Андрей Никитин

Папайя для Брежнева Воспоминания переводчика о войне в Анголе

© Андрей Никитин, 2023

* * *

Куда нас, дружище, с тобой занесло?

Суровое это армейское дело.

Нелегкое наше с тобой ремесло.

Где наша, российская, кровь не алела?

Александр Поливин

Вместо предисловия

Самолет плавно заходил на посадку. Внизу, под неправдоподобно синим африканским небом, уже виднелись крыши Луанды. Спустя всего несколько минут мы ступим на землю Анголы, совершенно недосягаемой для большинства советских граждан страны, где нам предстоит пережить самые яркие эпизоды своей молодости, пройти своеобразную школу жизни вдали от Родины, встретить потрясающих людей, запоминающиеся приключения и суровые испытания.

Ангола – страна поистине удивительная. Здесь в диких джунглях находится второй по величине водопад на континенте, обитает множество уникальных животных, а глубины земли скрывают огромные сокровища – нефть и алмазы. Но нас ожидали не чудеса природы и не богатства недр. Мы летели на войну. Мы прибыли в Анголу полными сил и энергии наивными юношами, жаждущими сделать мир лучше, а вернулись оттуда зрелыми людьми, осознавшими, насколько жизнь на самом деле сложна и непредсказуема, а граница между добром и злом – размыта и неоднозначна. Все пережитое в этой далекой африканской стране осталось с нами навсегда.

Война в Анголе и сегодня для большинства наших соотечественников остается за гранью их знаний об истории африканского континента. А вокруг участия в конфликте советских войск и вовсе была создана плотная завеса тайны. У советских военных, побывавших там, в личных делах никаких отметок о службе в Африке нет. У некоторых вместо записи о загранкомандировке стоит лишь штамп с номером воинской части 10-го Главного управления Генерального штаба ВС СССР.

Но означенные события заслуживают того, чтобы их обсуждали и даже писали о них в учебниках. И сейчас, спустя несколько десятилетий, я уже имею право и возможность рассказать о том, что происходило тогда за тысячи километров от границ нашего Отечества, и в чем мне довелось поучаствовать лично.

Тогда, практически впервые в истории СССР, была поставлена задача не просто помочь другой стране в строительстве национальной армии, борьбе с внутренней оппозицией и отражении внешней агрессии – Ангола рассматривалась советским руководством как «дверь» в Африку.

До прихода к власти приверженцев марксизма – Народного движения за освобождение Анголы (МПЛА) – у СССР не возникало такого мощного и надежного союзника на юге африканского континента. Цель кампании была очевидной: всеми доступными силами и средствами помочь новому руководству страны превратить Анголу в эталон африканского социалистического государства, целиком и полностью ориентирующегося на Советский Союз.

Но воплотить такой план было нелегко, так как не только правительство СССР, но и руководство других государств самым внимательным образом следило за событиями в Южной Африке. В этом регионе, охваченном мощным антиколониальным и национально-освободительным движением, столкнулись интересы великих держав: СССР, США, Китая, ряда стран Европы, а также белого расистского правительства ЮАР или, как его называли, «режима апартеида». Собственные устремления и цели, не всегда совпадавшие с интересами своих могучих союзников, имели и лидеры национально-освободительных движений Анголы, Конго, Намибии, ЮАР, Южной Родезии (Зимбабве). Размах конфронтации, как и количество вовлеченных в конфликт сил, вышли далеко за рамки какой-либо одной страны и постоянно нарастающими темпами превращали эту «горячую точку» планеты в масштабную зону нестабильности, грозящую превратиться в очаг глобального конфликта между ведущими ядерными державами.

Начиная с 1975 года, с приходом к власти лидера национально-освободительного движения Агостиньо Нето, Ангола стала ключевой стороной в этом конфликте. Стремясь закрепить свое влияние на юге Африки, советское руководство сделало ставку на МПЛА, и в далекую африканскую страну широким потоком начала поступать военно-финансовая помощь. Вдобавок к этому туда был направлен контингент советских военных советников – один из самых больших, когда-либо побывавших в странах третьего мира, в некоторые годы достигавший 2000 человек.

Ангола представляла собой объект интереса со стороны руководства советскими вооруженными силами в плане глобального противостояния США. Сразу же после провозглашения независимости Анголы между СССР и НРА было подписано соглашение об использовании советскими вооруженными силами военной инфраструктуры страны. Ее военно-морские базы поступили в распоряжение советской оперативной эскадры, а военно-воздушные базы были предоставлены для посадок нашей стратегической, в первую очередь разведывательной, авиации. С 1975-го по конец 80-х годов XX века Ангола превратилась в мощный форпост СССР на Юге Африки, в его верного политического и военного союзника. Но эту военную и политическую базу необходимо было защищать изнутри, что и делали наши советники, специалисты и прикрепленные к ним переводчики.

А между тем военные действия в Анголе не прекращалась ни на один день на протяжении почти четверти века. Наибольшее число погибших и раненых наших соотечественников в той до сих пор многим неизвестной войне приходится на вторую половину 80-х годов. Именно в те годы я со своими товарищами по инязу оказался в Анголе и в полной мере смог ощутить сложность и опасность нашей миссии. В то время как мои соотечественники читали советские газеты, где не было ни единого упоминания об участии СССР в судьбе этой африканской страны, мы работали бок о бок с нашими военными – настоящими героями, чьих имен не знает официальная история. И мне кажется, пришло время рассказать о них и о том, что тогда происходило в «далекой жаркой Африке».

Часть первая

Иняз в советские годы

Секреты элитного вуза

День 10 сентября 1979 года навсегда вошел в историю Анголы – в Кремлевской больнице в Москве (ЦКБ) после сложной операции по резекции рака печени умер президент республики Антонио Агостиньо Нето. Именно его усилиями Ангола стала страной, сблизившейся с СССР настолько, что Союз решил оказать ей военную поддержку. Но мы, тогдашние первокурсники иняза, даже не предполагали, что этот человек, даже будучи уже мертвым, сыграет особую роль в нашей жизни.

В сентябре 1979 года мы только начинали учебу на переводческом факультете Московского государственного педагогического института иностранных языков имени Мориса Тореза (МГПИИЯ). Этот вуз входил в число так называемых «блатных» советских учебных заведений наряду с МГИМО и МГУ. Он негласно считался элитным, окутанным ореолом таинственности, романтики и «причастности». Его выпускники, получив отличное образование и знание одного-двух языков, распределялись в организации, работа в которых предполагала зарубежные поездки, что было весьма денежно и престижно, особенно учитывая то, что в нашей стране царил тотальный дефицит качественных товаров. Поездки советских граждан за границу были явлением редким и «не для всех», как метко выразилась в своем блоге пресс-секретарь МИД РФ Мария Захарова. Ее за это высказывание либеральная общественность активно критиковала, но по сути Захарова сказала чистую правду: за рубеж в те времена, в основном, выезжали сотрудники МИДа, Росзагранбанка, Общества Дружбы Народов, Внешторга и лишь изредка – туристы, ударники производства (последние чаще в Болгарию, Польшу и другие соцстраны). Рядовые же наши соотечественники видели «заграницу» разве что по телевизору.

Хорошо зная английский или немецкий, а также русский язык и историю, поступить в иняз было не так уж трудно. Однако следует заметить, что школьная программа не предполагала получение качественных знаний иностранного языка. Вариантов достижения достаточного для поступления в иняз уровня языка было два – либо пожить с родителями-работниками советских загранучреждений за рубежом, либо активно заниматься с репетиторами год-два до поступления, что стоило очень недешево. Соответственно, при кажущейся доступности, успешное поступление в иняз светило отнюдь не всем юным советским гражданам.

Что касается моей ситуации, то тяга к языкам у меня обнаружилась еще в начальных классах, а в средней школе, посещая разные иностранные выставки в парке «Сокольники», я уже мог с легкостью спросить у представителей иностранных компаний все, что интересовало меня, друзей или родителей. Помнится, иностранцев изумляло, что юный советский школьник способен вполне сносно объясняться на английском языке. Думаю, я значительно поднял имидж советской системы образования в их глазах. Меня регулярно посылали на олимпиады по английскому, где я гордо занимал то второе, то третье место по району, за что всегда числился на хорошем счету у нашей «англичанки» и руководства школы.

Потом, как помню, были курсы английского языка для взрослых, и я в целом не сильно отличался успехами от «взрослых дядь и теть» – инженеров и геологов, собирающихся в командировки в зарубежные страны. Но, несмотря на достаточно хорошие навыки в разговорном языке и английской грамматике, было решено на пару месяцев определить меня к хорошему репетитору, дабы он устранил все имеющиеся у меня языковые недочеты и подготовил к институтским экзаменационным требованиям. Наши друзья посоветовали довольно молодого, но маститого репетитора из МГУ.

И вот я отправился на первое занятие на квартиру к новому преподавателю на улицу Грановского, что рядом с метро «Библиотека им. Ленина». Это оказалось красивое старинное строение с вензелями, граничившее с бывшим «Военторгом». (Позже тот дом, несмотря на свою примечательную историю, был снесен, а на его месте появился то ли торговый, то ли бизнес-центр).

Раньше я думал, что в таких зданиях не живут, а лишь устраивают музеи и Дворцы пионеров. Но оказалось, что это обычный жилой дом, разве что с консьержем в очень помпезном подъезде, окрашенном в оливковый цвет. Перед входом в дом я заметил целый ряд табличек, указывающих, что здесь в разные годы жили крупные военачальники – маршалы Жуков, Конев, Рокоссовский, Чуйков, а также партийные работники, такие как Троцкий, Фрунзе, Жданов, Молотов, Хрущев, Косыгин и другие.

Дом 3 по ул. Грановского (ныне – Романов пер., а ранее ул. Шереметьевская) – «Дом Советов № 5», где я штудировал английский перед поступлением в иняз.

История этого «обычного» дома, которую я узнал позже, впечатляла. Началась она в конце XIX века, когда хозяин сего участка земли, Александр Дмитриевич Шереметев, решил возвести несколько построек с целью сдачи квартир в аренду. Проект был поручен архитектору Мейснеру, уже выполнившему ряд успешных работ для Шереметева. В результате эффектный ансамбль из шестиэтажных зданий был расположен так, что внутри размещался красивый двор, оборудованный фонтаном.

Этот жилой комплекс тотчас сделался элитным – музыканты Московской консерватории и артисты Большого театра, которых опекал владелец зданий Шереметев, оценили изысканность и комфорт новых зданий. Например, среди здешних жильцов несколько лет числился известный русский композитор и пианист Антон Степанович Аренский.

После революции роскошные квартиры были национализированы, и элегантные корпуса бывшего Шереметьевского дома стали носить название «5-й Дом Советов». Здания по-прежнему считались элитными, только теперь здесь проживали семьи советских военачальников, служащих государственных организаций и академиков. Разумеется, «5-й Дом Советов» не обошли сталинские репрессии, семьи «врагов народа» теряли право на проживание здесь, и просторные квартиры принимали новых жильцов.

Конечно, тогда, придя впервые на занятия к репетитору, я всего этого еще не знал – просто глядя на величественный фасад здания, испытывал необъяснимый трепет. При входе в подъезд консьерж уточнил, к кому я иду, и пропустил без лишних вопросов. В огромной пяти- или шестикомнатной квартире меня встретила молодая симпатичная женщина – она и оказалась моим репетитором. Мы прошли в ее кабинет, который выглядел словно кадр из фильма про товарища Сталина: снизу стены обиты старинным дубовым шпоном, а сверху обтянуты оливковым шелком в цветочек. Было заметно, что отделка сохранилась еще с прежних времен. Имя репетитора – Лариса – тоже невольно навевало революционные ассоциации. Я пережил тогда удивительное ощущение, словно вживую соприкоснулся с историей нашей страны, почувствовал дух времени, сохранившийся в этих стенах…

Лариса быстро оценила мой уровень знаний, наметила план действий, и мы начали «прорабатывать» времена – пожалуй, самое сложное в английской грамматике. Пока мы занимались, я все собирался с духом, чтобы спросить: кто из перечисленных на табличках великих людей жил прежде в этой квартире – Жданов, Троцкий, а может, Хрущев или Жуков? Но так и не осмелился задать мучивший меня вопрос – решил, что это будет нетактично. Позже мой товарищ, занимавшийся с этим репетитором уже больше года, рассказал, что Лариса – внучка бывшего министра иностранных дел СССР В. М. Молотова и сводная сестра политического деятеля и писателя Вячеслава Никонова.

С учетом моего достаточно неплохого базового уровня языка, за пару месяцев мы подтянули времена глаголов, структуру фраз и пересказ, что позволило мне получить высший балл по английскому на вступительном экзамене. За что я по сей день благодарен Ларисе, так как поступление в иняз стало одним из важнейших событий в моей жизни.

Поскольку вуз, куда я хотел поступить, считался «особым», в приемную комиссию помимо характеристики из школы нужно было предоставить рекомендацию из райкома комсомола. Без нее абитуриенты даже не допускались к экзаменам.

Но если ты считался комсомольским активистом, ни разу не был уличен в нарушении порядка и хорошо учился – как в моем случае, – то нужную бумажку выдавали без проблем. Мою кандидатуру обсудили сначала на бюро ВЛКСМ школы, а затем и на бюро райкома ВЛКСМ в здании райкома Первомайского района на Семеновской площади – и я получил необходимые рекомендации.

МГПИИЯ им. Мориса Тореза (ныне Московский государственный лингвистический университет им. Мориса Тореза).

Сдав английский и историю на пятерки, а русский и литературу на четверки, я набрал достаточно баллов, чтобы попасть в заветный список студентов МГПИИЯ им. Мориса Тореза.

Стоит упомянуть, что в инязе было два факультета: переводческий и педагогический. Первый готовил переводчиков, второй – учителей французского, английского или немецкого языков. Педагогический считался «женским» факультетом, а переводческий – «мужским»: более 90 процентов учившихся со мной студентов составляли юноши, на девушек же приходилось 5–10 процентов. Это были, в основном, дочери министров и других крупных советских чиновников – лицам женского пола для поступления на переводческий требовалось особое разрешение то ли ректора, то ли декана факультета.

Девушки на нашем курсе были видные, из «хороших» семей и весьма обеспеченные. Порой, правда, случались эксцессы: так, отец одной студентки, будучи руководителем Внешторга (или другого подобного ведомства), оказался обвиненным в хищении и позже даже был расстрелян. Несмотря на это, его дочь продолжала учиться – никто ее из института не исключил. Видимо, озвученный Сталиным принцип «сын за отца не отвечает» в брежневско-андроповский период стал вполне реальным.

Почему именно португальский?

Собственно, своей последующей командировкой в Анголу я был обязан в первую очередь португальскому языку. Вообще-то я хотел пойти по «пути наименьшего сопротивления» и поступить на отделение английского, но хитрая судьба забросила меня на романское отделение с португальским языком в качестве основного. Дело в том, что каждый год МИД, Внешторг и другие учреждения, нуждающиеся в специалистах, планировали потребность в переводчиках того или иного языка, и институт в соответствии с конъюнктурой этих организаций набирал студентов.

В тот период стало очевидным, что Португалия, освободившаяся от гнета тирана Салазара и давшая вольную своим колониям, таким как Ангола, Мозамбик, Сан-Томе, Принсипи, Кабо-Верде, запустит процесс более активных политических, военных и гуманитарных связей СССР с этими государствами. Отсюда и родилось решение создать в МГПИИЯ им. Мориса Тореза целых три группы португальского языка на курсе.

Узнав, что попал в «португальскую» группу, я поначалу очень расстроился, у меня даже возникло желание пойти в деканат «качать права» – чтобы меня перевели на знакомый мне английский. Однако моя тетя, узнав о моих проблемах, настойчиво порекомендовала, как сейчас говорят, «отпустить ситуацию» и не вмешиваться в ход событий. Будучи филологом, она знала толк в языках и перспективах их применения и, поддавшись ее авторитету, я «сложил оружие».

В результате мне пришлось изучать этот редкий, но, как стало понятно потом, достаточно востребованный в стране и в мире язык. Португальский сильно напоминает испанский, но больше всего походит на современный галисский/ каталанский. Интересная деталь: те, кто говорит на португальском, легко понимают испаноговорящих, однако последние с трудом понимают португальцев, так как португальский язык полон носовых звуков и редукций – и все это сливается в единое звучание, делая речь с трудом воспринимаемой на слух.

Как известно, португальский базируется на латинском, как и большинство романских языков, и является третьим по распространенности в мире среди европейских языков. На нем как на родном говорят около 250–270 миллионов человек. 80 процентов из них приходятся на Бразилию, оставшиеся – на Анголу, Мозамбик, Кабо-Верде, Гвинею-Биссау, Сан-Томе и Принсипи, индийскую Гоа и китайский Макао.

В результате «революции гвоздик» в Португалии в 1974 году был свергнут фашистский режим, все вышеперечисленные страны открыли границы и начали двусторонние отношения с миром, включая Советский Союз, который протянул руку помощи большинству из этих освободившихся от гнета государств.

В описываемые мною времена, руководствуясь принципом пролетарского интернационализма, СССР активно поддерживал молодые государства, получившие независимость, оказывая им политическую, техническую и другую помощь. Кроме Анголы в список входили Мозамбик, Куба, Алжир, Египет, Вьетнам, Сирия, и другие страны. Туда посылались специалисты из разных отраслей народного хозяйства, разнообразные советники. Вместе с ними ехали и переводчики. В общем, получение диплома иняза жизнь нам могло обеспечить яркую и нескучную.

