала Параскевна, и он, коль скоро догадка в очередной раз исчезала, отвечал со слегка обозначенной в привычных словах грустью:

— Поживем-увидим…

А скоро были замечены Параскевной, а потом и Волошиным малые пожоги, разбрасываемые по церковному подворью.

— Что такое? Что?.. — с напряжением в голосе, который зазвучал осипше тонко, спросил староста.

— А то, что церковку жгут окаянные, чтоб им пусто было на том свете! Господи, Господи!..

Сказавши, она заревела в голос и уж ничего не видела, а только слышала жаркое постанывание еще не набравшего силы огня.

19.

К горящей церковке стали подходить жители поселья, взволнованные, лопочущие испуганно, их тут же прогоняли прочь. Многие не хотели уходить и не расставались с ведрами, которые принесли с собой. Но что они могли противопоставить винтовкам, направленным на них? Они, в конце концов, подчинились насилию и отступили, и в отступе с обидой и горечью смотрели, как горела церковка. А она горела вяло и как бы с неохотой, и это не глянулось поджигателям, они досадовали и видели тут злое наваждение. В большинстве своем красноармейцы еще недавно были православными людьми, подчиняющимися Господней воле, они и теперь не до конца забыли прежнее свое душевное состояние и не совсем понимали, что делали, нередко, как бы очнувшись от тягостного сна, с недоумением смотрели на свои руки, зажимающие горящую паклю, а потом бросали ее в огонь и долго полой шинели оттирали пальцы. Но, странно, угольно-черная пыль, всосавшись в поры, не поддавалась, и они злились, но ничего не могли поделать с этим. Вдруг осознали, что это ничем несмываемое пятно, должно быть, оставлено бесовской силой. А когда поняли, успокоились, как бы смирившись с тем, что произошло. И хорошо, что произошло не с кем-то одним, а со всеми сразу: вместе — то легче перенести и худшую беду.

Среди тех, кто суетился возле горящей церковки, был и Семен Галкин. Он в числе первых по приказу комиссара схватил горящую паклю и побежал к Божьему храму… Возле него не было Петра, что-то нашло на брата и на его дружка Дениса Голорукова, почему те не захотели стать, как другие. Это обидело Семена, выговорил бы им, если бы те появились среди них. Сам он не испытывал волнения, был холоден и безразличен к тому, к чему тянулись его почерневшие руки. Он и на руки по первости не обратил внимания, а потом увидел и только слегка подивился, впрочем, скоро запамятовал: отыскались дела поважнее… В какой-то момент услышал прерывистое пение, доносящееся из церковки, и сказал об этом комиссару. Тот отвечал, что в церковке никого нет, красноармейцы, прежде чем закрыть храм, дважды проверили в нем все зауголья и пристрои.

— Так что иди, и спокойно справляй свою работу.

— Слушаюсь! — выдохнул Семен Галкин. Впрочем, это не было облегчением, которое приносит успокоение. Все же он больше доверял своему слуху, чем словам комиссара. Однако и шагу не сделал, чтобы поменять тут. Отойдя от красноармейского оцепления, он взошел на каменистый взлобок, приткнувшийся к замшелой скале, и опустился на землю. Сидел и смотрел, как разгоралось пламя, в какой-то момент подумал, как бы не перекинулось на ближние домы, а когда так и случилось, чуть только заволновался. Но тут увидел лопаты в руках у красноармейцев, они огораживали пламя, не давали разбросаться по земле, и успокоился. Мысленно сказал: «И ладно. Чего ж!.». Подумал о брате, которого нынче не было во взводе. Стало неприятно. Он знал, что комиссар тоже заметил отсутствие Петра Галкина и, надо думать, не простит этого. «Невесть что может статься, — подумал он. — Но наверняка ничего хорошего для брательника и для меня тоже…» Все же Семен не сказал бы, что это сильно встревожило, скорее, он подумал об этом с чуть только вспыхнувшем волнением, про которое через минуту не помнил.

Он сидел до тех пор, пока возле него не оказался Гришка, был тот взлохмачен, в рваной синей телогрейке, накинутой на голые плечи, в больших болотных сапогах на босу ногу. Семен вскочил на ноги, чуть отодвинулся от брательника, в руках у которого была берданка. Растерялся, но взял себя в руки и спросил насмешливо:

— Ты чего с ружьем бегаешь по поселью? Заняться больше нечем?..

Гришка только теперь увидел брательника, спросил холодно:

— А ты чего?..

— А что я?.. — с ухмылкой сказал Семен. — Я жгу церковку вместе со служивыми.

— Зачем?.. — смурно и теперь едва ли что видя перед собой спросил Гришка, вскидывая берданку.

— Как… зачем?.. — словно бы даже с удивлением сказал Семен. — Иль пойдешь против комиссарова слова?..

— А что, ты не пойдешь?..

Семену помолчать бы, да, видать, накопилось в нем, еще долго кидал в лицо брату злые неуступчивые слова, хотя и понимал, что тот не в себе: у Гришки глаза и вовсе сделались мутными, пугающими… Странное чувство испытывал Семен: чем больше ругался, тем легче становилось на сердце, а скоро он и вовсе успокоился, и уже и в малости не укорял себя за то, что оказался замешан в поджоге церковки, окончательно решил, что комиссар прав, и Бога нет, и никогда не было, а коль так, то и священники и храмы, в которых те служат Господу, никому не нужны.

Ладно бы, если бы Семен держал все в голове, так нет же, ему непременно надо было сказать брату и об этом, и еще о многом, во что он окунулся с головой, и уж не выплывет… И он все говорил, говорил, теперь и сам не зная, зачем, и слова не были принадлежащи его истинной сути, а как бы оказались привнесенными извне. Где-то в глубине души он догадывался об этом, но уже не мог повернуть обратно и сделаться хотя бы таким, каким был до поджога церковки. И это было теперь недоступно ему, узрившему что-то смутное и холодное, однако уже не отторгающее его от жизни, напротив, показавшееся вполне в духе приближения к истине. Впрочем, об истине, стоя под дулом берданки, он меньше всего думал, уже давно решил, что истина не больно-то и нужна. Иль он не царь и Бог на земле, иль не властен быть тем, кем пожелает?..

Берданка выстрелила. А он так и не понял, что произошло, отчего в груди сделалось больно, а в голове помутилось, появилось все расслабляющее кружение?.. Бездыханный, упал на отчую землю, а подумалось, на холодную и чужую, принявшую его с укором и с обидой, вдруг открывшейся ему, уже принадлежащему не этому миру, другому.

А Гришка стоял рядом с поверженным, но видел не его, а что-то другое, темное и остужающее в нем, и не сразу понял, чему сделался причиной. Подбежал Николай Убугунов, оказавшийся на каменистом взлобье, вырвал из рук берданку и забросил в кусты, а потом взял Гришку за плечи и повел к себе в избу, вяло выговаривая ласковые слова и сам удивляясь тому, откуда они берутся.

В избе ждала Параскевна, маленькая и шустроногая, но теперь еще и сильно напуганная. Однако она сделала над собой усилие и не показала, как ей больно, прошептала чуть слышно:

— Ой, оченьки, что творится-то?.. Куда мы идем, в какую такую пропасть?..

Николай Убугунов с откровенным смущением посмотрел на нее, хотел бы спросить: почему в пропасть?.. Но не спросил, подумал, что, наверное, она права, и впереди у всех, живущих в этом мире, ничего нет, одна пропасть… Вспомнил: еще в те дни, когда в его жизни все складывалось нормально, не отходя от привычного стояния на земной точке, которая есть жизнь его ли самого, семьи ли его, он вдруг ощутил все возрастающее волнение на сердце, сказавшее, что все на земле временно, и, если теперь ему хорошо, то это не значит, что и завтра будет хорошо, и надо привыкнуть к тревожному ожиданию, а не то, когда повернет, ты окажешься не готов к этому, и сломаешься, и уж никто не поможет тебе… Сказать, что он был благодарен за предупреждение, значит, сказать неправду. Он вел себя и дальше так, как если бы не знал о предупреждении. Но, когда навалились несчастья, вытолкавшие из круга жизни, он вспомнил о предупреждении, он вспомнил о нем, когда собрался навестить близких, но служители монастыря сказали, что в улусе теперь никто не живет, там прошла коса смерти, и все умерли. Он обратился к Богу и много суток подяд молился истово и горячо. Наверное, это и помогло не сломаться и вернуться на круги своя.

Так ли, нет ли, кто теперь скажет? Да и надо ли говорить?.. Он с участием смотрел на Гришку, потерявшего себя, и хотел бы помочь, и не знал, как: не рассказывать же и о своем несчастье и о том, как преодолел его?.. Впрочем, Николай Убугунов уже что-то расшевелил в себе и готов был начать говорить, когда Параскевна подала Гришке пузырек с желтоватой жидкостью и велела выпить. И тот выпил и на время глаза у него стали вполне осмысленными, но потом опять потускнели, и он лег на низкую, с железной панцирной сеткой кровать и прикрыл лицо руками.

— Пущай поспит, — сказала Параскевна. — Глядишь, и полегчает?..

Она подошла к маленькому окошку, раздвинула занавески, долго стояла, глядя на горящую церковку и вздыхая и не желая признаться себе в том, что случилось, как если бы все, что случилось, было не из той жизни, про которую знала, из другой, принадлежащей иному, укоренелому в жестокости и неправедности миру. Она не заметила, как подошел Николай Убугунов и встал рядом с нею, все смотрела на горящую церковку, словно бы боялась что-то пропустить. А и верно, боялась!.. Вдруг вспомнила, что нынче так и не отыскала иерея ни у него дома, ни подле божьего храма, оцепленного красноармейцами. Куда же он подевался? Неужели в ту пору был в обители Бога? Так что же, он так и не вышел оттуда? А потом появились красноармейцы и закрыли все выходы из церковки…

«О, Господи, неужели это так?» Она со страхом посмотрела на Николая Убугунова, и у того на сердце сделалось пуще прежнего тревожно и тоскливо, он догадался, о чем старуха хотела бы спросить, но не спросила Он все смотрел в сторону церковки, все смотрел… И увидел, как упала на землю крыша с крестом, как море огненных брызг поднялось высоко в небо. Ему почудилось, что это синие человечки покинули привычное обиталище возле рыбачьих смоляных лодок и вознеслись в небо, как если бы страшно стало на земле, и они поторопились покинуть ее. Но через минуту уже другое взволновало, это когда увидел красный столб, который чуть только помедлил возле догорающей церковки и спустился вниз, к узкому урезу байкальской воды, отвоевавшей себе место у ледяных торосов, надвинувшихся на берег. Он подошел к воде и, шипя, рассыпался.

— Кто это? Кто?! — воскликнула Параскевна, теряя последние силы, и, если бы не Николай Убугунов, упала бы, но он поддержал ее и отвел к кровати… — Неужто батюшка, а?..

— Да нет, вряд ли… Что же они, вовсе злыдни, чтоб жечь людей?..

— А кто же?.. — через силу спросила Параскевна.

Николай Убугунов не ответил, снова подошел к окну, и тут увидел Степаниду, большую, суровую, она приблизилась к пожарищу, держа в руках длинную, тяжелую оглоблину. И потому, как у нее было искажено лицо, понял, она что-то выговаривала красноармейцам, шарахнувшимся от нее. Однако ж, опомнившись и подчинившись приказу комиссара, который был в иссиня желтой от пепла кожаной куртке, они взяли Степаниду в жесткое кольцо, а потом вырвали у нее из рук оглоблину и повели куда-то…

— О, люди!.. — тихо сказал Убугунов. — Что же вы делаете, иль утрачено вами все, что от синего неба и от Христа Спасителя, и погасло в душах? Неужто теперь там одна тьма?..

Он с растерянностью посмотрел на Параскевну, точно бы намереваясь спросить у нее и про это, но увидел маленькую, обвально ссутулившуюся старуху, и огорченно вздохнул. А потом вышел на улицу, долго сидел на крыльце, дыша горячим воздухом и наблюдая суматоху, которая вдруг случилась возле церковки. А скоро увидел, как красноармейцы, спешно сколачиваясь в нестройные ряды, потянулись к околице, чуть только видной отсюда от все еще сильного дыма, висящего в воздухе. А когда последний красноармеец скрылся из глаз, Убугунов поднялся с крыльца и пошел по улице, еще не опомнившейся от присутствия красноармейского отряда и как бы даже слегка колеблемой. Николай дошел до сборной избы, куда увели Степаниду и заперли в темной комнате, хотел камнем сбить с двери тяжелый висячий замок, но подошел староста и сказал, что ломать ничего не надо, замок для порядка нацеплен на петли, и не замыкается уже давно.

Староста открыл дверь и вошел в сборную избу. Она сохранялась для того, чтобы было где собрать людей и поговорить. Иной раз старики проводили тут свои собрания, а так изба чаще всего пустовала, впрочем, иной раз тут проживали люди, почему-либо лишенные крова. Во времена Степана Зверькова Двенадцатого поставили эту избу и нарекли сборной. Она скоро таковой и стала, сюда приходили люди разного толка, и всяк находил тут надобное, может статься, ему одному. Но с годами все меньше людей стало приходить сюда, да и то для того лишь, чтобы повстречаться со старостой и выяснить, как ему, новоприбывшему, жить дальше, если и крыши над головой нет. Сборная изба мало-помалу утратила прежнее значение, теперь даже староста принимал людей чаще у себя дома, растянув гостевой стол иной раз на всю горницу.

Староста и Николай Убугунов вошли в сборную избу, чуть помедлили, точно бы пребывали в нерешительности: а что, как Степанида пострадала?.. Но опаска оказалась излишней: стоило откинуть тугую металлическую защелку, как дверь в соседнню темную комнату широко распахнулась и из нее вышла Степанида: лицо было сильно разбито, из многочисленных ранок сочилась кровь, но она словно бы не замечала этого, спросила:

— Ну, что, ушли окаянные?..

— Ушли, — тихо и виновато сказал Трофим Волошин.

— Ушли, — подтвердил Николай Убугунов с тою же виноватостью в голосе, как если бы и от него зависело не пустить чужаков в отчее поселье.

20.

А с утра солнце зажглось горячее, подтопило высокие ледяные торосы, те зашевелились, заворочались, заухали, точно бы опасаясь чего-то для себя. А и было, чего опасаться. Никто не ждал столь раннего тепла, способного расшевелить холодную землю, никто и не думал про него: до Дня Вознесения Господнего, когда растопляются и дальние льды, далеко еще… Но, видать, у времени свои законы, и они ничему не подчиняемы, живут сами по себе, являя миру иной раз благую последовательность, а в другой раз все в душе человеческой страгивающее несоответствие с мирским началом. Как тут приноровиться человеку слабому и беспомощному к жизни, столь чуткой ко времени, что иной раз диву даешься: она ли принадлежит ему, он ли ей, изменчивой и хитроумной?..

Во Времена Степана Зверькова Двенадцатого тоже легло на снежную землю хлесткое, местами продуваемое ветрами, раннее потепление. И что же? Зверь, сбитый с толку, подобрался к береговой воде. Ладно бы, большой зверь, но тут и козочки и кабарожки потянулись к Байкалу. Им-то чего не сиделось в укромном неопасливом закутке?.. Видать, стронулось в их природном механизме, отчего и покинули свои места и пустились в опасный путь, где за каждым снежным увалом прятались волк ли, лиса ли, злейшие враги их. Но, что хуже всего, неожиданным потеплением и сопровождающим его таянием ручьев оказались подняты из берлог медведи. И начали бродить по Подлеморью в поисках пропитания и нередко вваливались в лесные зимовья, где вчера еще ночевали люди. Случалось, изловчась, нападали на охотников и выбивали из рук ружья… Много зла принесли Зверьковскому поселью ошалевшие от неожиданной напасти медведи. Они, кажется, уже запамятовали про свои лежбища и потому, когда вновь ударили морозы, и не думали уходить в берлоги, промышляли в опустевшем лесу, наводя страх на все живое и мучаясь от голода, который гнал их все дальше и дальше.

Тогда и собрались охотники в избе у Степана Заверькова Двенадцатого и долго ломали голову, как быть, чтобы, не дай-то Бог, своей охотничьей яростью не избыть в здешних краях последнего медведя, а вместе с тем и не дать ему больно-то баловать. Мудреная задачка, большого умения требует! Однако нашлись люди, взявшиеся за нее, и теперь уже часто посреди ночи вдруг раздавались в ближней тайге выстрелы, и люди, мало что зная про это, крестились, а те, кто знал, помалкивали, всему свое время… И время пришло, когда последний шатун хотя и с неохотой потянулся к своему лежбищу. Тогда и вспомнили люди о беде, приключившейся с ними совсем недавно, и стали часто приходить на пожарище и думать об иерее, который все не появлялся. Была у людей надежда, что он сумел увернуться от напасти и вышел из горящей церковки цел и невредим. Про это постоянно говорила людям Параскевна, как если бы однажды увидела, раскинув гадальные карты, что жив батюшка, а только ныне пребывает в неволе, но, погодите, придет срок, и скинет оковы и явится пред очи возлюбивших его. Про многое говорила Параскевна, держа в слабых дрожащих руках колоду карт, и упрямо не давала сказать тем, кто считал иначе, недовольно роняла слова-камушки, по первости горячие, всяк мог обжечься о них, но потом заметно похолодавшие, едва только и произносимые старухой. Может, еще долго продолжалось бы так, но тайное сделалось явным, когда прошел слух, что кое-кто из людей видел в ту пору огненный столб, направлявшийся к морю. Тогда исчезла вера в правоту Параскевны, всяк понял, что не от знания сказывала она, что жив Алексий, а от жалости к людям, во всякую пору сохраняющейся в ней, смурной и участливой к людскому горю. Про это догадывался и сам Алексий, теперь уже пребывающий в ином мире, но еще не прошедший отпущение грехов. Потому, случалось, и скорбела его душа и тянуло ее к прежней жизни, к прихожанам, осиротевшим без божьего слова. Иной раз душе удавалось одолеть пространство времени и хотя бы ненадолго побыть вместе с прихожанами возле сгоревшей церковки, от которой один большой деревянный крест и остался. Однажды прихожане, подталкиваемые его душой, подняли крест и теперь молились ему и говорили, что возведут и саму церковку, когда придут лучшие времена. Всяк хотел бы верить в них, но что-то не склеивалось, и вера в завтрашний день, едва появившись, пропадала во тьме надвигающейся ночи.

Степан Зверьков Последний и Иван Небеснов, пожалуй, больше других проводили время возле сгоревшей церковки. Они по-прежнему мало говорили меж собой, однако понимали друг друга с полуслова, и, коль скоро один из них огорченно вздыхал, подняв с пожарища иконку, которая тут же превращалась в серебряную пыль, второй не умел скрыть смущения и скорбел… Глаза у Ивана Небеснова к этому времени сделались и вовсе сияющими, и нельзя было без страха или удивления смотреть в них, как бы открывшихся небесному пространству и узривших там нечто сказывающее про грядущие леты. Но то и горько, что приметна была в них тоска о далеком и призрачном, не желающем подвигаться к людям. В дыхании ветра, иногда горячем, а иной раз, напротив, остужающем, иль в колебании ледяного наста на море, сделавшемся частым и угрожающим, он наблюдал чуждое земному миру и удивлялся, отчего так, иль не все рождено земной волей, почему тогда часто мнится, что это не от добра, от чего-то противного ему, слабому и едва обозначенному на дорогах жизни?.. Иван Небеснов нередко, ощутив пустоту на сердце, да не эту, земную, угнетающую, а небесную, от которой делалось неспокойно, словно бы утрачивал понимание своего теперешнего положения и силился дотянуться и до того, чего ему, наверное, и не следовао понимать. Он вдруг наблюдал странную раздвоенность в душе, и еще долго изводил себя, неожиданно привлекая земные чувства, иной раз так глубоко зарывался в них, что становилось страшно: а вдруг не вырвется из моря страстей?.. Но, слава Богу, через какое-то время приходил в себя, тело постепенно становилось легким, а нередко и прозачным. Он узревал эту прозрачность, сравнимую с дальним воздушным потоком, невесть отчего возникшим и куда влекущим, и тогда делался частью пространства, а иной раз и самим пространством, и многое, прежде едва обозначаемое на карте его существования, открывалось ему, и он видел всю землю, вдруг помнившуюся слабой и беспомощной, задыхающейся от греховных деяний и помыслов. Он хотел бы освободить ее от греховных пут, но сдерживало понимание того, что это невозможно, потому что определено заранее, и никому не стоять впереди грядущего, разве что Господу.

Он не однажды намеревался покинуть земной мир, в котором оказался не совсем случайно. Впрочем, об этом старался не думать, а только о том, как бы поскорее исполнить свое намерение. Это желание стало появляться после того, как увидел горящую церковку, и батюшку, не пожелавшего покинуть Божью обитель и принявшего очищение огнем. Иван Небеснов понял, что рано он спустился на землю. Еще не пришло его время. И придет ли когда-нибудь? Нет, он не выказывал сомнения, это было бы противно его сущности, просто задавался вопросом, на который не мог получить ответа, хотя надеялся, что Господь даст Знак, и он по нему определит, что ожидает тех, кто живет на земле. Но потом он и думать забыл об этом, догадался, что возжелал невозможного.

Иван Небеснов нынче сидел с Блаженным на берегу моря и слушал, как потрескивали льдины, как ухали, проседая, огромные торосы и плакали малые зимние птички, невесть почему покинувшие лесные гнездышки. Во всем этом виделось принадлежащее не только земному миру, а и небесному, и он впервые подумал, что миры тесно связаны между собой, и происходящее в земной жизни нередко сродни тому, что происходит в жизни небесной. Впрочем, он не был до конца уверен, что это так. Он мало что помнил из небесной жизни, которая даже в худшую для него минуту казалась удивительной и прекрасной, влекущей к свету в собственной душе. Правда, иной раз перед глазами промелькивали светящиеся тени, порой что-то сильно напоминающие ему. Иной раз даже казалось, что он и сам в недавнем прошлом был такой тенью, и рядом с другими тенями чувствовал себя безмятежно, ничто и никуда не влекло его, он был самодостаточен, все, что нужно было, черпал из собственной души, ныне слившейся с верхним сияющим небом. Черпая из него, он черпал из души своей, и тем был доволен, как может быть доволен ребенок, узривший над собой глубокое небо и потянувшийся к нему ручонками.

Он сидел на берегу Байкала на мшистых валунах вместе со Степаном Зверьковым Последним и с грустью, хотя и украдкой, смотрел на него, думая про то те дни, когда покинет землю: «И что же станется с Блаженным? Небось затоскует, запечалится, и белый свет станет не мил ему?.». Иван Небеснов был уверен, что так и будет, но что он мог предпринять, чтобы облегчить будущее существование Степана Зверькова Последнего?.. Ничего… Это только кажется, да и то редко кому, что он, если уж явлен высоким небом, властен над живыми и мертвыми. Ничего подобного! Если что и дано ему Господом, то это дар созерцания, сам по себе могущественный и дерзкий, но не способный физически повлиять на кого бы то ни было.

— А почему я не вижу подле лодок синих человечков?.. Куда подевались?.. — спросил Степан Зверьков Последний, разом погрустнев, как если бы догадываясь о чем-то…

Иван Небеснов вздохнул: в том, что на прежнем месте Блаженный не увидел синих человечков, ему узрился особенный, от Господа, Знак… «Значит, уже скоро, — подумал он. — И взлечу я на небо, и ничего не изменится, все будет привычно нестрагиваемо в земном, а может статься, и в небесном мире. Помнится, кто-то из ангелов, близких ему по духу, когда он еще пребывал возле Господа, говорил, что встретишь ты на Земле синих человечков, они, когда придет срок возвращаться, проведут тебя через пустыни и хладные горы к высокому Небу. Знать, уже очищают мне путь… Значит, скоро и мне…»

И не домыслил до конца того, что зажглось в нем, вдруг сделалось томительно и грустно, и это были не совсем для него знакомые чувства, точно бы приобрел их недавно, когда спустился на землю. В прежнее время он держал эти чувства на расстоянии, понимая про их разрушительную силу. Но тут так получилось, что он впустил их в свое сердце, и теперь принадлежал еще и земному миру, который не был ласков к нему, но и холоден тоже не был. Если поразмыслить хорошенько, можно найти то, что привлекало на земле. К примеру, нравилось пребывать в доме у Степана Зверькова Последнего, ощущать его заботу. Нравилось, когда приходила Параскевна и по доброте душевной сказывала только хорошее о людях, а он-то, Иван Небеснов, уже приучился видеть их разными, чаще, к сожалению, злыми и невесть к чему влекущимися промыслами Сатаны. Нравилось встречаться с отцом Алексием, ощущать благость, исходящую от него, и купаться в ней, как в тихом и светлом озерке, с каждой минутой чувствуя, что и сам наполняешься доброй земной силой. Но отца Алексия теперь нет среди них, он не пожелал выйти из горящей церковки, хотя Иван Небеснов, умевший охлаждать и ярый огонь, проникнув в Божий храм, просил его об этом. «Нет, — сказал он. — Я останусь тут и приму очищение огнем, и, оказавшись в небесах, стану молиться за людей, хотя бы и за тех, что по неразумью подожгли церковку…»

Да, Отец Алексий не захотел выйти из пламени, он терпеливо дождался, когда огонь подойдет к нему, а потом опахнет его, и лицо у него было в те поры неземное, как бы освещенное дивным Божьим светом, и сказал он, когда сделалось невмоготу дышать:

— О, Господи, прими мою грешную душу!..

С тем и отошел. Иван Небеснов недолго оставался в горящей церковке и, подчиняясь нездешней силе, подхватившей его, взлетел, а скоро оказался в избе у Степана Зверькова Последнего. Тот обрадовался его приходу, позвал к столу, протянул кружку с горячим, густо побеленным зеленым чаем.

Они сидели на берегу моря, и всяк из них думал о своем. Степан Зверьков Последний все больше о маленьких синих человечках, к которым глаз успел привыкнуть, и, коль скоро что-то тут оказывалось не так, начинал волноваться. Нынче он волновался пуще прежнего, ощутил неладное в том, что человечки не появились на прежнем месте. А еще не поглянулось, что солнце с утра неестественно для этой поры года горячее вдруг подостыло, и на ледяных, густо засыпанных снегом торосах образовались вмерзшие в снежный наст темные потёки. Поменялось в природе, и это было не по нраву Степану Зверькову Последнему, и он повернулся к Ивану Небеснову, чтобы сказать про это, но не увидел его рядом с собой. Смущенный, поднялся с земли, сделал шаг-другой в сторону от Байкала, а потом тихо, словно бы робея, окликнул Ивана Небеснова, но тот не ответил, возможно, не услышал, хотя уйти далеко за эти минуты не мог. Что-то неладное почувствовал Блаженный в этом происшествии, отчего негромко, как в последнее время случалось все чаще, завыл, хотя сам-то думал иначе, иной раз даже казалось, что это поет его душа, стронутая с места и потянувшаяся в неведомые никому дали. Ей бы лучше пребывать на месте, чего она там потеряла, в дальнем далеке? Ведь, пока рядом с нею Иван Небеснов, хотя временами и невидимый, призрачный, лишь слегка обозначаемый в пространстве, ей ничего больше не надо. Но нынче… что же нынче-то?.. Ах, да, на душе сделалось неспокойно. И желал бы избавиться от нежданной тяготы, но не мог.