Чему нас учили в инязе

Обучение на португальском отделении, как и на других, строилось по принципу полного погружения в язык, его грамматику, лексику, а также историю и страноведение. Институт возглавляла в то время профессор, специалист по немецкому языку Наталья Кузьминична Бородулина, переводческий факультет – декан, незабвенный Юрий Иванович Горшунов. Мы не знали языковой специализации декана, но зато вскоре оценили его феноменальную память – он называл по имени и фамилии каждого из двухсот студентов факультета уже со второй недели после сдачи вступительных экзаменов. Юрий Иванович не раз нам помогал, вытаскивая из сложных ситуаций, в которые периодически попадают практически все студенты.

В день нам полагались 2–3 часа практических занятий, далее следовали грамматика, фонетика, языкознание плюс история КПСС и политэкономия – обязательный набор предметов для любого вуза тех времен. Знания языка институт давал и по-прежнему дает превосходные. Представьте себе: на протяжении пяти лет (а именно столько мы учились) каждый день проходили практические занятия на выбранном языке, затем домашнее чтение, плюс на старших курсах перевод, включая синхронный. Неудивительно, что иняз, а точнее, его переводческий факультет, пополнял ряды переводчиков ООН в Женеве и в Нью-Йорке, а также работников МИДа и других престижных госучреждений.

Помимо языкового образования в Институте им. Мориса Тореза была неплохая подготовка по общеобразовательным дисциплинам, таким как литература (русская и изучаемого языка), русский язык с обязательной защитой сложной курсовой, история КПСС, философия, основы марксизма-ленинизма, страноведение.

Помнится, историю КПСС нам преподавала профессор Елена Михайловна, ей было лет под девяносто. Она, по ее собственным словам, «еще застала борьбу с троцкизмом в молодой Советской республике»… А важный предмет, который впоследствии мне очень пригодился в жизни, – страноведение португалоязычных стран – вел молодой преподаватель, работавший на постоянной основе то ли в соседнем МГИМО, то ли в Академии общественных наук и приходивший в иняз на пару лекций в неделю.

Сам он окончил МГИМО, блестяще владел португальским, французским, итальянским, словацким и английским языками. Его однокашником по институту был известный ныне бизнесмен и общественный деятель Алишер Усманов, а близким приятелем – Виталий Чуркин, в будущем постпред Российской Федерации в ООН.

Преподаватель был хорош собой, всегда элегантно, с иголочки, одет, многие девушки на курсе были влюблены в него. Он отлично знал историю современной Португалии и ее колоний, усердно пытался донести до нас все ужасы правления Салазара в Португалии, увлекательно рассказывал о быте коренных народностей Анголы и Мозамбика. Его лекции были очень интересными и познавательными, и многие знания весьма пригодились нам в дальнейшем. Звали этого преподавателя Сергей Владимирович Ястржембский. Нам он запомнился человеком, словно сошедшим с картинки из модного западного журнала. Ястржембский любил носить укороченные кожаные элегантные куртки, которые делали его похожим не на красного комиссара, а, скорее, на Бельмондо в фильме «Профессионал».

Мы и представить не могли, что наш молодой симпатичный учитель спустя 10 лет станет сначала директором Департамента информации и печати МИД СССР, а затем в 1996 году – пресс-секретарем Президента Российской Федерации Бориса Ельцина.

Ястржембский продолжил свою карьеру и после ухода Ельцина уже в качестве помощника президента, а затем – представителя Президента РФ по вопросам развития отношений с Европейским Союзом. Мне хочется подробнее остановиться на некоторых фактах биографии этого неординарного человека, которые наверняка помнят мои ровесники, но вряд ли они известны более молодому поколению.

Наш преподаватель страноведения Сергей Ястржембский – в дальнейшем заместитель руководителя Администрации Президента РФ. (Фото с сайта politobzor. net)

С. В. Ястржембский на посту помощника Президента Российской Федерации Владимира Путина. (Фото РИА Новости)

Сергей Владимирович числился пресс-секретарем Ельцина до сентября 1998 года. После того как в Госдуме дважды не прошло утверждение Черномырдина на пост председателя правительства РФ, Ястржембский оказался в числе ряда политических деятелей, обратившихся к Президенту с предложением рассмотреть еще ряд вариантов. Среди названных ими кандидатур оказались Примаков (которого в итоге и выбрал Ельцин) и Лужков. Наличие в списке Лужкова вызвало раздражение главы кремлевской администрации (и зятя Ельцина) Юмашева, расценившего этот факт как лоббирование интересов мэра Москвы. Посему все авторы альтернативного предложения, в том числе и Ястржембский, вскоре лишились своих постов в окружении Президента. Лужков оценил инициативу Ястржембского, и по возвращении из отпуска, который тот провел в Африке, назначил его на должность заместителя премьера Правительства Москвы.

С 20 января 2000 года Ястржембский стал помощником Президента Российской Федерации Владимира Путина. Под руководством Сергея Владимировича было создано Управление по чрезвычайным информационным ситуациям (освещавшее наиболее резонансные события в стране, в том числе гибель экипажа подводной лодки «Курск», теракт на Дубровке и проведение контртеррористической операции в Чечне).

В 2004–2008 годах Ястржембский был специальным представителем Президента Российской Федерации по вопросам развития отношений с ЕС. В мае 2008 года вступил в должность новый Президент РФ – Дмитрий Медведев, в команде которого Ястржембский себя не видел и от его предложений отказался. Этот переходный момент Сергей Владимирович счел оптимальным для завершения политической карьеры.

Дальнейшую жизнь он посвятил охоте, путешествиям, съемкам фильмов и ведению блогов. Ястржембский решил снять цикл документальных кинолент, повествующих об исчезающих народах континента. В 2016 году он представил зрителям документальную картину «Кровавые бивни», в которой рассказал о чудовищных масштабах истребления слонов в Африке. Фильм стал сенсацией и завоевал множество наград на мировых кинофестивалях, в том числе был номинирован на премию «Оскар» в категории «Лучший документальный фильм». Не менее успешной стала в творчестве Сергея Владимировича картина «Африка: кровь и красота», посвященная традициям и образу жизни самобытных племен этого континента.

Мой бывший «преп» – дипломат и африканист Сергей Ястржембский в наши дни. (Фото с сайта mir-vpechatleniy.ru).

Должен сказать, что для нас, бывших его студентов, все эти годы Ястржембский оставался учителем, как говорится, «с большой буквы» – он не только дал нам обширные знания по африканской истории и политике, но и сумел развить в нас умение анализировать и делать выводы.

Практика в ЦК партии

Хороший уровень языка студентам иняза им. Мориса Тореза гарантировала регулярная языковая практика. Кто-то на полгода отправлялся в университет Берлина или Гаваны. Нам, «португальцам», было сложнее – ведь в капиталистические Бразилию и Португалию нас в те годы не пускали. Однако у нас имелась возможность выполнять функции переводчиков при делегациях по линии Общества дружбы народов либо при гостях Центрального комитета партии.

Наш шеф и наставник из ЦК КПСС Андрей Чужакин переводит М.С. Горбачева и лидера СВАПО, первого президента Намибии Сэма Нуйома. (Фото с сайта linguanet.ru).

ЦК КПСС – эта почти не употребляемая сейчас аббревиатура когда-то была известна каждому ребенку. Центральный комитет Коммунистической партии Советского Союза был органом, обладающим всей полнотой власти в СССР, имел широкие полномочия и пользовался всеобщим доверием членов партии и народа.

Работа при ЦК была престижной и, как правило, весьма познавательной для «юных пытливых умов», коими мы тогда располагали. Именно на языковой практике я впервые близко столкнулся с проблемами Анголы: мне довелось поработать несколько раз с членами ЦК МПЛА (ангольской Партии Труда).

Я поступил в распоряжение референта международного отдела ЦК КПСС, который отвечал за африканский регион. Тогда старшим референтом по Африке был Эдуард Капский, а референтом – Андрей Павлович Чужакин. Особенно мне запомнился второй – молодой стильный чиновник, четко ставивший задачи и требовавший выполнения нами, практикантами, всех тонкостей представительской работы. Чужакин был строгим и педантичным руководителем, он ожидал от переводчиков полного соблюдения дипломатического протокола и многому нас научил. За что мы, кстати, впоследствии были весьма ему благодарны.

В годы перестройки Чужакин продолжал работать в госаппарате в качестве переводчика на переговорах высокого уровня. Но похоже, после обновления структуры власти он не нашел своего места в политических кругах и сконцентрировался на преподавании переводческого мастерства в инязе, который в 90-е стал называться МГЛУ (Московский государственный лингвистический университет имени Мориса Тореза), где занимал должность доцента. Издания его авторства «Мир перевода» и «Искусство перевода» до сих пор востребованы в качестве настольных книг для будущих переводчиков.

Чужакину было что рассказать – он работал с членами высшего руководства СССР и других стран: Юрием Андроповым, Константином Черненко, Михаилом Горбачевым, Андреем Громыко, Джорджем Бушем, Маргарет Тэтчер, Индирой Ганди, Фиделем Кастро. В 2020 году Андрея Павловича не стало – он тихо умер в своей московской квартире.

Надо отметить, что далеко не все сотрудники международного отдела ЦК смогли благополучно пережить грандиозные перемены в стране. У некоторых из них постперестроечная жизнь сложилась куда трагичнее, кое-кто даже покончил жизнь самоубийством в 1990-е. Так, завсектором США и Канады ЦК КПСС Дмитрий Лисоволик после перестройки и ухода КПСС с арены политической жизни остался без работы и, потеряв надежды на будущее или по какой-то иной причине, «выпал» из окна собственной квартиры в октябре 1991 года. Одной из версий его самоубийства журналист и международный обозреватель Владимир Млечин в своей книге «Знаменитые самоубийцы» указал «нежелание отвечать на вопросы о передаче денег братским партиям в США и Канаде». Хочу подчеркнуть, что Дмитрий Лисоволик отвечал за четкое исполнение именно данных задач в партии.

Таким же способом ушел из жизни в августе 1991 года и 63-летний управляющий делами ЦК КПСС Николай Кручина, выпрыгнув из окна своей квартиры в доме № 13 по Плотникову переулку. Этот человек держал в своих руках все нити управления партийными финансами и имуществом. После смерти партийного функционера была обнаружена записка: «Я не заговорщик, но я трус. Сообщите, пожалуйста, об этом советскому народу. Н. Кручина».

Логично предположить, что после провала попытки переворота ГКЧП и указа Ельцина о национализации имущества КПСС стали ходить слухи о готовящихся обысках и массовых арестах руководящих сотрудников Компартии. Не исключено, что нервы Николая Кручины не выдержали, и он предпочел не отвечать на вопросы новой власти о деликатных моментах международной финансовой деятельности партии.

Дело в том, что легально поддерживать зарубежные компартии было невозможно, и средства передавались через открытые за рубежом счета предприятий, многие из которых так и продолжили функционировать после отстранения КПСС от власти в России. Некоторые исследователи считают, что имелись люди, которым была выгодна смерть партийных функционеров, знающих о потоке денежных средств на счета иностранных компаний.

Не исключено, что это очередная конспирологическая теория, однако по сей день не иссякают желающие найти «золото партии», предполагаемая сумма которого исчисляется более чем 18 млрд. рублей (или на порядок больше в нынешних деньгах).

Но вернемся к нашей теме. Для студентов возможность поработать в качестве переводчика в международном отделе ЦК КПСС была неплохой школой жизни: ведь мы могли не только осваивать язык, общаясь с настоящими его носителями, но и вникать в то, как функционирует система международного коммунистического движения. В тот период КПСС поддерживала отношения со всеми компартиями и национально-освободительными организациями мира, такими как СВАПО в Южной Африке, Партия Труда (МПЛА) в Анголе и так далее. КПСС оказывала материальную и другую «братскую помощь» также компартиям Европы и Америки.

Международный отдел ЦК КПСС играл огромную роль в выстраивании международной политики, и зачастую трудно было провести грань между функциями МИДа СССР и Международного отдела ЦК – отсюда порой возникали конфликты этих двух схожих структур. Но так как коммунистическая партия в нашей стране была направляющей и решающей силой, все споры оканчивались в пользу отдела ЦК.

В обязанности переводчика, помимо самого перевода, устного и письменного, входил ряд административных функций. Так, он должен был заказывать машину в гараже ЦК (обычно это была новая черная «Волга» ГАЗ-31) и сам встречать в аэропорту представителя другой страны. Затем везти его в гостиницу «Октябрьская», которая использовалась Международным отделом ЦК для заселения своих высокопоставленных гостей, либо в более приватное жилье, что было обустроено в Плотниковом переулке в типичном «цековском» доме из желтого кирпича.

Автостоянка у здания МИДа СССР. (Фото с сайта pastvu.com).

Переводчикам предписывалось осуществлять ежедневное сопровождение гостей партии, обеспечивать им возможность общения в повседневной жизни, а также завтракать, обедать и ужинать со своими подопечными в ресторанах ведомственных гостиниц. В период дефицита продуктов для студентов-переводчиков столоваться в ресторанах для гостей ЦК было великим счастьем: там подавались и изысканная рыба, и финский сервелат, и прочее-прочее, чего только душа желала и чего простые советские граждане не видели даже в своих снах.

Случалось сопровождать иностранцев и в Большой театр, куда в те годы «простым смертным» попасть было практически нереально, а в Центральном комитете выдавали билеты на всех гостей и переводчика.

На переводчика также возлагалась задача сопровождать гостя в 101-ю секцию ГУМа, расположенную на первом этаже этого старинного здания, со входом прямо напротив мавзолея. Там можно было купить любой дефицит, недоступный для советских граждан, например ондатровую шапку, финскую дубленку и другие товары из капстран. Что интересно: цены были такими же, как в валютной «Березке», но в последней они исчислялись в так называемых чеках Внешторгбанка, а в секции ГУМа – в рублях. На черном рынке один чек ВТБ равнялся двум «деревянным» рублям. Таким образом, скажем, американские джинсы мы могли купить в спецсекции ГУМА за 80 рублей, в то время как в «Березке» они стоили 80 чеков, или 160 рублей по ценам черного рынка.

Напомню, что средняя зарплата инженера в те годы составляла 120–160 рублей. Теперь представьте, что сегодня вы покупаете джинсы на всю вашу среднюю зарплату – пусть это будет даже 25–40 тысяч рублей! Так что возможность приобретать стильные импортные вещи за «полцены» нас весьма радовала.

Но имелись у нас и менее приятные обязанности: например, переводчик должен был обеспечивать посещение гостем так называемой «Кремлевской больницы» 4-го Главного Управления (ЦКБ). Здесь все происходило куда прозаичнее: нужно было сопровождать немолодых африканских руководителей к урологу, терапевту, проктологу. Если в процессе обследования у иностранных граждан обнаруживали болезни, то наши «подопечные» подлежали госпитализации и качественному лечению. И порой переводчику предстояло поехать вслед за дорогим гостем на реабилитацию в Крым в «цековский» санаторий «Россия» или какой-то другой. Разумеется, против этой «тяжелой обязанности» возражений мы не имели.

Хотя случаи бывали всякие. Как-то старший референт ЦК Эдуард Капский вызвал меня на Старую площадь и стал прозрачно намекать: хорошо, мол, поехать в пансионат ЦК в Крым с небольшой африканской делегацией дней на 12, но для этого сперва нужно хорошо поработать. Я не сразу понял, к чему он клонит, но по мере беседы ситуация прояснилась: в Москву на лечение прибывал лидер национально-освободительного движения одной из африканских стран, и его всего-навсего нужно было провести по врачам в Кремлевской больнице. Задача несложная и мне знакомая, я в таких вещах к тому времени уже натренировался.

Однако на вопрос, почему к африканскому гостю не могут приставить прибывших из МГИМО новых студенток, Капский замялся и произнес: «Понимаешь, у него… ну как бы сказать… ВИЧ, ему срочно нужно получить рекомендации и дальнейшее лечение». Такого поворота я не ожидал: мне предлагали отдых в правительственном пансионате в обмен на риск общения с «вождем», зараженным одной из самых страшных на тот момент инфекций.

Я считал себя человеком храбрым, к тому же по-юношески наивно был уверен, что со мной ничего плохого произойти не может, и согласился на этот «компромисс». Думаю, те, кто ничего не боится, – фаталисты, верящие в неизбежность всего происходящего с ними. В те годы, похоже, я был из их числа. И дальнейшие события в моей жизни оказались во многом предопределены этим качеством. Но не будем забегать вперед…

Все бы ничего, но черт меня дернул в воскресенье, перед встречей ВИЧ-инфицированного африканца, заняться столярными работами на даче, в результате чего я сильно поцарапал руки. Меня накрыла паника: а что, если через порезы проникнет коварная инфекция, вызывающая СПИД? В те времена не имелось четкого понимания путей передачи ВИЧ, и опасность казалась весьма реальной.

И вот наступил момент встречи в аэропорту с «немного больным» африканским лидером. Представьте картину: в Шереметьево из зоны прилета выходит симпатичный, в меру упитанный, в белоснежной рубашке африканец, а к нему навстречу спешит переводчик, то бишь я, руки которого от пальцев до запястья замотаны не просто пластырем, а вдобавок еще малярным скотчем. Издали, должно быть, казалось, что я только что вернулся с военной операции. То есть, со стороны наша пара, должно быть, выглядела так: абсолютно здорового на вид африканского руководителя сопровождает на лечение израненный переводчик.

Гость деликатно поинтересовался, что со мной приключилось, и при этом хитро улыбнулся. Вероятно, африканец догадался о причине моего несуразного вида – ведь он знал свой диагноз и был в курсе отношения общества к этой коварной болезни. Однако меня его проницательность не сильно огорчила, не заразиться было куда важнее, чем соблюсти приличия. В общем, свой партийный и человеческий долг я выполнил добросовестно: провел гостя по всем врачам, он получил рекомендации и был направлен на госпитальное лечение. Я же в свою очередь с небольшой делегацией из Мозамбика отправился в Крым – в прекрасный пансионат.

Вот такой была практика у молодых переводчиков в коридорах умирающей советской власти. И нам это все, конечно же, по большей части нравилось…

Предложение, изменившее жизнь

После третьего курса мы все уже в целом довольно сносно владели изучаемым языком – сказывались 2–4 ежедневные пары практики. Нашим основным преподавателем португальского была Елена Михайловна Семенова (Трубникова), молодой, но очень талантливый педагог. Занимаясь с ней, нужно было очень постараться, чтобы не заговорить на изучаемом языке уже через полгода-год. С теплотой мы всегда вспоминали и других преподавателей португальского – требовательного и педантичного Дмитрия Сенникова и веселого и сумбурного Ярохина.

К тому времени у нас вовсю шли занятия по военному переводу, где мы теоретически осваивали все виды вооружений и португальскую военную терминологию. Большинство преподавателей этого предмета были выпускниками ВИИЯ – так раньше называли Военный институт, где наряду с переводческим имелся юридический и факультет военной пропаганды.

Мы искренне благодарны интеллигентнейшему и очень позитивному капитану Абросимову – нашему преподавателю военного перевода. На преподавательские должности в иняз специалисты в основном попадали, отработав пару лет боевыми переводчиками в жарких странах. Им было что рассказать, и капитан Абросимов оказался не исключением. Он щедро делился со студентами своим опытом работы в зоне боевых операций, уделяя внимание прикладным моментам, помогающим справиться с поставленными задачами. Кто бы мог подумать тогда, что совсем скоро эти знания нам так остро понадобятся…

Уже в январе лучших студентов третьего курса вызвали в деканат и предложили поехать на год в Анголу в качестве переводчиков португальского языка. По сути, речь шла не об обычной языковой практике – Республика Ангола на тот момент была охвачена войной – как с ЮАР, так и с внутренней оппозицией.

С одной стороны, предложение было привлекательным: поехать в страну на другой стороне земли, где все говорят на изучаемом тобой языке, да еще и получать зарплату в валюте. С другой – достаточно было открыть газету или посмотреть программу «Время», чтобы понять, что там идет самая настоящая война: и гражданская, и межгосударственная. Секрета из того, что ангольское правительство ведет боевые действия против «вооруженных контрреволюционеров» из Национального союза за полную независимость Анголы (УНИТА) и поддерживающих его подразделений южноафриканской армии, вовсе не делали.

В сообщениях СМИ также звучали названия других оппозиционных МПЛА вооруженных организаций: Национального фронта освобождения Анголы (ФНЛА) и Фронта освобождения Кабинды (ФЛЕК). Однако о гибели советских граждан в боях с оппозиционерами в те времена не упоминало ни одно средство массовой информации. Даже по версии Министерства обороны СССР считалось, что мы в боевых действиях не участвуем, а только оказываем некоторое содействие в подготовке и планировании боевых операций. И все же показываемые по ТВ сюжеты об Анголе – взрывы, столкновения, раненные в госпиталях – изрядно нас напрягали, чтобы не сказать пугали. Одним словом, ехать предстояло на самую настоящую войну.

Время шло, и нужно было принимать решение. Нам дали возможность посоветоваться с родными. Так как информации о событиях в Анголе в то время было немного, большинство моих родственников восприняли новость спокойно, расценив, что это что-то типа языковой практики. Только бабушка категорически не хотела отпускать родного внучка в жаркие края. Я искренне разъяснял, что нас ожидает спокойная работа переводчиками, скорее всего, где-нибудь в штабе, в столице Анголы. Ведь мы и правда не предполагали, что нас, студентов-«первоходок», рассредоточат по всей стране, дадут вдоволь налетаться на всех видах самолетов и вертолетов, обкатать все типы бронемашин и танков… Хотя многие из нас, честно признаться, только об этом и мечтали.

Большинство моих сокурсников предложение приняли: кто-то из «высокого чувства пролетарского интернационализма», кто-то из любопытства, а кто-то просто хотел заработать: через год пребывания в жаркой «банановой республике» можно было купить кооперативную квартиру и машину.

Будучи по природе непоседой и авантюристом, я был рад всякой смене устоявшегося распорядка жизни, который во времена студенчества состоял преимущественно из одних и тех же составляющих: дом – институт – экзамены – дискотека. Меня манила перспектива оказаться в другой части света, на незнакомом континенте среди непохожих на меня людей. Прагматически я опять же понимал, что нигде лучше, чем в стране языка, говорить на нем не выучишься.

И это оказалось чистой правдой: мы вернулись с беглым знанием португальского, и даже сейчас, через много лет без практики, я по-прежнему свободно на нем изъясняюсь.

Материальная составляющая в те годы не играла такой роли, как в нынешнем постмодернистском обществе, где все сводится к умению заработать на машину, квартиру и другие атрибуты «счастливой жизни», поэтому высокая оплата в валюте рассматривалась нами как дополнительный бонус к увлекательному и опасному путешествию в воюющую африканскую страну. Я и два моих товарища-одногруппника – Олег Морозов и Александр Коновалов – начали собираться и готовить документы.

Прежде всего, нужно было пройти медкомиссию и получить справку единого образца о годности к работе в «странах с влажным, тропическим климатом». Затем от нас потребовали рекомендации от институтской организации комсомола (ВЛКСМ), потом вызывали на Партком института, где матерые преподаватели – члены Парткома – задавали разные каверзные вопросы, типа «Как называется столица государства Вьетнам?» или просили перечислить все государства – члены Варшавского договора. Мы с блеском прошли все эти испытания и нас передали в ГУК МО СССР (Главное Управление кадров Министерства обороны и 10-е Управление).

За неделю до поездки, то есть в августе 1982 года, нас вызвали в Министерство обороны, где разъяснили, чего примерно ожидать от пребывания в Народной Республике Ангола. Посоветовали, что следует взять с собой, подробно описали функциональные обязанности переводчика Советской военной миссии. Долго и нудно рассказывали о системе оплаты и о том, как переводятся в инвалютные рубли (чеки) и делятся между советником, специалистом и переводчиком доллары, которые платила НРА за военных советников.

Финансовые вопросы нас тогда занимали гораздо меньше, чем все остальное. Для нас, студентов со стипендией 40 рублей в месяц, любая зарплата была хороша, нам скорее хотелось посмотреть мир, окунуться в настоящий перевод, побывать на территории воюющего африканского государства.

В первых числах сентября 1982 года, собрав огромные сумки и чемоданы с легкой одеждой и тяжелыми кастрюлями и чайниками, мы сели на рейс «Аэрофлота» Москва-Будапешт-Луанда и к вечеру уже были в столичном ангольском аэропорту «4 de Fevreiro».

Страшно ли ехать на войну

Хотя я уже вскользь коснулся этой темы, сейчас, когда происходящие в мире события сделали ее особенно актуальной, хочу поговорить об этом более подробно. Когда человек собирается в страну, где идет война, всегда возникает вопрос: насколько это опасно и стоит ли подобная поездка своих возможных «бонусов»? И каждый по-своему на него отвечает.

Я расскажу о том, что испытывали мы, я и мои товарищи, оказавшись в такой ситуации. Для ряда молодых людей такая возможность – это в первую очередь новые ощущения, впечатления, приятно щекочущий нервы адреналин. Данная категория парней не думает о смерти, о тех потенциальных угрозах, которые неизбежно возникают с момента, когда ты садишься в Шереметьево на гражданский ИЛ-62М. Для других выполнение интернационального долга, помощь молодому государству, освободившемуся от колониального гнета, – это не пустые слова. Они реально понимают все риски, связанные с нахождением в зоне боевых действий, и осознают ответственность за свою жизнь и жизни своих товарищей.

Бойцы ФАПЛА с ЗПУ-2 во время боевых действий в Анголе. (Фото из личного архива автора).

Мы, конечно, понимали, что едем в воюющую Африку, но нам представлялось это так: нас, как в институте, посадят в части или Военной миссии и поручат переводить кипу заказов на военную технику или запчасти к БТР, МиГам и так далее. Нам казалось, что мы станем некими письменными, в лучшем случае устными переводчиками в мирной Луанде. Иногда будем ходить на рынок покупать бананы и ананасы и купаться в океане весь год напролет.

На деле мы и впрямь поначалу были загружены письменными переводами, видимо, чтобы втянуться в лексику, но потом как птенцов из гнезда нас стали на «железных птицах» разносить по далеким провинциям, где даже не всегда до нас ступала нога советского человека.

Забегая вперед, скажу, что реальная ситуация оказалась намного более опасной, чем все наши юношеские наивные представления о ней. Только уже после возвращения на Родину, сидя за чашкой чая с коньяком, мы с «товарищами по оружию» Олегом Морозовым, в народе «Капитаном Фростом», и Сашей Коноваловым постепенно со всей ясностью осознали, что могло с нами приключиться, и нам становилось не по себе. Человек смертен, и нечто трагическое с ним может произойти где угодно, но там, где нам довелось побывать, этот шанс был в сотни раз выше. Опасные тропические болезни, многочисленные инциденты с самолетами-вертолетами, да просто дурная пуля или снаряд, выпущенный унитовцами или юаровцами – все могло случиться.

Если говорить о советских потерях в Народной Республике Ангола в целом, то за период с 1975 до 1991 года они составили около 60 человек военнослужащих и немного больше, если учитывать гражданских, умерших от болезней и несчастных случаев. СМИ часто ссылаются на официальные данные, опубликованные в труде института Военной истории РФ «СССР и Россия в локальных войнах и конфликтах»: «…До 1991 года в Анголе погибли и умерли 54 советских гражданина, в том числе 45 офицеров, 5 прапорщиков, 2 солдата срочной службы, двое гражданских служащих, а 10 – получили ранения. Один военнослужащий попал в плен…» Конечно, это официальная статистика, и только по линии 10-го Главного Управления ГШ ВС СССР. Как говорят, у Союза ветеранов Анголы есть основания считать, что данные цифры не вполне отражают реальную действительность…

Подготовка ангольских солдат к бою. (Фото из личного архива автора).

Африка и вне зоны военных действий – довольно опасное место. Непроходимые джунгли, дикие животные, страшные тропические болезни… Одной из самых распространенных проблем на африканском континенте была и остается малярия. Именно она унесла не одну жизнь наших соотечественников в Анголе: достаточно не лечиться, запустить болезнь, отлеживаясь дома в надежде, что все пройдет и через 3–5 дней необратимые изменения в печени не оставят тебе шанса выжить. Так и случилось с нашим переводчиком ГКЭС в Лубанго: он пролежал три дня с температурой, а когда позвал коллег и те вызвали кубинских врачей, было уже поздно.

У каждого грамотного «советского африканца» имелся так называемый «накомарник» – огромный кусок марли, укрепленный на четырех палках-держателях вокруг кровати, чтобы ночью, во время сна, ни одна малярийная тварь не залезла к спящему и не наградила своим смертельным укусом.

Помимо малярии в Африке несложно было подцепить гепатит, что и случилось с Сашей Коноваловым. К счастью, рядом был кубинский госпиталь, и нужно отдать должное их медицине, которая успешно справлялась с инфекционными болезнями – через пару недель мой товарищ был как новенький.

Наш переводчик в городе Уиже заболел шистосомозом: повесил сушить одежду на солнце, зараженные мухи отложили на ней яйца, которые впоследствии попали на кожу и все – поползли червяки из тела… Что и говорить, крайне неприятная болезнь. Хорошо, что есть разновидность медицины, которая так и называется «тропической», именно при помощи ее достижений грамотные врачи возвратили к жизни десятки наших парней.

Немалую опасность представляли и наши многочисленные командировки. Работа переводчика, как и советника, особенно в центральном аппарате, была связана с интенсивными перелетами во все стороны от Кабинды до Кунена. Учитывая наличие оснащенных современным оружием унитовских расположений рядом со многими аэропортами, вероятность взорваться вместе с самолетом была далеко не нулевая.

Так, во время нашего пребывания в НРА в Лубанго был сбит АН-26. Все погибли, включая бортпереводчика. Это был экипаж командира корабля Николая Куца.

Мог и просто отказать двигатель – ведь время было военное, и не все гражданские и военные самолеты своевременно проходили техническое обслуживание. Во время моей командировки в составе группы в Куито-Куанавале самолет «Фоккер» не смог выпустить шасси, и лишь после третьего захода на посадку нам удалось приземлиться. Трудно сказать, было это везение или помог профессионализм экипажа…

Но самая реальная опасность грозила тем, кто был прикомандирован к воюющей бригаде: переводчики жили, по сути, на передовой – в доме, а иногда в землянке. Когда противник (УНИТА или юаровские солдаты) задействуют свою артиллерию или выпускают пару «Миражей», то не всегда успеваешь добежать до укрытия. Здесь имела место «гусарская рулетка» – попадет или не попадет… Ярким примером подобной игры судьбы стало ранение нашего коллеги – переводчика 21-й бригады младшего лейтенанта Олега Снитко. Снарядом парню сильно поранило руку, ему была оказана первая помощь, но постоянный обстрел врага сделал невозможной своевременную эвакуацию на вертолете. Когда спустя полтора суток раненого удалось забрать вертушкой ГВС, он умер за пятнадцать минут до посадки вертолета. Подробности этой душераздирающей истории я расскажу в следующей главе, а здесь привожу лишь для примера.

Но, к счастью, такие события были скорее все-таки исключением, а не правилом. Большинству из нас удалось вернуться на Родину целыми и невредимыми, даже слегка раздобревшими от специфической мучной и консервированной пищи.

Надо сказать, что руководство заботилось о военнослужащих, и прилагались все усилия, чтобы не случалось «грузов 200». Военным специалистам сначала даже было запрещено участвовать в боевых действиях, но с приходом на должность ГВС генерала К. Я. Курочкина, бывшего заместителя Командующего ВДВ МО СССР, ранее часто выезжавшего в Афганистан, ситуация изменилась: он потребовал от советников «всегда находиться рядом с подсоветным ангольским офицером». Что, по сути, означало присутствие наших советников на поле боя, хотя прямо об этом и не говорилось.

Самой же нелепой причиной гибели в Африке могла стать любовь к развлечениям. Не секрет, что наши советники, специалисты и переводчики любили порыбачить в местных реках, кишащих крокодилами и бегемотами, или, как их называли ангольцы, «ипипотами». Если рыбалка все же была относительно безопасной, то охота в ночной саванне порой кончалась наездом на мину, которых там было немало, в результате чего охотники в лучшем случае лишались ног. Такой случай имел место недалеко от Лубанго с ангольскими офицерами и советским специалистом – подорвавшись на мине, один анголец погиб, а наш спец потерял ногу.

Должен признаться, что, работая в провинции Южная Лунда, мы также в нарушение правил безопасности на ГАЗ-66 с «АК» вместо охотничьего ружья выезжали в саванну, славившуюся множеством кроликов и «паланок» (горный африканский козел, занесенный в Красную книгу). Убивали мы лишь кроликов, которых нам потом кубинские медсестры готовили с папайей, и это блюдо после португальских рыбных и мясных консервов казалось объедением. Так что обвинить нас в варварском отношении к «краснокнижным» животным нельзя.

Сразу скажу, что вся наша инязовская группа после окончания командировки благополучно вернулась домой. Однако не все так гладко вышло с советскими переводчиками в Эфиопии: один наш выпускник там погиб, что стало огромным шоком для всех нас.

Но все это случится позже, а пока вернемся к тому моменту, когда мы, воодушевленные и взбудораженные, готовились ступить на землю африканского континента.

Часть вторая

В желтой жаркой Африке…

Первые впечатления

Когда мы прилетели в Анголу, первые впечатления оказались, мягко говоря, ошеломляющими. Попав на другой континент, мы словно погрузились в совсем иную, параллельную реальность. Все здесь было совершенно непохоже на то, к чему мы привыкли в своей стране и даже на то, что нам рассказывали про Африку.

Приземлившись, мы впервые увидели краснозем – красно-бурую и темно-бурую землю, густо усеянную какими-то искореженными машинами, запчастями, бумажками, обломками. Это зрелище оказалось очень непривычным. Потом к самолету подогнали трап – покрытый ржавчиной, грязный, с трудом стыковавшийся с выходом. Подали автобус до аэропорта. Я вышел с сумкой, но не решился поставить ее на загаженный пол, разместил на своих ногах.