Степан Зверьков Последний долго стоял на месте, всматриваясь в полужелтый сумрак, а потом ступил на таежную, зверью, четко проглядываемую в здешних местах, тропу и медленно пошел по ней. Он не знал, куда идет, влекомый неизвестной силой, как если бы кто-то подталкивал в спину, а у него не хватало упрямства остановиться и спросить, чего ей надо?.. «Я и сам могу пойти, куда захочу, без твоей подсказки…» Но это, едва возникнув в нем, тут же угасало, и он все шел и шел. Все же в какой-то момент, когда в голове прояснило, а в висках застучало, забулькало, точно бы туда притянулись новые токи крови, он, едва одолевая головную боль, понял, куда идет. Ну, конечно же, на ту поляну, на которой растет Древо памяти и где он не однажды встречал Ивана Небеснова, так прочно вошедшего в его тихую, никому не нужную жизнь. «Он наверняка там, где же ему еще быть?.». — почти весело, зажав руками голову и остановившись посреди леса, точно бы определяя, где он теперь находится, сказал Степан Зверьков Последний.

Еще недолго он шел таежной тропой, скоро обозначилась лесная поляна, густо засыпанная ослепительно белым снегом, кое-где продавленном подтаявшими ручьями. Блаженный подошел к Древу памяти, ласково прошептал:

— Все стоишь, милай, дышишь, глаз радуешь, и не только человеческий… А и слава Богу!..

Тут-то и увидел в дальнем конце поляны Ивана Небеснова. Кого же еще? Кто мог голоушим, без шапки, наверняка забытой дома, оказаться в лесу, на морозе, снова окрепшем, к тому ж подгоняемым злым, колючим сиверком? Только он, Иван Небеснов!.. Больше некому!..

Он поспешил к нему, с трудом одолевая снежные замяти и тяжело дыша. Но он словно не замечал тягот пути, смотрел в ту сторону, где стоял Иван Небеснов, и на сердце становилось тревожней, и теперь он знал, почему?.. Но не хотел, чтобы знание выплеснулось наружу и затопило все окрест своей болью. И потому, уже почти подойдя к Ивану Небеснову, упорно молчал, как если бы боялся даже словом вспугнуть то, что происходило в душе у человека, которого однажды, когда тот был еще совсем мал, назвал сыном. Он не хотел мешать ему. А когда увидел, что Иван Небеснов начал постепенно утрачивать признаки живого человека и обращаться в сияющую тень, Блаженный остановился, взмокнув от нечеловеческого напряжения, долго не мог понять, что произошло и отчего он оказался посреди поляны. И, только снова очутившись в отчей избе, как если бы кем-то препровожден был туда из лесу, сам-то, ослабнув, едва ли смог бы выбраться из тайги, понял, случилось что-то горькое и тягостное… Он заболел и недели три пребывал в беспамятстве. Параскевна не отходила от его кровати ни днем, ни ночью, пользуя больного травяными лекарствами. Она и сама, ухаживая за Степаном Зверьковым Последним, валилась с ног от усталости. Может, потому, когда ему стало легче, и он открыл глаза и спросил что-то, она не сразу догадалась, о чем он, потом сказала:

— Ты об Иване Небеснове?.. Так он ушел по небесной тропе.

— Отчего же ушел?..

— Трудно ему тут было: во грехе земля-то, и нету им конца и края… Видать, не сумел совладать с ними. Не приспело еще его время.

Об Иване Небесном знали в поселье не в каждом дворе. Степан Зверьков Последний убедился в этом, когда выздоровел и пошел по поселью. Случалось, спрашивал: «А вы не слыхали, где Иван Небеснов?.». И никто не ответил ему, чаще говорили: «А ты, парень, явно не в себе. Какого-то Ивана придумал, да еще небесного!.». Впрочем, и про синих человечков тоже мало кто слышал, разве что Степанида и Трофим Волошин, Параскевна и Николай Убугунов, еще кое-кто, все ж остальные только недоуменно качали головами и думали, что Степан Зверьков Последний и вовсе облажнел: вон и глаза у него странно светятся, и руки все ощупывают скудную одежонку на нем, все ощупывают…

21.

Ушли красные, снова появились белые, а потом какие-то зеленые, и все входили в поселье, как к себе в избу, и требовали всяк свое. А когда им сказывали, что соли и сами давно не видели, обижались и, уходя, норовили прихватить кто чашку со стола, а кто телка со двора… Надоело это жителям поселья, много претерпевшим от слома жизни, невесть по чьей воле совершенного, только не по божеской. Потому и собрались в сборной избе, пришла и Степанида, рослая, с большими загорелыми руками, на голову выше самого здоровенного казака, стали решать, как быть дальше. Тут-то и сказал Кешка Худоногов, почтарь:

— Иль не примечали, что при въезде в поселье проселок делается и вовсе узок. Скалы нависают над ним, высоченные. Иной раз в их изножье становится темно, как в тоннеле.

— Ну и что?.. — спросил Сидор Беспалов, выглянув из-под руки жены.

— Вот недоумок, а?.. — удивился Кешка-почтарь. Помедлил, собираясь с духом, сказал: — Надо подорвать скалу и завалить проселок, так чтоб и комар в нашу сторону не проскочил. А кому понадобится пойти в уездный городок, пущай ищет окружную тропу.

Подивились жители поселья неожиданному предложению, Но, поразмыслив, нашли в нем резон. А почему бы и не перекрыть дорогу? Иль саперов среди них нету? Да, есть, отчего же?.. Вон Николай Убугунов всю войну отсаперил, не запамятовал еще, как укладывать шнур и поджигать его. А что касается взрывчатки, так она есть едва ли не в каждом дворе. Случалось, в прежние леты хаживали на западный берег Байкала, обменивали у рабочего люда, случалось, и взрывчатку, загружали в сани мешками… Сгодится в хозяйстве!

— Ну, что, значит, так и порешим? — сказал Трофим Волошин и тяжело вздохнул: — Но чтоб никому из чужаков ни слова… Тут такое дело!.. Ну, а нам самим в те земли ходить незачем. У нас останется тропа, которая приведет в уездный городок, когда выпадет надобность.

Сговорившись, разбрелись по своим подворьям, но ненадолго, скоро потянулись к скальному разьему, куда вскарабкивался узкий вихлястый проселок. Люди вели в поводу оседланных лошадей, груженных взрывчаткой, скидывали ее аккуратно на землю, после чего отводили лошадей вниз, в распадок. И все толковали про то, чему сделались причиной. Не верили, что сами придумали. Но стоило вспомнить, как пришлые обижали их, наливались руки свинцом, и кулаки сжимались — не разъять пальцы без посторонней помощи.

Николай Убугунов, а ему вместе с Сидором Беспаловым, выпало подводить под скалу шнур, тоже пребывал в смущении. Если бы прежде сказали, что он и в мирное время станет заниматься взрывными работами, не поверил бы. Не лучше чувствовал себя и Сидор Беспалов. У него в лице обозначилось сильное напряжение, на невысоком смуглом лбу вздулась жилка, а маленькие руки сделались суетливы и не всегда подчинялись ему, часто не поспевали за делом, которым были заняты. Николай Убугунов слегка досадовал, однако ж и виду не подавал, впрочем, иной раз говорил:

— А ты не поспешай… Куда торопиться? Успеем еще…

Эти слова ободряюще действовали на Беспалова, но не так, чтобы уж очень сильно, и это, скорее, потому, что Сидор видел волнение в смуглом лице Убугунова. Все ж они аккуратно заложили взрывчатку под скалу и подвели шнур, после чего с напряженным вниманием посмотрели в ту сторону, где стоял Трофим Волошин. Дождались от него разрешающего знака, подожгли шнур. Раздался грохот. Скала сначала угрожающе накренилась, а потом, хрустя и обламывая в себе, накрыла проселочный разъем. Люди не сразу пришли в себе, и, только помолясь, осторожно сдвинулись с места, потом долго бродили близ поверженной скалы и удивлялись:

— Силища-то, а? Как шандарахнуло — в ушах до сих пор гуддет!..

Это, наверное, было не так. Кое-кто из них, заезжая на строительство кругобайкальской железной дороги, наблюдал врывы покруче. Но то было на стороне, и мало касалось их, а тут, рядышком, возле отчего дома… Что-то срабатывало в людях, отчего они еще долго не могли поверить тому, что сделали. И только когда староста, обойдя место взрыва, сказал:

— Ну, и слава Богу! Теперь не сунутся к нам. Тут не то что на подводе, и пеше не пройдешь! — люди успокоились и разбрелись по домам. Ушла и Степанида. Чудно она себя чувствовала, вроде бы виноватой. И, хотя говорила: «Ну, какая может быть тут моя вина, иль любого другого на поселье?» — в словах не было уверенности, а в ушах все стоял немыслимый грохот и вместе с ним что-то грустное, жалобное, как если бы земля умоляла не тревожить ее покоя. О, Господи, что же она, Степанида, в состоянии предпринять, чтобы полегчало на сердце у земли-матери?.. Да ничего! Ровным счетом ничего!.. От этой беспомощности становилось пуще прежнего горестно. И, когда сделалось невмоготу сдерживать рвущееся из груди, Степанида опустилась на желтую от павшего березового листа землю и заплакала горькими обильными слезами, обхватив голову руками и покачиваясь из стороны в сторону. А скоро плач ее перешел в протяжный и стонущий вой. Сидор Беспалов, бывший рядом с женой, испуганно шарахнулся от нее, но потом собрался с духом и присел на колени, попытался оторвать ее руки от лица, когда же не сумел, обнял Степаниду и невесть почему, но, должно быть, потому, что напряжение, которое с утра мучило, теперь отпустило, и стало легче дышать, тоже заплакал. Но тихонько, почти без слез, и только то, как сухо и пепельно горели глаза, говорило про его сильную душевную боль.

Так они и сидели, прижавшись друг к другу, пока Степанида не пришла в себя и не сказала с горестным удивлением:

— Что это мы, иль обломалось в нас, и мы уж не принадлежим себе? Ну, нет!..

Поднялась с земли, большая, жестко глядящая перед собой чуть суженными синими глазами, сказала, обращаясь к мужу:

— Пойдем домой. Ребятенки небось заждались?

Вечер был сумеречный и холодный, от тайги тянуло знобящим хиусом. Они удивились, когда встретили Анюту Галкину, идущую к лесу.

— Ты куда, милая? — спросила Степанида. — Уж на дворе-то стемнивает.

Анюта хотела бы промолчать, но вдруг заплакала, сказала с горькой обидой:

— А его все нету, Гришеньки!.. Он, как случилось несчастье, подался в тайгу. Я уж который день ищу его, во всех зимовьях побывала. Господи, куда ж он подевался?..

Она не сказала, что нынче собралась на дальнюю заимку, кто-то говорил, что видел возле той заимке, правда, издали, человека, прошмыгнувшего под высокие разлапистые кедры.

— Человек вроде бы прятался от людей. Может, то и был Гришка. А может, и нет?.. Те, у кого рыльце в пушку, все одинаковые. Должно быть, со страху.

Анюта могла бы дождаться утра и потом встать на таежную тропу, но уже была не способна сдерживать все накапливающееся в ней отчаяние. Она только теперь поняла, как сильно любит Григория. Все, что не касалось его, мнилось малоитересным, нагоняющим тоску. И, если бы она могла, то и с людьми не разговаривала бы. Но те приходили и говорили что-то, и была в их словах жалость к Гришке. Она обратила внимание, что никто: ни Параскевна, ни Трофим Волошин, ни Кешка Худоногов, — слова худого не сказывал о Гришке, как если бы он не был ни в чем повинен. И это удивляло Анюту, смущало. Она-то сама понимала, в чем Гришкина вина, ее только Господь может простить, а все на земле живущие, если даже захотят, ничего не смогут сделать, это не под силу им, грешным.

Анюта шла по лесной, заматерелой от сыроснежья, изрядно скользящей тропе легко и проворно, словно бы и в прежние годы не однажды хаживала таежными тропами. Но ведь этого как раз и не было, видать, и в ней осталось от дедов и прадедов и теперь подсобляло. Так бывало тут еще во времена Степана Зверькова Двенадцатого. Тогда баба из дальней деревни, не поладив с мужем, оглашенным, постоянно избивавшим ее, бежала в тайгу, обеспамятев от боли и жестокой обиды. А муж и впрямь был злыдень. Сатаной приваженный, он не только бил жену, а и на кладбище водил ночами и заставлял несчастную копать себе могилу. Смотрел на муки ее и радовался. И, Слава Богу, что баба подалась в тайгу. Приняла ее Христовая, добром на доброту отвечающая, на тропу поставила, привела на заимку, где в ту пору жили поселяне со Зверькова. Они напоили ее горячим чаем, спать уложили, а утром сказали:

— Коль глянется тут, живи. Припасу пока хватит. А мы завтра домой поедем. Согласна ли?..

Баба в ноги им поклонилась, молвила, что согласна… На том и порешили. Надо сказать, баба еще долго жила тут, оберегая таежный покой, а потом запросилась к людям, в поселье.

Ближе к полуночи Анюта подошла к заимке, безбоязно осмотрела пристрои, а потом забрела в избу, зажгла светильничек на столе, и прилегла на старую деревянную кровать, на которую была наброжена медвежья шкура, и сразу заснула. Сон ее был тревожен, хотя и крепок. Она неожиданно увидела синих человечков, про которых не однажды говорила Параскевна. Синие человечки крутились возле кровати, как если бы оберегали спящую. Она спросила у них: что, мол, так обеспокоились?.. Но человечки не услышали и все продолжали суетиться. От них пахло морем и еще чем-то солоноватым. Она подумала, что это от пролитых ею слез сделалось так солоновато. Человечки, точно бы поняв, о чем она подумала, согласно закивали маленькими головами, а потом снова принялись за свое дело, про которое можно было бы сказать, что они вяжут дивную, нескончаемую вязь. Неясно только, для чего?.. Во всяком случае, сама Анюта не смогла бы сказать про это.

Она проснулась оттого, что ей, накрытой худой оленьей шкурой, сделалось жарко. Она отпихнула от себя шкуру и приподняла голову и увидела прыгающий огонек в печке и человека, сидящего возле нее на корточках.

— Ты кто?.. — спросила с надеждой, вдруг захлестнувшей грудь, отчего сделалось больно дышать.

Человек повернулся к ней лицом, и она вскрикнула:

— Гришенька!..

Это было он в серой прохудившейся курмушке, в ондатровой, надвинутой на глаза, шапке, в ичигах с оборванными болтающимися оборками. Он нынче мало походил на себя, прежнего; был и сам какой-то прохудившийся, тусклый…

— Гришенька!.. — снова сказала она и заревела в голос.

Он пытался утешить ее, но одно только и мог сказать слабым дрожащим голосом, присаживаясь на краешек лежанки:

— Ну, ладно тебе! Ладно!..

Наверное, то, что он оказался неспособен помочь ей справиться с душевной болью, подвигло Анюту к нему, сделало более понятным. Она нашла в себе силы улыбнуться и сказать:

— Слава Богу, что мы опять вместе!..

Она знала, что он хотел бы услышать от нее, и, захлебываясь словами, заговорила о тех, кто искал его всюду, но не для того, чтобы предать суду, а для того, чтобы помочь… Он во все глаза смотрел на жену, и напряжение, которое жило в нем, начало отступать, и он сказал дрогло и вяло:

— Анюта!.. — и обнял ее.

И был слабый и странно дрожащий, как если бы не уверенный в себе, белый, пронзительно белый свет, лившийся из узкого подслеповатого окошка. И был краешек неба, едва угадываемый сквозь тусклое стекло того же окошка. И был свет в душе у Анюты и Григория, и оба они, как бы освещенные изнутри, сияли дивно и ярко. Можно было подумать, что принадлежат не этому, купающемуся во грехе миру, но другому, божественному, а оказались здесь по чистой случайности, про которую сейчас едва ли сказали бы. И скоро уйдут в свою небесную обитель, и сделается им там легко и свободно от горьких обид и душевного гнета.

— Я видела синих человечков, — сказала Анюта. — А ты говорил, что я не увижу их. Значит, ты ошибался?

Он не ответил, спросил:

— И где же ты их видела, ведь они живут на море, а не в лесу. Тут им сделалось бы тесно, и они потеряли бы свою силу.

— Я видела их во сне, — сказала Анюта. — Но это было как наяву. Я до сих пор чувствую их заботу обо мне.

— Это хорошо, — улыбнулся Григорий несвычно с его нынче хмурым, обросшим лицом, кривовато, что ли. Анюта заметила это и сказала, поднявшись с кровати и отыскав большие, для стрижки коней предназначенные, ножницы:

— Ты бы хоть постриг бороду? А то чисто лесовик, напугаешь малых деток, выйдя к людям.

— А и верно, — согласился Гришка. Завозился, пристраиваясь возле медного самоварчика, который стоял на столе и попискивал, закипая. И часу не прошло, а уж Гришка привел себя в порядок, и теперь выглядел не хуже, чем прежде. Ему бы радоваться, но в лице вдруг поменялось, а в глазах опять отразилась недавняя тоска:

— Примут ли меня на поселье? Ить братоубийца я…

— Примут, — сказала Анюта, внешне убежденно и спокойно, хотя на сердце заскребло. — Как же не принять? Ведь ты пострадал, защищая церковку. Иль не так?..

— Да так, — чуть слышно произнес Григорий.

22.

Где только не носило Петра Галкина, когда он намеренно отстал в Чите от своей роты, которая шла на Восток. Сделать это было непросто: комиссар и тяготеющие к нему люди, именующие себя большевиками, строго следили за порядком, никого из расположения части не отпускали, разве что по особому распоряжению комиссара. А тот в последнее время стал относиться к Петру не то, чтобы по — дружески, а как-то по-особенному, при каждом случае напоминал о том, как славно повел себя солдат революции Галкин, когда выпала необходимость показать свою верность идее. Речь шла о церковке, в поджоге которой Петр, надо сказать, не участвовал, разве что кричал громче всех. Петру нравилось, что комиссар выделял его, хотя думал, что тот перепутал его с Семеном. И он воспользовался этим, когда узнал, что через день-другой сотня выступит из города. Он отпросился у комиссара в увольнение: мол, надо побывать у родителей погибшего приятеля, — и пошел в город. Долго бродил по пустынной в этот весенний день, помеченной льдистыми наростами узкой улице, чем-то напомнившей ему посельскую, Большую, ведущую к Байкалу, и неожиданно для себя подумал, а зачем собственно ему идти вместе со всеми на Восток делать революцию, если она в родном уезде не сделана еще? Не лучше ли сначала управиться у себя с разными прихвостнями, сидящими на шее у народа, а уж потом идти в дальние края?.. Поразмышляв, решил, что комиссар управится и без него, помощников и без того хватает. А сам он, не мешкая, поедет в родные края. Уж он-то знает, кто затаился под крышами своих домов и ждет, чем кончится заваруха, затеянная расчетливыми и много чего понимающими про людскую жизнь. Но все ли?.. «Можно ли тут обойтись без меня?.. Думаю, что нет. Уж я постараюсь разобраться, кто есть кто в отчем поселье, и наведу там свой порядок…»

Он так и сделал. Пробрался на железнодорожную станцию, крадучись, чтобы никто не заметил, сел в вагон, груженный скобяными товарами, убедился, что поезд идет в нужном ему направлении, это когда сильно качнуло, и вагон стронулся с места. «Ну и ладно!» — сказал мысленно, отыскивая место поудобней, приваленное прелой соломой, и задремал… Он не испытывал неловкости оттого, что изменил своим товарищам, держался так, как если бы поступил, следуя высшему распоряжению, перед которым все бессильны. Благодушие, сошедшее на него, было особенное, от сути характера исходящее. Уж такой он и есть: если и сделает противное обычным людским установлениям, не долго мучает себя, забывает про все и пытается отыскать в себе то самое благодушие… Пока поезд шел из Читы в Верхнеудинск, Петр ни разу не покидал вагона даже по нужде. И не потому, что боялся, нет, он об этом даже не думал, враз уверовав в то, что он нужный революции человек, а коль скоро отстал от роты, в которой прослужил полгода, то лишь от необходимости пристроиться к делу, которое считал для себя подходящим. В Верхнеудинске вышел из вагона и увидел недалеко от себя красноармейцев. Они тоже заметили его и теперь подозрительно приглядывались, как если бы решали: а не дезертир ли перед ними и не взять ли его за воротник шинели и не поставить ли к стенке, как уже не раз не без удовольствия проделывали. Галкин побледнел, догадавшись про их тайную думку. Бросил вещевой мешок с малым съестным припасом, сорвался с места и побежал по перрону. Те, кто нагнал на него страху, не были даже удивлены, вскинули карабины и выстрелили… И… промахнулись. И теперь уже были удивлены и раздосадованы. Когда бы была возможность, стреляли бы и дальше. Но Петр исхитрился, словно бы всю жизнь только и делал, что прятался от преследователей, нырнул под вагон и… затих. Красноармейцы вынуждены были оставить беглеца в покое. А что же Петр?.. Он какое-то время лежал под вагоном, в котором перевозили лошадей: запах стоял такой — дышать трудно. А потом вылез из-под вагона, отряхнулся и пошел по железнодорожной линии прочь от вокзала. И все это время он не утрачивал благодушия и слегка посмеивался над собой. Почему-то был уверен, что с ним ничего не случится, и он непременно доберется до родного уезда, а там станет жить так, как захочет, даже если его и не примут в отчем поселье. Тайга велика, зимовий в ней хватает, взять хотя бы только те, что ставлены им и его братьями. Он, если ничего другого не отыщет, займет одно из зимовий, а дальше будет видно. Коль скоро Советская власть укрепится в Зверьково, он покинет скрадок и станет делать все, что ему поглянется. Ну, а если нет, отыщет себе место для прожитья в уездном городке.

Произошло так, как и думал: он спокойно добрался до родного уезда с хлебным обозом, отправленным из Верхнеудинска. Заночевал у знакомого охотника, а поутру вместе с ним встал на лыжи и пошел в тайгу. Недалеко от того места, где тропа раздваивается: одна утягивается в баргузинские гольцы, а другая спускается вниз, к Байкалу, а уж оттуда недалеко и до Зверькова, — Петр попрощался со старым знакомцем, у которого в свое время оставил японский карабин, а теперь взял его…

Галкин стоял посреди глухого леса и не знал, что делать. Куда-то исчезло благодушие и не хотело возвращаться. И он знал, почему… Еще с вечера заметил, как домашние знакомого охотника — жена и старуха-мать — со страхом смотрели на него, будто он пришел из другого мира. Когда же он оказался в горнице, услышал, как домашние знакомого охотника негромко переговаривались, то и дело слышалось про сгоревшую в Зверькове церковку и про священника, объятого красным полымем, как он шел к Байкалу. Сказывала старуха, что горящий священник и нынче приходит на то место, где стоял Божий Храм и роется на пепелище, ищет что-то… Люди не однажды пытались подойти к нему, и он не сторонился их, но на опросные слова не отвечал, а через малое время спускался к Байкалу, к месту своего нынешнего пристанища.

— Что же получается? — говорила старуха. — Он, сатана, пожег Божью церковку, а ты пустил его в свой дом. Что скажут соседи, коль узнают?..

Петр ушел бы из дома, где ему не были рады, но очень устал, сделалось трудно даже рукой пошевелить. К тому же вдруг понял, что в любой другой русской избе его примут не лучше. Странно, что он не задумывался об этом прежде, и в голову такое не приходило, а теперь он словно бы прозрел. Но, может, и не прозрел, а нечаянно сделался противен самому себе. Что же произошло? И когда? Вчера ли, сегодня ли?.. Еще в вагоне, разметавшись на прелой соломе, видел во сне горящую церковку и крест над нею, и долго не мог понять, отчего она загорела?.. Но потом вспомнил, что солдаты его роты, и он в их числе, подчиняясь приказу комиссара, подожгли церковку. Тогда он не увидел в этом ничего особенного. Мало ли что!.. Но теперь… теперь сдвинулось в нем, и было страшно даже подумать, что он поджигатель… Господи, слово-то какое ужасное!.. А ведь теперь не обойдешь его, не спрячешь, зарывшись в мысли, все-то будет пробиваться сквозь них…

Петр шел по тропе, уже никуда не поспешая, отпало желание спрятаться до лучших времен в каком-нибудь зимовье, это вдруг сделалось неитересно и скучно. Он добрел до первого зимовья и растопил печку, скипятил воды. В закутье отыскал кое-что из съестного, поел, а потом лег на широкий дощатый лежак и закрыл глаза. Сон не брал его, зато приспела дрема, она и сжала в своих холодных объятьях, из которых он по первости еще пытался вырваться, но потом понял всю бесполезность этого и как бы даже успокоился. Это был странный покой, слабый и скользящий, на него нельзя было положиться, он не поможет в случае чего… И, когда окончательно дрема завладела им, не оставив места ничему другому, он увидел отчий дом, и себя в доме, большого и сильного, захотелось как-то обозначить свое присутствие на подворье. Но руки не слушались и не совладали с топором, который он нашел на привычном месте за старой березовой поленницей. И тогда он бросил топор и огляделся, и ничего не увидел: отчий дом отдалился, сделался маленьким, не более спичечного коробка на ладони. Зато увиделось другое… Большой черный крест на пепелище, и он все надвигался на Петра, стало страшно, и он закричал, но его никто не услышал, разве что худой, весь в красном, священник, который стоял возле креста и молился. Петр долго не мог понять, почему священник в красном, но потом в голове у него на мгновение прояснило, и он увидел горящего человека.

— Но это ж не я повинен, что так случилось! — воскликнул Галкин. — Я только выполнял приказ.

— Чей? Сатаны?..

— Я не знаю… не знаю…

Вдруг отыскались слова, которые теперь и надобны были, и он прошептал горячечно:

— Я не знаю. Я ничего не знаю…

Но это было не так. Во всяком случае, он понял, пребывая в дреме, что отчая земля не принимает его, и ему надо искать пристанище в другом месте. Это не особенно огорчило, скорее, удивило. Он не очень-то понимал, чем отличается отчая земля от любой другой, для него и раньше было все равно, где жить, лишь бы хорошо было. Но чаще оказывалось, так, что хорошо было там, где нас нету… И потому он всякий раз возвращался в отчину, а теперь понял, что не вернется, хотя до поселья оставалось версты три. Зачем возвращаться, коль скоро никому там не нужен?.. В какой-то момент вспомнил о Гришке и о своем намерении, которое, хотя и слабо, давало о себе знать, отомстить ему за смерть брата. Но вот теперь он неожиданно подумал, что не станет мстить: не его это дело… Он так и сказал: не его это дело. И не удивился, принял как должное. Он принял как должное и неожиданно случившуюся на таежной тропе, когда возвращался в уездный городок, встречу с Кешкой Худоноговым. Почтарь горбился под сумкой, которую закинул за спину, и не сразу увидел Галкина, а только когда столкнулся с ним лицом к лицу. У почтаря, видать, от страха подогнулись колени, он не устоял на ногах и оказался на схваченном тонкой ледяной коркой белом снегу и забормотал яростно, отгоняя от себя наваждение: «Чур меня! Чур!.». И ничто не могло убедить Кешку, что перед ним живой человек, а не наваждение. Слова тут оказались бессильны. Он вроде бы и смотрел на Петра не утратившими мысли глазами, а все ж было в них что-то отвратное, пугающее. Может, поэтому Петр оставил попытки переубедить Худоногова, и, обойдя его, пошел дальше. Паскудно было на сердце, он вдруг понял окончательно, что один во всем мире. Но скоро пришли иные мысли, сказавшие, что он и раньше был одинок, и даже с единокровными братьями не всегда ладил. Что-то в нем и в ту пору взыгривало, И он с тайной надеждой устремлялся к своему ли пониманию мира, к тому ли, что должно принадлежать только ему, властному хотя бы над самой малостью.