После чистого и ухоженного Шереметьево мы попали в довольно непрезентабельный и почти пустой луандский аэропорт под названием «4 de Fevreiro», где прохаживались солдаты-патрульные в форме цвета хаки, с автоматами Калашникова наперевес. Внутри аэропорта нас ожидал следующий шок – на ужасающе грязном, заплеванном полу сидели чумазые, оборванные женщины и дети. Кое-как мы пробрались мимо мешков и каких-то баулов к выходу. Подошли – увидели транспортер, который должен был выдавать наш багаж – и мне сделалось нехорошо от мысли, что мой новенький кожаный чемодан поедет по этой чудовищной грязи. Мы лихорадочно хватали свои вещи, чтобы они как можно меньше находились на ленте.

Довольно оперативно прибыли встречающие из миссии, пригнали автобус для нашей группы, и вскоре мы уже ехали по улицам Луанды. Это оказалось тоже необычное зрелище для нас, жителей Союза. Дорога вроде бы асфальтовая, но на ней пестреют многочисленные колдобины, по сторонам видны какие-то неприглядные стены, мусорные свалки, на земле лужи грязи. По улицам бродят чумазые оборванные люди, среди которых, как мы узнали позже, было немало прокаженных. На тот момент в СССР проказу уже победили, и мы об этом заболевании ничего не знали. Кстати, одно из самых запоминающихся «приключений» в Анголе, о котором я расскажу позже, оказалось связанным с этой кошмарной болезнью.

Понять все увиденное можно было, только зная подробности драматической истории страны, в которую мы прибыли. Но мы благодаря учебе в инязе их знали. По мнению многих, Ангола олицетворяет одну из величайших африканских трагедий ХХ века. Страна не вылезала из войн с 1961 года, когда началась активная борьба против португальских колонизаторов.

В старину Ангола долгое время входила в число заморских территорий Португалии, наряду с Бразилией, Мозамбиком, Сан-Томе, Принсипи и Гоа. Во всех этих странах официальным языком до сих пор является португальский. В 1576 году португальцы заложили форт Сан-Паулу-ди-Луанда, который впоследствии стал здешней столицей. До середины XIX века главным занятием португальцев в Анголе была работорговля; по примерным оценкам, за 300 лет из страны вывезли (в основном в Бразилию) около 5 млн. человек.

Началом нового этапа развития здешних мест можно считать 1764 год, когда общество, прежде удовлетворявшееся работорговлей, заинтересовалось переработкой местных ресурсов и экспортом товаров. В Луанде стали открываться многочисленные деловые конторы, что вскоре сделало город крупнейшим экономическим и политическим центром данного региона. Торговцы наладили экспорт ценных сортов древесины, воска, древесной смолы, хлопка, какао-бобов, кофе, земляных орехов, слоновых бивней и так далее. Однако колониальные власти не позволяли зависимым странам свободно развиваться в экономическом плане. Колонистов вполне устраивала возможность обогащаться за счет других государств, при этом сами африканские страны оставались бедными и технически отсталыми.

В 1951 году Ангола получила статус «заморской провинции» Португалии, но глобально ситуацию это не изменило. Даже после произошедшей в 1974 году в Лиссабоне знаменитой «революции гвоздик» обретенная, наконец, Анголой независимость не принесла этой земле мира. Началась многолетняя гражданская война за власть в стране между просоветской МПЛА и проамериканскими УНИТА и ФНЛА, которая длилась 27 лет.

Президент Анголы А. Нето и военные специалисты. (Фото с сайта rsva.ru).

Подоплекой всего происходящего в этом обширном западноафриканском государстве стала нефть. Если бы здесь не была сосредоточена пятая часть мирового запаса «черного золота», гражданская война никогда не привлекла бы столь пристального внимания мирового сообщества.

Происходящие события коснулись и нашей страны, именовавшейся тогда СССР: всего с 1975 по 1991 год в Анголе побывали 10 985 советских военных. И мы с товарищами оказались в числе почти 11 000 наших сограждан, прошедших горнило боевых инцидентов в дружеской Анголе. С прибытием в Анголу мы влились в строй военных переводчиков – людей, о которых очень мало говорят и пишут. Постараюсь исправить это упущение и позволю себе одно, как мне кажется, очень важное отступление от нашего повествования.

О нашей героической профессии

Военный переводчик – по сути одна из героических профессий, сродни пожарному или альпинисту, поскольку тоже связана с довольно значительными рисками. Переводчик должен обеспечивать коммуникацию советника-специалиста с командиром местной части вне зависимости от того, где это имеет место быть – в летящем самолете-вертолете, в штабе или на передовой, на поле боя.

Мало кто знает, что профессия «военный переводчик» официально появилась в 21 мая 1929 года с выходом приказа «Об установлении звания для начсостава Рабоче-крестьянской Красной армии “Военный переводчик”» за подписью заместителя Наркома по военным и морским делам И. Уншлихта. Таким образом, профессия, уже существовавшая в течение столетий, получила официальный статус. По мере расширения внешних связей советское руководство уделяло большое внимание специальной подготовке этой особой категории офицеров.

К военным переводчикам предъявлялись определенные требования, такие как знание языка, военной терминологии и организации иностранных армий; умение правильно перевести документ любого типа; свободное понимание и точный перевод устной речи. Сначала подготовка военных переводчиков в СССР осуществлялась на командных переводческих курсах. Например, в Хабаровске с 1933 по 1986 год действовали курсы восточных языков.

Толчком для создания специализированного военного языкового высшего учебного заведения стала Вторая мировая война. В 1940 году появились военные факультеты: западных языков – при Московском педагогическом институте, восточных языков – при Московском институте востоковедения. А в 1942 году был образован единый центр подготовки кадров военных переводчиков – Военный институт иностранных языков (ВИИЯ).

Во второй половине ХХ века Советский Союз развернул активную внешнюю политику, оказывая экономическую и военную помощь государствам, взявшим курс на построение социализма, а также колониям, боровшимся за независимость. Регулярные советские войска присутствовали на протяжении 1979–1989 гг. в Афганистане; отдельные воинские части относились к действующей армии также в период войны в Корее (1950–1953 гг.), боевых действий в Венгрии (1956), вооруженных столкновений на советско-китайской границе (1969). Советские военные миссии действовали в ряде стран: Анголе, Мозамбике, Ливии, Вьетнаме, Египте, Йемене, Сомали, Эфиопии.

Без сомнения, грамотная работа военных переводчиков становилась ключевой составляющей успеха деятельности советских военных советников и специалистов. На примере войны в Анголе можно выделить типичные аспекты работы военных переводчиков за рубежом. Часто в обязанности советских специалистов входило обучение местных военнослужащих основным военным дисциплинам, обращению с военной техникой, тактике, искусству боевых действий, что требовало от переводчиков не только высокой языковой подготовки, но и знания военной науки.

В то же время служба в Анголе имела для разных групп переводчиков свои особенности. Советские военные специалисты и советники направлялись в Анголу для помощи официальному правительству на протяжении почти 17 лет, это один из самых продолжительных периодов присутствия советской военной миссии в иностранном государстве. Война с первых дней не была исключительно внутренним делом Анголы: де-факто в международный конфликт оказались вовлечены Куба, СССР, США, ЮАР, Китай, Конго. В Анголе работали советские военнослужащие из разных республик Советского Союза. Например, на базе ВВС в городе Сауримо все мои сослуживцы оказались из братской Беларуси.

Острая необходимость в переводчиках в Анголе вынуждала командование направлять в эту страну не только специалистов, окончивших ВИИЯ, но и студентов или выпускников других институтов, туда часто призывали переводчиков с испанским языком из гражданских вузов.

Дело в том, что португальский язык, несмотря на свою распространенность в Анголе, Мозамбике, Бразилии, Сан-Томе, Принсипи, Кабо-Верде и Гоа (в Индии), был и остается достаточно редким. Как правило, советские военные советники и специалисты не владели иностранными языками. В лучшем случае, знали на среднем уровне английский и немецкий, а среди ангольских военнослужащих совсем немногие получили в СССР военное образование и понимали русский язык. Советники не были готовы осваивать чужой язык, да у них и не было на это времени, и поэтому вся ответственность за коммуникацию двух сторон ложилась на переводчика.

В обязанности переводчиков в Анголе входило обеспечение успешной коммуникации между советскими советниками и специалистами и ангольскими военными, которых те должны были консультировать и обучать. Перевод мог быть синхронным, например, во время учебных занятий в военных училищах либо в местах расположения подразделений, на совещаниях, а также письменный – различных докладов и отчетов. Одновременно важно было обеспечивать устную коммуникацию между советниками и подсоветными в реальных условиях боевых действий.

Так как переводчик был неким «решальщиком» бытовых проблем Советской миссии, то для установления хорошего контакта с населением необходимо было понимать особенности Анголы, местных традиций и обычаев. Соответствующими знаниями, в силу профессии, обладали только переводчики. Государственным языком в Анголе, бывшей португальской колонии, был португальский, причем не литературный, который преподается в вузах, а местный разговорный его вариант. К примеру, «дом» у них не «casa», а «cubico», сигарета – «naite», то есть все не так, как нас учили в институте, где преподавался классический язык Камоэнса и Паоло Коэльо…

Нам нужно было не просто хорошо знать язык, но и быть великолепными коммуникаторами и дипломатами – ведь именно переводчик решал многие бытовые вопросы с ангольскими местными властями, занимался обеспечением всего состава провизией, порой даже автотранспортом.

Так, нам вначале местные выдали прекрасный джип «Fiat-Campagnola», а когда тот сломался, мне пришлось убедить командира округа выделить нам хоть что-то, и мы получили надежный ГАЗ-66, который верой и правдой служил нам как в городе, так и в саванне. В ход шли не только убеждение и авторитет советского «асессора» (по-португальски «советник»), но порой и пара бутылок «Столичной».

Наши переводчики обычно были ребятами общительными и открытыми, и к ним всегда тянулись ангольские солдаты и офицеры – ведь кто лучше русского, бегло говорящего на португальском, расскажет о далеком Советском Союзе, о котором они только читали в газетах да слышали по радио.

Нам приходилось отвечать на кучу вопросов: и о политике, и о жизни в Москве, и о том, насколько красивы русские девушки и сложно ли с ними познакомиться. В процессе беседы ангольцы не всегда использовали знакомую нам лексику, порой вставляли выражения из языка овимбунду или использовали известные слова в незнакомом для нас значении (типа: парень – не «rapaz», а «gajo»). Мы не стеснялись их перебивать и спрашивать о смысле незнакомых слов. Таким образом мы быстро нарабатывали багаж «местной» лексики и потом сами уже метко использовали полученные познания, от чего африканцы обычно приходили в восторг, считая русских неимоверно способными к языкам…

Вместе с советниками и специалистами из СССР в Анголе в 1975–1988 гг. располагался кубинский армейский корпус. Военную Миссию в Луанде охраняли кубинские солдаты, мы с ними быстро подружились, подкармливали их продуктами и пивом из нашего валютного магазина. Имея навык португальского, мы довольно быстро освоили испанский и могли спокойно переводить сразу три языка – испанский, португальский и русский. Стоят, например, трое: наш советник, кубинский командир и ангольский офицер. Переводишь им с русского на испанский, с испанского на португальский, с португальского на русский – и так по кругу. Владение испанским языком не раз помогало нам в нелегкой работе переводчика. Выручало и то, что многие кубинцы, особенно офицеры, учились в СССР и хорошо говорили по-русски.

Состав переводчиков, несших военную службу в Анголе в тот период, можно разделить на две категории. Первая – это курсанты и офицеры, в основном выпускники 10-месячных ускоренных курсов ВИИЯ – Военного Института МО СССР. Большинство из них выпускались в звании младших лейтенантов и на два года направлялись в Анголу, а по возвращении уже лейтенантами доучивались на офицерских курсах.

Иногда курсантов посылали «на стажировку» после второго курса и возвращались они опять же курсантами, так и не получив офицерских званий. Многие за время учебы в ВИИЯ отправлялись в подобные командировки по 2–3 раза: в результате обучение растягивалось у них на 6–7 лет.

Другую категорию составляли такие как мы, выпускники гражданских вузов, например, переводчики или учителя испанского или португальского языка. Молодыми специалистами после распределения в Министерство обороны в звании лейтенантов они направлялись на военную службу и после обязательных двух лет получали возможность остаться в армии и продолжить карьеру в качестве военных переводчиков. Однако пользовались этой возможностью немногие, большинство предпочитали возвращаться к гражданской жизни.

Переводчики-«виияковцы» и выпускники гражданских вузов были по-разному подготовлены. В ВИИЯ большинство курсантов поступали из армии, соответственно, обладали определенной военной подготовкой, умели обращаться с оружием и техникой. Им преподавались специальные предметы: тактика и военное страноведение. Преподаватели военного вуза доносили до курсантов специфику положения в стране, особенности ее обычаев, местной культуры, колорита. Ведь, как правило, они сами бывали там неоднократно.

Выпускники же гражданских инязов (например, нашего МГПИИЯ им. Мориса Тореза) после трех или пяти лет интенсивной отработанной программы блестяще и бегло владели языком, чего нельзя было сказать о курсантах-годичниках ВИИЯ. Однако гражданские инязовцы не имели военной подготовки, кроме теоретических знаний, полученных на военной кафедре института. Выпускников-переводчиков уже на пятом курсе распределяли в Министерство обороны. Педагогов сначала могли приписать к Министерству образования, а спустя несколько лет направить им вызов из военкомата.

В Анголе «гражданским» переводчикам, таким, как мы с товарищами, приходилось изучать военное дело едва ли не в бою и овладевать сразу несколькими специальностями. Случалось, что в ходе командировки переводчика во время службы перебрасывали в войска другого назначения, что предполагало изучение новой терминологии, специфических определений и получение в кратчайшие сроки новых специальных знаний.

Так, например, мне удалось поработать и с артиллеристами, и с моряками, и со связистами, и в ВВС с вертолетами МИ-24. Наиболее продолжительное время я служил в школе по подготовке специалистов-радиотехников в Сауримо, что на границе с Конго.

Из-за дефицита специалистов с португальским языком довольно часто на работу в Анголу набирали переводчиков с испанским. В принципе, оба языка – испанский и португальский – имеют общую основу и много однокоренных слов, их грамматика также очень похожа.

Прибыв на место службы, «испанцы» «доучивались» – им приходилось покупать словари, на месте брать у курсантов ВИИЯ учебники и изучать португальский язык за 1–2 месяца. Естественно, таким переводчикам приходилось сперва работать совместно с другим, более опытным коллегой и лишь потом, освоившись с языком, они могли переводить самостоятельно.

Срок командировки для переводчика, как и для военспецов, составлял два года без семьи и три – с семьей. После года в «боевом» округе появлялось право перевода в «небоевой» – тот, где серьезные боевые действия не велись. Но обстоятельства складывались по-разному: одни проводили два года службы в относительно спокойных провинциях, другие весь срок оставались в зоне боевых действий.

Нередко привлекали выпускников МГПИИЯ к работе в качестве бортпереводчиков английского языка в составе летных экипажей. Наш коллега из ВИИЯ, работавший на борту АН-26, вспоминал, что «на бортпереводе даже своя терминология и произношение другое, не такое, как в обычном разговорном английском языке». Он поведал нам, что, несмотря на свой неплохой английский, в первый день порядка 40 минут был почти парализован, осознав свою ответственность за судьбу экипажа, пассажиров, соседних бортов. Ведь одно неверное слово, непонятая команда – и катастрофа неизбежна.

Его охватил страх что-либо сделать не так: «Надеваешь наушники – слушаешь весь эфир, все самолеты, вертолеты, вышки. Когда кто-то говорит, ты не имеешь права вклиниваться. Если нажимаешь рычаг «эфир», весь эфир отключается, и говоришь только ты. Если сделаешь это, когда говорит кто-то еще – потом, на земле, могут оштрафовать. Нужно выгадать паузу, когда все замолкают».

Также с английским языком работали наши переводчики в лагерях СВАПО (Народной организации Юго-Западной Африки), рядом с Намибией.

Формально как переводчики и советники, так и специалисты не должны были принимать участия в боевых действиях. Фактически получалось иначе. В случае попадания в бригаду, которая участвовала в боевых операциях, переводчик, так или иначе, оказывался в гуще событий. Никто не был застрахован от контузий, увечий, ранений, даже гибели. Опасность в воюющей стране подстерегала как на земле, так и в воздухе: самолеты нередко сбивали, и переводчик делил судьбу с прочими членами экипажа и пассажирами.

Находящиеся в боевых бригадах переводчики иногда награждались, причем такими медалями, как «За боевые заслуги», «За мужество». Но чаще представления к награде переводчиков отклонялись вышестоящим командованием. Нашим коллегам, особенно молодым, было обидно, когда за одну и ту же операцию старшим по званию офицерам давали медали, а то и ордена, а им объясняли: «вы практиканты, не кадровые военные, вам не полагается».

Война в Анголе, на которой мне довелось побывать, занимала важное место на карте многочисленных «горячих точек» «холодной войны» ХХ века. Хоть и не все участники того конфликта, в том числе и переводчики, получили статус участника боевых действий, но опыт, полученный там, как правило, не пропадал даром: многие нашли свое место в престижных военных или гражданских организациях.

Военная миссия в Луанде

По прибытии в Луанду из аэропорта на военном «пазике» нас отвезли в место нашей дислокации – Советскую военную миссию, которая находилась рядом с госпиталем Марии Пие и зданием Министерства обороны НРА.

Миссия представляла собой расположенный на возвышенности и окруженный забором комплекс зданий, похожих на пионерский лагерь, с десятком одноэтажных корпусов-общежитий и огромной столовой в конце. Территория охранялась кубинскими солдатами, которые, с их неизменными жизнерадостными рассказами о знойных кубинских девушках и жизни в Гаване, впоследствии стали лучшими друзьями переводчиков. Мы много с ними общались на смеси португальского и испанского языков, иронично называемой в нашей среде «портуньол».

Все переводчики изначально подчинялись старшему референту главного военного советника майору Борису Анатольевичу Кононову. Это был крепкий, хорошо сложенный человек с волевым лицом и командным голосом. До командировки он служил старшим преподавателем португальского языка в Военном институте, был автором ряда учебников по военному переводу.

Для нас, переводчиков, он стал, по сути, и отцом, и царем, и богом, так как мог направить в любое – воюющее или относительно спокойное – подразделение от Кабинды на севере до Куито-Куанавале на юге. По приезде он нас собрал и прочел краткий вводный курс по основам пребывания в загранкомандировке.

«Прежде всего, – наставлял он нас, – опасайтесь болезней. Понятное дело, здесь война, обстановка напряженная, но малярия может вас убить гораздо раньше». Месяца за два до нашего прибытия, как строго отметил майор, одного из советников увезли с церебральной (мозговой) малярией. У этой ужасной формы болезни лишь два сценария – или смерть, или умственная неполноценность. Малярия, амебная дизентерия, гепатиты – возбудителей каких только хворей не таили здешние места! Правда, мы об этом слышали еще в Москве. И понимали, что профилактика малярии крайне необходима, для чего полагалось пить препарат делагил по определенной схеме.

Кононов предостерег нас и от отношений с местными женщинами – за это сразу, в 24 часа, высылают в Союз. Но депортация еще не весь ужас – куда страшнее подцепить от аборигенок «нехорошую» болезнь. Предупреждение майора было весьма актуальным – за некоторое время до нашего приезда выслали двух советских сотрудников – один из них был советником, а другой – специалистом. Они «пообщались» с местными женщинами… Но это оказалось еще полбеды: наши соотечественники по недомыслию решили «для профилактики» помыть девушек стиральным порошком, чем причинили им сильные страдания. Разразился скандал, и после неприятного разбирательства у «особистов» (так именовали сотрудников «особого отдела» – военной контрразведки в СССР) наши земляки, как полагается, были высланы на Родину. Вот каким фиаско закончилась их «героическая» командировка в Африку. К счастью, на нашу долю подобных постыдных приключений не выпало, мы оказались более благоразумны.

Хорхе – старший кубинского подразделения, отвечавшего за охрану миссии. (Фото из личного архива автора).

Нас разместили на территории миссии в корпусах-общежитиях. Условия были вполне сносные: комната на 2–3 человека, туалет с водой и душем. По субботам даже можно было принять баню, однако она находилась не в миссии, а у моряков в 877-м ПМТО «Маяк», куда нас возили на автобусе. ПМТО – это пункт материально-технического обеспечения для советских подводных лодок, кораблей и дальней авиации. Именно туда заходили для дозаправки и ремонта наши дизельные подводные лодки, бороздящие Атлантику. Там были созданы все условия для экипажа, а обслуживали их наши специалисты, среди которых встречались и солдаты-срочники. Им было грех жаловаться на службу, проходившую в теплой стране, на берегу океана, где много всего интересного и доселе невиданного. Многие из них после той командировки за границу больше не выезжали, и служба в Африке осталась в их памяти как радостное, незабываемое событие.

На ПМТО располагались управление пунктом, узел связи, группа обеспечения полетов авиации: ведь в Луанде делали посадку и дозаправку самолеты разведчики ТУ-95РЦ, следовавшие по маршруту Оленье (на Кольском полуострове) – Гавана – Луанда. На базе имелся значительный запас топлива, масел, продуктов питания. Этот пункт просуществовал долгие годы, обеспечивая выполнение поставленных задач нашим флотом и авиацией. Однако с приходом перестройки наша военная активность стала снижаться, и 20 июня 1992 года ПМТО «Маяк» был закрыт, а все имущество распродано местной стороне.

Но все это случится много лет спустя, а тогда мы были рады возможности пользоваться комфортом ПМТО.

Нашей ежедневной рабочей одеждой стала офицерская форма ФАПЛА (Вооруженных сил Анголы): светло-бежевая – для сухопутных и голубая – для морских подразделений рубашка с короткими рукавами и погончиками и зеленые брюки. На случай командировки или учений нам выдали камуфляжную форму, сшитую на Кубе, такую же, как и у ангольских военнослужащих. Свои загранпаспорта мы сдали в отдел кадров, а взамен нам выдали некий документ с фотографией и надписью «Assessor» («Советник»), он же служил пропуском для входа в Военную миссию.

Питаться нам рекомендовали в столовой Военной миссии. Она походила на ресторан с официантами из местных жителей. Еда была неплохой, но в месяц за питание вычитали 300 чеков ВТБ, что составляло пятую часть нашей зарплаты, которая, по меркам Союза, была просто немыслимой! Скажу лишь, что после года работы каждый из нас мог купить однокомнатную кооперативную квартиру или модный «жигуль», а порой и то и другое. Для сравнения: в те годы зарплата инженера составляла 120–180 рублей в месяц, а академика или генерала – 800–1200 рублей. Переводчик в Африке получал 1300–1500 чеков ВТБ в месяц, то есть в год выходила приличная сумма – по тем временам просто бешеные деньжищи. А зарплаты советников в ранге майора или полковника были в 1,5–2 раза выше переводческих!

Переводчики-инязовцы Александр Захаров и Андрей Тарасов на территории Советской военной миссии в Луанде. (Фото из личного архива автора).

Было время, как сейчас модно говорить, «брежневского застоя». (Леонид Ильич скончался в ноябре 1982 года, о чем мы узнали на очередной политинформации в Военной миссии.) В те годы в СССР все было в дефиците, трудно было купить даже вещи первой необходимости, не говоря уже о чем-то модном, пользующимся спросом у молодежи. А здесь за валюту мы могли заказать по системе международной торговли «Совиспан» и фирменные кассеты, и футболки Adidas, и прочие атрибуты «богатой» заграничной жизни, чем на полную катушку пользовались. Но это стало для нас отнюдь не целью, а лишь приятным дополнением к интересной и полезной работе в краях, которые прежде мы лишь могли увидеть по телевизору в передаче «Международная панорама» с ведущим Александром Бовиным…

Для переводчиков утро в миссии начиналось с зарядки под руководством нашего наставника – самого Бориса Анатольевича Кононова. Он гонял нас по плацу (волейбольной площадке) и нещадно заставлял отжиматься, прикрикивая: «Я из вас сделаю настоящих солдат!»

Мы, прибывшие из гражданского иняза, хоть и имели более высокую переводческую компетенцию по сравнению с ребятами из Военного института МО СССР, которых присылали после годичных ускоренных курсов, в глазах Бориса Анатольевича оставались штатскими неумехами, что он и демонстрировал своим жестким армейским отношением к нам.

Не знаю почему, но меня он «любил» по-особенному, считая «гражданской крысой» и пытаясь сделать из меня настоящего воина-десантника. Посему самым лучшим способом уйти из-под прессинга военного воспитания майора Кононова было для меня получение назначения в войсковое подразделение, расположенное как можно дальше от столицы. Это я сразу понял и стал искать себе хорошего командира вдали от своего прямого начальства. Через пару месяцев такое место подвернулось, и меня отправили до конца срока прочь с глаз майора – в город Сауримо, что в провинции Южная Лунда, близ границы с Демократической Республикой Конго (в тот период именовавшейся Заир). Но время, проведенное под непосредственным началом Кононова, запомнилось мне надолго.

В большом здании столовой-ресторана порой показывали советские фильмы, которые все с большой охотой смотрели. Однако нам, владеющим португальским и английским языками, хотелось увидеть какие-нибудь запрещенные в СССР эротические западные кинокартины в кинотеатрах Луанды. Выходить по одному, тем более в ночное время, было запрещено. Но когда ты молод и бесшабашен, то легко перепрыгиваешь через забор и оказываешься в свободной ночной африканской столице, полной приключений. Так мы и сделали однажды…

Оказавшись по ту строну забора миссии, мы уже были вне юрисдикции нашего государства. Темнота улиц незнакомого африканского города таила как множество опасностей в виде вооруженных аборигенов, так и искушений – привлекательных мулаток, гулявших по набережной. В общем-то местные девушки всегда с симпатией относились к иностранцам, так что познакомиться с ними для нас не составляло труда. Однако мы вовремя вспомнили наставления нашего «бати», майора Кононова, и быстро направились в сторону кинотеатра. Возле него толпилось довольно много разной молодежи: от симпатичных прилично одетых парней и девушек до оборванных маргинального вида личностей, которых там называли «maluco», то бишь «сумасшедший».

Психически нездоровых людей вокруг было немало, так как в тот период в стране, по сути, отсутствовала любая психиатрическая помощь. Все бедолаги запросто гуляли по городу и порой могли спокойно подойти к прохожему, плюнуть в него или ни с того ни с сего ударить в лицо. Это грозило серьезной опасностью – среди них попадались и больные проказой.

Мы, стараясь не привлекать внимания к своим белым рожам, просочились сквозь толпу местных к кассам, купили себе билеты, стоившие по 100 кванз, и сразу направились на сеанс. Ожидания нас не обманули – демонстрировался фильм «Эммануэль», французская картина, ставшая в те времена фактически символом эротического кино. К слову, видеокассета с данным фильмом во времена СССР могла стать основанием для возбуждения уголовного дела по статье «распространение порнографии». Так что для нас, молодых рисковых парней, ночная вылазка вполне окупилась яркими впечатлениями и сладким привкусом «запретного плода». Вернулись в миссию мы без приключений и, как нам показалось, никем не замеченными.

Вся 302-ая португальская группа МГПИИЯ им. М. Тореза на стрельбищах под Луандой: Андрей Вешкин, Игорь Волков и Андрей Тарасов. (Фото из личного архива автора).

Однако наутро к каждому из нарушителей дисциплины подошел местный дворник-анголец и попросил «500 кванз или кило сахара» за молчание. Но мы, уже вполне освоившиеся в чужой стране, оказались не из тех, кого можно легко шантажировать. Пришлось тихо и доходчиво объяснить дворнику, что так, мол, делать нехорошо. Он нас прекрасно понял и после этого, увидев даже издалека, здоровался и дружески улыбался. Вероятно, осознал, что угрожать крепким парням-переводчикам себе дороже…

Но на развлечения нам выпадало не так уж много времени. До своего отъезда в войсковую часть, находясь в Луанде, каждый переводчик был загружен и письменным переводом по поставкам техники, и устным – в разных подразделениях Министерства обороны Анголы и других ведомствах.

Осознавая довольно низкий уровень военной и боевой подготовки переводчиков из гражданских вузов (МГУ/ МГПИИЯ и других), руководство Миссии поручило спецам по сухопутным силам организовать для вновь прибывших нечто вроде стрельбищ. Нас отвезли в пригород Луанды, провели ликбез и дали вдоволь пострелять и из разных модификаций АК, и из пулемета на БТР. Мы недоумевали: зачем это нам? Лишь позже я понял, что начальство знало, что делало: вскоре нас раскидали по округам «необъятной» Республики Ангола – по местам, где каждый день звучит пальба, летят снаряды и ракеты. И в таких условиях неумение стрелять могло оказаться просто фатальным.

Возвращение пленника

На некоторое время старший референт Борис Анатольевич прикомандировал меня к службе ВВС на аэродроме Луанды: пришли новые вертолеты МИ-24, и требовалось ввести их в эксплуатацию. Поэтому мне пришлось ежедневно ездить в аэропорт, точнее, на летное поле, где они, собственно, и стояли.

В один из ноябрьских дней 1982 года на аэродроме я разговорился с нашим спецом, который должен был уже улетать в Москву, но прибывший оттуда Ил, к нашему удивлению, никого не взяв на борт, проследовал в другую африканскую страну. Как потом выяснилось, он и не планировал перевозить в Союз отъезжающих советников, а отправился в Лусаку за освободившимся из юаровского плена прапорщиком Николаем Пестрецовым и телами четырех убитых советников, которые ЮАР выдали, сохранив в течение полутора лет в специальных морозильных камерах.

Этим событиям предшествовала поистине драматическая история. Прапорщик Николай Пестрецов был специалистом по ремонту техники. Задача его сводилась к консультированию командира одного из взводов ФАПЛА (Народных вооруженных сил освобождения Анголы). Данное подразделение обороняло город Онджива (в провинции Кунене), недалеко от границы с Намибией, которая в тот период была оккупирована Южноафриканкой Республикой.

Прапорщик Николай Пестрецов – первый советский пленник, мужественно отсидевший в юаровской тюрьме полтора года. (Фото с сайта veteranangola.ru).

В августе 1981 года южноафриканцы начали операцию «Протея» – вторжение на ангольскую территорию с применением авиации и бронетехники. В результате окружения Ондживы 14 советских граждан – военные советники и их жены – были вынуждены прорываться с боем. Прапорщик Пестрецов, получивший ранение в первый же день столкновений, оказался в составе основной советской группы, передвигавшейся на трех УАЗах. В дороге завязался бой с солдатами ЮАР.

Вот что рассказывал в интервью сам Николай Пестрецов: «Я не попал под удар первого эшелона наступающих южноафриканцев и их обстрел. Они обошли нас. Когда им в ответ ударил наш пулемет, они ушли в стороны. После этого я пробрался в дом, где находились наши. Подполковник Киреев с женой были еще живы, а моя Ядвига (жена) уже погибла. Перевернул я ее, рука у нее отбита была полностью». В этом бою погибли два советских офицера: подполковник Евгений Киреев, подполковник Иосиф Важник и две женщины: жена Киреева Лидия и Ядвига (все ее называли Галина) Пестрецова. Другой участник того боя вспоминал: «Как погибли Важник и Киреевы, не видел. Галя Пестрецова лежала от меня совсем рядом, в 30–50 см. Коля Пестрецов где-то в метре слева. Очередь южноафриканцев прошла и меня не задела, а попала в Галю. Когда мы с Николаем ее перевернули, у нее ногти были синие. Она была мертва. Последний разговор с Николаем был следующим: «Коля, она мертва, ей уже мы ничем не сможем помочь. Главная задача вырваться из-под огня. Останемся живы – вернемся. До ближайших деревьев метров 15–20. Вскакиваем одновременно и к ним». В общем, на словах все было просто, а реально смог подняться только я».

Очнувшись, Николай погрузил тела жены и сослуживцев в брошенную советскую разведывательную машину и ехал, пока не кончилось горючее. После этого он спрятал убитых в овраге и оставался возле них, пока не пришлось вступить в новую перестрелку с противником. На сей раз бой закончился пленением военного советника.

Советского прапорщика привезли в ЮАР в изувеченном виде – ему мстили за смерть двух юаровских солдат. Собственные слова Николая Пестрецова о тех событиях приводятся в книге Сергея Коломнина «Русский спецназ в Африке»: «Поизгалялись надо мной добросовестно. Половину ребер переломали, раздробили пальцы на правой руке, на лице живого места не оставили, даже ноздри не забыли вырвать».

После лечения в госпитале «советского наемника» привезли в военную тюрьму Йоханнесбурга. Южноафриканские газеты, а вслед за ними европейские и американские даже опубликовали фотографию изможденного бородатого мужчины в ангольской форме, надетой поверх русской тельняшки.

«Официальное советское агентство печати ТАСС не назвало имени захваченного человека, которого Южная Африка определила как 36-летнего старшего сержанта Николая Федоровича Пестрецова. Но агентство потребовало его «немедленного возвращения» вместе с телами двух советских военных», – писала газета «Нью-Йорк Таймс» в сентябре 1981 года.

В ЮАР Николай Пестрецов подвергался жестким многочасовым допросам, которые перемежались издевательствами и побоями – ему выворачивали недавно зажившие суставы и втыкали лезвие ножа в икры ног. По ночам изуверы включали на полную мощь сирену, мешая узнику спать. Чтобы психологически сломить Пестрецова, на его глазах устраивались казни африканских повстанцев. Иногда «кнут» меняли на «пряник» – к советскому прапорщику приходили жившие в ЮАР украинские эмигранты, которые призывали его предать Родину. Несмотря на пытки, Пестрецов продолжал стоять на своем – он якобы всего лишь рабочий завода «ГАЗ», присланный в Анголу для ремонта техники.

В итоге за убийство южноафриканских военных суд официально назначил гражданину СССР наказание – 100 лет тюрьмы. Правда, полностью отбывать срок стойкому прапорщику не пришлось. Благодаря усилиям дипломатов пленник был освобожден 12 ноября 1982 года – его обменяли на сбитого в Анголе южноафриканского летчика. И именно на том, пришедшем сначала в Луанду самолете Ил Пестрецова и «груз 200» транспортировали в Москву в атмосфере максимальной секретности – ведь в тот период было недопустимо говорить о жертвах в стране, где, как считалось, «мы не воевали».

Наследие Агостиньо Нето

Около столовой миссии находилась любимая всеми площадка со скамейкой с видом на часть Луанды и океан. Оттуда также открывался обзор на какую-то грандиозную стройку. Мне объяснили, что строят мавзолей. Я даже сначала не поверил, подумав: неужели в мире могут быть подобные роскошные погребальные камеры, помимо мавзолея В. И. Ленина? Наш мавзолей казался чем-то единственным и уникальным – в его зале нас принимали в пионеры и в комсомольцы, перед ним проходили колонны демонстрантов в годовщины Октябрьской революции, с его трибуны выступали члены правительства СССР. И все же оказалось, что действительно возводят мавзолей первому президенту и лидеру движения МПЛА, товарищу Антонио Агостиньо Нето.