Он не стал заходить в уездный городок, опасаясь ненужной теперь встречи с бывшими товарищами. Усмехнулся, удивляясь своему теперешнему пониманию мира: «Что я им и что они мне?.». Он как бы закрылся в себе самом, и сделался что-то другое, отличное от того, кем был раньше. Он утратил себя, прежнего, и не хотел знать, кем стал?.. Во всяком случае, теперь думал, что ему не с руки быть с красными или с белыми, все они хотят поломать в жизни, а ему уже не хочется ничего ломать, ему бы найти уголок, где он остался бы со своим одиночеством. Коль скоро это удалось бы, то он больше не сдвинулся бы с места.

Он шел по проселочной дороге, случалось, его догоняла какая-либо подвода, и хозяин предлагал подвести. Петр благодарил, низко кланяясь, и отказывался. Сам он ни у кого не вызывал особенного интереса: ну, идет себе солдат, должно быть, отпущенный по ранению, ну, и пусть идет. В ту пору много военных людей брело сибирскими путями-дорогами. Иль станешь интересоваться всеми? Даже у властей руки оказались коротки. Странным образом, все, что было с Петром, отодвинулось; он только и помнил о последней встрече с Кешкой Худоноговым. По первости он не догадывался, почему Кешка так испугался, потом понял, что тот принял его за Семена. Впрочем, может, тут была другая причина?.. Вспомнил, как мужичок из уездного городка рассказывал, что чудное творится в мире: вот, дескать, в Зверькове была подожжена церковка, а вместе с нею сгорел и священник, пожелавший разделить судьбу с Божьим храмом, в котором служил многие годы. Ну, это бы еще ладно, что подожгли церковку, в те времена не однажды случалось такое. Другое чудно… Многих поджигателей, а среди них был и Петр Галкин, человек знатного атаманского рода, потом отыскали утопшими в Байкале. Сказывали, погибший священник туда затащил их…

— Вот напасть, а?.. — вздохнул мужичок и с интересом посмотрел на Петра, как если бы догадываясь, кто он такой? Не иначе как сбежал с того света?..

Петр шел сначала проселком, бегущим берегом Баргузина, обильно заросшем камышом, а потом по узкой зверьей тропе, которая вывела его в верховья реки к Черному озеру. Тут он остановился, подчиняясь чему-то в себе, а спустя немного углядел в ближней березовой роще маленькое почернелое от долгожития зимовье с узким окошком в бревенчатой стене. Не мешкая, зашел в зимовье, начал прибираться. Впрочем, прибирался недолго. Время спустя свалился на голую лежанку, так и не растопив печку. Спал долго…

Много лет спустя слух прошел, что в дальней тайге у Черного озера, где шаманы изредка устраивают свои посиделки и камлают, зазывая ближних Богов, появился белый человек. Он жил в зимовье один и ни с кем не знался, никому не чинил зла, хотя, сказывали, не всегда пропускал золотоношей-китайцев, отбирал у них золотой песок, бывало, убивал непокорных… Но про это никто толком не знал, а сами китайцы молчали.

Тот человек жил там, пока не была перекрыта Ангара, и вода в Байкале, а так же в реках, впадающих в него, не поднялась, выйдя из берегов, и не растеклась по степной равнинности. С тех пор никто не слышал об этом человеке, а время спустя никто не мог сказать: был ли он на белом свете, не был ли?.. Скорее, был. Неторными тропами незаметно ни для кого он и ушел в неизвестность.

23.

Гришка едва ли помнил, что происходило с ним в эти дни, смутное что-то, неясное, как сон, от которого осталась призрачная оболочка. В нее можно вогнать все, что угодно, было бы желание. А у Гришки такого желания не было. После того, что случилось на церковном подворье, когда был подожжен Божий храм, он убежал в тайгу. И с тех пор пребывал в одиночестве Бог знает сколько дней, самому и в голову не приходило, подсчитать… Зачем?.. Что это даст?.. Поменяет ли в душе? Да нет, конечно… Он бродил по тайге с места на место, нигде не задерживался, разве что иной раз забредал в дальние зимовья, чтоб попить чаю, и тем успокоить ноющую боль в желудке. Но в зимовьях он задерживался ненадолго, уходил, как если бы опасаясь чего-то, но скорее, не желая пользоваться тем, что хотя бы отдаленно напоминало людское жилье. Можно было подумать, что он сознательно встал на путь истязания собственного тела. Но, конечно, все не так. Он и в дальних своих мыслях не допускал этого. Его размышления теперь были привязаны к тому, что произошло на церковном подворье. Он силился вспомнить, что там произошло. Но в памяти воскресало лишь то, как он поднял карабин и выстрелил в братнино лицо. Впрочем, почему в братнино?.. Тогда оно показалось чужим и холодным, и он возненавидел его. Но это — тогда… А теперь Григорий считал иначе. Мнилось, в братнином лице проглянуло что-то слабое и безвольное… Гришке казалось, если бы он попросил Семена загасить факел, бывший у него в руке, тот не стал бы противиться. «Господи! — шептал Гришка. — Почему я не сделал этого?.». И, чем больше думал так, тем больше чувствовал вину перед братом. А время спустя она стала такой, что уже не мог сладить с нею. И он тоненько, всхлипывающе завыл, отчего в ветвях деревьев случился вселенский переполох, а потом оттуда выглянула любопытная мордашка белки. Григорий заметил ее, а чуть погодя едва ли не осмысленно поглядел на белку и тихо сказал:

— Горько мне!..

Белка прислушалась к человеческому голосу и не нашла в нем грозящего ей и спрыгнула с тонкоствольной березки, но к человеку все же не подошла, стояла и смотрела не него, и в глазах у нее была жалость.

— Спасибо тебе!.. — сказал он и всхлипнул, и, как мог, умял душевную боль. На минуту ушел в себя. Когда же очнулся, белки рядом с ним не было. Улыбнулся, как если бы отпустило на сердце. Он уже почти смирился с той легкостью, которая ощутилась в нем. Когда же оказалось, что она была дана лишь на малое время, расстроился. И было, отчего?.. И раньше он признавал, что совершил братоубийство, но как-то мало ущемляюще в нем, вот вроде бы стал причиной зла, но кто скажет, почему?.. Мнилось, кто-то, стоящий близко к Господнему Престолу, оберегал его и сдерживал отчаяние. Но нынче все хуже, много хуже.… Только что он увидел глаза родного брата, да, это были глаза Семена, и они, прячась в ветвях деревьев, следили за ним. Было неприятно слежение, и не только потому, что обозначаемо в пространстве говорило о зле, причиненном им, а еще и потому, что рушило его одиночество. За короткое время он научился управлять им. И, если особенно остро делалось душевное напряжение, он прибегал к чему-то такому, о чем и подумать не мог прежде: вдруг срывался с места и бежал по тропе ли, чернотропьем ли, пока не перехватывало дыхание. Тогда останавливался и терпеливо дожидался, когда на сердце будет спокойней. Чаще спокойней делалось и на душе, а одиночество, хотя и горькое, недоумевающее, снова брало вверх в нем, и он облегченно вздыхал.

Однажды он наткнулся на медвежью берлогу. По всем приметам, тут уже пошерстили охотники: берлога была разворошена, из черной ямы торчали грубо и небрежно струганные колья. Григорий, догадавшись, что тут произошло, безбоязно приблизился к берлоге, долго стоял в тягостном раздумьи. Вспомнил Степана Зверькова Последнего, тот не любил охоту, все что-то испуганно бормотал, коль скоро видимо им происходило убийство зверя. Гришка, всегда удивлялся этому: чудной, однако, блаженный, как если бы вырос не в тайге?.. Но теперь не испытывал удивления, скорее, недоумение: «Сколь разен человек, все в нем: и добро, и зло… все вместе».

Раньше подобные мысли не приходили в голову. Он, кажется, был совсем не похож на себя, теперешнего. Впрочем, кто скажет, так ли, нет ли?..

Гришка полазил по берлоге, привел ее в порядок. Убрал, сколько мог, следы пребывания в ней охотников.

— А вдруг зверь выжил?.. — негромко сказал он, и что-то кривоватое и слабое, лишь отдаленно похожее на улыбку, отобразилось на смуглом лице.

Деревья, сомкнувшиеся над головой, затеняли солнце, но ему казалось, что он стоит в большом белом круге, вырвавшем его из сумрака леса, и ждет чего-то, может, благого Божьего света, который коснется и его.

Чуть погодя он сидел в холодном зимовье: с вечера поленился протопить печку, которую сам и сложил. Зябко поводил плечами, когда, скрипнув в ржавых связях, отворилась дверь и в зимовье вошла Анюта. Гришка не сразу узнал в худенькой женщине с лиловато смуглым лицом и с красными, обмороженными руками свою жену.

— Ты?.. — дрогнувшим голосом спросил он.

— Я искала тебя, — сказала Анюта.

— Зачем? — спросил он. — Я пропащий человек, на мне кровь брата.

Он вдруг заплакал. Он уже давно не плакал, и думал, что у него высохли слезы. Но, оказывается, это не так. Нынче он плакал не от жалости к убиенному брату, тень которого с приходом Анюты отступила в темный угол и была не видна. Он плакал от жалости к себе. Случайно ли, подумал, что ему не намного лучше, чем Семену, тень которого наверняка скоро снова предстанет перед ним, чтобы помучить, как если бы не удовлетворилась тем, что уже сотворила с ним, грешным.

— Ну, зачем ты пришла? — через какое-то время, понадобившееся, чтобы хоть немного успокоиться, сказал Гришка. — Только зря изводишь себя. Я не стою того, поверь.

Анюта всплеснула руками, вскрикнула:

— Да ты что, с ума сошел?!.. Заревела в голос, уткнувшись ему в плечо, пахнущее травяной прелью.

Анюта много дней бродила разными таежными тропами, ища мужа, вдруг покинувшего ее, устала смертельно. И не то, чтобы у нее болели ноги и ныло в спине, хотя было и это, у нее болела душа, и так ощутимо, что даже в ней, потерявшей самое дорогое, что имела в жизни, вызвало удивление, но удивление легкое, отгоняемое встречным ветром.

Анюта смотрела на Григория сквозь слезы едва ли не с неприязнью: «Что же это такое?.». Она надеялась, что жизнь с ним сложится легко и просто. А и в самом деле, первое время так и было. Но потом все поменялось в худшую сторону. Ее муж, сам того не ожидая от себя, поднял руку на родного брата. Она, думая об этом, не искала тут ничьей вины. И теперь считала, что все от Бога, все, что ни делается.

— Я пришла за тобой, — всхлипнув, сказала Анюта. — И ты не посмеешь ослушаться хотя бы потому, что любишь меня. К тому же тебя ждут люди… Параскевна… Сидор Беспалов… И сам староста Трофим Волошин… А уж Кешка Худоногов и вовсе извелся, все пытает, пошто ты убежал?.. Что же ты вытворяешь, Гришенька?..

Он не знал, что ответить. Сказать, что боялся идти к людям, было бы неправдой, как неправдой было бы и то, что не боялся… Страх перед людьми жил в нем, когда он думал о себе как о братоубийце. Он опасался не грубой физической мести, а того, что мог увидеть в глазах у людей. А в них могло быть еще и осуждение за пожар на церковном подворье, учиненный Семеном Галкиным и его приятелями. Он, может статься, не так уж неожиданно, а подготовлено всей жизнью, почувствовал вину за брата. Сначала она была едва замечаема, но с каждым днем все росла, и скоро сровнялась с тою, первой… Она не снимала вины за братоубийство, а как бы существовала рядом с нею на одинаковых правах.

Анюта смотрела на мужа, и мало-помалу боль, которая жила в нем, захватила и ее. Она почувствовала огромность и тяготность мужниной боли, и ей захотелось реветь, биться головой о стенку… И она, наверное, так и сделала бы, если бы теперь была одна. Но, слава Богу, рядом находился Григорий. Она вдруг всем существом поняла, что не сможет жить одна. «Раньше не могла, а теперь и подавно…» — всхлипнув, сказала она.

— Ты о чем? — заглянув в покрасневшие глаза жены, спросил Гришка.

— Да так… о своем…

Он не стал больше ни о чем спрашивать, поднялся с лежака, на котором сидел, прислонившись к стене, сказал дрогнувшим голосом:

— Ты права, надо идти в поселье. — Помедлив, добавил: — От людей не спрячешься, от себя не убежишь…

Они вышли из зимовья и направились встречь надвигающемуся полуденному солнцу, не то, чтобы яркому, однако уже рассыпающему теплые лучи. Анюта словно бы только теперь увидела их и воскликнула с неожиданно вспыхнувшей радостью:

— Господи, а ведь уже весна!..

Григорий с недоумением посмотрел на нее, но потом и у него как бы раздвинулось на сердце, и в груди стало освежающе легко.

— Хорошо-то как!.. — сказал он, не сознавая, что происходит с ним, отчего душевная боль отступила и уже не застила все окрест, и он видел колышимый ветром зеленый лес, смыкающийся над его головой, а чуть погодя с восторгом заметил, что лучи солнца легко пробиваются сквозь густые кроны деревьев.

Когда же Гришка и Анюта подошли к поселью, защемило на сердце, он засомневался: не рано ли вышел к людям? А что, как не примут его?.. Все же старался не выказывать сомнения, хотя на сердце сжало, это когда они оказались на церковном подворье. Гришка замер, увидев большой черный крест на месте пожарища, подумал: «Значит, верно, я наблюдал тогда горящий крест, который упал с неба?» Однако это было не так, и крест упал не с неба, а с церковной башенки и странным образом, сбив пламя, упрочился, уткнувшись в землю. Да так крепко, что теперь и при большом желании не сразу сдвинешь его с места. Впрочем, желающих поломать в крестовом устоянии не находилось. Напротив, православные шли ко кресту, едва ли не как раньше в церковку, и подолгу молились. Кое-кому из прихожан довелось видеть в ту пору священника в красных огненных одеждах, поспешающего к Байкалу… Знать, там, на морском дне, иерей нашел покой, а еще и тот непокой, что иной раз выталкивал его из морских глубин и гнал к берегу.

«Значит, так и есть, — думал Гришка. — Крест стоит там, где лютовал огонь. А бедного священника я и впрямь видел, когда стрелял в поджигателей».

Отец Алексий тогда прошел рядом с Гришкой, и тот почувствовал запах горящей плоти. «Что, священник был еще жив, иль это отметилась в моем сознании его огненная тень?.».

Священник что-то прошептал. Он тогда не понял, что именно… Но теперь… теперь он знал, что делать.

— Я возведу крышу над сохранившимся крестом. Тут будет часовенка. Церковку я не смогу поднять, а вот часовенку…

Он знал, что так все и случится, и он днем и ночью будет затесывать бревна, крепить стены, настилать крышу. И никому не дозволит заняться тем же. Это будет его искупление, а может, и не само искупление, а лишь приближение к нему?..

Все сделалось так, как и намечал Гришка. Староста и Параскевна дивились его упрямству, но время спустя и они согласились, раз уж было Григорию видение, сказавшее, что ему одному надо поднять часовенку, пусть так и будет. Впрочем, Гришка не всегда был один. Анюта часто оказывалась рядом, иной раз подсобляла поднимать бревна, а порой лишь разводила костерок и согревала чай для мужа. Гришка сам, своей волей поставил себя на дело, но думал, что тут не обошлось без Божьего вмешательства. И так думал не только он, а и многие жители поселья.

Впрочем, случалось и так… Глядя на Гришку с густой рыжей бородой, проворного и гибкого, как лоза: гнется, да не ломится, все копошится на бывшем церковном подворье, иные из людей, со зла, конечно, говорили, что он не иначе как подгоняем нечистой силой. Но даже самые упорные замолкали, когда возле него оказывалась Анюта. Она сильно исхудала, оттого ли, что излишне натруживала себя, от внутренней ли болезни, про которую только она и знала. Глаза у нее горели… Вдруг нападала на человека жалость, и он в страхе говорил: «Господи, дивны дела Твои и непонятны…»

Часто на церковном подворье оказывалась Параскевна. Она была все такая же боёвая. Как бы понимая и в плотницком ремесле, наставляла Гришку. Тот внимательно выслушивал ее, щуря узкие хитроватые глаза.

Параскевна, спрашивала:

— Ну, что, миленькой, скоро ль подымется часовенка?..

— Всему свое время, — отвечал Гришка. — Придет и наше время.

И… пришло. Как-то незаметно, словно бы в одночасье, выросла часовенка, оглядная со всех сторон, точно бы даже принаряженная в ожидании православного люда, который и не замедлил явиться. Но сначала порог часовенки перешагнули Трофим Волошин и Кешка Худоногов. Они перед тем обежали все домы на поселье, собрали много икон, были тут и с подгоревшими окладами, знать, вытащены в свое время из огня… Развесили иконки на стенах, приободрились: «Дивно-то как, Господи!.».

Гришка по такому случаю подрезал бороду, поправил ее, и уж больше стал походить на казака, а не на побродяжку. Рядом с ним стояла Анюта и, пропуская людей в часовенку, шептала чуть слышно:

— Господи! Господи! Господи!..

Гришка улыбался. Глаза у него светились…

24.

Параскевна давненько сшила для себя саван, а смертушка все не идет, подзадержалась… Вчера старуха приметила: саван моль начала есть… Вздохнув, вытащила саван из сундука, вынесла во двор и развесила на натянутой у крыльца веревке. И — разглядела на саване яркую цветную вышивку. С усилием вспомнила, как вышивала, сама не зная зачем?.. Чувствовала, не надо бы этого делать, но не умела поменять в себе, словно бы кто-то управлял ее действиями. Вдруг подумала: «А может, потому и смертушка не идет, что отпугивает ее вышивка на саване?.».

— Но и ладно!.. — помедлив, сказала. — Жить будем, а об чем другом и думать забудем!..

Это присловье лишь днями пристало к ней, было надежное и часто повторяемое нередко без всякой надобности. Но зачем?.. Параскевна, даже испытывая большие тяготы, не отказывалась от того, что отпущено свыше, и от земных забот тоже… Она порой говорила, что это — мое, и мне управляться с этим.

Почему-то вспомнила: в прошлом году по улочкам Зверькова бегала бешеная собака. Никто не знал, откуда она взялась. В нее стреляли, но пули не брали ее, она была как заговоренная.

Собака укусила старуху-побродяжку, пришедшую из-за Байкала. Голод — зверь лютый пригнал ее сюда, в Зверьково. Сказывали одной тропой с нею бредущие: «За Байкалом кормистее, да и люд там добрее…» Туда и пришла. Но тут наткнулась на бешеную собаку. Пропасть бы старухе-побродяжке, да нашлись добрые люди, не оставили в беде, поселили в лесной зимовейке, часто наведывались к ней, помогали, чем могли. А Параскевна, та даже старалась вылечить травами. Но, видать, больно ослабел организм у старухи, травы не помогли, померла побродяжка. С тех пор стала являться жителям поселья в видениях, и всякий раз по-доброму раскланивалась, благодарила за то, что помогли, и она хотела бы подсобить людям хотя бы и после смерти. Только не знала, как?.. Потому и приходила и спрашивала… И к Параскевне наведалась, та сказала:

— Ты не печалуйся, что не можешь ответить добром на добро. Но придет и твое время, помни. А мы тебе свечку поставим в часовенке и помолимся за упокой твоей души.

Тень старухи сознательно ли, нечаянно ли показала Параскевне тропу, по которой ушел Степан Зверьков Последний. И то было благо. Параскевна уже который день бродила лесными тропами, а то и желтым зыбистым бестропьем по мягко проседающему под ногами болоту и нередко натыкалась на маленькие черные озерца, смертным духом, затягивающим в земные глубины, тянуло от них.

Параскевна осторожно обходила озерца и шла дальше мелким спотыкающимся шагом. Когда бы не нужда, иль встала бы на лесную тропу? Да никогда… Но пропал Степан Зверьков Последний, как сквозь землю провалился. Староста многажды посылал людей на поиск, а толку никакого. И можно было подумать, что Блаженный и впрямь провалился сквозь землю, когда Параскевне, пребывавшей в легкой дреме, явилось видение: светлый юноша, напомнивший Ивана Небеснова, а может, и он сам, спустился с неба прямо к изголовью кровати, на которой лежала Параскевна, и сказал голосом дивно звенящим, как бы напомнившим звон колокольчиков, когда табун выгоняют в степь:

— Степан Зверьков Последний ныне в смущении и растерянности, только ты способна вывести его из мрака отчаяния, только тебе откроется место его пребывания.

Тогда впервые Параскевна вышла из дому и встала на таежную тропу. С тех пор не один день ходила по лесу, сбивая ноги, пока тень старухи-побродяжки не показала, куда идти…

А что же Степан Зверьков Последний?.. Он чаще пребывал в ином мире, не в этом, и было там легко и спокойно, ангелы летали по глубинно ясному небу, никого не тревожа, разве что Блаженного, который силился углядеть среди них Ивана Небеснова, и не мог…

— Иван! Иван!.. — негромко звал Блаженный, но никто не откликался, ангелы лишь взмахиваали серебряными крылами.

Однажды Степан Зверьков Последний, бредя по болоту, наткнулся на черное, странно взбулькивающее озерцо. Предполагалось, что тут всегда было тихо, и ничто не могло потревожить мертвый покой. Ан нет!.. В озерце Блаженный, подойдя поближе и приглядевшись, увидел косулю, она тянулась тонкой острой мордочкой к заросшему мхом берегу, но все ее попытки выбраться на сухое оканчивалась неудачно.

— Что же ты?.. — сказал Блаженный. — Иль зверь злой и дерзкий загнал тебя сюда?.. Должно быть, так. А как же еще-то?..

Косуля увидела человека, и не испугалась, более того, потянулась к нему мордочкой… Блаженный, не мешкая, пал на колени и подполз к озерку, изловчась, схватил косулю за маленькие рожки, чуть подтянул к себе. Этого оказалось достаточно: косуля выскочила на берег. Но не побежала, очертя голову, чернотропьем, дождалась, когда Блаженный поднялся на ноги, прижалась к нему слабым дрожащим телом. Она, видать, чего-то опасалась и не хотела страгиваться с места, но, может, просто почувствовала, что этот бормочущий человек не опасен, он ничего худого ей не сделает. Меж тем и сам Блаженный, на мгновение придя в себя, внятно сказал осипшим голосом:

— Ты не бойся, дурашка. Я с тобой…

Но и только-то. У него опять помутнело в глазах, и он запамятовал о встрече с косулей и тихонько стронулся с места.

Лес, утрачивающий весенний окрас, всем своим древесным существом заглянувший в близкое лето, заметно приосанился и повеселел, и уж редко когда уловишь в шуме деревьев грусть. Березы и осины, искупанные в осенних талых водах, а теперь обсыхающие на теплом солнце, приободрились и были исполнены ожидания чего-то светлого и умного. Они, как и люди, старались верить в лучшее, однако, как и люди, сомневались, что сложится по их желанию. Но теперь они не хотели бы думать о худом и весело перешептывались. При внимательном рассмотрении можно было заметить, что они тянутся друг к другу длинными взмокревшими ветвями, а коль скоро убедятся, что вчерашний сосед никуда не подевался и так же спокоен и надеется на лучшее, возликуют приметно даже человеческому глазу.

Птахи, большие и малые, ярко окрашенные, но часто не блещущие окрасом, лесные птахи заметно оживились, перелетали с ветки на ветку не только по надобности, а и просто так, из любопытства: интересно ж посмотреть, как там у соседа, не сделалось ли с ним чего: зима-то была лютая, случалось, пташка, чуть отлетев от гнезда, падала на землю ледяным комочком…

Птахи встречались друг с другом и вели себя подобно малым детям, радовались и огорчались, и все это беспорядочно, вперемежку, быстро забываемо ими… Иногда они кружили над головой Степана Зверькова Последнего, причем, совершенно безбоязно, как если бы он был их роду-племени. А и впрямь, почему бы нет?.. Иль на земле все определено с самого начала, где и малому отклонению не быть?.. Блаженный не считал, что это так, и потому приветственно взмахивал рукой, если какая-либо из птах пролетала совсем близко от него. Впрочем, ему нередко казалось, что это не лесные птахи кружат над головой, а Божьи птички… Они оказались тут, чтобы привести к Ивану Небеснову. Блаженный был упорен и не хотел отказаться от мысли встретиться с Иваном. Когда бы это теперь утратилось, стал бы он глубоко несчастным человеком, и уже не смог бы пребывать в том мире, где живут Божьи ангелы, а снова оказался бы в ближнем мире, и в нем потерялся бы окончательно.

Однажды он встретил Параскевну, и не узнал ее, все же, когда она закричала, остановился, спросил:

— Чего надо? Или кого?..

— Тебя.

— Меня?.. Зачем?

— Ты уже давно бродишь таежными тропами. Может, хватит?..

— Я не брожу таежными тропами, я хожу по миру, где живут Божьи ангелы.

— Пойдем домой.

— У меня нет дома. Его сожгли люди, принесшие на землю зло. Потому и сын мой Иван Небеснов покинул меня.

— Я помню Ивана Небеснова, — сказала Параскевна. — Сначала мальчиком с большими грустными глазами, потом прекрасным юношей. Но ты не прав. Дом твой не сгорел. Сгорела церковь.

— Ты не понимаешь, — сказал Блаженный. — Мой дом там, где Иван Небеснов. А его нет на земле, значит, тут нет и моего дома.

Степан Зверьков Последний вполне осмысленно посмотрел на Параскевну. Она воспользовалась этим и спросила:

— Неужели ты не помнишь меня?..

— Нет, не помню. Но от тебя исходит тепло, и я жалею, что его мало, на всех не хватит.

— Пойдем домой, — снова сказала Параскевна и взяла Блаженного за руку. Странно, он не воспротивился и побрел с нею.

Они шли след в след, оказавшись на болотах. Тут и малый шаг в сторону грозил опасностью. Но они шли уверенно и не суетились, если вдруг тропа пропадала в шипящей воде, обходили ее. Невольно думалось, что кто-то подсоблял им.

С тех пор минуло немало времени, дни накручивались, как нитка на веретено. Степан Зверьков Последний начал успокаиваться, не все время пребывал в забытьи, однако подвинутость к дальнему не иссякала в нем, напротив, делалась четче и ясней. Уже и в дальнем мире он видел не только крылатых ангелов и золотистых Божьих птиц, а и такое, что указывало на присутствие человеческих душ. Но в своем обычном состоянии он не мог сказать про это даже себе, что-то мешало…

Жители Зверькова нынче как по уговору пооткрывали сундуки, вытаскивая оттуда старые ткани, шили из них платья, а кто и рубахи… Но странно: на одних одежда, сшитая из дедовского сукна, носилась долго, а на других едва ли не сразу рвалась, превращалась в пыль, которую потом трудно было смыть с себя.