Сразу после смерти тело покойного президента было отправлено в Москву для бальзамирования, которое проводил Илья Зубарский, сын известного Бориса Зубарского, сохранившего мумию великого вождя В. И. Ленина до наших дней.

Но молодому Ангольскому государству, находившемуся в состоянии войны все эти годы, было неоткуда брать средства, и поэтому строительство затянулось почти на 30 лет. Оно закончилось в 2012 году, когда забальзамированного президента по настоянию родственников уже двадцать лет как похоронили на центральной площади Луанды.

Хоть мавзолей и не стал последним прибежищем товарища Нето, стройка затевалась не зря: там обосновался мемориал-музей первого президента НРА. О том, как врач и поэт стал столь жестким и авторитетным политиком, скупо рассказывают общеизвестные факты его биографии.

Мавзолей А. Нето, ныне мемориальный комплекс в честь первого президента НРА. (Фото с сайта vokrugsveta.ru).

Антонио Агостиньо Нето родился в 1922 году недалеко от Луанды в семье местного методистского протестантского проповедника и учительницы, что отчасти предопределило его будущую антиколониальную позицию, так как в португальских колониях господствовал католицизм.

Протестантские миссионеры имели больший авторитет среди африканцев, чем католические священники, так как были ближе к народу и его образу жизни – они и сами занимались физическим трудом, и имели работающие семьи. Антонио стал одним из немногих ангольцев, получивших среднее образование.

Он учился в 1929–1933 годах в начальной школе поселка Кашикане, а после еще три года – в лицее Сальвадор Коррейя (Муту-йа-Кевала), где на третьем курсе получил свою первую премию по литературе. Окончив лицей в 1944 году, Нето работал в правительственных медицинских учреждениях. В то время он принимал активное участие в создании национальных культурных ассоциаций.

В 1947 году Антонио отправился в Португалию, где поступил на медицинский факультет Коимбрского университета. Там он встретился с местной жительницей Марией-Эуженей да Сильва, на которой женился. Впоследствии эта пара внесла свой литературный вклад в культуру Аноголы – она стала детской писательницей и публицисткой, а он, будучи поэтом, посвятил жене свои лучшие стихи. Там же в Португалии, в Коимбре, Нето познакомился с Амилкаром Кабралом, Жозе Эдуарду душ Сантушем и своим будущим политическим противником – Жонасом Савимби, о котором подробно я расскажу позже.

Антонио Агостиньо Нето принимал активное участие в политических выступлениях против правящего режима Португалии, что привело к логичным последствиям – в 1951 году он был впервые арестован за участие в сборе подписей в поддержку Всемирного конгресса сторонников мира в Стокгольме. Но это не остановило революционный пыл Нето, и в следующем году он снова попал в тюрьму – опять же за политическую деятельность.

Когда в начале 50-х годов в Анголе развернулась борьба за независимость под руководством созданной, в частности усилиями Нето, организации МПЛА (Партии Труда), за свое участие в национально-освободительном движении он вновь оказался в заключении. В 1957 году решением Amnesty International (неправительственной организации со штаб-квартирой в Соединенном Королевстве, занимающейся вопросами прав человека) Нето был назван «политзаключенным года». Выйдя из тюрьмы, в 1958-м он окончил обучение в Коимбрском университете и в следующем году вернулся в Анголу. Во время учебы Нето много читал, особенно увлекался произведениями известного португальского поэта-модерниста Фернандо Пессоа. Среди книг, интересовавших Нето, было немало марксистской литературы, в значительной степени сформировавшей его взгляды.

Антонио Агостиньо Нето – лидер МПЛА и первый Президент НРА. (Фото с сайта libfl.ru).

В Анголе Агостиньо Нето открыл частную клинику, где лечил местных жителей за символическую плату, а иногда денег не брал вовсе. Параллельно он продолжал вести активную политическую борьбу. В 1960 году за ним пришли прямо в клинику. Пациенты яростно протестовали против ареста доктора, в результате чего оказались убиты свыше 30 и ранены более 200 человек. Нето был заключен в тюрьму в Лиссабоне, но позднее перемещен под домашний арест. В 1962 году он совершил побег и затем перебрался в Демократическую Республику Конго. В том же году совершил визит в США, чтобы попросить поддержки в антиколониальной борьбе. Но Нето получил отказ, поскольку США предпочли поддержать другого борца за освобождение Анголы – Холдена Роберто и его ФНЛА, о чем будет рассказано позже.

В декабре 1962 года на первой национальной конференции Партии Труда Агостиньо Нето был избран ее председателем. Ко времени получения Анголой независимости в 1975 году боевые партизанские отряды МПЛА под его руководством контролировали бо́льшую часть территории страны. Агостиньо Нето стал первым президентом Анголы и объявил курс на строительство социализма.

Но сделать это было непросто – в стране царила экономическая разруха, все португальские специалисты уехали или были изгнаны после провозглашения независимости, непрерывно шли боевые действия против антикоммунистических группировок УНИТА (юг и центр страны) и ФНЛА (север), поддержанных США и Китаем, кроме того, в страну вторглись войска Заира и армия ЮАР.

Когда антиправительственные силы и армия ЮАР подступали к Луанде, Нето обратился за военной помощью к своим политическим «единомышленникам» – СССР и Кубе. Союз незамедлительно послал в Анголу своих советников и специалистов, а Куба – еще и воинский контингент.

С их помощью в январе 1976 года была освобождена Кабинда, где действовала еще одна антиправительственная и сепаратистская группировка – Фронт за освобождение анклава Кабинда (ФЛЕК), а к марту были разгромлены ФНЛА (Национальный фронт освобождения Анголы) и заирские войска. УНИТА во главе с Савимби отступила в южные районы страны, ушла в джунгли и продолжила гражданскую войну.

Нето на протяжении практически всего своего правления регулярно сталкивался с оппозицией внутри правящей МПЛА. Радикальные коммунистические группы подавлялись им с той же жесткостью, что идеологические противники. Только так можно было удержать власть в молодой африканской республике.

Особое место в истории Анголы, как и в биографии Агостиньо Нето, занимает попытка госпереворота «нитистов» – последователей министра внутренних дел и крайне ортодоксального коммуниста Ниту Алвеша, предпринятая 27 мая 1977 года. Ниту Алвеш был видным участником антиколониального движения, соратником Нето и, по сути, в тот период являлся вторым человеком в Анголе. Но по аналогии его можно было назвать «троцкистом»: он выступал за ужесточение репрессий, против участия страны в Движении неприсоединения, против вовлечения представителей всех рас в политический процесс и даже требовал чистки партийно-государственного аппарата от мулатов.

Ниту Алвеш превратил полицию в свою личную гвардию, что вызывало обоснованные опасения у президента страны Агостиньо Нето. Вместе с тем он с симпатией относился к СССР, даже был участником 25 съезда КПСС от НРА.

Рано утром 27 мая 1977 года Ниту Алвеш возглавил группу протестующих, которые направились к президентскому дворцу. Мятежниками были захвачены несколько правительственных объектов, в том числе радиостанция, освобождены заключенные в столичной тюрьме. Однако уже к вечеру все учреждения были возвращены под контроль государства, а повстанцы перебиты или арестованы службой безопасности Анголы DISA.

Большую роль в разгроме сыграло Министерство обороны и кубинские части, поддержавшие президента Нето. Говорят, что немалую лепту в подавление мятежа внесли кубинские танкисты, так как Агостиньо Нето мобилизовал для предотвращения переворота танковые части президентской гвардии, а именно там кубинские офицеры занимали руководящие должности.

После разгрома Ниту Алвеш сумел продержаться на свободе до 7 июля, укрывшись в родной деревне. Но в результате он все равно был арестован, подвергнут пыткам и казнен, а его тело утоплено в океане. Остальные мятежники-«нитисты» также были или убиты, или арестованы. После ареста Алвеша президенту пришлось чистить весь свой аппарат от его назначенцев, разгонять демонстрации и, по сути, производить расправы с оппозицией.

Волна репрессий охватила страну. Местные нам рассказывали о десятках тысяч пропавших и расстрелянных сторонников Ниту Алвеша. Есть данные, что в ходе «чисток» пострадало до 30 тысяч человек. Именно эти репрессии чаще всего вменяют в вину Нето.

Позже излишнюю жестокость ангольского президента по отношению к своим политическим противникам признали многие, так что с либеральной позиции было за что его критиковать. Но с марксистско-ленинской точки зрения, которую все мы тогда разделяли, Нето действовал верно, ибо старался сохранить партию и правительство от развала и влияния «ультралевых», именно так в дальнейшем ЦК МПЛА – Партии Труда будет квалифицировать организаторов переворота – членов ЦК Ниту Алввеша и Жозе Ван Дунема. Они, кстати, тоже не были ангелами: в ходе переворота взяли в заложники и убили ряд официальных лиц в Луанде.

Что касается Агостиньо Нето, даже сделавшись жестким и бескомпромиссным политиком, он оставался поэтом, прекрасно осознающим силу слова. Нето был просвещенным человеком, для которого культура и поэзия в частности – прежде всего живое выражение чаяний угнетенных, орудие обличения несправедливости, способ переустройства жизни. Он стал основателем Союза писателей Анголы и был избран коллегами в качестве первого президента этой организации.

Позволю себе привести здесь одно из лучших, как мне кажется, стихотворений Агостиньо Нето в моем собственном переводе.

Прощальная

Моя Мама,

…и все матери Африки, чьи дети ушли,

ты научила меня ждать,

как делала это ты в трудные времена,

но жизнь убила во мне эту мистическую надежду.

Я больше не жду,

я тот, кого ты ждешь.

Это я, мама, – надежда,

это мы – дети твои,

сломленные за веру, питающую жизнь.

Сегодня

мы голые дети саванн буша, мальчишки,

не ходившие в школу, играющие в тряпичный мячик

в саванне в полуденный зной.

Мы рождены, чтоб сжигать жизни на кофейных плантациях,

мы, невежественные чернокожие,

рождены, чтоб уважать белых и бояться богатых.

Мы, твои дети «черных» кварталов,

никогда не видевшие света лампочки…

Пьяные от капароте, наши отцы уже не стоят на ногах,

падая наземь под ритм барабана смерти…

А мы, твои дети, голодные и холодные,

стыдящиеся звать тебя мамой,

боимся всего – улицы, незнакомцев и самих себя, наконец…

Завтра

мы будем петь гимны свободе,

забудем о рабстве,

мы выйдем на поиски света,

твои дети, мама…

и все черные матери, чьи дети ушли,

и идут на поиски лучшей жизни…

День рождения Нето отмечается в Анголе как праздник – День Национального Героя, а Национальный университет Анголы и Центральный госпиталь Кабо-Верде носят его имя. В СССР и России в 1980–2003 гг. его имя носил теплоход-ролкер Черноморского флота.

В связи с наследием первого Президента Анголы мне хочется затронуть еще одну интересную тему. В последнее время в ангольской и африканской прессе широко обсуждают тему «болгарской» дочери Агостиньо Нето. Переговорив с болгарскими товарищами, удалось узнать, что версия существования у ангольского лидера дочери, родившейся в Болгарии, выглядит вполне правдоподобно. Эта история впервые всплыла в 1993 году, когда о дочери Нето пытался написать ангольский журналист, но вскоре он бесследно исчез. Однако часть информации все же просочилась.

Утверждалось, что Агостиньо Нето, находясь в Болгарии с 13 по 19 июля 1973 года, имел близкие отношения с женщиной, у которой в феврале 1974 года родилась дочь Микаэла Радкова Маринова. Из-за жестких порядков того времени, не поощрявших контакты с иностранцами, женщине пришлось отдать дочь в детский дом, и ее след потерялся.

Однако мать девочки сообщила Нето об общем ребенке, и тот оказывал ей материальную помощь. Девочку нашли, когда ей уже исполнилось 15 лет. Узнав об этом, президент Анголы Жозе Эдуардо душ Сантуш отправил в 1995 году в Болгарию эмиссара – посла Анголы в Югославии, тот встретился с Микаэлой и увидел в ней черты покойного президента, о чем сообщил руководству Анголы. Однако родня покойного президента Нето без радости восприняла новость о новой наследнице, и посла перевели в другую страну.

Уже в 1998 году, когда Микаэла Маринова, выйдя замуж за зимбабвийца, переехала в Хараре, одна из сотрудниц посольства НРА организовала ей встречу с сестрой покойного президента Руфь Нето. Та была поражена, увидев в Микаэле много общего с Агостиньо и их родней. И вновь Президент Анголы Жозе Эдуардо душ Сантуш направил в Хараре своего сотрудника Франсишко Ромау с целью взять кровь для проведения анализа ДНК. Был сделан забор крови у Микаэлы, ее предполагаемой сестры Ирен Нето и брата Марио Жорже Нето. 9 ноября 1999 года доктор лаборатории «Du Boisson» А.С Груф из Претории выдал сертификат о том, что «результаты анализа не дают основания считать Агостиньо Нето биологическим отцом Микаэлы». Однако ряд изданий утверждали, что президенту был отправлен подложный результат.

После этого родня Нето разделилась на два лагеря: часть признает родство Микаэлы, а другая, во главе с вдовой покойного президента Марией Эуженией Нето, всячески отрицает такую возможность. Микаэла тем не менее не раз посещала Луанду, где ее радушно принимала «сестра» Леда Нето и даже члены Ассамблеи Республики. По-видимому, дыма без огня не бывает, и многие все же считают Микаэлу Маринову дочерью ушедшего первого Президента Анголы.

Как я уже упоминал, ангольский лидер скончался в Москве, в Кремлевской больнице в сентябре 1979 года, когда я только поступил в иняз Мориса Тореза и начал изучать португальский язык. И когда я оказался в Анголе, мы с бывшим Президентом снова в каком-то метафизическом смысле «пересеклись» на одной географической широте.

В «гиблой» деревне

Европейскому читателю наверняка покажется странным, что со времени получения независимости в Анголе за 48 лет сменились всего три президента. Первым лидером Анголы был, как вы уже поняли, Антонио Агостиньо Нето, предводитель МПЛА – Партии Труда и первый Президент Республики (годы правления 1974–1979). После его ухода из жизни президентом стал Жозе Эдуардо душ Сантуш, который провел на этом посту 37 лет (1979–2016), в том числе в период нашей работы в Анголе. В настоящее время президентом страны является Жоау Лоуренсу.

Мы не застали товарища Нето живым, зато все советники, специалисты и переводчики 80–90-х годов достаточно долго поработали при президенте Жозе Эдуадро душ Сантуше и его кабинете. Министром обороны НРА в те годы был товарищ Педро Мария Тонья Педале (революционный псевдоним Pedale), чьим советником, по сути, и был глава Советской военной миссии генерал Курочкин. Командиры Управлений (артиллерии, МВФ, ВВС и других) также имели советников из СССР, обычно в ранге не ниже полковника. У каждого советника по направлению были своя команда из опытных офицеров и свой переводчик. Советники Управлений родов войск базировались в Луанде. Их переводчиками становились в основном опытные, семейные офицеры, которых не хотели направлять в действующие или удаленные прифронтовые соединения. Однако это не значит, что они не летали в командировки и «не нюхали порох», как их находящиеся в войсках собратья.

До своего отъезда в подразделение, дислоцирующееся в провинции Южная Лунда, я плотно поработал с нашим артиллерийским полковником – советником командующего артиллерией Народной Республики Ангола. Я переводил его встречи с командующим, выступления перед ангольскими офицерами и ездил вместе с ним в командировки в войска.

За время пребывания в центральном аппарате Военной миссии мне пришлось полетать по всей Анголе: я побывал в Негажи, Уамбо, Лубанго и даже на воюющем юге в Квандо-Кубанго. После начала регулярных выступлений УНИТЫ и войск ЮАР в районе Куито-Куанавале, что в провинции Квандо-Кубанго, потребовалась поездка нашего советника по артиллерии в эту «гиблую деревню», позже вошедшую в историю африканских войн в качестве места массовой гибели ангольцев, кубинцев и юаровцев. Битву при Куито-Куанавале некоторые военные историки-африканисты сравнивают со Сталинградской битвой Великой Отечественной.

Следует заметить, что эта часть Анголы считалась самой опасной, так как туда приходили юаровские наемники для поддержки антигосударственной группировки УНИТА – ведь юг Анголы граничил с Намибией, которая была оккупирована ЮАР и являлась плацдармом для вторжения на территорию молодой республики. В тот период в ЮАР у власти был режим Питера Боты, который в советской и даже европейской прессе называли апартеидом (от африканского apartheid – «раздельность») – страной управляло белое меньшинство, а черное население подвергалось дискриминации. Именно на южные провинции Квандо-Кубанго и Кунене приходились случаи ранения и гибели наших товарищей, к счастью, нечастые.

Кроме этого, на территории Анголы появились тренировочные лагеря «Умкомту ве сизве» («Копья нации») – боевого крыла Африканского национального конгресса (АНК) и опорные базы партизан СВАПО, которые боролись за освобождение Западной Африки, то есть современной Намибии. Кстати, как я уже упоминал, часть наших англоговорящих коллег работали именно в лагерях СВАПО. Порой именно такие лагеря становились желаемыми целями юаровских «Миражей». В Претории (столице ЮАР) стремились разгромить эти базы, отодвинуть линию фронта от границы с Намибией, а если повезет, то сменить социалистический режим в Анголе на более лояльный. Ввиду этого группировке УНИТА ставилась задача захватить на юге Анголы как можно больше территорий, чтобы провозгласить на них параллельное правительство.

Еще в 1979 году Претория пыталась признать «де-факто» отделение Южной Анголы под властью УНИТА. В 1981-м в ходе очень успешной операции «Протея», той самой, в результате которой погибли несколько наших специалистов, а Николай Пестрецов оказался в плену, южноафриканская армия оккупировала до 50 тысяч квадратных километров ангольской территории, а затем передала под административный контроль УНИТА часть провинции Кунене. С этой зоны южноафриканцы периодически совершали рейды вглубь Анголы, стремясь разрушить систему снабжения СВАПО и уничтожить тренировочные лагеря.

Приходится признать, что на протяжении 1980-х годов правительство в Луанде слабо контролировало юго-восток страны. Таким образом, провинции Квандо-Кубанго и Кунене, а особенно их южные населенные пункты (Куито-Куанавале, Онджива, Мовинга, Джамба) в эти годы практически постоянно были местом сильнейшего противостояния ФАПЛА (Вооруженных сил Анголы), опирающихся на поддержку Советского Союза и Кубы, с одной стороны, и УНИТА, поддерживаемый ЮАР, с другой.

Итак, мы с полковником отправились в Куито-Куанавале – это название вы наверняка не сможете с первого раза даже выговорить правильно, а я, как и многие, кому довелось побывать там, запомнил его на всю жизнь.

Рано, в 6 утра, мы вылетели на самолете то ли Генштаба ФАПЛА, то ли Министра обороны марки «Фоккервульф». Не знаю, почему не Ан-26, на которых обычно летали в войска советники. Может потому, что неделей раньше под Лубанго при заходе на посадку разбился такой самолет. В результате катастрофы погиб весь советский экипаж и наш коллега – военный бортпереводчик. Летая по Анголе в тот период, никогда нельзя было зарекаться, что самолет успешно приземлится. И это даже несмотря на то, что пилоты, зная о засадах, устроенных УНИТА в лесных зарослях близ аэропортов, прибегали к хитрости: не шли на плавную посадку, как полагается, а на большой высоте подлетали почти вплотную к аэродрому и начинали по спирали сажать машину. Такой маневр пилотов реально делал полеты более безопасными.

В нашем случае весь полет до места назначения прошел спокойно: я мирно беседовал с сидящим рядом со мной молодым ангольским офицером из Управления артиллерии ФАПЛА. Он был весел и рассказывал о своей учебе в СССР – в военном училище, которое он окончил только в прошлом году.

Ничего не предвещало проблем. Однако они случились: при посадке не вышло шасси, и самолет долго кружился над аэродромом. Мы сперва ничего не поняли, и только когда сверху увидели стягивающиеся к аэропорту пожарные и автомобили «Ambulancia» («Скорая помощь»), поняли, что все эти выкрутасы пилота неспроста. Все осознали ситуацию и уже мысленно прощались с семьями и молились. Сидевший рядом со мной младший офицер из Управления артиллерии, похоже, реально «обделался». Я же, в силу своего молодого возраста и природного оптимизма, верил в лучшее. И действительно, в старом немецком самолете что-то щелкнуло, и шасси вышли – мы сумели благополучно приземлиться.

Перед вылетом. Слева – советник по артиллерии (фамилию, к сожалению, не помню). (Фото из личного архива автора).

Как полагается, нас встретили на УАЗике и отвезли в Военную миссию, которая представляла собой, по сути, несколько стоящих рядом каменных домов с обсыпавшейся штукатуркой в местах попадания осколков. Зная, что нормально перекусить там не получится, местные советники пригласили нас в гости и угостили по-барски: картошка в мундире, селедка с солеными огурцами и даже «Столичная». Все это богатство днем ранее привез из Союза вернувшийся из отпуска советник начальника штаба. Мы хорошо «посидели», узнали много интересного из жизни настоящей прифронтовой зоны.

Пожалуй, зона Куито-Куанавале была всегда самой «горячей» точкой в Анголе: здесь и шастали бандиты из группировки УНИТА, и рядом через несколько десятков километров находились батальоны ЮАР. В Куито-Куанавале нас не покидало ощущение, что «зверь» рядом. Оттуда до пункта Джамба – штаб-квартиры УНИТА, где по данным кубинской разведки находился сам Жонас Савимби, – было всего ничего. Лидер УНИТА и его знамя с красным петухом являли собой некий образ врага-сатаны. И в тот момент казалось, что вторая по величине партия Анголы будет существовать вечно – ведь никак не удавалось покончить с ней…

Поскольку эта часть страны считалась «боевой зоной», то даже 30-дневное присутствие здесь советников или других спецов давало им право получить звание «Участника боевых действий». Советским военным, а также переводчикам, которые работали на этой территории от полугода до года, жили в землянках и часто подвергались обстрелу юаровской и унитовской артиллерии и авиаударам, на мой взгляд, было бы самый раз давать не просто медали, а даже ордена.

Но награждали мало и редко, и порой вовсе не тех, кто участвовал в боях и по нескольку дней шел через «матуш» (так ангольцы называли лесные заросли «os matos»).

Для проведения запланированных мероприятий нам пришлось удалиться на позиции расположенной здесь, если правильно помню, 6-й бригады. И если часть аппарата советников жила в старых португальских домах, то советники и переводчики ряда батальонов находились на поле боя и жили в этих самых «матуш»: зачастую это были просто специально выкопанные сооружения типа землянок – «refugio». Некоторые «рефужио» делались весьма основательно – сверху клали бетон, засыпали землей и сажали кустарник. Все по принципу «береженого Бог бережет». Опасаться следовало не только вражеских снарядов. Местный переводчик рассказал мне, что как-то утром он нашел у себя в землянке метровую змею, которую взял за хвост и выбросил. А потом он узнал от ангольцев, что именно у данного вида змей жало располагается в хвосте, и это была довольно опасная тварь.

Итак, мы оказались практически на передовой, однако в первый день этого не ощущалось: мы с советником спокойно осматривали технику, проводили инспекцию ремонтной зоны, беседовали с нашими спецами и ангольскими офицерами. Обед и ужин – все было по расписанию. Наша полевая работа продвигалась своим чередом, мы объезжали подразделение за подразделением, встречались с ангольцами, нашими специалистами, подолгу говорили и видели, что наши офицеры держали под контролем техническое состояние боевого оружия и практически внедрили тот жесткий регламент по поддержанию техники, который бытовал в Союзе.

Позиции 5-го и 6-го Военных округов располагались недалеко от унитовских лагерей. Помимо нередких обстрелов сюда частенько прилетали «заряженные» юаровские «Миражи» и бомбили позиции ФАПЛА. Соответственно, всегда нужно было быть начеку в ожидании обстрела или ракеты. Как я уже потом понял, наше пребывание в этой зоне выпало на начало проведения ЮАР войсковой операции, которую они назвали «Smoksell».

Командировка казалась нескончаемой: мы все ездили и ездили, проверяли техсостояние и правильность установки вооружения, проводили собрания спецов и командиров – и так день за днем. К вечеру у меня язык уже не ворочался, а горло болело от постоянной «говорильни», то с русского на португальский, то наоборот…

И вот однажды мы только сели обедать, как неожиданно около палатки стали разрываться падающие бомбы и НУРСы. Началось это очень несвоевременно – мы не успели даже суп съесть… Честно говоря, когда все вскочили, я толком не понимал, что делать и куда деваться. Было очевидным только одно – оставаться здесь, на веранде-столовой, никак нельзя. Пока я, оторопев, замер в нерешительности, мой местный коллега-переводчик с молниеносной быстротой вскочил и поволок меня в ближайшее «рефужио» – там мы, видимо, должны были спастись. Все произошло столь стремительно, что я не успел даже испугаться. Немного придя в себя после обстрела, я задумался и представил, что значит жить в боевых условиях месяц, а то и год. Наши коллеги, работающие здесь, вызывали у нас уважение и восхищение – ведь мы по сути, хоть иногда и летали в горячие точки, но оставались «штабными крысами» по сравнению с ними…

Считаю справедливым присвоение этим ребятам, побывавшим на передовой, звания «Участника боевых действий». Но принятый в то время закон охватывал лишь 1975–1979 годы пребывания в стране. Позже первоначально принятое Правительством Российской Федерации постановление по участникам «БД» пролонгировали: теперь оно охватывало всех, находившихся в Анголе с 1975 по 1989 годы. Но это отнюдь не означало, что «Участника БД» получили все, кто его заслуживал. Надо отдать должное депутату ГД Владимиру Груздеву (занимавшему затем пост губернатора Тульской области), прошедшему горячие точки Анголы и Мозамбика. Именно он внес предложение изменить «Закон о ветеранах», расширив круг участников БД. Закон был принят, но удостоверения по-прежнему не выдавали тем, кто был там, где «нас быть не могло», как поется в гимне ветеранов-ангольцев. Эта процедура требует кучи формальностей, которые не все из нас готовы пройти.

На самом деле подвигов наши ребята совершали много, и порой их все же награждали. Но чаще все же награды вместо них получали другие – чествовали сотрудников аппарата миссии либо выехавших в войска на некоторое время, а скромные трудяги курсанты-переводчики оставались «за бортом».

Как пишет один из участников событий: «В 1987–1988 гг. некоторые офицеры из Луанды только за получасовое посещение осажденного Куито-Куанавале получали ордена, а многие из боевых бригад – ничего. В 1989–1990 гг. в уже относительно спокойную Куито-Куанавале из Луанды летели все – от военного прокурора до работников «Военторга», чтобы сделать отметку в личном деле и получить заветную «корочку» «Участника боевых действий». Из 24 наград, присланных в Анголу по разнарядке в мае 1990 года за подготовку и проведение операции «Зебра», только 4 досталось офицерам фронтовых бригад.

Я вовсе не хочу сказать, что все советники Генштаба ФАПЛА из Луанды были такими «орденоносцами» – многие из них отважно и добросовестно выполняли возложенную на них миссию. И все же рядом с ними, скромные и незаметные, находились те, кто рисковал собой не меньше и порой платил жизнью за участие в советской операции по поддержке воюющей Анголы.

Уже после нашего возвращения, в 1987 году, в зоне боевых действий недалеко от Куито-Куанавале погиб наш коллега – переводчик, младший лейтенант Олег Снитко. Не могу обойти эту тему стороной и не рассказать о нем подробнее.

Судьба переводчика

В августе 1987 года 21-я, 25-я легкие пехотные, 47-я бронетанковая и 59-я механизированная бригады ангольской армии начали наступление от Куито-Куанавале в направлении бывшей португальской военной базы Мавинга – крупнейшего пункта обороны УНИТА. Снабжение осуществлялось с аэробазы в Менонге, откуда – автокараванами до Куито по единственной дороге через буш. В каждой бригаде, а также в военных округах, в штабах и при разведке находились российские военные советники и переводчики, которых катастрофически не хватало.

Командовал наступлением генерал Иван Рябченко, десантник с афганским опытом. Навстречу им помимо частей УНИТА выдвинулся 61-й механизированный батальон армии Южной Африки. Противники столкнулись на реке Ломбе. Что именно там пошло не так – до сих пор предмет для споров и непрекращающихся дискуссий.

Младший лейтенант Олег Николаевич Снитко был смертельно ранен осколком южноафриканского снаряда. Вот как об этом вспоминает ветеран Анголы Валентин Мозолев: «24 сентября 1987 года на рассвете, примерно часов в шесть, советники рядом со своим БТРом, сидя на снарядных ящиках, завтракали. По плану бригада после ночевки должна была двигаться дальше, в наступление. Вдруг начался обстрел. Осколок первого же снаряда перебил руку Олегу выше локтя. Другие советники получили легкие ранения. Они втащили Олега в БТР, наложили жгут, вкололи обезболивающие препараты».

Он утверждает, что «после ранения Олег смог прожить еще около полутора суток, все надеялись, что его смогут эвакуировать из района боевых действий. Это был сильный парень, бывший десантник. Он все время просил дать ему нюхать нашатырный спирт, не хотел терять сознание…».

Раненого не удалось быстро эвакуировать, ведь о ранении советского офицера из радиоперехвата уже знал противник. Пара ангольских вертолетов пыталась долететь до бригады, но вражеский огонь не дал им возможности приземлиться. Бригада как «раненый медведь» маневрировала, отбивалась, а противник наседал. Юаровские «Миражи» бомбили наши позиции по нескольку раз в день.

На рассвете 26 сентября двум Ми-8, один из которых пилотировал советский экипаж вертолета главного военного советника, вызванный из Луанды, удалось прорваться и достичь расположения бригады. Рассказывает ветеран Анголы Игорь Бакуш: «В Луанде почти сутки решали вопрос, как эвакуировать Снитко. Из-за сильного огня противника приблизиться к 21-й бригаде не было возможности. Были попытки на бронетранспортере вывести Олега за пределы огня, что, в конце концов, удалось.

Олег, находясь в шоке от боли и большой потери крови, в жару, укрытый в шерстяное одеяло, в БТРе терпел, как мог, но все время находился в сознании». А рядом с ним в армейском термосе в водно-спиртовом растворе лежала оторванная осколком рука: все еще надеялись, что врачи смогут сотворить чудо и пришить ее обратно.

Наши советники, преодолев за сутки около 30 км, нашли удобную площадку для посадки вертолета. Советский экипаж смог на нее сесть только потому, что два кубинских МиГа в это время отвлекали на себя юаровские «Миражи». В небе шел отчаянный воздушный бой. Однако, несмотря на героизм советских летчиков экипажа вертолета ГВС, спасти Олега не удалось. За 15 минут до посадки «вертушки» он скончался. Как только вертолет взлетел, на месте его посадки взорвался южноафриканский снаряд.

Младшего лейтенанта Олега Снитко посмертно наградили орденом Красной звезды и похоронили в родном Киеве. А кубинцы включили его в число удостоенных медали «За героическую оборону Куито-Куанавале» – таких наград было всего тридцать, и четыре из них Фидель Кастро вручил русским офицерам.

Историю о нашем героическом коллеге-переводчике я узнал уже через годы, когда встречался с товарищами по Анголе, бывшими курсантами Военного института Министерства обороны. Один из них как раз вводил Олега в курс дел по прибытии и довольно близко познакомился с ним. Это был простой парень, веселый и прямой, который тогда и подумать не мог, что его ждет в африканской саванне…

«Генерал Константин»

Руководил Советской военной миссией в тот период Главный военный советник генерал Константин Яковлевич Курочкин. Он находился на этом посту с 1982 по 1985 год.

Генерала Курочкина можно совершенно искренне назвать талантливым и преданным Родине военачальником. «Генерал Константин» – так уважительно и с почтением именовали его нынешний президент республики Жозе Эдуарду душ Сантуш, министр обороны Педале, начальник генерального штаба Ндалу, его заместитель Нгонго (позже ставший послом в Москве). Так называли генерала на Кубе Фидель и Рауль Кастро. Заслуженным авторитетом Константин Яковлевич Курочкин по праву пользуется и у наших ветеранов.

Не случайно, когда в июне 1985 года он покидал Луанду, возвращаясь в Москву, министр обороны НРА Педро Мария Тонья в своей прощальной речи подчеркнул: «Не хватает слов, чтобы рассказать обо всех тех качествах, которыми обладает наш друг и товарищ по работе генерал-полковник Константин. Скажу только, что его помощь была для нас неоценима, и я выражаю ему нашу горячую благодарность за все, что он сделал на благо строительства на родине Агостиньо Нето. Спасибо, генерал Константин!»

Позже Министр обороны НРА прислал в Москву подарок для Курочкина – «Мерседес», но то были первые годы перестройки, и наш министр рекомендовал отказаться от презента.

Биография генерала-полковника Константина Яковлевича Курочкина довольно примечательна, и я позволю себе кратко привести здесь основные ее факты. Родился он 15 ноября 1923 года в городе Щигры Курской области. В 1939 окончил 1-ю Московскую специальную артшколу, а в мае 1941 года, перед самой войной, – Пензенское артиллерийское училище. Великую Отечественную встретил командиром минометного взвода на мурманском направлении в составе 14-й армии. Воевал на Карельском, 3-м и 4-м Украинских фронтах. Освобождал Венгрию, брал Вену и Прагу. Войну закончил майором в должности начальника разведки 275-го гвардейского минометного полка. С 1947 года служил в ВДВ, где занимал должности от начальника артдивизиона полка до первого заместителя командующего войсками.

Крайний слева – Главный военный советник, генерал-полковник К.Я. Курочкин, в центре – посол СССР в Анголе и наш военный атташе. Справа – президент НРА Жозе Эдуардо душ Сантуш. (Фото с сайта rsva.ru).

В 1960 году окончил с золотой медалью Военную академию им. М. В. Фрунзе, а через шесть лет – Военную академию Генштаба, опять же с золотой медалью. С 1982 по 1985 год был главным военным советником при министре обороны НРА. С 1985 по 1991 – первым заместителем начальника управления кадров МО СССР. С июля 1991 года числился в отставке. Кавалер ордена Ленина, двух орденов Красного Знамени, Отечественной войны I и II степени, пяти орденов Красной Звезды, «За службу Родине» II и III степени, кубинского ордена Че Гевары.