Жители поселья, знавшие Степана Зверькова Последнего, обратили внимание, что Блаженный теперь нередко подсоблял рыбакам: то уходил с ними в море и ставил сети, а потом выбирал их из воды, а то оставался на берегу, и тогда днями находился возле пеганки, которая, хотя и постарела изрядно, все еще, низко опустив морду, крутила ворот, помогая рыбакам тащить из воды невод с кошелями, иной раз набитыми рыбой под завязку. Блаженный вместе с пеганкой ходил по кругу, по протоптанной лошадью тропе, и что-то говорил на ухо пеганке, и та, по всему, была довольна. Порой рыбаки снимали с лошади упряжь и пускали ее на попас. Пеганка далеко не уходила от места своей работы, паслась тут же, на лужайке, приткнувшейся к пологому песчаному берегу. Блаженный и тогда не отставал от нее, ходил рядом с лошадью и все что-то бормотал… Иной раз пеганка, словно бы понимая, останавливалась и тихонько ржала, тянулась мордой, чтобы лизнуть его в лицо.

Однажды Параскевна повела заскучавшего Блаженного к дальним скалам, круто и обрывисто зависшим над морем, отыскала местечко поудобней и велела Блаженному присесть рядом с нею.

— Я люблю ходить сюда и смотреть на море, — сказала она. — Отсюда все хорошо видно, и мошка не липнет…

Блаженный поглядел на старуху осмысленными глазами и как бы даже что-то сказал, но она не разобрала слов, и не огорчилась: как раз в эту минуту она увидела что-то вздымающееся над волнами, дивно светящееся, воскликнула:

— Нерпа! Золотистая нерпа!..

Ткнула в бок Блаженного, и он разглядел нерпу, и глаза у него заблестели. Параскевна подозрительно покосилась на него: совсем не перемены в душевном состоянии Блаженного хотела она, а лишь спокойного приятия сущего.

— Ты чего?.. — спросила.

И он внятно сказал:

— Это не обычная нерпа.

— Да, я знаю. Буряты сказывают, если человек увидит ее, познает счастье.

— Это не обычная нерпа, — снова сказал Блаженный. — Это Знак мне от Ивана Небеснова. Он скоро заберет меня к себе.

— Ой, оченьки!.. — всплеснула руками Параскевна. Непонятно, к чему это относилось: к тому ли, что услышала от Степана Зверькова Последнего, к тому ли, что как раз теперь вышел из лесу старый лось. Был он болен, едва передвигал ногами, шерсть на спине свалялась, тело местами покрылось черными струпьями, в которых копошились, взрыхляя тугую корку, желтые черви. Старый лось безбоязненно остановился возле них, а потом медленно вошел в воду сначала по колено, а чуть позже — по грудь. Он долго не страгивался с места. Параскевна все это время думала о том, что вода в Байкале порой излечивала не только малого зверя или косулю, а и лосей и изюбров. Она сама не однажды становилась свидетелем того, как забредали раненые косули в воду и через какое-то время выходили оттуда исцеленные. Но старому лосю, когда он снова оказался на берегу и, медленно, покачиваясь, побрел по тропе, по всему было видно, Байкал не помог. Но, кажется, лось и раньше догадывался, что так и будет, а пришел сюда совсем по другой причине. Он пришел, чтобы проститься со священным сибирским морем, прежде так часто помогавшем ему. А теперь он пойдет помирать, и для этого отыщет укромное глухое местечко в тайге, там и затеряется его земной след.

Блаженный не обратил внимания на лося, как ни старалась Параскевна, стремясь вывести его из теперешнего душевного состояния, которое не понравилось. Все без толку… Блаженный уже ничего не видел окрест, он находился в другом мире рядом с Иваном Небесновым, и радостно ему было, и легко, и уже ничего не хотелось, как если бы в нем умерли все желания.

Дня через три после этого кто-то из посельчан, скорее, Параскевна, все ожидавшая беды, видела, как двое подошли к спокойному, благодушно настроенному морю. Один из них был Блаженный, а другой дивно походил на Ивана Небеснова. Они брели сначала по желтому прибрежному песку, а потом по воде… Она не удивилась, только и сказала:

— О, Господи, сколь велик ты и чуден!..

25.

А годы нанизывались на веретено времени, сходные друг с другом жаждой жизни в человеках, привыкших добывать хлеб насущный своими руками. Уже отыграла в бубен гражданская война, приспели иные годы. А какие?.. Добрые ли, худые ли?.. Одно ладно, что по первости новая власть не больно-то мешала жить своим уставом, но со временем она поменялась, стала засылать доглядчиков в поселье, шныряли те по подворьям, выглядывали вороватым глазом, где что лежит. Однако зла до поры никому не чинили, и скоро люди привыкли к ним, как привыкли и к тому, что на поселье появился комбед, сплошь из голимых чужаков. Тоже назначали себе встречи в сборной избе, и много чаще, чем староста, подолгу о чем-то говорили… Было видно, повернулось у них в головах, на коренных жителей глядели косо. Ладно еще, не лезли в чужие домы. Однако было видно, ждут своего часа.

Трофим Волошин и ночью на море. Рыба подошла поздно, да и мало ее, как если бы мор напал на рыбные косяки. Коль скоро не возьмешь нужного улова в путину, потом едва ли наверстаешь потерянное. Что, положить зубы на полку?.. Ну нет!.. Не того корня жители поселья, чтобы смириться с напастью. Всяк, способный двигаться, пропадал нынче на море: каждому, даже и малому летами находилось заделье. Тут же и костры жгли, варево варганили…

Едва рассвело: тени еще прыгали по волнам, — а рыбаки во главе с Волошиным уже сметывали сети. Легко и сноровисто кипела работа. Всяк в лодках знал свое место и никому не мешал даже словом, обращался только по делу. Привыкнув надеяться на себя, они не ждали ничьей милости, не хотели ее. И для них было удивительно, что недавние поселенцы, потянувшиеся в комбед, не собираются выходить в море, а ведь там есть и здешние люди, знающие, что к чему… Не боятся, что потеряют время? А может, они знают такое, о чем и не помышляют здешние рыбаки? А может, власть, которая укрепилась в уезде, накормит? Жди! Когда это власть помогала, особенно краснозвездная?! Брать-то, прикрываясь то хитростью, то силой, брала. А вот дать… Но, может, она к своим, из комбеда, более милостива?

Измучился Трофим Волошин, в лице почернел: рыбалка нынче хуже всякой тягомотины: мечешь-мечешь сети, а рыбы выловишь разве что на одну-две артельные похлебки. «Может, поменять место?.». — предположил Николай Убугунов, тоже почерневший, с большими, огрубевшими от надсадной мотяги руками. Но Трофим Волошин сказал:

— А в других местах рыбы и вовсе нету. Тут-то, поближе к берегу, кормистее для нее. Подождем!..

Рыбаки раскачивали лодки, подтягивая сети к корме. И на берегу та же запарка… Пеганка, охромевшая, с побитой шерстью, с большими мутновато-косящими глазами, все тянула ворот. Было время, когда Волошин хотел поменять ее: «Сколько ж можно? Поди, отработала свое!» И замену нашел, молодого грудастого коня, он и нынче в неводной бригаде, далеко не отходит, как если бы опасается, что и вовсе забудут про него. Ну, так вот, привели коня, чтоб поставить к вороту и пустит по кругу, но для этого надо было отвести пеганку, а она закуражилась, не захотела уйти, хотя и сняли с нее хомут, все заступала дорогу молодому коню, и тот вынужден был дергать веревки, рвать их… Рыбаки пытались отогнать пеганку, но без толку, она возвращалась и опять бралась за старое. В конце концов, рыбаки поняли, что не сладят со старой лошадью. И — отступили.

Ребятня подсобляла пеганке, если та не могла сразу стронуться с места: затяжелела неводная мотня, — улюлюкала, весело покрикивала, отчего лошадь заметно оживлялась и дивные образы промелькивали перед ее глазами: вот вроде бы она, совсем еще молодая, в табуне, и рыжий жеребчик, втайне от хозяина — большого гнедого жеребца — норовит приласкать ее языком и все тянется к ней, тянется… Было ли так, нет ли?.. Пеганка в смущении оглядела окрестности, привычно увидела зеленый лужок, с одной стороны подступивший к темной стене леса, а с другой — к пологому песчаному берегу. Пеганка обычно паслась на этом лужке, когда не была занята работой, и никуда не норовила уйти отсюда. Так что, если кому-то выпадала надобность в ней, то и находил ее тут же…

«Что, это было со мной или приснилось?.». Пеганка забеспокоилась и нарушила ритм продвижения по кругу, заметно прибавив шаг. И те, кто управлял ею, вынуждены были осадить ее.

Тем временем в лодках случился переполох, люди засуетились, замахали руками, начали выкрикивать что-то… Оказывается, кто-то решил, что видит синих человечков, и обрадованно сообщил об этом товарищам, а те не поверили, все ж пристально вглядывались в темную неблизь моря:

— Ничего не видать, никаких человечков. Ни синих, ни черных…

— Помнилось ему, не иначе.

— Это барашки в волнах он принял за синих человечков, а на самом деле те уже давно ушли, обидевшись. Ищи теперь их!..

С тех пор, как утихомирилось в округе, и люди перестали стрелять друг в друга, измываясь над собственной сутью, хотя и не прекратили делиться на белых и красных, прошло много лет, сходных меж собой. Вроде бы ничего худого не происходило, однако Трофиму Волошину мнилось, что они продолжают двигаться в одну сторону, где их никто не ждет. Это движение в никуда. А если со временем все русские люди окажутся там, что тогда станется с Россией? Случалось, он думал и об этом, но как-то вскользь, словно бы понарошке. Не хотел утемнять в душе, потому и прогонял черные мысли. Но разве сладишь с ними?..

Устойчиво пасмурное небо, отдаленно напоминающее невзрачное блюдце, по случаю купленное Волошиным на рынке в уездном городке. Ветер хлесткий и своенравный прозваньем Баргузин взбулгачивал водную поверхность, разыгрывался. Солнце как бы затемнилось, лучи делались короче. «Пора сматывать удочки, — подумал Волошин. — Пока море и вовсе не закипело». Он велел подымать на борт сети и уходить к берегу. Рыбаки так и сделали, а потом вытащили на сухое лодки, прочно привязали к острогрудому камню, поднявшемуся на песчаном взморье, и стали помогать бабам засаливать рыбу в высокие черные омулевые бочки. Тут и застиг их шторм, был он так грозен и шумен, что, казалось, скоро и на берегу будет трудно устоять на месте под напором ветра. Но так только казалось. Люди, привыкнув к нраву священного сибирского моря, все, что от него, принимали спокойно, как если бы, однажды вверив ему свою судьбу, не желали тут ничего менять.

Появился Кешка Худоногов с неизменной сумкой на плече, подкатил, прихрамывая, к Трофиму Волошину.

Кто-то спросил у почтаря:

— Ты что, письма сюда принес?

— Какие письма? — словно бы осерчав, сказал Кешка. — Никто нынче никому не пишет и не пошлет чего… Я это уже давно понял и перестал ходить в уездный городок. Зачем зря ноги сбивать?

— Оно, конечно, — виновато согласились рыбаки. — Да и чего писать-то? Все и так ясно: перебиваемся с рыбы на воду… Живем!

— А новопоселяне сборную избу заняли, — сказал Худоногов. — Был я там, слышал… Толкуют, что скоро станут делить меж собой все, что есть у них. Поровну, значит…

— Да ну? — не поверил Сидор Беспалов и ткнул Кешку в бок. — А что у них есть, чтобы делить?

— То-то и оно, что ничего нету, — как бы даже обрадованно сказал Кешка Худоногов. Помедлив, продолжал с недоумением: — Сбиваются в свою артель. К нам не пожелали присоединиться, дескать, собственным умом хотим жить, а как власть позвала, побежали…

— Ну и что? — недовольно спросил Трофим Волошин. — Вольному — воля!

— Кабы так, — не поверил Кешка-почтарь. — Они еще толкуют, что ты, староста, всех под себя подмял, и тебя надо осадить. Потрясти, значит.

— Это как? — растерялся Волошин. Дивно было слышать такое. Сроду никого не обижал, а если чего-то требовал, то по надобности.

Рыбаки, послушав Кешку-почтаря, заспорили, запамятовали о бригадире, припоминая разное, пригодное к случаю. Трофим воспользовался этим и пошел к костру, который теперь уже бледно и слабо горел в изножье скалы. За костром следили мальчишки с поселья, подбрасывая в огонь хворост. Волошин опустился на землю, протянул потные ладони к огню. Когда же почувствовал жар, заметно успокоился. И еще какое-то время посидел у костра, а потом встал и пошел вниз…

Костер возжигали во время путины, и горел он денно и нощно, так было уже много лет, а сколько, Трофим не знал. Наверное, это началось еще в ту пору, когда сюда, на берег Байкала, пришел Степан Зверьков Первый, а уж во времена Степана Зверькова Двенадцатого, к которому в свое время пристал Волошин, не то пугачевец, не то просто беглый каторжанин, стало традицией. Ее можно было поломать в любое время, ан нет… Стоило начать рыбакам после долгой зимы сушить сети, растягивая их на вбитых в землю кольях, чинить, как пацанва убегала в изножье голой скальной вершины и возжигала костер.

Нынче сказывала Трофиму Волошину отметина в море, что вода в нем еще холодная, почему рыба не спешит подойти … И неизвестно, подойдет ли?.. Байкал своенравен, может выставить преградину: не переступишь через нее. Иль ветер издергает водную поверхность, упавши с Баргузинского гольца, иль примчится шальной Култук и яростно погонит волну на берег, растаскивая рыбные косяки. Иль еще что?..

В последние годы стали добывать меньше рыбы. Может, ушла куда-то?.. А было, помнит Трофим Волошин, в 1904 году все видимое морское пространство в одночасье покрылось рыбой, бери ведро и черпай… Слух прошел, что это плохой Знак. А и верно, плохой — началась русско-японская война, несчастливо закончившаяся для России. То же было и в семнадцатом году. И тогда сказывали про дурной Знак. И не зря… В ближнее время случилось несчастье — свергли с Престола Государя — Императора, помазанника Божьего, после чего началась братоубийственная война. Трофим Волошин и теперь не знал, закончилась она, нет ли?.. И по сию пору проникают в поселье люди, толкующие о войне теперь уже за общее счастье. Чудно, однако, иль можно завоевать счастье? Поди, для этого потребовалось бы другое оружие — не японские карабины и казацкие шашки. А где его взять?..

Смутно на душе у Трофима Волошина, чувствовал, надвигается на поселье беда, и такая, что не совладать с нею. Он уже давно отмечал в себе это чувство, оно не нравилось, хотел бы раз и навсегда избавиться от него, и не мог. Часто думал: всяк человек норовит стать птицей, чтобы отодвинуть от себя то, что не дает покоя. Во всяком случае, ощущение возможного полета живет в каждом, и в нем тоже. С малых лет мечтал: «Вот были бы крылья, взлетел бы высоко-высоко, в прозрачную, ничем не замутненную даль». Казалось, он там сумел бы обрести то, чего не хватало: легкость в мыслях, безалаберность, которая, конечно же, ничего общего не имела бы с земной. Но так не получалось. А с годами он понял, что и не могло получиться ни у него, ни у кого-то еще, живущего земной жизнью. Вот когда он окунется в небесную жизнь, вот тогда и… Впрочем, мысли Трофима Волошина и в давние годы, и теперь только до этой черты и дотягивали. Попервости он старался одолеть преграду, возникавшую в нем самом, но потом отказался от этого, догадавшись, что всему свое время.

Трофим Волошин, спустившись с гольца, понаблюдал за тем, как бабы засаливали рыбу, а потом подошел к пеганке, которую уже расхомутали и пустили на попас. Она паслась на лужке и не норовила уйти подальше. Она и тут ходила по кругу, словно бы стояла на вороте. Видать, движение по кругу так вошло в ее существо, что она по-другому уже не умела.

Волошин в который раз, глядя на старую лошадь, подумал, что пора бы заменить ее: пусть хоть напоследок подышит вольным воздухом. Но тут же вспомнил, как она набросилась на молодого коня, которого хотели поставить на ворот. И откуда что взялось! Пеганка прогнала молодого коня, а сама покорно встала к вороту.

«Чудно, — пробормотал Трофим Волошин. — Видать, не нужна пеганке воля».

Вздохнул, попросил у засольщиц овечьи ножницы и постриг бороду.

Подошел Сидор Беспалов:

— А Степанида вчера родила мальчика.

— Да?.. — размышляя о чем-то другом, сказал Волошин. — Молодец баба!.. — Спросил: — Это уж который будет?..

— Никак восьмой? — не совсем уверенно сказал Беспалов, снизу вверх со смущением поглядев на старосту. — Восьмой, точно…

— Пойдем на твое подворье, — предложил Волошин. — Подсоблю сплести колыбельку. Прутьев-то наломал?..

— А то! — обрадованно сказал Сидор, подергивая короткими пальцами темную, с проседью, узкую бородку. — Еще вчера в ивняке побывал, запасся…

— Ну и ладно, — улыбнулся Волошин.

На подворье их поджидала Степанида, похудавшая, впрочем, это было мало заметно, зато другое виделось ясно: она не растеряла прежней силы в руках и расторопности, провела гостя в горницу, где на широкой деревянной кровати, поперек нее, лежал на медвежьей шкуре ребенок и тихонько посапывал…

— Орел!.. — прошептал Волошин.

— Знамо дело!.. — подтвердил Сидор, держа за руку супругу и улыбаясь.

В тесной кухоньке сидела за столом вся Беспаловская пацанва. Она отпивала из медных кружек травяной чай и грызла ломотки жмыха. Увидела отца с матерью да с гостем, соскочила с табуреток, а кто и с пристенной лавки. Но Волошин, а за ним и Сидор, хотя и не так решительно, отказались от чая. Вышли на крыльцо, посидели, дымя самокрутками, после чего спустились по темным избитым ступенькам и до поздней ночи плели колыбельку из сырых ивовых веток.

А потом Волошин пошел домой. На душе полегчало, все ж было не так спокойно, мнилось, что-то должно случиться, отчего жизнь поломается и уж никто не сумеет наладить ее. Но это как-то абстрактно, никого не касаемо и даже им самим едва замечаемо. Пребывая в таком душевном состоянии, он встретил на улице Дениса Голорукова, дальнего родственника Сидора Беспалова. Тот пришел в поселье недавно, невесть где пропадал много лет и чем занимался, но сказывали: одно время сидел в Читинском остроге, а потом сошелся с новыми людьми, у них и учился властвовать… Был хмур и неразговорчив, сторонился жителей поселья, зато с новопоселенцами сошелся быстро и сделался в комбеде, а потом и в сельсовете чуть ли не главным. С ним считались даже те, от власти, что приезжали из уездного городка. Он ни разу не зашел в отчий дом, ныне пустующий: отец с матерью у Дениса давно умерли, — а Сидора Беспалова, кажется, видел только однажды, да и то издали… Говорили, что он не хотел бы встречаться с ним, прознав о его дружбе со старостой, «Впрочем, — сказал однажды, — теперь многое зависит от обстоятельств, над которым даже я не властен». Смутное что-то, лукавое, хотел бы понять, что это значит, и не поймешь, хоть расшибись в доску.

Денис Голоруков повстречал на улице старосту, обронил, усмехаясь:

— Ты еще жив?..

Волошин, ощутив на сердце неимоверную тяжесть, только и сказал:

— Как видишь…

26.

Зачем Денис Голоруков спросил у Волошина: «Ты еще жив?.», — он и сам не знал. Может, потому и спросил, что почувствовал на сердце непокой, выйдя из старой избушки, где до него жил древний старик. Про него мало кто знал, но он и сам не хотел ничего сказывать про себя, был молчалив и сторонился людей. Так и помер, никого не позвав. Помер в тот день, когда на пороге маленькой избушки, вынесенной на лесную полянку, в полуверсте от поселья, появился Денис Голоруков и спросил, можно ли устроиться тут на житье хотя бы на малое время?.. Старик прошамкал беззубым ртом, и можно было понять, что сказал: «Можно… Пошто бы нет?» И отдал Богу душу. Старик не узнал Дениса, а ведь раньше парень частенько заходил к нему, подолгу слушал его рассказы про людей, которым не все равно, как они живут. Старик и сам принадлежал к тем людям, стремившимся поменять в жизни. За это и был сослан в поселье. Да так и остался тут. Видать, никто не позвал его, когда пришло время обустраивать новую жизнь.

Похороны были скромные, малолюдные, пришли две-три старухи, Параскевна, еще кто-то, обличьем вроде бы знакомые Денису, однако не скажет, кто они?.. Параскевна сказала, что, судя по тому, как покойный относился к Денису, можно было подумать, что он приходился Голорукову дальним родственником. Это не понравилось Денису, он уже запамятовал или хотел бы запамятовать, и про ближнюю родню. «А на кой она мне?.. — рассуждал. — Я сам по себе, и никто мне не нужен…» Ему и впрямь никто не был нужен. В свое время, уйдя из поселья, он не почувствовал и малого беспокойства. Он желал бы, чтобы ничто не мешало ему жить так, как он хочет. Но как же он хочет?.. Вот тут-то он не мог сразу разобраться в себе, сторонящемся и малого приятельства даже с теми, кто стоял над ним и управлял его действиями. И, хотя он научился говорить о всемирном братстве и кричал, что не пожалеет себя, и, коль надо будет, выступит на защиту завоеваний революции, твердо знал, что не сделает этого, пока не убедится, что это необходимо ему самому, а не только тем, кто вознамерился разрушить «мир насилья…» Все, к чему тогда были устремлены люди из его окружения, только мешало, а порой угнетающе действовало на него. Кажется, он понимал хрупкость идеи, которой хотели бы служить тысячи и тысячи людей. И, если оказался среди них, то не потому, что желал этого всем сердцем, а по чистой случайности. Уж так вышло, но могло выйти и по-другому… И, если уж вышло именно так, надо подчиниться обстоятельствам и взять все, что необходимо для дальнейшей жизни. Впрочем, про нее Денис думал редко, вполне удовлетворяясь тем, что происходило. Странным образом оказывалось так, что он почти всегда был на виду: и в те, теперь уже дальние годы Гражданской войны, и много позже, и теперь… Да, да, и теперь, когда стал чуть ли не главным в сельсовете. По первости он не понимал значимости своей должности, но со временем уяснил для себя ее преимущества. И это пришлось по душе, он стал вершить власть, оказавшуюся у него в руках, с охотой и удовольствием.

Денис Голоруков понимал, что ему трудно соперничать с товарищами по власти, окончив лишь церковно-приходскую школу. Он знал: выше того, что имеет теперь, не подняться. Разве что поменяются жизненные обстоятельства. Хотя вряд ли… Люди устали от перемен и стремятся к спокойной жизни.

Он стоял посреди ночной улицы и с неприязнью глядел на удаляющегося Волошина, у которого зачем-то спросил: «Ты жив еще?.»., как если бы желал смуту, бывшую на сердце, переложить на чужие плечи. Впрочем, он и теперь не скажет, так ли?..

Он стоял и вспоминал, как все тогда началось… В роту пришел комиссар и начал говорить о попах, которые мутят людям голову. При этом комиссар пристально смотрел на Дениса. Точно бы ожидал от него одобрения собственной мысли. И — дождался: сказал Голоруков:

— А может, нам сжечь церковку к чертовой матери, чтоб впредь глаза не мозолила?..

— Ну, это уж слишком, — в смущении отвечал комиссар. — Впрочем, как знаете…

Он разглядел нерешительность в лице у комиссара и позлорадствовал. Когда тот ушел, сказав Голорукову: «Командуй!.». — Денис разыскал Семена и двух его дружков, сказал почему-то с легкой досадой в голосе:

— Пойдешь обольешь церковь бензином и подожешь… — Помедлил, заметив, как напряглась надбровная жилочка в лице у Галкина, добавил хмуро: — Так надо!..

Знал, Семен подчинится его слову, всегда был управляем, всякое слово, сказанное Денисом, принимал если и не с открытым одобрением, то с молчаливым согласием.

— Кому? — спросил Семен, помедлив, дрогнувшим голосом. — Не пойму, зачем… зачем надо поджигать церковку? Кому она помешала?..

— Мне!.. — зло сказал Голоруков, а помедлив, добавил холодно, но уже без злости. — Ты разве не слышал, о чем говорил комиссар?..

Семен обреченно посмотрел на Дениса. И все же он еще надеялся, что тот передумает. Но в глазах у Голорукова ничего не было, кроме холодного равнодушия, которое Семен заметил в них уже давно и которое угнетающе действовало на него. Он хотел бы знать, откуда такое равнодуше, но спросить не решался.

— Ну, что же ты?.. — спросил Голоруков.

— А что я?.. У меня руки обморожены. Видишь? — показал Денису черные ладони. — Не совладаю со спичками. — Чуть помедлил, сказал негромко, с откровенной робостью глядя в закаменевшее лицо Голорукова. — Может, Петр?..

Того искали, но не нашли. Как в воду канул.

Семен еще долго отнекивался, но, в конце концов, сделал так, как и было велено. А потом стоял и смотрел, как горела церковка, и… плакал. Слезы текли по щекам, застили все окрест и, наверное, потому, он не заметил, в какую пору к нему подошел Григорий с карабином наперевес. Он увидел его, когда почувствовал в груди нестерпимую, жгучую боль. Поднял глаза и… увидел Гришкино лицо и короткоствольный японский карабин в руках у брата и, кажется, спросил, почему нынче ему так больно, и кто сделался причиной боли?..

Григорий не ответил, отвернулся, а потом, забросив карабин в кусты, пошел от места пожарища.

— Гри-ша!.. — негромко позвал Семен, но тот не оглянулся. Не услышал.

Петр, стоя под скальным козырьком, в тени, видел, как упал Семен, но и догадавшись, что случилось, не подошел к брату, стоял, все так же напряженно глядя на горящую церковку, а потом на огненный факел, отделившийся от нее и устремившийся к ближнему урезу черной байкальской воды.

Петр не знал, что это был за огненный факел? Может, просто померещилось?.. Да нет, время спустя он и от людей, бывших с ним в ту пору, слышал про огненный факел. Но он хотел бы поскорее забыть про все, что случилось на церковном подворье, и потому отвращался от тех, кто говорил о пожаре.

… С утра Денис Голоруков сидел на крыльце старенького домика и глядел в улочку сквозь щели в слабом, покачивающемся на ветру, заборе, думая о том, что надо что-то предпринять, а то все, кто пошел за ним, останутся ни с чем, и начнут голодать… Рыболовецкие сети, худо-бедно, нашлись в уездном городке. А вот лодки у них не было. А без нее разве возможна рыбалка?.. Он уже давно обратил внимание, что старожилы поселья на трех лодках постоянно выходят в море, но только теперь подумал: «А почему на трех?.. Им вполне хватило бы и двух…» Эта мысль так обрадовала, что он засуетился, невесть что бормоча под нос. И, когда подле него оказались те, кто поверил ему и пошел за ним, сказал:

— Лодка у нас будет… Я позвоню в уездный комитет, пущай там решают, коль назвались властью. А мы подождем, нам спешить некуда…

Ловок Денис Голоруков, изворотлив, ему ль не знать, что могло бы статься, если бы он со своими подельниками, не поддержанный властью, вознамерился отнять лодку у здешних рыбаков?.. «Пусть-ка другие, а мы подождем…» — снова сказал он едва ли не со злорадством, и усмехнулся своим мыслям, которые сказали, что все правильно, и хорошо, что он не лезет на рожон. Да, конечно, он ловчит и изворачивается. А и что? Как же еще ему и тем, кто пошел за ним, выжить в это время?.. Придет другое время, и он станет другим…

Он не стал тянуть быка за рога, и уже на следующий день ступил на тропу, которая привела его в уездный городок. Там он отыскал начальствующих чинов, больших и малых, но одинаково похожих друг на друга решимостью добиваться своего всеми средствами. Долго объяснял, что требуется. Когда же те поняли, удивились:

— А ты сам-то без рук? Не можешь отобрать у старопосельцев лодку, которая так нужна твоим людям?.. Да какой же ты после этого…

Не успели досказать. Он оборвал их строго, точно бы и сам что-то значил. Это понравилось.

— Ладно, — сказали. — Поглядим, что сможем сделать?

Он видел, как через день красноармейцы, человек пять, а среди них и чин от теперешней власти с горящими глазами: этот, коль надо будет, камни станет грызть за идею, — усаживались на коней. Но не спешил присоединиться к ним. И, лишь когда убедился, что красноармейцы направлены в Зверьково, неприметно ни для кого, огородами вышел из уездного городка.

Он оказался в поселье как раз в ту пору, когда на пологом песчаном берегу копошились люди, и местные, и приезжие, с одинаковой досадой в лицах, случалось, хватали друг друга за грудки, казалось, еще немного, и все тут перемешается и случится непоправимое. Однако у человека с горящими глазами, наделенного властью, хватило ума сказать, что ничего страшного не произошло: «Ну, позаимствовали на время лодку, и что же?.. Вернем, когда окрепнем…»

Все же рыбаки долго не соглашались, хотя и самый слабый умом понимал, что придется отступить. При всем желании с властью не поспоришь. В конце концов, Трофим Волошин, вздохнув, сказал:

— Ничего не поделаешь, придется поделиться. Это лучше, чем остаться ни с чем.

Тот, от власти, подозрительно прищурился, спросил:

— Что значит, остаться ни с чем? Иль мы позволили бы себе отобрать последнее?

Трофим Волошин не ответил, махнул рукой и медленно, горбясь, как если бы придавленно напастью, пошел в поселье. Как раз в это время на берегу появился Денис Голоруков и был тепло встречен представителем от власти:

— Подзадержался в уезде? А мы здесь уже все решили. Можешь завтра выходить в море.

— А зачем завтра? Лучше сегодня.

Но тут Денис обратил внимание на то, что лодки старопосельцев причалены к берегу, а понапрасну те не стали бы терять время, и сказал, глядя в хмурое, занавешенное черными тучами небо:

— Пожалуй, ты прав. Завтра и поставим сети, коль выпадет погода.

Он не стал долго говорить с приезжим из уездного городка, попрощался с ним, сославшись на дела, хотя тот выказывал намерение потолковать. «Обойдется», — с легкой усмешкой, едва различимой на конопатом лице, подумал Денис и пошел в сторону гольца, в изножье которого пацанва разожгла костер. Но, не дойдя до него, слабо тлеющего, повернул обратно. Скоро оказался возле старенькой избушки с полуразваленными завалинками, подумал, что надо бы подготовить избу к зиме, хотя бы поднять завалинки, а то замерзнешь, когда ударят морозы… Странно, что он подумал об этом теперь, когда на сердце было не то чтобы неспокойно, а как-то придавлено сознанием того, что он окончательно порвал с прежней своей жизнью и с людьми из той жизни. «Верно что… Вон даже Кешка Худоногов, почтарь хренов, морду воротит, не смотрит в мою сторону. Но да ладно, поглядим еще, кто кого…» Но эта была шальная, нечаянно забредшая в голову мысль, которая тут же и отступила, потесненная другой, сильной и опаляющей в нем. Вот ведь как!.. Сроду бы не поверил, что и он способен проявлять смущение, а может, и растерянность, коль что-то из намеченного не сразу заладилось? Но почему «не заладилось?.». Вроде бы все произошло так, как и хотел. Дело-то сделано, а сам он вроде бы не при чем тут? Но сейчас же обозлился на себя: «Да что это я? Словно бы боюсь? Еще не хватало!» Однако злость оказалась слабой, не способной поменять в нем, пропала. Огляделся по сторонам, вдруг испугавшись, что отыщутся свидетели того, как ему нынче несвычно с его натурой робостью, а вместе грустно. Но никого не увидел и облегченно вздохнул, зашел в избу и невесть почему закрыл на запоры входную дверь. Подвинул табуретку к узенькому, потемневшему оконцу, сел, положа руки на подоконник и обхватив ими голову…

27.

Она не сказала бы, что происходило с нею: сделалась сама не своя, многое из того, что прежде нравилось, отдалилось и уж не притягивало к себе, зато в ее жизни обозначилось другое, без чего стало трудно обходиться. В последнее время она часто и подолгу сиживала у окна, пристально вглядываясь в синий клочок неба. Он чем-то особенным привлекал ее, может статься, той жизнью, которая наблюдалась в нем, вроде бы неприметная, не сразу разглядишь ее, а только когда ощутишь напряженность в теле и ноющую, хотя и сладко, боль на сердце. А коль скоро приметишь, потянешься к ней и запамятуешь обо всем на свете, она одна будет управлять чувствами до тех пор, пока на сердце не сделается привычно со здешней жизнью спокойно и мало к чему влекуще. Но странно, в обычном своем состоянии Параскевна не смогла бы сказать, что же она увидела в той, другой жизни… Одно и помнилось: божьи птички летали над лесной поляной, и не было в них и малой опаски, что могут угодить в злые когти, хотя тут же летали большие красные птицы, Они порой садились на ветви деревьев, и тогда в небе становилось просторней, и можно было увидеть не только белую, облитую ровным светом поляну, а и чьи-то жилища, сплетенные из ивовых веток, легкие, чуть только обозначенные в пространстве. Случалось, Параскевна пыталась понять, кому принадлежат жилища, но ничего не приходило в голову. А потом она забывала про них, как и про то, что возле одного из жилищ однажды увидела легкие скользящие тени знакомых людей. Сидя у окна, тянулась к ним руками в надежде обратить их внимание на себя, и, когда показалось, что это удалось, и тени вот-вот обернутся к ней, все исчезло, и за оконным стеклом сделалось сумрачно и ни к чему не влекуще. И тогда Параскевна пошла на кухоньку, достала из шкафчика черную ступку с пестиком, отыскала в запечье мешочки с засушенной травой, а потом долго сидела за кухонным столиком и толкла в ступе… И теперь она была занята давним своим делом — приготовлением лекарственных настоев из лесных трав и почти не помнила, что было с нею минуту-другую назад. Впрочем, чувство близости к чему-то светлому и ясному еще долго согревало. И она досадовала, если что-либо мешало этому чувству. А такое случалось, когда забегали соседки по какой-либо надобности.

Однажды она увидела ослепительно белое, низко проплывающее над землей круглое облачко. Тогда она стояла посреди подворья с цветочными горшками в руках. Почувствовала, как что-то легло на сердце, не сказать, чтобы тягостное, все ж легко ощутимое. И, не ведая, для чего, она поставила горшки на заржавленную ступеньку крыльца и пошла следом за облачком. А оно все дальше и дальше уводило ее от поселья, к ребристым баргузинским гольцам, и в летнюю пору обильно покрытыми снегом. Параскевна знала, там, куда направлялось облачко, не было зимовий, они все остались в стороне. И это слегка обеспокоило: только что минули рождественские праздники, и священное сибирское море уже было скованно льдом. Случись что с нею, никто не помог бы, и обогреться негде… Ей бы остановиться, перевести дух, но словно бы кто-то подталкивал в спину, и она все шла и шла, часто чернотропьем, с трудом одолевая поваленные ветром деревья, продираясь сквозь глухие чащобы, доступные не каждому зверю. И, когда Параскевне сделалось и вовсе невмоготу, она прислонилась ослабевшим телом к тонкоствольной березе, осыпавшей ее снежной пылью, сказала:

— Все… Больше не могу…

Тогда и облачко в ближнем небе исчезло, то ли растаяло, то ли утянулась в небесную высь. А заместо него Параскевна увидела зимовье. Попервости не поверила, подумала, что померещилось. Но нет… Зимовье все так же стояло недалеко от нее, и она готова была поклясться, что разглядела синий дымок над низкой крышей. Одолев робость, нечаянно посетившую ее, однако ж не настырную, а чуть только коснувшуюся сознания, она вошла в зимовье. И — поразилось тому, что никого в тесном жилище не было, а железная печечка, установленная посреди зимовья, топилась, и подле нее лежали сухие, мелко наколотые березовые дрова. Она глянула по сторонам раз-другой, но никого не увидела и, вздохнув, опустилась на лавку, сбитую из небрежно ошкуренных тесин. И только теперь почувствовала, как хочется есть, с утра едва ли съела хвостик рыбы, а теперь уже далеко за полдень. Она теперь была бы рада и маленькому кусочку черного хлеба. Только подумала так, как тут же разглядела на столике, приткнувшемся к противоположной от двери стене, ломоток хлеба и высушенное оленье ребрышко. Обрадовалась, потянулась к столику, а потом, насытившись, сказала невесть почему, как бы даже подталкиваемо со стороны:

— Вот я и нашла место, где ты, Степан, прятался, уйдя от людей. Скажи, что не так?..

Он не ответил, и она не удивилась, и в прежние леты Блаженный был молчалив.

— А теперь и подавно, — усмехнувшись сказала Параскевна. Помедлив и хитро прищурясь, добавила: — А там, поди, и поговорить не с кем, и язык у тебя присох к нёбу?..

Что-то прошелестело возле печечки, как если бы через небрежно прикрытую железную дверку посыпалась горячая зола.

— Ну, да, конечно, — согласилась Параскевна. — Не то я говорю. Но да язык-то без костей, мелет почем зря.

Она так легко сказала это, точно бы не о себе, а о ком-то еще…

— И там есть, с кем поговорить. Иль мало душ, соседствующих с твоей, Степушка? То-то и оно. К тому же Иван Небеснов, поди, рядом. Где ж ему еще быть?.. Я помню его добрым и ласковым. Он наверняка таким и остался?

— Это ты верно сказала, — вдруг услышала Параскевна знакомый голос, хотя и не определила сразу, чей?.. И только потом вспомнила: так, с легкой хрипотцой, осипше говорил Блаженный, когда застужал горло. А такое случалось часто.

— Это ты верно сказала, — продолжал голос. — Тут много душ, тысячи тысяч, но они не чувствуют тесноты, понимают друг друга и ощущают пространственность мира, осиянного Божьей благодатью. Они знают, места всем хватит, никто не будет обижен, хотя бы прошла еще не одна тысяча лет. Верно и то, что Иван Небеснов нередко навещает меня, отойдя от Божьего Престола, и говорит со мной ласково. Но о земной своей жизни вспоминает нечасто: не поглянулось ему там, слишком много зла накоплено, как бы не придавило людей, не обломало в душах. Иль можно тогда спастись?..

Параскевна хотела спросить о чем-то, когда голос замолчал, и, кажется, спросила, но никто не ответил ей. А в зимовейке, где она нашла временный приют, вдруг сделалось холодно, щели меж лежалых бревен в стенах расширились, в них сильно дуло, а железная печечка, недавно еще обогревавшая, теперь остыла…

— Господи!.. — сказала Параскевна. — На все воля твоя. — Поднялась с лавки, вышла из зимовейки.

Ярко, несвычно с временем года, светило солнце, меж тесно стоящих сосен и елей гулял легкий, чуть только примораживающий ветерок, осыпая с зеленых ветвей белую порошу. На сердце у Параскевны было легко и просторно, не угнетало, не сдавливало, как нередко случалось прежде. Она быстро отыскала охотничью тропу, по которой, надо думать, в свое время приходил сюда Степан Зверьков Последний, ступила на нее, и ни разу, пока не дошла до дому, не села передохнуть. Было такое чувство, словно бы кто-то подсоблял ей в пути, кто-то невидимый, это теперь невидимый, но придет время, и она узнает и про него. У Параскевны возникло ощущение, как если бы она возвращалась после встречи с добрым и славным человеком, которого, хотя так и не увидела, знала, что он был рядом с нею. А дома, сидя на крылечке, ее дожидалась Степанида. Была она в легкой куртке, голоушая, без платка, встретила тревожным вопросом:

— Ты где была? Я уж отчаялась тебя ждать.

— Что стряслось? — спокойно спросила Параскевна, еще находясь в том душевном состоянии, когда все, что отпущено на земле, кажется слабым и беспомощным, любому ветру совладать. Однако и то верно, что никто и собирается ничего ломать, и ветерок, коль скоро и дает о себе знать, то ласково, нашептывая что-то обнадеживающее на ухо.

— Меньшой опять захворал. Животиком мается. Плачет не переставая.

— Тогда чего ж мы тут рассиживаемся, пошли к тебе?

Степанида, не мешкая, поднялась с крылечка.

— Погоди, травки возьму, — сказала Параскевна и зашла в избу. Недолго пробыла там, готовя снадобье. А когда вернулась на подворье, появилмсь Сидор Беспалов, муж Степаниды, и дружок его Кешка Худоногов, почтарь. Параскевна хотела спросить, чего они тут, иль заняться нечем?.. — но удержалась, хмыкнула только, сходя с крыльца:

— А без вас, однако, не обойдется?..

Дружки-приятели по первости засмущались, потом заговорили про то, что малец ревет не переставая, — в ушах больно, — вот и оставили его со старшеньким, а сами отправились матерь искать, Степаниду…

— А матерь тут, значит, у Параскевны… Но мы так и располагали, что тут…

Вышли за ворота, простегнули саженей двести, свернули на просторное подворье, где стоял дом Степаниды и Сидора, высокий пятистенник, и смотрел в улицу большими, добротно застекленными окнами, позванивал на ветру широкими ставнями. Параскевна недолго медлила, только и обмела валенки хрустким голичком и прошла в детскую, вытащила мальца из колыбельки, взяла на руки и, прижимая к груди, прошла в горницу, опустилась на стул, заботливо подвинутый Степанидой. Долго сидела, укачивая ребенка и напевая чудную, без слов, мелодию. Казалось, Параскевна отрешилась от ближнего мира и унеслась в мыслях высоко-высоко… Она пребывала там минут десять, или даже чуть больше: никто не мешал, боясь спугнуть словом ее отрешенность от ближнего мира, как если бы понимал в Параскевне. Но скорее не так, скорее, чувствовал, что она теперь не рядом с ними, а в ином мире, куда никому из них нет доступа. Странно, что про это догадывался и ребенок, притихший на ее руках. Он с удивлением смотрел снизу вверх на строго очерченное, чуть подернутое зимним загаром лицо, густо изборожденное морщинами подле больших зеленоватых глаз, и в его маленьком сердце пробуждалось что-то влекущее к свету и к мирской тишине, точно бы она и есть то благо, к которому он уже давно тянулся. Так ли, нет ли? — вряд ли можно было сказать и пожившему на земле и осознавшему себя частью сущего, пусть даже слабой и малой, однако жизнестойкой, способной подвинуться к грядущему, хотя бы и была там одна пустота.

Параскевна напоила, взяв маленькую ложечку, мальца травяным отваром. Он был горек и застревал в горле, но малец, морщась, проглотил его и только потом замахал ручонками, как бы отгоняя наваждение, и закричал… Но время спустя притих, а потом заснул на руках у старухи.

Степанида унесла мальца в детскую, положила в деревянную кроватку. Вернулась на кухню. Она хотела бы попотчевать Параскевну, заранее наварила ухи, скипятила чай, выставила на стол банку с солеными огурцами, не пожалела и бражки, которая осталась от Рождества Христова, принесла из закутья в закрытой марлей деревянной бадейке. Но не увидела на кухне старухи и забеспокоилась: может, чего той не поглянулось, и она ушла обиженная?.. Но, слава Богу, это было не так… Просто Параскевна, выйдя на крылечко, опять задумалась и забыла про все, что привело ее в дом Степаниды. Помнится, еще летом на Вознесение Господне было ей видение: лежала тогда на кровати у себя дома, еще не заснула, задремала только, тогда и увидела лик отца Алексия. Он был рядом с нею, и при желании она могла бы прикоснуться к нему руками, но и пальцем не пошевелила. Напрягшись, смотрела на батюшку, который слабой тенью завис над нею, а потом начал говорить… Поначалу она не могла разобрать ни слова, но чуть погодя привыкла к щебечущему, похожему на птичье воркованье, голосу отца Алексия, и была довольна, что он пришел к ней. В его голосе она услышала желание помочь ей, в ту пору отчаявшейся от того, что не ладилось с лечением людей. А ведь лечением она хотела бы заниматься до скончания своих дней, но почему-то уже не умела найти надобные травы, а все, что попадалось под руку, было не то… Она испугалась, что не сумеет быть прежней, и растерялась, помнилось, что время ее кончилось, и она никому не нужна. Невесть что случилось бы с нею, если бы не отец Алексий, ныне пребывающий в ином мире, если бы не его тихий, чуть только слышный голос, обращенный к ней…

— Не надо мучать себя пустыми огорчениями. Все, что нынче тревожит, завтра утратит силу. И ты снова станешь отыскивать травы, нужные для лечения. И на сердце сделается спокойно. Все, что ты умеешь, — от Бога. И ты должна сознавать это и не утрачивать веры в себя.

Отец Алексий еще долго, пока она не заснула, находился возле нее и говорил утешающие слова, но она мало что запомнила, а переспросить не решалась: вдруг голос утратит прежнюю силу и пропадет?..

Проснувшись на следующее утро, Параскевна не сразу смогла вспомнить, что было ночью. Все же вспомнила и ощутила тихую, ни к чему не обращенную радость. Было такое чувство, коль скоро она рассказала бы про нее, радость исчезла бы и уж никогда не пришла бы к ней. Параскевна сделалась пуще прежнего молчаливой, и все больше прислушивалась к себе, как бы отстранившись от людей. Это было замечено, пошли разговоры, что Параскевна не в себе, и смотрит странно, никого не замечая… Но те, кто знал ее лучше, к примеру, Степанида, и слушать никого не хотели и прерывали бойкого на язык:

— Э, балаболя, мелешь почем зря, и все впустую. Слова-то у тебя как ветер: не угонишься за ними, не скажешь, про что они? Гляди, как бы самого не унесло!

Степанида кликнула Параскевну, и та вошла в избу, подсела к столу, подле которого крутились Сидор да Кешка-почтарь…

— Садитесь и вы за стол, — сказала хозяйка, обращаясь к ним. — Без вас и кусок хлеба в рот не полезет. — Улыбнулась чему-то своему, чуть только тронувшему широкое скуластое лицо. Тревога, еще недавно мучившая, отступила, и Степанида с удовольствием думала про то, что все у нее нынче ладно, и муженек только и отхлебнет из кружки холодненького пивка, а не то, что другие, не в меру пьющие. И дети, слава Богу, редко когда болеют, а если что-то и сделается с ними, рядом Параскевна, она не откажет в помощи, при случае и заговорные слова произнесет, и тогда вовсе посветлеет на сердце у Степаниды, и скажет легко:

— Господи, хорошо-то как!..

28.

Сказано: голод не тетка… А и впрямь, много с чем в силах совладать человек, только не с голодом. Мастер за горло брать, и не отпустит, пока не добьется своего, пока не сделает человека слабым, беспомощным, способным на дурной поступок. А в ту зиму голодно было, не приведи как… Даже у рыбаков кончились все припасы, только рыба осталась в больших черных омулевых бочках, да и то немного ее. Бочки держали в амбаре, у Лысой горы, в изножье ее, едва видимом из-за темной стены леса. Раз в седмицу, аккурат под воскресенье, сюда приходил староста и еще два-три старика, особо значимых на поселье, имеющих умелые руки, способные не только починить сети и подправить невод, коль скоро тот зацепится за донную корягу иль за илистые камни, но и многое другое, к примеру, сложить русскую печь или поднять избу. Они пришли нынче, чтобы вместе со старостой решить, кому подсобить в первую очередь… Выходило, что тем, у кого ребятни полна горница. Все было как всегда и нынче в лето 1939 от рождества Христова в канун празднования Сретенья Господне. Но при внимательном рассмотрении не досчитались двух бочек с рыбой и смущенно поглядели в глаза друг другу, не понимая, куда те подевались. Не Лешай же подшутил над людьми. Зачем ему? Да и не горазд он на злые дела, если даже и пошурудит, то по малости, по возможности никого не обижая. А тут такое… Господи, в ум не идет! Сроду на поселье не пользовались замками, многие и не знают, что это такое. И амбар не закрывали на запоры, чуть только придавливали тяжелую дверь ломом, чтобы хозяин тайги, если окажется в здешних местах, не баловал, учуяв запах рыбы.

Староста в недоумении, старики тоже… А подумать на кого-то не смеют, не то что выказать подозрение. Да и нет его, одно только есть, как у Трофима Волошина, недоумение. Они, наверное, долго бы еще пребывали в гнетущем недоумении, если бы не появился Кешка Худоногов. Бродил по лесу, слушал, как поют лесные птахи. Многие из них и вовсе безголосые, ан нет, чуть только напряжешь в себе, навостришься, тут и услышишь дивный лад в птичьем щебетании, и на сердце ляжет что-то светлое. И слегка взгрустнется, и захочется невесть чего, только чтоб это было подальше от ближнего мира, не касаемо его. Ну так вот, бродил Кешка в ближнем лесу и по нечаянности вышел к амбару, а когда увидел, что двери в нем нараспашку, ввалился в амбар. Чуть погодя, оглядевшись, догадался, что тут произошло, и сказал с легким смущением:

— А я видел в сборной избе мужиков-новопоселенцев, морды красные, воротят их на сторону, не глядят в глаза… И спросил бы: чего вы, белены объелись?.. Но не спросил. Поразмыслил маленько и понял, отчего мужики морды воротят… Но вы, наверно, и сами уже догадались, кто мог решиться на воровство. Конечно же, новопоселенцы, больше некому. Не зря ж попахивало от них соленой рыбой.

Старики со вниманием выслушали Кешку-почтаря, а когда он замолчал, не захотели поверить ему:

— Балаболишь, поди?..

Кешка обиделся:

— А ну вас! — сказал холодно и ушел…

Ближе к вечеру, когда начало смеркаться и в тихом безоблачном небе чуть только обозначились красные звезды, к старосте пришел Николай Убугунов и сказал устало:

— Надо что-то делать. Рыбаки взбунтовалась, как только поняла, что Кешка Худоногов прав. Боюсь, побьют новопоселенцев, потом беды не оберешься.

— Где теперь рыбаки?..

— В сборной избе. Выгнали оттуда Дениса Голорукова с сотоварищами, а сами сели на их место.

— Пойдем!.. — решительно сказал Трофим Волошин.

Их ждали, тотчас подступили к старосте с вопросом: «Как быть? Коль нынче спустить, в другой раз и вовсе страх потеряют и сядут на шею».

— А и не надо спускать!.. — возмутился кто-то из стариков. — И так уж терпим разные напасти. Сколь ж можно? Пора и характер показать.

Долго судили-рядили, как быть?.. Ближе к ночи в сборной избе остались одни старики да староста, тогда и решили прибегнуть к старому средству: коль скоро нашлись виновники, наказать сурово. А почему бы и нет?.. За теми, двумя, кого надумали этой же ночью вывести из дому и высечь, водились и другие вины, про них теперь и вспомнили. Почему не стали ждать утра? Не хотели огласки. Мало ли что?..

Сделали, как надумали, а потом разошлись, оставив в сборной избе виновных в воровстве.

Поутру в сборную избу, в которой уже никого не было, кроме этих, двоих, пришел Денис Голоруков. Он был хмур и недоволен собой: вчера уступил рыбакам избу, которая, полагал, по праву принадлежала ему с сотоварищами. Но, может, и не уступил бы, если бы Волошин не сказал, что изба потребна на один вечер. «А завтра заходи сюда и командуй, как и прежде, коль поставлен властью». Если бы Денис знал, для чего понадобилась рыбакам сборная изба, не разрешил бы пользоваться ею. Впрочем, кто знает? Сам-то он не очень уверен в этом? Он вообще нынче мало в чем уверен. Слышал, что творилось в ближних и дальних селах, и страх накатывал: а что, если и за ним придут однажды и уведут в ночь? Чего им стоит! И не спросят, свой ли, чужой ли? Мнилось, что-то сломалось во власти, и теперь не сразу скажешь, кто есть кто, и кого надо слушать, а кого лучше не пускать на порог. Много людей было вывезено из сел. А куда?.. Сказывают, в дальние глухие земли, откуда никто не возвращался. Было время, Голоруков получал строгие бумаги с требованием быть беспощадными с теми, кто мешает строить новую жизнь, и прятал их подальше от людских глаз. А потом про поселье вроде бы позабыли в районном городке, иной раз месяцами ни весточки от власти. То и радовало. Денис пытался, и небезуспешно, научить людей жить своим умом и полагаться только на свои руки. Что-то в нем открылось вдруг, точно бы понимание людей, их желаний и помыслов, которые зачастую не имели ничего общего с реальной жизнью. Не все и не всегда получалось, верно. Зато обозначилось стремление не равняться на тех, кто норовил отыскать неприятеля новой власти не только в своем соседе, а и в самом себе. Было и такое… Голоруков не запамятовал, как в одном баргузинском селе мужичок неказистый, едва ли не вчера овладевший грамотой, навострился писать кляузные письма. В них он люто обвинял себя во всех смертных грехах. И неудивительно, что пришли за ним однажды ночью, повязали руки, отвели в Холодную. Поутру спрашивают:

— Ну, отвечай, чего ты там натворил?..

— Где?.. — удивился мужичок.

— А ты не догадываешься? На воле, где же еще?.. Иль не про это сказано в доносах на тебя?..

— Ну, сказано… И что?

— А то, что теперь ответишь по всей строгости советского закона.

И не спросили у бедолаги, кто писал письма? А сам он не успел сказать. Отвезли его в город, и там, в тюрьме, мужичок, тронувшись в уме, решил, что он и впрямь повинен перед Советской властью. И пуще прежнего начал обвинять себя. Следователи заметили: чем больше грехов он наваливал на свою голову, тем больше радовался.

Не вернулся мужичок домой, помер в тюрьме, не сняв с себя ни одной вины, придуманной им же самим. Денис Голоруков часто вспоминал про него, но, может, не столько про него, сколько про то, что тот наворотил в своей жизни. И удивлялся ему и хотел бы понять в нем, и не мог.

Он смотрел на тех, двух, помеченных вожжами, смоченными в соленой воде, и молчал, соображая, как теперь быть. Если сообщить в район, там, конечно, осудят жителей поселья — мало не покажется. Но тогда, может статься, падет людская кара и на его голову. Не простят жители Зверькова ему, грешному, что сдал их, и сделается он проклинаем всеми. Но могут поступить и круче: подловят в ночи и бросят, связанного по рукам и ногам, в пустующую медвежью яму. Нынче много шатунов бродит по тайге в поисках пищи, не залегли вовремя в берлогу. Да и то, кому ж охота на голодный желудок впадать в спячку? Все равно из этого ничего не выйдет — голод выгонит из берлоги и самого стойкого.

Денис не знал, как поступить ему, и с откровенной досадой в маленьких, со странной, как бы привнесенной извне, желтизной в сделавшихся неподвижными и злыми глазах смотрел на парней.

— Что ж вы полезли в чужой амбар?.. — спросил. — Иль вовсе оголодали? Но я ведь и муку привозил из райцентра, и соровую рыбу. Тогда как у Зверьковских этого не было?.. Что же вы?!..

Парни мялись, не знали, что ответить, сказать же про то, что и впрямь оголодали, язык не поворачивался. Мешала все смявшая в них острая неприязнь к тем, кто жестоко обидел их. Они мысленно клялись поквитаться с обидчиками. Правда, пока не знали, как?.. Но да всему свое время.

— Ну, вот что… — сказал Голоруков. — Я думаю, вам лучше уехать из поселья. На время, конечно. В районе дело для вас найдется. А жить станете в крестьянском доме на постоялом дворе. Я буду навещать вас. Ступайте!

Парни ушли, затаив на сердце недоумение. Все ж не ослушались председателя сельсовета и, чуть только рассвело, встали на таежную тропу, которая и привела их в городок.

Денис Голоруков не знал, отчего поступил так, а не иначе?.. Честно говоря, не только потому, что опасался мести со стороны жителей поселья. Не очень-то верил в нее в отличие от властей, которые помнили, откуда пошел зверьковский люд и чем это может грозить им, если захотят затянуть петлю у него на шее. Помнили, что тут едва ли не в каждой избе можно найти не только казачью шашку, а при надобности и карабин, чаще кавалерийский, реже — японский, короткоствольный… Наверное, и это тоже помешало властям вмешаться в жизнь поселья и навести там свои порядки. Впрочем, тут наблюдалось что-то еще, сдерживающее самых ретивых сторонников новой власти, что-то вроде бы и не от мира сего, зависшее над посельем и оберегающее его. Никто не мог сказать, что это было, но каждый, вознамерившийся нарушить ритм жизни поселья, уже давно сложившийся, чувствовал, как с ним начинало происходить что-то расталкивающее в нем, отчего человек смущался и долго не мог обрести покоя.

Денис Голоруков после того, как выпроводил парней, пошел к старосте и долго говорил с ним, удивляясь тому, что нынче в нем не было злости, а только растерянность. Он хотел бы скрыть ее, но скрыть не удавалось, и он сердился на себя и говорил с досадой:

— Ты зря затеял свару с людьми из моей бригады. Неужели нельзя было поступить по-другому.

— Получается, что нельзя… — отвечал Трофим Волошин. — Иль мы не предупреждали твоих людей раньше, чтоб не баловали?.. Сам знаешь, предупреждали. А толку?.. Вот старики и не выдержали, поучили маленько воришек. В другой раз не полезут! Иль не так?..

— Не так! — холодно говорил Денис. — Я знаю парней. Они не спустят… Поопасся бы!

— Да ладно уж… Чего там!

— Гляди, староста. А я пока шум подымать не буду, хотя это и нелегко, и моим людям трудно понять меня. Да я и сам не умею понять себя!..

Он с грустью посмотрел на Волошина и покинул его избу. Долго стоял посреди обширного подворья, дивясь порядку, который наблюдался во всем, даже в том, как аккуратно, одно к одному, были сложены березовые чурки. Из конюшни доносился лошадиный храп.

Душа у Дениса как бы сдвинулась с привычного круга, и ее понесло, освобожденную от телесных уз. А может, только помнилось, что понесло, не песчинка же в самом деле душа, не пылинка?.. Может, она и теперь никуда не поспешала, лишь поменяла свою сущность, обретя что-то новое, прежде незнаемое? Может, и так. Впрочем, он нынче ни в чем не уверен. Отчего бы? И случайно ли то, что происходит с ним? Денис силился напрячь все остатнее в себе, чтобы ответить на этот вопрос. Не удалось. Помнится, и неделю-другую назад тоже не удалось. То, что было прежде незнаемо им, облеклось чуть погодя в недоумение, большое и сильное, и оно еще долго не оставляло его. И даже, когда встретил на улице Гришку, брата своего друга Петра Галкина, не сказал вослед ему сделавшееся для него привычным в последнее время:

— У, сука!.. Погоди, доберусь до тебя!

Он промолчал и с недоумением посмотрел вослед Григорию. Не понравилось как тот шел тяжелой спотыкающейся походкой, опустив голову, не глядя перед собой. Отчего-то едва ли не с жалостью подумал: «А видать, нелегко ему сознавать себя убийцей собственного брата? Иль я ошибаюсь. Да нет, пожалуй…»

Остановившись после встречи с Григорием, он не сразу стронулся с места, долго прислушивался к своим мыслям. Но вот они отдалились, заместо них пришло что-то щемящее, повлекшее невесть куда?.. Он заметил, когда с ним случалось такое, на сердце становилось спокойней, а все, что тревожило, отступало. Однако так длилось недолго, может с минуту, после чего все возвращалось на свои места, и он привычно отстраненно и холодно, как бы даже свысока, смотрел на то, что совершалось рядом, а иной раз вмешивался в события самым решительным образом.

Впрочем, происходившее с ним в последнее время, не грело, было чуждо, и больше не возвращалось, а скоро и вовсе запамятовалось. Он сделался привычно сдержан и холоден, и старался не углубляться в свои мысли. В голове по сей день бродило такое, отчего иной раз становилось не по себе, и тогда он готов был накинуться на кого угодно и обвинить в чем угодно, хотя бы человек не знал за собой никакой вины.

29.

И было так… шел бродячий буддистский монах по землям Забайкалья. В бурятских улусах его встречали топленым молоком и мелко нарезанными кусочками бараньего мяса, усаживали на самое почетное место в юрте у ярко горящего очага, справа от него. Подолгу слушали неторопливые рассказы, иной раз мало что понимая. Едва ли смысл их доходил и до слушателей, живших в русских селах и деревнях, где монах тоже считался почетным гостем. Его рассказы были начинены мало кем улавливаемой мыслью. Однако это не смущало монаха. Он, кажется, и не замечал никого, иной раз столь высоко вознесшись над землей, что и самому делалось удивительно. Спрашивал у себя ли, у кого-либо еще про силу духа, живущего в нем, и долго ли тому пребывать в слабом старческом теле? И мнилось, слышал в ответ:

— А пока есть в тебе надобность… Не станет ее, и твоего тела не станет. Но еще долго ты пребудешь в духе. И каждый, кто хотя бы однажды встречал тебя, когда ты ходил по земле, будет помнить сказанное тобой слово. Оно от всемирного духа, от потребности смертного тянуться к возвышенному и прозревать в нем себя, хотя бы и был слаб и немощен и многими грехами отяжелен.

Николай Убугунов встречался с бродячим монахом, когда был молод и учился понимать себя. Он увидел свет над головой монаха и поведал ему об этом. Тот обрадовался и сказал, что редко кому удается увидеть этот свет:

— Значит, чисты твои помыслы и не затенен рассудок неисполнимыми желаниями. Не мучают они тебя, как многих из людей твоего племени, отчего и пребывают те в темноте своего тела.

Нынче ночью было Николаю видение… Он опять встретился с бродячим буддистским монахом и сразу узнал его. Обрадовался. Была радость несвычно с другими, тихой и спокойной. Это должно быть оттого, что монах изливал на Николая неземной свет. И нельзя было не подчиниться ему, а подчинившись, не ощутить в душе легкость, а вместе и томление, оттого что монах рядом, и все ж не доступен пониманию. Впрочем, Николай и не тянулся к такому пониманию, сознавая бессмысленность подобной тяги. Он смотрел на монаха и думал о бесконечности лет, их разделяющих. О вечности, которая не имеет границ, и доступна немногим, в том числе и бродячему монаху.

— Тебе сколько лет?.. — не удержавшись, спросил Николай.

Монах вяло улыбнулся:

— Может, сто… А может, тысяча… Я не помню их все, а только те, что провел на земле. В других мирах, доступных мне, время отмечается по-другому. Жалею ли я, что слишком часто был отпускаем на землю и увидел ее, замутненную, купающуюся в немыслимо страшных грехах, которые не избыть никакими страданиями? Да, жалею. Тяжко мне было, когда я видел, как сначала генералы и промышленники, а потом едва ли не все, жившие в России люди, ослепленные и утратившие в себе разумное, подвигающее к свету, предали своего Государя, Белого царя, как его звали буряты. Тяжко мне было, когда я видел, как горели церкви и дацаны, подожженные теми, кто вчера еще веровал в Иисуса Христа и в Будду, а ныне если и не стал бесом, то был подталкиваем им, а еще теми, кто при виде злодейства не сознавал себя чуждым ему. Я предвижу падение великого государства, созданного Властелином полумира. Он жестоко преследовал бесов, однако не сумел совладать с ними. Знаю, и смерть он примет едва ли не от их руки. Тяжко мне ныне наблюдать в знаках, начертанных небесными звездами, что грядет бесовское правление, и снова обломается в людских сердцах и уж не сыскать будет и дальнего света в душе. И погаснет день, и воцарится тьма… И не будет этому завершения и в иных мирах.

Монах замолчал и устало посмотрел на Николая Убугунова, как если бы о чем-то хотел спросить. Но не стал ни о чем спрашивать, продолжал говорить чуть слышно, точно бы для себя:

— Я живу в разных мирах. Они отличаются друг от друга не только приближенностью к Нирване и к тому сияющему потоку, который освещает ее, а еще и тем, что до поры укрыто в людских сердцах. Я не многое могу прочитать в них, разве что надежду на то, что удастя переплыть широкую и буйную реку желаний и проникнуть в царство истинного покоя, чтобы, коснувшись его, обрести блаженство.

Он помолчал:

— Да, я могу немногое, но и это успокаивает и подталкивает к чему-то в моем существе, уже уловившем нечто от вечно синего неба. И я не хочу долго задерживаться там, где души умерших обрели надобное себе. И я ухожу от них и спускаюсь на землю и, оказавшись среди людей, все чего-то жду… Ты бы не смог сказать, чего?..

Николай Убугунов, не ожидавший вопроса, растерялся, не знал, что ответить, и опустил голову, как если бы не хотел, чтобы монах заглянул ему в глаза.

Видение исчезло. Николай проснулся и еще долго ощущал присутствие чего-то нездешнего, сияющего и вместе грустного. На сердце было утесненно, дышал он прерывисто и с легким хрипом, словно бы не хватало воздуха.

Утром он пошел к старосте и рассказал о видении. Тот со вниманием выслушал, и малого удивления не было в густо обросшем белым волосом скуластом лице.

— Да, я понимаю, — сказал Волошин.

— К чему видение, как думаешь? — спросил Убугунов. — К худу ли?..

— Поживем — увидим, — легко, как о чем-то давно решенном, сказал Трофим Волошин. Однако легкость шла не от сердца, а от укрепившегося в нем в последнее время стремления как можно меньше думать о том, что грядет. Так спокойней и меньше ноет на сердце.

— Я вчера ходил к Древу памяти, — сказал Николай. — Параскевна просила принести иглы от того Древа хотя бы и пожелтевшие и валяющиеся на земле. Я принес и спрашиваю у старухи: «Зачем они тебе?.». «Погоди, — сказала. — Узнаешь…» А нынче вышел во двор, смотрю, везде разбросаны сухие веточки с иглами… Никак Параскевна расстаралась?..

— И у меня на подворье тоже… И у других… Сказывала Параскевна, что от того Древа память в наших людях. И нужно время от времени напоминать им о минувшем.

— А мы что же?.. — сказал Николай. — Мы и так помним.

— Мы — да… А вот другие, те, кто придут за нами, будут ли помнить?..

Белое облачко, едва отметившись в синем с утра небе, заглянуло в окошко, возле которого сидели Трофим с Николаем, а потом, чуть только покрасовавшись, исчезло.

— Я пойду, — сказал Убугунов, но на крыльце остановился, спросил: — Как нынче погода? Поставим ли сети?..

— Пожалуй, — только и сказал Волошин, выйдя на крыльцо вместе с Николаем, а потом, проводив глазами его старчески сутуловатую фигуру до ворот, сел на крыльцо и стал со вниманием наблюдать за тем, что происходило в пока еще синем небе. Чуть погодя облачко разбухло, на земле заметно потемнело, это не понравилось Трофиму: «Никак к непогоде?.. Не хотелось бы!.». Но это уже ни от кого не зависело. Вдруг яростно, вперехлест подули ветра, и Волошин не мог угадать, какой ветер сильнее и долго ли ему ошалело носиться над землей. Он не мог и предполагать, что так разыграется море, до поры бывшее тихим, почти неподвижным. Саженные волны избороздили морское лоно, и теперь Байкал выглядел, как древний старец, на лице которого живого места не сыщешь, сплошь в морщинах. Волошин не хотел бы идти на берег, но вопреки совету жены не усидел дома, вышел за ворота, и скоро был на песчаном берегу священного моря. Он стоял и смотрел на набегающие волны, и у него возникло чувство, что они, придет время, дотянутся и до него, отчего мурашки побежали по телу. Но он привычно унял страх, который рвался из груди, и вместе с другими, к тому времени подошедшими рыбаками стал крепить лодки, расшевеленные волнами, вытаскивая их на сухое и обматывая цепями, врытыми в металлические стояки.

Рыбаки работали час, а может, больше. И все это время море накатывало на пологий песчаный берег водяные валы, которые разбивались о ближние скалы. И нельзя было определить, долго ли так будет продолжаться? Впрочем, Трофим по ему одному известным приметам, а их нужно искать в морской волне, в том, как она, звеня, падает на берег, разбиваясь на миллионы брызг, понял, что разыгравшаяся непогода, скорее, на день, а может, и на седмицу… Случалось в старое время и такое. К примеру, во времена Степана Двенадцатого. Тогда море и вовсе ошалело, подгоняемое злой нечистой силой, и рыбаки стали опасаться, что больше не смогут поставить лодки на воду. И что же тогда? Помирать с голоду?.. Надо сказать, в те времена, как и нынче, мало кто думал о них, грешных. Ну, живут где-то в Подлеморье, и слава Богу, а перестанут жить, никто и не заметит и не поинтересуется, что случилось с людьми?..

Значит, придется перенести выход рыбачьих лодок в море? Да, наверное. Волошин сказал об этом рыбакам, и те разошлись по домам. А Трофим еще долго сидел на берегу и смотрел в море, и видел длинные белые полосы, зависшие над волнами. Их нельзя было спутать ни с чем, как нельзя было оторвать от них вгляда. Они влекли к себе, и Волошин тянулся к ним, теперь уже не сидя на земле, а встав на колени и неподвижно глядя перед собой. И тут он увидел то, чего не ожидал, он увидел синих человечков. Их едва можно было разглядеть на длинных, зависших над волнами полосах. Они сидели на них и игриво болтали маленькими босыми ногами.

— Так это вы?.. — тихо сказал Трофим Волошин. — А Параскевна утверждала, что вы уже не вернетесь.

Он думал, синие человечки не услышат, но ошибался, они зашевелились и потянулись к краю белых полос, чтобы получше разглядеть старого рыбака.

— Ну, вот он я… — уже громче сказал он.

Человечки зашумели, и ему помнилось, заговорили о нем, перебивая друг друга. Их голоса напоминали легкое, как бы в укор громыханию волн, едва улавливаемое настороженным слухом, птичье щебетание. Странно, что слабое щебетание синих человечков пробивалось сквозь шум моря. Иной раз Волошин был в состоянии уловить отдельные слова и даже интонацию, с которой они были произнесены. Ему вдруг помнилось, что синие человечки жалеют его. Непонятно, отчего родилось такое чувство, но оно родилось и было тягостно. Что же, получается, синие человечки знают о том, что произойдет с ним в будущем?.. Он не хотел бы так думать, но не мог: мысли, обжегшие его, не уходили. Они были с ним и когда синие человечки неожиданно исчезли, как если бы оказались поглощены бушующим морем. Но Трофим знал, что это не так: они не боялись моря, они были частью его. Рожденные от белоспинной байкальской волны, легкие и устремленные в синеву неба, они жили в ладу с миром. Их нельзя было запугать или загнать за глухую перегородку. Они являлись частью небесного пространства, и подобно ему, необъятному, дышали дивным, настоенном на лесных травах, воздухом.

Когда синие человечки исчезли, Волошин медленно поднялся с земли и пошел в поселье. Оказавшись в устье Большой улицы, он остановился, услышал, как из дома Степаниды доносился упрямый детский плач, хотел зайти проведать роженицу, но в это время на подворье вышел Сидор Беспалов. Староста дождался, когда тот подойдет к нему, спросил:

— Ну, как там у вас?.. Все ли ладно?..

— Как всегда, — весело ответил Сидор Беспалов, блестя маленькими острыми глазками. — Все ладно и по уму. А вот в природе что-то не шибко… Ветры хлещут! Надысь поленницу у меня свалили.

— Поди, плохо уложил ее? — усмехнулся Волошин.

— Да ладно тебе, — легко обиделся Сидор. — Иль я вовсе неумеха?

— Да нет… Почему бы? Шучу!

Странно, что он сказал: шучу… Нынче у него было совсем другое состояние духа, скорее, склоняющее к грустному недоумению. Он услышал в словах синих человечков поразившее его. Что это было? Скорее, не только жалость к нему, а и желание помочь. Но желание, которое никогда не будет исполнено. Трофим догадывался, что синие человечки, хотя и способны предвидеть события, не в состоянии что-либо поменять в них. Напрягшись, он снова услышал щебетанье синих человечков, точно бы они были рядом с ним, и опять его смутило нечто исходящее от щебетания, как бы проявление нездешней силы, способной определить все, что грядет. Трофим никогда не старался понять в грядущем. Он и в проходящем на его глазах времени не всегда умел разобраться. А может, он просто боялся заглянуть в завтрашний день, где бы что-то особенно не понравилось? Тогда он еще долго не смог бы обрести покой. В сущности он только к этому и стремился, к тому, чтобы жить, никому не мешая и сознавая себя не лишним среди людей. Так и было, когда он вступал в жизнь, но потом случилось много разных событий, пахнущих кровью, и он стал похож на малую травинку посреди песчаной равнинности, еще не сломленную, но постоянно колеблемую ветрами. Впрочем, он хотел бы думать, что гнется, да не ломится. И думал так поздними вечерами, сидя у подмерзшего окошка и стараясь разглядеть что-то в сгущающейся тьме. Чудно, иной раз казалось, что он видит нечто не от самой жизни, но от того, что совершается за ее чертой. И зябко делалось, нестерпимо тянуло отвести глаза в сторону, но мешало упрямство, и он все смотрел и смотрел, и думал: «А ведь и то верно, что жизнь на земле не кончается, и продолжение ее надо искать в иных мирах, доступных человеческой душе. А и в самом деле, было бы смешно, если бы все тут и завершалось. Мал и узок мир человека, а каждому хочется чего-то особенного. Но разве что-то найдешь тут, на земле? Всюду одно и то же… Скукотища!»

«Да, синие человечки… О чем же они говорили? Верно ли, что обо мне? Надо будет сходить к Параскевне, потолковать с нею. Она много чего знает, и душа у нее чистая».

30.

Шли годы, накручиваясь на веретено времени, иной раз отталкивая друг друга, как если бы стремились нарушить всегдашний, от Господа, порядок. Однако не преуспели в этом. Пусть порой неладное утворялось в годах, время спустя они выравнивали ход, и текли дальше, подобно тому, как текут никем не видимые молочные реки, когда старый последователь великого Будды опустится на колени пред Вседержителем и вознесется в молитве.

Степанида и Сидор Беспалов жили, как и все, не худо и не хорошо, случалось, на столе не было и малого куска хлеба, но и тогда умели обломать в упрямстве судьбы и накормить голодных ребятишек. То и дивно, что, несмотря на разные напасти, подняли на ноги всех восьмерых. Плохо только, никто из них, исключая меньшого, обретя нужный для самостоятельного продвижения по жизни возраст, не остался в родном поселье, хотя мать с отцом не однажды говорили:

— Ну, что же вы?.. Иль не по нраву в отчине, что на сторону тянет?..

Смущались, отводили глаза, все ж время спустя оказывались кто в районном городке, а кто и в областном… И то еще ладно, что, отыскав укрепу в душе, не лишними оказывались в чужих местах, и там делались нужны умелостью и добрым нравом, о чем и слали весточки в отчий дом.

Степанида и Сидор, хотя и мало что понимали в протекающей за окнами жизни, одно для себя уяснили твердо: без хотя бы и малой грамоты нынче никуда, темный человек, как засохший куст боярки, вроде бы стоит еще, оголившись, однако никого не притянет к себе… Потому и гнали ребятишек в школу, в соседнее село, за пять верст от поселья. Бывало, наказывали нерадивых, но так, по малости. Чаще — сопровождали детей в школу зимой по байкальскому льду — напрямки-то ближе, — осенью и весной по слякотной таежной тропе.

Не каждый житель на поселье решался на такое: не просто совершать ежедневное хождение по ближней тайге. Где сил-то для этого набраться?..

Но Степанида и Сидор, раз уж решили, не отступали от своего. Зато как приятно было вечерами сидеть с детьми и смотреть картинки в диковинной книжке, принесенной ими из школы! Случалось, Степанида удивлялась, слушая, как сыновья бойко читают книжку:

— Ишь чешут?!..

— А и то, — улыбался Беспалов. — Ученье и впрямь штука полезная… Вроде и баловать меньше стали. — Помедлив, добавлял: — Опять же и не отличались никогда баловством, все подле отца с матушкой то на огороде, то на сенокосе. Случалось, и в море ходили со старшими.

Верно, что сыновья росли смирными, малой птахи не тронут, все ж, если кто-либо нарывался и обижал их, давали сдачу. Бывало и такое… Но редко, чему родители не могли не радоваться. А сами и дня не сидели без дела. Когда прибавлялось в семье, по истечению малого времени, необходимого для того, чтобы Степанида окрепла после родов, шли на огород, а он начинался сразу за домом, очищали еще сотку-другую от камней и раскапывали участок под картошку ли, под мелочь ли… А иначе как было прожить?.. Еще и то хорошо, что вовремя завели коровенку. Сидор, хотя и мал ростом, зато проворен в деле и на язык боек, долго выбирал в соседнем селе подходящую, чтоб и молока больше давала и не болела чтоб, выбрал — таки… С тех пор и обитала домашняя живность на подворье в стайке. А по теплу коровенку с теленком ребятишки гоняли на выпас в ближний лес, оберегали от лютого зверя. А тот нередко наведывался в здешние места, хоронился в темных болотах, волчара злой, изловчась, мог завалить и молодого бычка, коль скоро иной из посельчан не успевал уберечь.

Степанида долго, как если бы презрев время, сохраняла в себе силу. Она помогала вести домашнее хозяйство и растить ребятишек. Мало в чем уступал ей Сидор Беспалов, мастер на все руки, ловок, в крестьянском иль рыбачьем деле равного ему поискать. Так и жили, все в деле да в деле, порой и поговорить некогда. Беда как худо. Любил Сидор про что-либо сказывать, но мог и послушать, если подле него оказывался Худоногов. Тот тоже не прочь почесать языком. Нынче Кешка уже не почтарь, остарел, ноги не те, побаливают в суставах, да и в спине нередко покалывает. Заместо него теперь почтарем тихий и смирный парень, кличимый Ванькой Дуроломом. Почему его так прозвали, никто не знал. Разве что Параскевна… Жил на поселье во времена Степана Двенадцатого очумелый казак, мог при случае накинуться на кого угодно, причем, ни за что — ни про что, так, по дурости. Потому и прозвали его Дуроломом. Видать, от него и пошло, и на весь род перекинулось. Хитра память человеческая, изворотлива, иной раз такое выкинет — хоть стой, хоть падай!..

Про Кешку Худоногова, верно что, глянув на него, скажешь, что постарел, чего даже не подумаешь про его жену Маню, она все такая же кругленькая, в теле, бойкая, бывало, идет по улице легким быстрым шагом, и то в удивление ее сверстницам, то и дело слышно: «Глянь-ка, чешет-то… будто молодая, ей-Богу! А годков нисколько не меньше, чем мне… Иль не так?»

Да так, так… Кому еще знать про это, как не Кешке Худоногову? Впрочем, его нынче мало кто кличет Кешкой, чаще зовут Иннокентием Федорычем. И ему это не глянется, как если бы увидел тут неладное, противное его духу. Но, может, так и есть; не в ладах он с солидностью, а она иной раз ощущается слегка огрузнелым телом. Ему бы лучше чувствовать в теле легкость, прежде и на малое время не покидавшую, а только теперь слегка подзабытую. Но да ничего не поделаешь, жизнь есть жизнь… И он не станет с нею спорить. Обучен не перечить ей, хотя бы и состояла сплошь из выкрутасов. Да и как же иначе?.. Помнится, приехал в городок по почтовым делам, зашел в забегаловку, там повстречался с тупорылым мужиком, который прилип к нему хуже всякой липучки. Ну, выпил с ним стакашек-другой, заговорил о чем-то, не больно приятном сердцу, а под конец сказал с пьяной обидой:

— А ну ее на хрен, жисть эту!..

Взяли его в ту же ночь из крестьянского дома, привезли в каталажку. Утром вызвали в присутственное место, спросил некто в зеленом кителе с засаленными бортами строго:

— Ты кто будешь и почему ругаешь светлую жизнь, которую для тебя Советская власть строит?..

«А я просил ее об этом?.». — хотел сказать Худоногов, но только открыл от удивления рот и долго стоял так, слушая обращенные к нему дурные и тяжелые слова, прямо как обухом топора по голове… За все время стояния в присутственном месте возле стола, за которым сидел некто с орденом на груди, он так и не закрыл рта. Пришел в себя, когда охранник схватил его за ворот курмушки и потащил к двери, а потом толкнул с высокого, в ярко желтый цвет крашенного крыльца и сказал хмуро:

— Иди, сука! В другой раз попадешься, пеняй на себя.

В крестьянском доме поудивлялись, что Кешка Худоногов был отпущен без всяких претензий, но поудивлялись втихомолку, вслух было сказано:

— Повезло тебе, мужик. Придешь домой, поставь свечку пред иконкой Божьей матери.

Кешка Худоногов так и сделал, а потом долго рассказывал старому приятелю Сидору Беспалову о присутственном месте:

— Не знаю, так ли оно называется, нет ли?.. Зябко там сделалось мне и на тех людей глядеть стало страшно. Они какие-то… лютые. Все обзыркивают глазами, обзыркивают, как если бы меня заместо тайменя выловили в море.

Сидор Беспалов не сказать, чтобы без интереса выслушал Кешку, все ж мало поменялось у него в лице: было такое же усталое и грустное. Он и сам не знал, откуда в нем усталость, а тем более грусть?.. Нынче он лишь чуток повозился в огороде, потом сходил в ближний лес, где меньшой стерег корову, и вернулся домой. Сидел на крыльце, ни о чем не думая, когда появились Кешка Худоногов с Маней. Глянув на них, понял, что-то произошло. А и впрямь… Вспомнил: и к нему подкатывались те, из района, хотели сделать из него не то доносчика, не то еще кого… И так уговаривали, и этак, угрожали, если, мол, откажешься выдать тех, кто затаил злобу на новую власть, самого упечем, куда Макар телят не гонял. Может, и сломался бы Беспалов и подписал бумаги, если бы не представил, как удивилась бы Степанида, узнай про его слабость. Тогда и сказал упрямо, не свычно с собой, в сущности мягким и незлобивым человеком, едва ли склонным к чему-то неожиданному, способному поразить не только его:

— Отстаньте! И не бросайте слов на ветер… Не заставите меня делать то, что кажется постыдным.

— Вот как?..

И только-то?.. Беспалов догадывался, что люди от власти при случае не помилуют его, подведут под монастырь… Но не испугался, хотя на сердце сделалось тревожно. Тревога еще долго давала о себе знать. Надо думать, и теперь не прошла, но стала сдержанней и украдливей, не каждый углядит ее. Разве что Степанида… Сказала однажды:

— А ты как съездил в райцентр? Там что-то случилось? Не слепая, вижу…

— Да ничего не случилось, — с легкой досадой сказал Сидор. Он знал, что жена только с виду крепка. А на самом деле податлива на худое настроение. Иной раз затоскует-запечалится, и глаза станут грустные-грустные. И Беспалов будет успокаивать жену, просить, чтоб оттолкнула от себя печаль и улыбнулась:

— Вон, погляди, и меньшой заволновался, и у него в глазах не иначе как грусть. Слышь-ка?..

И она послушается и постарается унять печаль, которая вдруг захолонет. Но так бывало редко. Чаще Беспаловы прочно прикипали к делу — тут уж не до печали.

Так и жили сходно со всеми поселянами, мало чем отличались от них. А если уж случалась неожиданность, то и была одна на всех. Помнится, лет за пять до начала еще одной большой войны с Германцем приехали в поселье люди с железными когтями на ногах, поставили на Большой улице, против сельсовета, столб. Укрепили на нем черное блюдце. И однажды ранним осенним утром ко всеобщему удивлению блюдце заговорило. Хорошо, кое-кто уже был наслышан про радио и сумел погасить гнев в сердцах даже тех, кто посчитал блюдце сатанинским изобретением. Удивление в людях оказалось коротким, освоились, поставили посреди Большой улицы пару скамеек, и теперь приходили сюда и слушали радио. Чаще это были старики. Им все интересно: и почему люди на земле никак не успокоятся и норовят подмять под себя своего соседа, и почему по сию пору ругают Государя — батюшку, как если бы Он не являлся Помазанником Божьим, и почему Господь попустительствует виновным в Его гибели?.. Много чего приходило в голову старикам, они вдруг увидели, сколь велик и беден мир людей, и сколь ослаблен дух их, если можно подвергнуть унижению не только слабого, а и укоренелого в жизненном устоянии.

Уж и выраженьице новое появилось; случалось говорил сосед соседу:

— Пошли на скамейку. Послушаем, про что там радиво врет?..

И шли, и слушали иной раз с немалым напряжением, это когда радио говорило о приближении большой войны. Многие из стариков, воевавших с германцем в первую мировую, с грустью отмечали, как в их сердца закрадывался непокой. Уж кто-кто, а они-то знали, как трудно совладать с германцем: дерзок и смел, много трудов надо положить, чтобы остановить его продвижение вперед, обломать рога…

Ходили на скамейку и Сидор Беспалов с Кешкой Худоноговым. Встречаясь с людьми, редко когда вступали в разговор, все больше слушали и удивлялись тому, что творится в мире. Им казалось, что Параскевна права, когда, обнажив в душе своей, открывшись, роняет тихим голосом:

— Сатана грядет!..

Смущались, опускали глаза долу, словно бы чувствовали себя виноватыми за все то, что совершалось на земле. Ох, уж это чувство! Никто не знает, откуда оно взялось в русском человеке?.. Иной раз скажет, бредя по тайге ли, по голой ли равнинности:

— Отчего все опустынено? И людского голоса не слышно. И птичье щебетанье не сразу и не везде уловишь.

И помнится русскому человеку, что повинен он в этом, вроде бы не то делал, не к тому стремился… И долго еще будет ходить как шальной и спрашивать у себя: «Так ли, нет ли?.». И не отыщет ответа. Когда же дойдет до него, что ответа и в помине нет, удивится, и долго будет следовать за своим удивлением. Рано ли, поздно ли это приметится соседом, а потом еще кем-то, и мало-помалу сделается всеобщим.

В последние годы Сидор Беспалов со Степанидой чуть ли не каждодневно видятся с Кешкой и его супругой. Те иной раз, заигравшись с детьми, своих-то Бог не дал, засиживаются допоздна. Вроде бы переговорят обо всем, однако и на завтра останется что сказать… Кешка с Маней не чувствуют себя ущербными в избе Беспаловых, а как бы даже нужными. И на охоту, редко, правда, и все больше на малого зверя, Сидор с Худоноговым ходят вместе. Вон и в прошлую зиму собрались на ближние, в верстах пяти от поселья, болота, облюбованные ондатрой. Пришли, поставили петли подле ондатровых избушек на зверьем наследье. Не с пустыми руками вернулись. Случалось им подстрелить из старых дробовых ружей, заряженных картечью, и глухаря, а то и зазевавшуюся лису. Но не часто. Душа не лежала к охоте. А если и занимались ею, то по нужде. Ондатра-то для чего нужна? А для того, чтобы Маня, великая мастерица, собаку съевшая на шитье шапок, постаралась для ребятишек… И она не откажет, нашьет шапок, а потом долго примеряет их, иной раз не согласится с ребятней и поспорит. Но, конечно, не сердито, для порядка, скорее…

Поздними вечерами они садились за кухонный стол и подолгу пили чай, отхлебывая из деревянных кружек, и сказывали обо всем, что приходило в голову, не думая, ладно ли складываются слова. Больше говорили Степанида с Маней, но иной раз встревали в разговор Сидор с Кешкой, однако скоро замолкали, как если бы засмущавшись. Но это не так, другое происходило с ними: они словно бы нечаянно ловили себя на мысли, что у них все хорошо, и ничего им больше не надо. И робели, а что как люди со стороны узнают про них и потревожат на сердце?…

31.

Среди ночи сделалось светло как днем. Жители поселья, способные передвигаться, высыпали на улицу и с удивлением смотрели на огненно рыжие облака, зависшие над дальним лесом. Не сразу догадались, что случилось, а когда догадались, сделались пуще прежнего растерянными. Было бы и вовсе плохо, если бы среди них не оказалось Трофима Волошина. Он понял, что пластает тайга, невесть кем подожженная, а может, загоревшаяся от молнии… Мало ли что могло стать тому причиной?..

Подле старосты собирались люди, иные уже оправились от растерянности, спрашивали строго:

— Ну, что, надо идти в тайгу встречь огню?.. Не дай Бог запластает и вблизи поселья.

Волошин кивнул и велел людям брать с собой лопаты и ведра ли, топоры и пилы и идти за околицу поселья.

— Я там буду ждать…

И он был там прежде других, привел запряженных в легкие двуколки лошадей. На обеих двуколках лежали разные, могущие пригодиться, инструменты. Кони были испуганны и со страхом в бешено посверкивающих глазах смотрели на теперь уже золотисто черное небо и норовили вырвать у Волошина повод. Трофим успокаивал их решительным движением рук и был молчалив и сосредоточен. Он уже однажды сталкивался с лесным пожаром и знал, как непросто перекрыть дорогу огню, коль скоро тот побежит по вершинам деревьев, глухо гудящий и сеющий огненные стрелы. От дедов слыхал, что в здешних местах случались большие пожары и в прежние времена. К примеру, в ту пору, когда жил Степан Зверьков Двенадцатый, полыхнуло в изножье Баргузинского хребта. Люди едва справились с огнем, а может, и не справились бы, если бы не полил сильный дождь, он и захлестнул огонь, лишил его прежней силы. От того пожара метка сохранена по сию пору: не растут в изножье гольца сосны и ели, как раньше, словно бы не желают смешиваться с обильным нынче в тех местах дурнолесьем. И люди опасаются сюда приходить даже по нужде: уж больно много расплодилось тут волков, того и гляди, нападут на человека. Чего им стоит, если уже вторую седмицу обходятся без пищи, отощали страсть как?..

Трое суток без сна и отдыха люди сбивали огонь с деревьев, рвали сырую тяжелую землю лопатами, чтобы проложить борозду, через которую огонь не смог бы перепрыгнуть. Кое-где пускали встречный огонь… С надеждой поглядывали на небо, но и малой тучки не угадывалось на нем, сумрачно темном, пахнущем дымом. Вздыхали, раз на раз не приходится: тогда при Степане Зверькове Двенадцатом повезло жителям поселья, а нынче нет… Видать, Господь решил проверить их на прочность. И — проверил. Люди сдюжили, одолели беду, хотя пожар много чего натворил. Скоро и в этих местах, пожалуй, нарастет дурнолесье, через которое мало кто сможет пробиться.

Только справились с пожаром, какие-то люди приехали из райцентра, стали выпытывать: «С чего загорелось? Не угадывается ли тут вредительство?.». Тьфу, слово-то какое, язык сломаешь… Особенно старался лысенький, в старой кожаной куртке, видать, на Гражданской приобрел и с тех пор не снимал с плеч, проворный, и малых ребятишек не оставлял в покое, выпытывал у них… Но без толку. От тоски — печали, привык ходить в победителях и не терпел неудач, напился с новопоселенцами, и, по всему, повел себя дурно, отчего и был бит ими и приобрел синюшный цвет лица. То и подвигло чужаков поскорее уехать из Зверькова.

Случилось это в лето 1940-е от рождества Христова в день, когда православные люди отмечали Преображение Господне. В тот же день Параскевна почувствовала на сердце тягость, и все давит, давит, уж и мочи нет дышать… Едва только и смогла сказать об этом Степаниде, которая пришла поутру и теперь растапливала печь в избе у Параскевны.

— А ты бы травками себя попотчевала, — сказала Степанида. — Глядишь, полегчало бы?..

Параскевна с легкой усмешкой в слабом голосе ответила:

— Да нет уж… Поздно… Пора и в дорогу…

Степанида испугалась, отошла от печки:

— Да что же такое?.. Как можно!..

Она еще что-то говорила, но Параскевна не слушала, закрыла глаза и с удивлением обнаружила, что возле нее теперь, помимо Степаниды, кто-то есть. Это не то Иван Небеснов, не то батюшка Алексий, не то оба вместе, и смотрят на нее и улыбаются, и велят следовать за ними. Но она не торопится. Понимает, что ей не хочется оставлять жителей поселья: «Что они без меня? Найдут ли дорогу к Богу? Вон как все перевернулось в жизни: и батюшки с ними нет, и никого из близких к Богу людей. Пусто вокруг. Пусто… То и мучает!.».

Она уже давно определила свое место среди поселян. Это место грело и помогало переносить тяготы, помогать слабому духом, а нередко и телом, отчего она сделалась надобной в каждом доме. Старожилы бывали рады, когда она, вопреки запугиваниям, на которые был горазд Денис Голоруков, приходила в чей-либо дом и сотворяла молитвы вместе с хозяевами, которые не знали, куда посадить ее, на какое красное место. Она не оставляла людей ни в беде, ни в радости. И, когда кто-либо умирал, приходила и вставала в изголовье гроба и говорила молитвенные слова в утешение тем, кто потерял близкого человека, помогала умершему пройти сквозь небесные заслоны и занять свое место в потустороннем мире… Параскевна с грустью думала, что некому станет помогать людям молитвой, когда она уйдет из этой жизни, и тут взгляд ее прозрачно синих глаз, а в них не отыскать было и малого замеса, упал на Степаниду. Она поманила ее к себе и, когда женщина склонилась над нею, тихо сказала:

— Я, должно быть, не нынче, так завтра отойду в мир иной, и я хочу, чтобы ты заместо меня помогала людям обрести душевный покой. Я знаю, ты сможешь. Ты много лет была рядом со мной и наверняка многое запомнила…

Параскевна говорила еще о чем-то, но бессвязно и почти беззвучно. Степанида устало опустилась на колени перед нею и заплакала.

В избу вошел Трофим Волошин, спросил с тревогой в огрубело сильном голосе:

— Ну, как она?..

— Плохо…

— Я поеду в райцентр, — сказал Волошин. — Привезу фельдшера. Авось поможет. Куда же мы без Параскевны-то?

Он вышел на подворье, а уже через час сидел верхом на лошади, ведя в поводу оседланного коня. Это для фельдшера… Он так решил. Но все произошло по-другому, не так, как задумывал. Он не доехал до фельдшера, который жил на дальней улице. Возле райсовета его остановили и отвели в двухэтажный серенький дом и там заперли в маленькой каморке, где сидели еще трое обросших длинным темным волосом мужиков с испуганно рыскающими глазами.

Волошин не вернулся ни через день, ни через два, ни через седмицу. Сказывали: был арестован по доносу тех парней, кого посельские старики в свое время в наказание за воровство высекли вожжами, смоченными в соленой воде. Злопамятны оказались наказанные, ничего не забыли, больше того, много чего напридумывали, почему власти не дали бывшему старосте поселья даже проститься с близкими, отправили в город с первой же партией арестантов, а там следы его затерялись окончательно.

Трофим Волошин не знал, как умерла Параскевна, не знал и о том, что через год начнется большая война, на которую будут призваны из Зверькова тридцать человек, а вернется домой лишь двенадцать больных и калечных и мало пригодных в тяжелом рыбачьем ремесле. Не знал, что и сам спустя малое время станет писать прошения из мест заключения с просьбой отправить его на фронт. Но, видать, не доходили прошения до тех, кому предназначались, и он продолжал вместе с тысячами других, подобных ему, не понимавших, в чем провинились перед Родиной, жить обыкновенной лагерной жизнью, пока поваленная наземь большая старая сосна нечаянно не придавила его. Но и тогда он какое-то время еще видел пронзительно синее небо и малое белое облачко на нем, вдруг застывшее на месте, как если бы норовящее передать умирающему весточку из иного, может статься, более благополучного мира.

— О, Господи!.. — сказал он свистяще, едва пробиваемо сквозь толщу воздуха. — Прими мою душу!..

… А Параскевна умерла через день после того, как уехал Трофим Волошин. До последнего своего часа она была в здравом уме и охотно наблюдала за теми, кто приходил в избу и старался помочь Степаниде, которой в сущности и не нужна была ничья помощь. Она сама управлялась со всем, и даже успевала сбегать домой, чтобы проведать, как там меньшой, слушается ли Маню, не чинит ли ей обид.

Параскевна в какой-то момент почувствовала себя связанной с дальним миром прочными нитями. Она думала про эти нити, что они от приятия ею Божьего Слова. Нет, Параскевна и теперь не считала, что она без греха, но думала не об этом, не о том, что скоро предстанет пред всезрящими очами Всемогущего Господа, а о людях, оставляемых ею на земле. Они казались ей маленькими и слабыми, обидеть их всякий сможет, а они не в силах даже ответить. Она жалела их всем своим изболевшимся сердцем и хотела, чтобы наладилось в душах, и чтобы смута, которая нет-нет да и коснется их, не была сильной и долгой, чтоб исчезла она и не появлялась больше. Параскевна знала, что это невозможно, и скорбела… И все же, все же она надеялась, что в земной жизни людей поменяется, и они станут лучше понимать друга друга и не будет зла меж них, а только свет и сердечное тепло. Однако она не больно-то доверяла своей надежде, понимая про ее призрачность и отсутствие в ней душевной крепости. Она не сказала бы, отчего так?.. Но смутно чувствовала, что не все еще пройдено людьми, ждут их впереди большие напасти. Она догадывалась, какими будут эти напасти. Но не могла сказать о них. И не только потому, что как раз теперь утратила возможность сказать о чем-либо, а и потому, что уже не умела найти нужных слов для упрочения пришедшей в голову мысли.

Не было слов, зато появилось что-то, возносящее над миром живущих и скорбящих, утопающих в незнании не только грядущих лет, а и теперь восходящих к пику и там утрачивающих свое обличье, превращающихся в земную пыль, которую спустя время развеет ветер. И малости не останется от них в окружающем мире, разве что пребудут какое-то время в людской памяти, а потом и память ослабнет, столкнувшись с напастями. Но то и ладно, что только ослабнет, а не исчезнет вовсе, будет напоминать о себе хотя бы в редкие минуты и лишать человека привычки жить тихо и безропотно, ни во что не вмешиваясь. В такие минуты человеку помнится, что он не один, рядом с ним прошлое, хотя бы и не всегда ладное и светлое. Ну, да что из того? Может статься, так и должно быть. А как хорошо, когда ты знаешь, что с тобой прошлое, никем не обруганное, такое, каким ты и воображал его.

Параскевна глубоко вздохнула, как если бы хотела еще раз осознать себя живущей среди людей, а их нынче набралось много на малом подворье, и всяк удерживал в груди волнение и надеялся на лучшее. Бывало, кто-либо из них выходил за ворота, напряженно вглядывался в глубину улицы, а потом возвращался и с тоской говорил:

— Подзадержался староста… С чего бы?..

Параскевна в последнюю минуту своей жизни на земле, с трудом повернув голову, посмотрела в окно и увидела на стекле дождевые капли, и — радостное чувство шевельнулось в груди: наконец-то, люди дождались дождя, так необходимого, чтобы смыть следы лесного пожара и дать природе, стосковавшейся по чистому воздуху, надышаться вдоволь… Странно, что и старухе вроде бы легче стало, словно бы и ее коснулось обновление, происходящее в природе, словно бы и она тоже нынче устремлена к жизни, хотя бы и неземной.

Светильники, зажженные по усопшей, горели в часовенке, куда был принесен гроб с телом умершей, два дня и две ночи. И все это время рядом с покойницей находилась Степанида и шептала молитвенные слова, которые слышала от Параскевны. Не так много осталось их в памяти, и она вынуждена была повторяться. Странно, если по первости она боялась, что посельчане, кто приходил в часовенку, могут заметить, что она повторяется, то время спустя и думать забыла об этом. Слова, произнесенные ею хотя бы и в сотый раз, не казались стертыми, но как бы все больше приобретающими особенный, едва ли кем-либо отгаданный смысл. Ей это глянулось. Глянулось, чувствовала, и душе Параскевны, пребывающей рядом с нею.

Степанида могла бы и не пойти в часовенку, тогда бы это сделал кто-то другой: в поселье еще оставались люди, верующие в Бога. Но это было не в ее власти. И, когда Сидор сказал, что пойдет с нею, она испугалась:

— Да ты что?.. Как ты можешь мешать моему делу? Я к нему поставлена волей Параскевны.

Она двое суток пробыла без сна, и крошки хлеба не было у нее во рту. Но, когда на третий день пришли люди, чтобы отнести тело Параскевны на кладбище, и предложили Степаниде сбегать домой и поесть, она отказалась.

— Нет… Потом… Все потом…

Меж тем дождь, который, не переставая, лил двое суток, прекратился, и тотчас в небе сделалось светло и ясно, воздух посвежел. У Степаниды неожиданно закружилась голова, должно быть, с непривычки: уж больно много времени провела она в душной тесноте часовенки. Хорошо, что рядом оказался Сидор, она оперлась о его плечо и удержалась на ногах.

Параскевну похоронили на том месте, где стояла сгоревшая часовня. Подняли высокий деревянный крест на могиле, на кресте написали черной краской, найденной на подворье у Трофима Волошина, где хозяйствовала остаревшая и как-то разом потухшая жена его:

«РАБЕ БОЖИЕЙ ПАРАСКЕВНЕ СПИ СПОКОЙНО»

32.

Через месяц после окончания войны пришло Николаю Убугунову письмецо. Он долго держал в руках маленький бумажный пожелтевший треугольник, переворачивал его с боку на бок и не понимал, откуда письмецо? Может статься, и не ему адресовано?

— Да нет, — сказала Фекла, жена Николая, чуть только разумеющая в грамоте, поднеся письмецо к узким близоруким глазам. — Вроде бы тебе. Вон сказано: Николе Убугунову…

Она взяла у него бумажный треугольник, развернула, долго разглядывала, пока не прочла медленно и со вздохом, боясь что-либо не разглядеть меж корявых строк:

— Опустела степь… Многих молодых и сильных забрала война, другие померли, когда мор прошел по улусам. Мало кто остался в живых… Из твоего рода я один, старый да больной, прозваньем Арбижил… Помнишь ли?.. Я лечил тебя, когда ты был малой вовсе и помирал в родовой юрте… Приезжай, если еще ноги держат тебя, а то плохо — табуны распадаются без догляда… жеребцы загрызают друг друга до смерти… Волки рвут горло больным кобылам… Лисы питаются жеребячьим мясом…

Фекла положила, аккуратно свернув, желтый тетрадный листок на стол, посмотрела на мужа, удивилась, как сильно поменялся он в лице, сделалось и вовсе постаревшим, в глубоких морщинах, на которые она прежде не обращала внимания. А может, просто их не было, и они появились только теперь… Она догадывалась, что будет дальше, и у нее заныло на сердце, вдруг обозначилось в нем что-то давящее. Она хотела бы не показать своей растерянности, но, не умея ничего скрывать от мужа, заплакала обильными, все сминающими, даже сердечную боль, солеными слезами. Фекла так привыкла к жизни с мужем в деревянном доме, что уже и не помнила, как появилась в поселье и откуда пришла. Она думала, что уже не поменяется в ее жизни, и она до конца своих дней будет жить с людьми, которые приняли ее как родную, и от которых за многие годы она не услышала ни одного худого слова.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказала она чуть слышно, обращаясь к мужу. — Но я не хочу уезжать отсюда. Здесь мой дом и мои дети… Конечно, они уже выросли и могут обойтись без меня. И все же…

Она не знала, дошли ее слова до мужа, нет ли. Он все так же хмуро, сосредоточась на одной мысли, про которую она догадывалась и боялась, что та разъест в его душе, смотрел в синюю безоблачную даль, открывающуюся за окном, и вроде бы что-то видел там. А иначе почему бы в его лице вдруг менялось, делалось не так хмуро, а как бы освещаемо светом, что пробивался сквозь оконное стекло. И тогда страх за мужа сменялся тихой безропотной грустью. Она знала, не зависимо от ее желания муж поступит так, как посчитает нужным. И она не станет упрямиться, пойдет за ним хоть на край света. Она привыкла жить, во всем подчиняясь мужу и находя в этом отраду для себя. Она не представляла, что бы делала, если бы вдруг сказали, что она свободна жить так, как хочет, не сообразуясь с пожеланиями мужа. Скорее, растерялась бы и отказалась от такой свободы. Фекла видела себя в муже, думала, что она часть его, может статься, не самая главная, но такая, без которой ему не обойтись.

Она прожила с мужем много лет, родила двух дочерей, которые теперь выросли и сами устраивают свою жизнь. И ни разу в ней не возникло стремления что-то поменять, хотя иной раз и подумывала: а почему у соседей складывается не так, как у нее с Николаем?.. Бывало, спрашивала у мужа, и он, помедлив, отвечал, что сколько на земле людей, столько и судеб, и нет меж них двух одинаковых. Она внимательно выслушивала, а потом долго силились представить те судьбы. Но у нее ничего не получалось, и время спустя она, чуть только поукоряв себя за непонятливость, забывала об этом. Благо, долго предаваться хотя бы и увлекающим ее размышлениям у Феклы не было времени. Иль мало забот у посельской жёнки?..

— А коль скоро захочешь пойти в родной улус, и я пойду с тобой, — сказала чуть ли не с вызовом и как бы даже с неудовольствием посмотрела на мужа.

— Зачем?.. — спросил он. — Я знаю, ты приросла к здешнему краю так прочно, что не оторвать. Да и кто бы осмелился? Во всяком случае, не я. Здесь твои корни.

— И твои тоже.

— Да, конечно, — согласился Убугунов.

Они еще о чем-то говорили, но, если бы теперь воспроизвести их слова, показались бы слабыми и мало что значащими. Но это для кого-то еще — не для них… То, о чем они говорили, глядя в промерзлое оконное стекло, которое вдруг стронуло в душе, обозначив на ледяной поверхности скользящие тени, быть может, тени далеких предков, а о них Николай и Фекла слышали от древних улегершинов, не казалось им мало значащим. Они понимали, без тех слов стало бы грустно и одиноко. Не однажды замечали, коль скоро долго обращен лишь к себе, к тому, что на сердце, сделается, в конце концов, тоскливо, хоть волком вой, тогда и обратишься к своей Богом данной половине, и полегчает на сердце.

— Я поставлю чайник, — сказала Фекла, поднимаясь с деревянной лавки, приткнувшейся к стене. — Поздно уж…

А и впрямь на улице заметно потемнело. Луна, еще в прошлую ночь, хотя и ополовиненная, светила ярко, нынче вовсе не поднялась над горизонтом, подзатерялась за Баргузинским хребтом. Но так продолжалось недолго, скоро в небе прояснило и уж можно было определить положение ночного светила. Луна, хотя еще не вышла полностью иза-за далеких заснеженных скал, все же отодвинулась от них и обозначила себя в ночном пространстве. Но тьма, хотя и рассеянная, заметно ослабевшая, все еще нависала над ближними небесными далями, над Подлеморьем, задремавшим в безветренном затишье, над Байкалом, чуть только колеблющимся под напором понизовика, который невесть когда прорвался к священному сибирскому морю, ничем себя не определив в прибрежных землях. Когда бы не едва приметное шевеление волн, затесывающих черные камни, тишина над посельем сделалась бы угрюмой и тягостной, несущей с собой холодную неподвижность мрака. Но то и ладно, что Байкал даже в эту пору тянулся к чему-то иному, может статься, к высокому небу, напоминая о себе и о людях, живущих на его берегах. Он хотел бы сказать о печали, приметной в людях. Он стремился развеять ее, но не знал, как?.. А иной раз казалось, что и не надо ничего предпринимать: коль скоро поменялось бы в людских сердцах, стали бы не похожи на себя. Вдруг да и затерялись бы в пространстве времени, как случилось с племенем желтоголовых, прежде обитавших на морских берегах. Ему ли не знать, что стало с ними? И почему?.. Почему вдруг люди сделались чужими друг другу, ненавидящими ближнего своего, что и заставило взяться за сабли и наброситься на соседа, как на лютого врага… Много дней и ночей желтоголовые убивали друг друга, пока не осталось ни одного человека из этого племени. А годы спустя не осталось о них и памяти. Разве что мертвая скала, на вершине которой и трава не растет, а ночью кажется, что на скальных тропах бродят неприкаянные тени, отдаленно похожие не то на людей, не то на оборотней, покинувших черные болота. Нет-нет да и напомнит скала о дальнем, тревожащем душу стылостью мрака, зависшего над ближней равнинностью. И не сразу поймет человек, отчего это?.. А только вспомнится дальнее, от рода его восставшее и всколыхнувшее на сердце, и воскликнет он просвтленно:

— Вижу… Вижу…

Но не скажет, что видит, все смутно и неугадливо, чуть только проглядываемо. Впрочем, у него и не возникнет такого желания. Вдруг осознает, все, что в душе, принадлежит ему, и никому больше, а всколыхнувшее в памяти только тогда и станет жить многие годы хотя бы и легко ускользающей призрачной жизнью, когда отыщет опору в уединенности человеческой души, в ее необращенности к миру. А без этого рожденное памятью утратит изначальность, сделается скучно и ничем не отличаемо от обыкновенных, ни к чему не обращенных мыслей.

— Я схожу на берег Байкала, — сказал Николай Убугунов, попив чаю. — Хочется побыть одному, рядом с морем…

Он и раньше поступал так, как нынче, шел на облитый тихим небесным сиянием берег, к тому месту, которое уже давно облюбовал. Оно было скрыто от людского глаза острым длинным козырьком, который протянулся от прибрежных каменистых гор, как бы оторвавшись от них и зависнув в воздухе. Он не сказал бы, что влекло сюда, ведь не только тяга к одиночеству, хотя наблюдалось и это. Ему, в юные леты жившему в просторной степи на дальних заимках, редко доводилось видеть людей, разве что тех, кто водил табуны. Но они были молчаливы и не любили оказываться на виду. И он начал привыкать к одиночеству. И — привык. И, когда рядом появлялись люди, он, нередко крадучись, уходил от них. А потом долго бродил по окрестным местам, напевая вполголоса мелодию, слышанную от бабушки Евдокии, которая снарядила его, малого вовсе, на дальние заимки, где жили табунщики. Он недолго ходил в подпасках, примерно через год ему доверили табун молодых кобылиц, управляемых длинноногим рыжегрудым жеребцом. С ним отношения у молодого табунщика сложились не сразу. По первости жеребец не пускал его в табун, прогонял. Но скоро произошло событие, которое помогло молодому табунщику улучшить отношения с вожаком. Однажды под осень, когда трава пожелтела и стала грубой и горькой, а кобылы не хотели питаться ею и утягивали табун все дальше и дальше в степную глухомань, в заболоченные места, волчья стая напала на табун. Хорошо, вожак не растерялся, и кобылы, подгоняемые им, быстро заняли круговую оборону. В середину круга вожак загнал жеребят, а сам начал носиться вокруг табуна, отгоняя волков. Сладил бы он с ними, нет ли, не известно, но вмешался молодой табунщик: презрев страх перед жеребцом и волками, вскочил на серого, с утра оседланного коня и поскакал встречь стае, стреляя из дробового ружья. Грохоту получилось много… Это и смутило волков, отступили в ближнюю лощину и больше не появлялись. А вожак, после того, как волки скрылись в зарослях тальника, подошел к молодому табунщику, положил ему на плечо вспененную, подрагивающую от нервного напряжения морду, и долго стоял так… С тех пор они подружились и научились понимать друг друга. И, когда однажды молодой табунщик заболел и долго не выходил из юрты, вожак табуна забеспокоился и чуть ли не каждый день подходил к юрте и тихонько ржал…

Николай Убугунов бродил по берегу Байкала, одетого в ледяной панцирь. Вспомнил, как долго нынче не замерзало море: стояла удивительная, не сходная с другими, тягостно теплая осень, и лед долго не замерзал, хотя вода сделалась тяжелой и была облита изнутри исходящим светом. Но этот свет не радовал, скорее, беспокоил. Казалось, Байкал мучается, никак не придет в себя и вряд ли нынче вовремя наденет зимние одежды. Морю не по душе перемена в природе. Привыкнув к тому, что все происходит в свое время, оно было смущено и растерянно, отчего поднимало большие тяжелые волны и с видимой обидой швыряло их на берег.

А зима и впрямь нынче наступила поздно, и даже крещенские морозы не лютовали, как если бы робели. Старики говорили: если морозы не окрепнут и в святочные дни, быть худу. Но им самим не глянулись эти слова, и они старались как можно скорее забыть их.

На берегу в затишке, спрятавшись от ветров под каменным козырьком, выросло маленькое деревце, чудное, про него не скажешь, что ёлочка, как не скажешь, что сосенка иль березка, опять же и не молоденькая осина. Не ветвистое, игольчато синее, стояло деревце на отшибе от других, невесть каким Макаром занесенное сюда. Опять же неизвестно, по какой надобности. Убугунову казалось, что деревце понимает про себя и не жалеет, что появилось на свет, радуется и холодному зимнему дню, чуть только запорошенное белым лучистым снегом.

Николай и в прошлом году, и в позапрошлом наблюдал за деревцем с особенным вниманием, чувствуя в нем неземное упорство и желание обрести свое место в жизни природы. Он, как и раньше, подошел к деревцу, погладил теплой ладонью его чуть остуженную ершистую кожицу, сказал негромко:

— Ну, здравствуй!..

А потом долго стоял, облокотившись о деревце и чувствуя, как гудит тонкий, чуть вздрагивающий ствол, хотя стояло безветрие и даже редкие травы, взросшие на песчаном берегу, не колыхнутся. И можно было подумать, что деревце чего-то опасается. А почему бы и нет? Коль скоро оборвется каменный козырек, придавит деревце, лишит жизни. Убугунов не в первый раз подумал так, мысль об этом приходила к нему и раньше, но в прежние годы она не была столь ясно обозначаема в сознании. А вот нынче… Да, что же произошло нынче? А то и произошло, что козырек стал тоньше, как если бы шальные ветры, мечущиеся меж морем и землей, обточили его, еще немного, и он утратит связку с ближней прибрежной скалой и рухнет… Николай ощутил на сердце беспокойство, и стоило немалого труда не сразу уйти из-под козырька, «Вот еще!.. — мысленно сказал он, втянув голову в плечи. — Вот еще, стану бояться. Было бы чего!» А чуть погодя он так расхрабрился, что опустился на колени перед деревцем и заговорил про слабость и хрупкость того, что живет на земле, ничему не подчиняясь, разве что Господней воле. А уж если обретешь сознание того, что ты и сам создан Его всемогущей волей, легче станет на сердце, а те заботы, что вдруг да и придавят и самого сильного, отступят перед напором нездешней, едва ли не веселой силы, которая обозначится и в малом деревце. Вот как нынче… Деревце вроде бы ощутило свою древесную слабость, но время спустя что-то поменялось в нем, и оно встрепенулось, и потянулось к небу. Убугунов уловил перемену в деревце, но даже не удивился: чего-то такого ждал. Потому, когда в деревце обозначилось прежде никем неведомое, как если бы оно обрело новые, от матери-земли, душевные скрепы, он и сам ощутил в себе упорство и сказал твердо, непререкаемо никакими другими суждениями:

— Я пойду в землю предков. Там меня ждут. Там я больше нужен, чем здесь, в Подлеморье. Но я вернусь, как только появится такая возможность.

Чуть свет, попрощавшись с женой и с дочерьми и сказав им, что вернется, а если нет, непременно заберет их к себе, как только сможет, он вышел со двора и сразу углубился в лес, который нынче после того, как пожар прошел по ближней сосновой роще, напомнил большую черную птицу, зависшую над земными просторами, которую он не однажды видел в этих местах. Она еще парит в воздухе, сознавая собственную значимость, однако уже испытывает страх перед неведомым, которое, оказывается, сильней ее, способной достигнуть края земли. Она узнала об этом недавно, когда внезапно яро взыграл Култук, взламывая байкальскую водную равнинность. Тогда она пролетала над морем и вдруг почувствовала слабость в теле, и не сразу поняла, что это и отчего ее снесло к скалам?.. Еще немного, и она ударилась бы о них грудью и поменяла форму. Все же нашла в себе силы одолеть бешеный напор ветра. Так было тогда… Но что же будет дальше? Ведь время течет, как вода в Баргузин-реке, спокойно и величаво, ни на мгновение не останавливаясь, рождая в одних жизненные силы и отнимая у других, оставляя малый сколок от них только для того, чтобы те могли спокойно поменять свою сущность. Птица впервые ощутила это и растерялась. Но ненадолго. Время спустя сказала себе, что ничего страшного не произойдет, если она будет не в состоянии одолеть время. Что ж, тогда ей ничего не останется, как подчиниться ему, все ж она сохранит за собой выбор, как лучше поменять форму, если уж нельзя обойтись без этого. А сделает она так… Она подымется высоко в небо, так высоко, как еще никогда не летала, а потом сложит крылья и бросится вниз на острые скалы.

Николай Убугунов пришел в городок, когда в небо потемнело, послонялся по улицам, ища заежку, а не найдя, решил, что теперь же пойдет дальше. Он не знал, почему так решил, но чувствовал, как что-то гнало его, лишало покоя.

Он вышел в степь, и тут обратил внимание, что луна горела ярко, как если бы кто-то зажег костер, впрочем, совсем не греющий, холодный. Он удивился тому, что увидел в небе. Луна привносила в душу что-то смутное, неразгаданное, нередко едва пробивающееся сквозь угрюмоватые, почернелые облака. Луна сияла не в пример прежним летам слабо и грустно, отчего на сердце стало неспокойно. Все-то стояли перед глазами жена с дочерьми. Он не сумел объяснить им, почему ушел из дому, и хотел бы поправить в себе. Он искал слова, способные подвинуть в нем, но так и не нашел.

Он не знал, что делать, идти ли дальше, повернуть ли обратно?.. Он так и не решил, как быть, оказавшись посреди огромной, обильно заснеженной степи, насквозь продуваемой лютыми ледяными ветрами. Так ни к чему и не придя, но чувствуя, как мороз все больше сковывает движения рук, он опустился на невысокий, белый бугорок и долго сидел, разбросав затекшие ноги. Скоро почувствовал странную сонливость. Трудно было не только пошевелить пальцами рук, а и помыслить о чем — то. Он знал, что надо встать, чтобы идти дальше. Но не в силах был даже пошевелиться. Так и сидел и ждал чего-то… Над ним зависла маленькая серебристая птичка. Должно быть, тут, в сусличьей норе, она устроила себе гнездышко, а он, не зная, спугнул ее.

— Погоди, — чуть слышно сказал он. — Дай отдохну маленько, а то все тело гудит от усталости, спасу нет…

Но он уже догадался, что не сможет встать на ноги, и закрыл глаза и тотчас увидел нечто пролегшее между родными людьми, оставшимися в поселье, и той землей, где сохранялось его тоонто и куда он стремился, уже мало что помня из далекой жизни. Это нечто было злое и упрямое, бескрылое, зависло над ним, давило на грудь, утесняло в нем все, что еще соединяло его с миром людей. Усмехаясь, говорило, безжалостное:

— Ты хотел уйти от нас, духов степи. Не вышло. И новая вера не помогла тебе. Еще немного, и мы возьмем твою душу и унесем в царство тьмы.

— Нет, — упрямо твердил он обветренными губами. — Я не дамся. Уходите!..

А птичка все летала над ним, все летала, божья птичка, едва не касаясь его лица маленькими круглыми крылышками. И он вдруг потянулся к ней руками и сказал чуть слышно, а может, не сказал, а только помнилось, что сказал:

— Ты здесь?.. Я знал, что ты не покинешь меня…

33.

Слух прошел, что в ближайшее время перекроют Ангару, и вода в Байкале подымется и затопит прибрежные поселья и деревни, села… А еще сказывали, что власти не оставят без внимания тех, кто покинет свои домы, выделит им новые места для жительства и продолжения рода. Вначале люди не больно-то поверили этому. Во все то время, как в Кремле, где прежде жил Властелин полумира, не бросавший слов на ветер, на властном троне воссел его бывший шут, розоволикий, с толстыми похотливыми руками, власти много чего наобещали, сделали мало… Люди полагали, что теперь поговорят об Ангарской запруде, да и забудут, не станут сооружать ее. Но просчитались. Власти нагнали молодых людей со всей страны и начали строить плотину. А что же жители Подлеморья? Поколебавшись, принялись заколачивать ставни в отчих домах крест на крест и уезжать из родных мест. То же самое, хотя и с опозданием, происходило в Зверьково. С каждым днем тут увеличивалось число брошенных подворий. В конце концов, в поселье остались самые стойкие, большей частью старики, которым не хотелось на исходе жизни покидать родные домы. Но были среди них и молодые, кто не верил в то, что байкальские волны захлестнут подворья. Все же под давлением властей и эти проявлявшие особое упорство люди отказались от прежнего намерения и побросали отчие домы. Остались старики и старухи, они на все уговорные слова отвечали суровым молчанием, а случалось, и в домы не пускали уполномоченных властями править сногсшибательное дело. А те недоумевали, говорили про меж себя, но так, чтобы их слышал кто-то еще:

— Эк-кие люди!.. Не понимают своего интереса. Не хотят жить в земном раю, а он-таки наступит, как только построят гидростанцию, от которой и свет, и тепло, и радость на сердце…

То ли сами верили в это, то ли хотели, чтоб помрачилось в головах у стариков, теперь и не скажешь. Да и не надо ничего говорить. Все уж на много рядов переговорено.

В лето 1955 от рождества Христова на Ильин день Байкал зашумел, загудел, поднимая высоченные валы и бросая их на песчаный, близ Черного камня берег, где в ту пору пребывал Кешка Худоногов, узколицый, шустроглазый, весь обросший белым кудрявым волосом, много чего в нем поменялось, и на реченья стал туговат, едва только и подберет слово-другое, чтоб напомнить о себе, а уж в разговоры ни с кем почти не вступает, разве что по неотложному делу, Да уж, много чего в нем поменялось, но многое и осталось, хотя бы интерес к матушке-природе. Он не перестает удивляться тому, сколь терпелива она и незлобива. Ее обижают все, кому не лень, а она только вздохнет украдкой, прикрывшись зелеными ветвями деревьев, и снова готова услужить каждому, даже самому злобному из людей. Чудно это, несправедливо!.. А только что же поделаешь, иль изменишь в земной сущности, иль подвигнет она человека к чему-то иному, во благо земле? Но думается, такое просто невозможно: утратил человек от прадедов свет ли в душе, соединенность ли с иными мирами, где умерли желания, а в существах, обитающих там, осталось благостное приятие истины, Она в них самих, в неустремленности ни к чему, хотя бы и к высшему совершенству.

Кешка Худоногов какое-то время, осилив робость, наблюдал за разбушевавшимся морем, втайне надеять, что волны не станут бунтовать долго, чего бы им пласться попусту, и привычно ослабнут, чуть только подтолкнутся понизовиком. Но он не дождался, когда море успокоится и, тягостно вздыхая, слегка горбясь и приволакивая левую ногу, с утра разболелась, должно быть, застудил где-то, пошел по Большой улице, а потом свернул в заулок и скоро оказался на Степанидином подворье. Оттуда уже доносились людские голоса. Долго стоял на крыльце, прислушиваясь, пытаясь уловить то, что сказало бы, что не все потеряно, и не надо им трогаться с места, к чему призывает блюдце — радио напротив бывшей сборной избы, а ныне сельсовета, в котором, кажется, никого не осталось. Сам Денис Голоруков уехал еще на прошлой неделе… Но ничего стоящего Худоногову не удалось услышать. Сделалось пуще прежнего грустно, а еще и одиноко. Сидор Беспалов отошел в мир иной на прошлой седмице, как если бы не захотел видеть порушье отчего дома. Отошел тихо, неприметно, ничего ни от кого не требуя, считай, на руках у любимой жены. Она и закрыла ему глаза и поплакала, а потом позвала Кешку Худоногова и велела заняться похоронами.

На крыльцо вышла Степанида, еще кто-то из старух, спросила строго, а вместе и с надеждой в застуженном голосе:

— Ну, как Байкал?..

— Бушует, матушка, — уклончиво сказал Кешка Худоногов. — Но даст Бог, не выхлестнется из берегов.

— Ты так думаешь?..

Он не ответил. Вдруг ясно осознал, что все кончено, низкие песчаные берега не удержат поднявшуюся воду, и она, подгоняемая Култуком, через час-другой зальет поселье.

— Матушка, чисто беда!.. — негромко сказал он. — Байкал-то не приведи как разбух, в иных местах вода уже вышла из берегов.

— Я знаю, — сказала Степанида. — Нам пора уходить…

На крыльце появился Григорий Галкин. Он хмурился, как если бы не был доволен собой. Но в глазах появилось что-то новое, дарующее надежду. Он услышал последние слова Степаниды и обронил непривычно жестко и неуступчиво, словно бы ждал, что кто-то будет возражать:

— Я пойду в часовенку. Там крест… Я не оставлю его, возьму с собой.

Степанида устало вздохнула:

— Тебе одному не управиться. Попроси кого-нибудь подсобить.

Вспомнила: приезжали из райцентра наделенные властью люди, требовали: «Сожгите часовенку со крестом… Иль забыли, какое теперь время?.». Да нет, не забыли, все ж даже Денис Голоруков не захотел ссориться с жителями поселья, а Степанида была и вовсе сурова с приезжими:

— Вы вот что… Мотайте-ка отсюда, пока живы. Ишь чего захотели: часовенку сжечь!.. Не выйдет. Вот кликну сбор, тогда узнаете, что почём. Люди еще не забыли, что они казачьего роду-племени, и вострая сабелька в каждом дому найдется!

Больше не стали приезжать из райцентра. Должно быть, махнули рукой на непокорных.

Степанида проводила Худоногова с подворья, а потом зашла в избу к старухам. Долго сидела с ними, дожидаясь, когда появится Кешка и скажет:

— Пора… Вода уже подступает к порогу.

Степанида и сама поняла, послушав, как остужающе на сердце бушует Байкал, что ничего поменять нельзя, и надо уходить со двора, пока есть такая возможность. И, когда Худоногов вырос на пороге, да там и застыл, открыв рот и не умея ничего сказать, пораженный горестным недоумением в почерневших старческих лицах, строго спросила:

— Что, пора?..

— Да, — вяло сказал он. — Вода захлестывает поселье.

Степанида поднялась, подошла к иконам, подозвала к себе старух, строго сказала:

— Помолимся!..

Потом сняла иконки со стен, завернула их в чистую белую тряпку. Туда же положила все то малое, что напомнило бы ей об умершем муже и о детях, покинувших отчину, и вышла на крыльцо. Глянула окрест, и у нее закружилась голова, не сразу поняла, что произошло и отчего на подворье так черно и угрюмо. Когда же поняла, сделалась пуще прежнего суровой и охолодевшей сердцем. Сказала заробевшим старухам, тоже вышедшим на крыльцо:

— Пошли… Гда наша не пропадала!

Она вроде бы стала не похожа на себя, как если бы душевная боль, которая мучала, обрела реальные очертания и теперь не давала покоя, преследовала, давила на сердце, а то вдруг застила в глазах. И она могла лишь с трудом одолеть ее. Все же умела взять себя в руки, понимая, что пропадут старики без нее. Она как бы стала поводырем для них. И, если еще вчера смущалась, и все, чему научилась у Параскевны, да и у Трофима Волошина, старалась держать при себе и как можно реже выставлять на людское обозрение, то теперь стремилась к тому, чтобы люди поверили: коль скоро она, наученная горьким опытом с ними, все будет ладно. Они не пропадут с нею. Она выведет, куда надо… Но разве она сама знала, куда надо?.. В том-то и дело, что нет… Но никому не сказала бы про это, и упорно шла вперед, обходя матерые деревья, подминая черный подлесок. Иной раз слышала, как позади нее шипит, растекаясь по горячей земле, морская вода. Она была живая, и никому не хотела причинять зла, но что оставалось, если уж сородичи людей вознамерились покорить ее, как если бы она и так не служила им.

Степанида чувствовала непокой, исходящий от настигающей воды, и тихонько, для себя только, говорила, что все еще наладится, и вода очистится, скинет с себя вражье наваждение и войдет в родные берега. Тогда и люди вернутся в отчие домы и станут жить несуетливой, с надеждой на Бога, мирной жизнью. Но тут Степанида услышала чей-то упрямый голос, он сказывал о плотине, построенной на Ангаре, о радости, с которой страна встречала весть об этом…

— Что бы это значило?.. — обернувшись, спросила Степанида.

— Да блюдце возле сельсовета, радиво, разоралось вдруг, — кладя на землю крест и утирая рубахой пот со лба, сказал Григорий Галкин.

— Так и есть, — поддержал Худоногов. — Видать, волна подступила к столбу, раскачала, вот радиво и озверело.

Он снял с плеча карабин, прицелился, выстретил. Радио замолчало.

— Тьфу меня!.. — истово перекрестилась Степанида. — Не иначе как бесово наваждение? Ишь ты, запугивает, не хочет пущать нас… Но ничего, сдюжим. Не впервой!..

Как если бы взбодренная собственной мыслью, Степанида выпрямилась во весь свой немалый рост, так что жилочки все до единой натянулись, а сутулость, которая прежде была замечаема не только людьми, а и ею самой, пропала. Теперь Степанида шла, глядя перед собой и мало обращая внимания на то, что вода настигала их, отчего иной раз люди вынуждены были, сняв чирки и ичиги, брести по черным лужам, кровеня босые ноги. Но никто не жаловался и даже старались, чтобы сосед не заметил, как ему нынче тяжело. Доброе, сильное чувство объединяло дюдей, точно бы они уже тысячу лет знали друг друга. Потому и не испытывали робости, что знали: надо будет, сосед бросит свою поклажу и возьмет ослабевшего на руки и понесет… В прежние годы они могли поспорить и поругаться, но нынче все складывалось по-другому, они сознавали, что путь, который выбрали, быть может, последний в их жизни. И они хотели бы пройти его до конца, не дрогнув сердцем. В какой-то момент люди оказались возле горного ручья. Тот, спустившись с гольца, пробивал себе дорогу встречь большой воде. Люди невольно остановились. Им было жаль, что горный ручей не знал, что ждет его впереди, и огорченно вздыхали. Да, конечно же, ручей привык к своему руслу, И, оказавшись вне его, наверняка утратит прежнюю силу и сделается обычной морской водой.

— Ну, так что ж?.. — словно бы даже с легкой усмешкой спросила Степанида. — Можно подумать, что раньше ручей не растворялся в байкальской воде, достигнув священного моря?

Кешка Худоногов хотел бы сказать, что прежде ручей сливался с морской водой, ослабнув в пути, а нынче он в самой силе… Но заробел и ничего не сказал, чуть только отступил от креста, впрочем, не опуская рук, онемевших от непомерной ноши, налившихся усталостью.

А вода все прибывала и прибывала, и трудно стало избегать встречи с нею. Когда люди приблизились к черным болотам, разбросавшимся верст на пять, не нашли их: заместо болот пенилась, блестя на горячем солнце, искряно белая вода.

— Вот те раз!.. — сказал Кешка Худоногов. — А вода-то обогнала нас!..

Не было в его голосе тревоги, а только удивление, что не все идет так, как они со Степанидой думали. Впрочем, может, он ошибается, и ни о чем таком они в ту пору, когда Байкал навалился на поселье хотя бы и не по своей воле грозно и унижающе даже в сильном человеке, не думали, а только прислушивались к ропоту волн, явно недовольных тем, что вытворяли, подвинутые к злому делу дурными помыслами. Много лет прожив в Подлеморье, люди поняли, что не надо вмешиваться в жизнь матери-природы, не надо вставать поперек ее желаниям, а лучше следовать за ними, помогая не только ей, а и себе стать чище в своих устремлениях. Но их никто не послушал. Не захотели или не смогли, удобно устроившись на корме лодки, плывущей в глухую неоглядность?..

* * *

Три года назад я побывал в дорогих моему сердцу местах. И не узнал их. Я, конечно, догадывался, что многое тут поменялось после того, как были подняты воды Байкала. Но почему-то думал, что немало и сохранилось из прежней жизни Подлеморья. Ан, нет, все тут другое, придавленное тягостным недоумением Вон и деревья ослабли и захирели: чуть только взыграет верховик, раскачиваются из сторону в сторону, того и гляди, последуют следом за своими сородичами, древесные тела которых, лишенные возможности дышать, гниют, упав на землю и обнажив черно взблескивающие на тусклом солнце голые корни. И птицы, утратив прежнюю бесшабашность, реже вьют гнезда в желтых кронах деревьев. Предпочитают большую часть жизни проводить в скальных камнях, а то и в расщелинах, куда не дотянуться и самому сильному ветру. И обережье нынче другое, подмытое угрюмыми волнами, утратившими нечто от высокого, вечно синего неба, может статься, от благого божественного соизволения. И в непогоду раньше радовала глаз удивительная, от дальних глубин пролегшая душевность, которую только слепой духом не видел. Обережье, прежде песчаное, отодвинулось, отсюда едва прозреваемое сквозь тускло взблескивающую воду. Нынешнее живое обережье заросло мелким колючим кустарником. Не так-то просто продраться сквозь него и оказаться в лесу. Но почему бы и не попробовать?.. И я бреду сквозь кустарник, а потом долго иду по бурелому, пока не натыкаюсь на старый кедр с большой, рыжевато-темной кроной. Кедр отступил от островка молодого леса, уже ощутившего свою древесную сущность и сумевшего отодвинуть от себя черные болота, которых прежде тут не было.

Я подхожу к кедру, долго его оглядываю, как если бы хочу запомнить. Но спустя время начинаю понимать: нет, конечно же, нет, тут что-то другое… Но что же?.. Ближе к вечеру, а пришел я сюда в полдень, по и самому не совсем ясным приметам я догадываюсь, что это за дерево. Да, конечно же, это Древо памяти… Но как оно изменилось! Все еще зеленые ветви заметно прохудились, скорее, потому, что не притягивали солнечные лучи. В кроне дерева не щебетали птахи и даже белоголовый орел, оторвавшись от ближнего гольца, не кружил над ним, разбросав могучие крылья. Отступил, точно опасаясь чего-то… Должно быть, людского упорства, способного остудить и самую стойкую жизнь.

Усталый, я присел на заросшую мхом черноствольную коряжину, валявшуюся у Древа памяти, и подумал о чем-то горестном, острой болью вошедшем в мое изболевшееся сердце. Я не хотел бы знать определенно, что это было, как если бы подобно коршуну опасался чего-то… Потому и старался отвлечься от раздумий, но это не удавалось, и, как уж не раз случалось, я уступил собственным мыслям, которые повлекли меня в неведомые дали, где не было ни Божьего Света, ни сердечного людского тепла. Зловещий мрак окружал меня, и я не знал, как избавиться от него, а в какой-то момент даже решил, что все кончено, и мне не разорвать зависший надо мной мрак, не пробиться к солнечному свету. Но почему? Почему так произошло? Кто повинен в том, что все на отчей земле подверглось перемене, и даже Древо памяти, едва поддерживающее в себе жизнь, на глазах угасало и уже было не способно поменять в людских душах?..

Я бы еще долго мучал себя вопросами, если бы к Древу памяти, ослабшему в своем древесном естестве, не подошли парни, должно быть, из недавно поднявшейся на берегу Байкала деревни, и не сказал кто-то из них:

— А впереди людей шла рослая худая старуха, Она была в черном, смотрела строго темными глазами, и грусть синё и разбрасывающе стояла в них, но только не отчаяние, как если бы она не утатила надежду, хотя вода, выплеснувшись из байкальской чаши, настигала людей. Следом за старухой тяжелой походкой шел такой же, как и она, древний старик и нес на спине большой деревянный крест. Люди помогали ему, подставляя свое плечо под нелегкую ношу.

— Да, я слышал эту легенду, — сказал другой парень. — Те люди так никуда и не вышли, они растворились в пространстве.

Я тихонько, чтоб не помешать парням, поднялся с места и скоро снова стоял на берегу священного сибирского моря, и легкий ветерок доносил до меня острый, пропитанный смолой и рыбой запах мотоботов.

Content

Ким Балков
ГОРЯЩИЕ СОСНЫ

1.

2

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

13.

14.

15.

16.

17.

18.

19.

20.

21.

22.

23.

24.

25.

26.

27.

28.

29.

30.

31.

32.

33.