Генерал Константин Яковлевич Курочкин прослужил в Анголе несколько лет и заслужил уважение как ангольцев, так и кубинцев, без которых победа Анголы не могла быть достигнута.

Вот что говорил сам генерал о том периоде в одном из своих интервью: «В составе ФАПЛА тогда насчитывалось около 45 бригад. Главные трудности состояли в том, что им не хватало оружия и техники, подготовленного младшего офицерского состава. Процент укомплектованности личным составом в целом по 10 военным округам составлял около 50–60 процентов. На устранение этих проблем и был нацелен наш советнический аппарат. К лету 1985 года совместными усилиями удалось довести процент укомплектованности до 80 процентов, что позволило обучить бойцов и командиров и активизировать боевые действия внутри страны против повстанцев УНИТА, одновременно оказывая противодействие вторгшимся войскам ЮАР (численностью до 6 тысяч человек) на юге страны».

Резюмируя ситуацию, он добавил: «Действуя совместно с кубинскими войсками, части ФАПЛА при нашем участии провели ряд успешных операций против группировок 1-го и 2-го стратегических эшелонов УНИТА, в рядах которой были «белые» наемники из ЮАР, США. Стратегическая инициатива полностью перешла в руки правительственных войск».

Главным итогом боев стало то, что ФАПЛА набиралась опыта, все больше завоевывая авторитет у своего народа.

Для подчиненных Курочкин был требовательным, порой жестким, но справедливым командиром. Вместе с тем он четко видел задачу, поставленную ему руководством МО СССР и ЦК Партии, и делал все для ее выполнения: активизировал работу наших советников, обязав их всегда находиться с подсоветными. Как я уже пояснял, этот приказ означал, по сути, «добро» на участие в боевых действиях. В результате данного нововведения советники стали вносить активный вклад в военные операции, а специалисты порой сами садились за танки и БТРы. Никаких трагедий в виде потери боевого состава миссии из-за этого решения в тот период не наблюдалось.

Благодаря деятельному участию команды генерала Курочкина началась реформа в ФАПЛА: был принят закон о всеобщей воинской обязанности, разработаны положения о главнокомандующем страны, о введении военного положения и военно-революционных комитетах, а также созданы первые две десантно-штурмовые бригады.

У Главного военного советника был свой переводчик – кадровый офицер с большим опытом и профессиональной подготовкой. Наше общение с генералом ограничивалось поочередной утренней поездкой переводчиков миссии на океан в машине сопровождения в качестве охранников, с автоматами Калашникова наперевес. Также мы охраняли пляж во время воскресного купания советских специалистов и их семей. И это было не пустой формальностью – война шла в большинстве провинций, и крепкие родственные связи могли заставить любого ангольца пойти на самый безумный поступок, если его попросят соплеменники или старшие родичи. Поэтому мы относились с пониманием к дополнительной функции по охране безопасности советских граждан, служащих «совзагранучреждений», как говорили в то время.

Но кое-кто из нас все же сумел пообщаться с генералом поближе. Это был наш сокурсник Миша со звучной фамилией Король. Едва прибыв в Миссию из аэропорта ангольской столицы, он ожидал кадровика для размещения в общежитии. Михаил сидел в костюме, вытянув ноги и вдыхая специфический аромат ангольского дневного зноя. Заметив краем глаза высокого статного человека средних лет в камуфляжных брюках, заправленных в берцы, и десантной майке, он проводил его взглядом и продолжал сидеть, неспешно покуривая. Вдруг незнакомец остановился и вопросительно уставился на Михаила. Тот ответил недоуменным взглядом, подумав: «Что за мужик, может, завхоз?».

«Переводческий патруль». Мы с Александром Коноваловым на посту на пляже в воскресный день. (Фото из личного архива автора).

– Кто такой?! – строгим командным голосом произнес мужчина.

– Я – вновь прибывший из Москвы переводчик, жду кадровика, – доложил Михаил.

– Какой переводчик? Кто такой? – не успокаивался незнакомец.

– Король, – четко и честно ответил наш сокурсник.

Его неизвестный собеседник, оказавшийся самим генералом Курочкиным, нахмурился: «Вы что, не знаете правил субординации?» Похоже, руководитель Миссии не сразу сообразил, что это фамилия и, возможно, подумал, что над ним издеваются… Затем был вызван старший референт майор Кононов, и генерал дал указание назавтра же услать «этого Короля» подальше, в зону боевых действий, как он выразился, «учиться субординации».

Естественно, уже наутро без промедления с попутным АН-12 Михаил Король был направлен в 3-й воюющий округ в Луэну, что в провинции Мошико. Эта местность граничила с Заиром, где располагались базы подготовки УНИТА. И когда унитовцы шли в наступление, то первым подразделением на их пути оказывалась 21-я мотопехотная бригада, куда Михаил и попал переводчиком. Там он и пробыл целый год, мужественно участвуя во всех инцидентах, обрушившихся на это подразделение и не раз попадая под обстрелы.

Наш однокурсник Михаил Король в легендарной 21-й бригаде в Мошико… (Фото из личного архива Михаила Короля).

Михаил Король в ангольских войсках. (Фото из личного архива Михаила Короля).

Он рассказывал, что уже в первую неделю его пребывания в Луэне их передислоцировали. Они двигались большой колонной, впереди шли три «Урала» с разобранными кроватями и прочим бытовым имуществом. Такие машины специально пускали вперед, далее шел танк ПТ-76 и уже далее ехали советники с переводчиком на БТР-60 ПБ. Три «Урала» прошли спокойно, а танк подорвался прямо перед нашим БТРом. Прогремел взрыв, и Михаил впервые увидел, как из разбитого танка, который по местному обычаю ехал с открытом люком, полетели куски человеческих тел и ошметки обмундирования – это были три ангольских танкиста, с которыми он только час назад шутил и смеялся… Так началась его служба, и далее на его долю выпало еще немало подобных зрелищ.

Он был признан «Участником боевых действий», что более чем справедливо. Надо сказать, Миша принимал самое непосредственное участие во многих действиях ФАПЛА, в том числе и в операции «10 anos de Victória» в 1984 году, за которую все советники и переводчики – ее участники, были награждены орденами и медалями. Но, приехав после отпуска по новому месту назначения – в Кабинду, Михаил узнал, что медаль «За боевые Заслуги», предназначенная ему, была вручена новому, вновь прибывшему в Луэну и не нюхавшему еще на тот момент пороха, переводчику. Увы, такое в жизни бывает… Вот такую интересную роль сыграли в жизни Михаила необычная фамилия и нечаянная встреча с «генералом Константином».

Смертельное оружие

В воюющую Анголу нескончаемым потоком шли поставки оружия, что делало пребывание в этой стране все более опасным. Уже к апрелю 1976 года СССР поставил в Анголу несколько партий вертолетов, 10 истребителей МиГ-17 и 12 – МиГ-21 (на них летали кубинские летчики), 70 танков Т-34, 200 – Т-54 и 50 – ПТ-76, около 300 бронетранспортеров и боевых машин пехоты. Следом зашли 30 «Град-П», артсистемы, стрелковое вооружение… Одних только Су-25 в Анголу было поставлено 14 штук (для сравнения: некоторые современные страны НАТО имеют в составе ВВС примерно столько боевых самолетов). Для помощи УНИТА другими странами тоже выделялись и средства, и оружие, а ЮАР оказывала поддержку и непосредственным участием вооруженных сил.

Хоть мы и не были военспецами и получили лишь минимальную подготовку на военной кафедре в институте, просидев пару месяцев за переводами по оружейной тематике и поездив по округам от Кабинды до Кунена, мы могли четко представить, какая сторона какими техническими средствами воюет.

Так, в небе, особенно в южных провинциях, юаровцы использовали несколько типов самолетов. Авиация у них была достаточно хилой: турбовинтовой «Буканир» и слабенькая «Импала», ну и французский «Мираж».

Специально для тех, кто интересуется видами вооружений, применявшихся в военных конфликтах, дам краткое описание арсенала, задействованного в ангольской войне – ведь переводя технические тексты и повидав все эти орудия в действии, я стал кем-то вроде эксперта в данном вопросе.

«Буканир S2B» (Buccaneer S Mk. 50) – морской бомбардировщик-ракетоносец (морской штурмовик) английского производства. Предназначен для действий по морским и наземным целям с авианосцев. Способен нести ядерное оружие. Производился в Англии с 1963 г. На вооружении ВВС ЮАР был с 1965 г. Экипаж – 2 человека. Максимальная скорость у земли – 1040 км/ч. Практический потолок – 15 200 м. Перегоночная дальность – 6100 км. Радиус действия на средних высотах с бомбовой загрузкой до тонны – от 850 до 950 км, то есть он спокойно долетал до Квандо-Кубанго, Кунена и сбрасывал бомбы либо использовал ракеты по выбранным целям. А у него было четыре управляемые ракеты «воздух-земля» французского производства типа AS.20 радиусом от 1,3 до 3 км. Максимальная бомбовая загрузка – 7250 кг (включая четыре бомбы по 450 кг, размещаемые под крыльями, и четыре таких же бомбы в бомболюках или 460 кг – бомбы повышенной мощности).

Около 15 «Буканиров» находились на вооружении ВВС ЮАР, где использовались для воздушных ударов по сухопутным целям во время участия войск ЮАР в войне в Анголе.

Все, кто побывал на юге Анголы, не дадут соврать: наиболее опасным и коварным самолетом был, конечно же, «Мираж», активно используемый юаровскими войсками.

«Мираж FI» (Mirage FI CZ – его всепогодный вариант, а Mirage FI AZ – истребитель-бомбардировщик) – сверхзвуковой истребитель-бомбардировщик (тактический истребитель) французского производства. Назначение – нанесение ударов по наземным целям и завоевания господства в воздухе. Радиус действия на средних высотах с боевой нагрузкой 800 кг – от 700 до 900 км. Производился с 1971 г. Поставлялся в ЮАР с 1974–1975 гг., по сути, с момента провозглашения независимости Анголы. Оснащен одним реактивным двигателем. Экипаж – один человек. Скорость – до 2300 км/ч. Практический потолок – 18 500 м. Перегоночная дальность – 3300 км. Радиус действия на больших высотах с боевой нагрузкой – до 500 км. На небольших дальностях полета оснащался восемью бомбами по 400 кг, четыре из которых размещались под крыльями и четыре под фюзеляжем. Оборудован двумя авиационными пушками калибра 30 мм, располагавшимися в корпусе, одной управляемой ракетой А8–20 или А8–30 и двумя управляемыми ракетами «Матра К.530» класса «воздух-воздух» (радиус 15–20 км), размещаемыми под крыльями на пилонах, или двумя управляемыми ракетами У-38 и двумя управляемыми ракетами «Матра Маджик К.550» класса «воздух-земля» (радиус до десяти километров) и 72 неуправляемыми авиационными ракетами (НАР) калибра 68 мм в четырех пусковых установках Туре 155 (по 18 неуправляемых ракет в каждой), размещаемых на пилонах под крыльями. В ЮАР было поставлено около 16 самолетов «Мираж FI».

Именно «Миражи» и доставляли нам все неприятности. Мы не то чтобы их боялись, но постоянно ожидали пакостей – целились и метали они неплохо, и в этом многие из нас убедились на собственной шкуре. Но наши военные нашли способы с этим бороться: зная маршруты полетов авиации и рельеф местности на стыках зон поражения, на боевое дежурство выходили «кочующие» батареи комплекса «Оса-АК». Ангольские вооруженные силы (FAPLA) были достаточно хорошо оснащены нашими ракетными установками для противодействия вражеской авиации.

В небе также наши или кубинские пилоты довольно быстро выяснили недостатки «Миражей» и научились быстро расправляться с ними. Так как я перед самым своим отъездом в Союз некоторое время проработал на аэродроме в Луанде во время поставки вертолетов МИ-24, у меня появились знакомые летчики из наших пилотов. И надо сказать, они не особенно высоко отзывались о «Миражах», говоря, что те достаточно ограничены по скорости. При разгоне более 1370 км/ч конструкция «Миража» может не выдержать, да и уйти от него довольно легко.

К тому же «Мираж» был не сильно защищен бронированием, и любое, даже самое незначительное повреждение корпуса катастрофически влияло на его аэродинамические характеристики. Как говорили пилоты, хоть этот самолет и может в принципе пережить одиночные попадания не крупнокалиберными снарядами, однако повреждения делают его практически непригодным для продолжения боя. А двигатель, занимающий достаточно большой объем внутри самолета, как правило, становится мишенью для вражеского огня, и попадание в него оказывается критичным для машины.

«Игла-1» – переносной зенитно-ракетный комплекс. Производился с 1981 г. Масса не превышала 10–11 кг. Скорость ракеты до 600 м/c. По сравнению со «Стрелой-2» способен поражать цель как на догонных, так и на встречных курсах. «Игла-2» – модификация «Иглы-1». Производился с 1983 г. Скорость ракеты тоже до 600 м/c. Поражает воздушные цели на высотах от 10 м до 3,5 км.

Целью «Игл» являлось поражение низколетящих целей, таких как вертолеты, иногда самолеты. И ангольские, и кубинские товарищи всегда с восхищением отзывались об этих комплексах.

«Стрела-1» («Стрела-1М») – зенитно-ракетный комплекс на базе БРДМ-2 (бронированной разведывательно-дозорной машины). Вооружение – 4 ракеты. Дальность пуска ракет от 30 м до 3,5 км. Скорость на шоссе – 60 км/ч. На воде – 10 км. Запас хода до 750 км.

«Стрела-2» – переносной зенитно-ракетный комплекс. Производился с 1969 г. Вес комплекса – 15 кг. Вес ракеты – 9,8 кг. Дальность стрельбы – от 800 до 3400 м. Орудие весьма популярное – состоит на вооружении более чем 60 стран мира. «Стрела-3» – модернизированный вариант «Стрелы-2». Выпускался с 1974 г. Дальность стрельбы – от 600 до 4000 м.

«Стрела-10М» – Зенитно-ракетный комплекс уже на базе МТЛБ (многоцелевого тягача легкого бронированного). Скорость – 60 км/ч. На воде – 5 км/ч. Запас хода – до 500 км. Экипаж – 3 человека. Вооружение – пулемет и 4 ракеты (и 4 в запасе) – дальность стрельбы от 25 м до 3,5 км.

Авиация с нашей стороны использовалась следующая: МиГ-23, МиГ-23МФ, МиГ-23БН и МиГ-23МЛ и МиГ-23МЛД – сверхзвуковой истребитель. Экипаж – один человек. Скорость – до 2500 км/ч. Оснащен двумя реактивными двигателями. Потолок – 17–18 км. Вооружение – ракеты, пушка калибра 23 мм, авиабомбы. Дальность полета – до 2000 км.

Производился в СССР в различных модификациях с 1967 по 1984 г. Широко поставлялся на экспорт. Производился по лицензии в Индии и без лицензии – в Китае. Участвовал во многих войнах, происходивших за последние 35 лет. В 1980-е годы в СССР был заменен на более современный МиГ-29. В ВВС России не используется, состоит в резерве (часть МиГ-23 переоснащены в беспилотные самолеты для уничтожения посредством тарана вражеских самолетов в случае крупномасштабной войны, а некоторые МиГ-23 используются для обучения курсантов училищ ВВС).

Су-22 (Су-20/22) – истребитель-бомбардировщик – экспортный вариант Су-17. Скорость – до 2300 км/ч. Производился с 1970 по 1990 г. Поставлялся во многие страны мира. Участвовал в различных войнах.

Су-25 Грач – штурмовик советского производства. (Су-25Т Су-25ТМ, Су-25СМ). На вооружении с 1981 г. Экипаж – один человек. Скорость – до 975 км/ч. Перегоночная дальность – до 2250 км. Рабочий потолок – от 7 до 10 км. Вооружение – одна 30-мм двуствольная пушка в нижней носовой части с 250 патронами, на 8 узлах подвески – бомбы, напалмовые баки, неуправляемые ракеты, управляемые ракеты типа «воздух-воздух» или «воздух-поверхность».

Наше грозное оружие – БМ-21 «Град». (Фото с сайта yablor.ru).

На земле ВС Анголы (FAPLA) использовали российские: БМ-21 «Град» – 40-ствольная система залпового огня на базе грузовика Урал-375. Калибр 122 мм. Дальность стрельбы – более 20 км. Время залпа – 20 сек. Экипаж – 6 человек. Назначение – уничтожение живой силы и не бронированной техники. Запас хода – 1000 км. Скорость – 85 км/ч. Выпускалась с 1965 г.

Это не что иное, как наша старая легендарная «Катюша», имевшая обозначение БМ-13, но в более современном исполнении. Она элементарно четырьмя снарядами может поразить территорию в четыре футбольных поля.

БМ-21 «Град» были экспортированы за рубеж. Ныне производятся по лицензии в различных странах мира. С 1975 года заменены на более современную систему залпового огня «Ураган». Но обе были просто бесподобны в плане усмирения противника.

По мнению наших военспецов, «Урал», особенно бронированный снизу, часто использовавшийся как база для ракетных установок, был самой надежной и безопасной машиной. По сути, при наезде на мину на немецкой IFA (их, кстати, было немало в ангольской армии), где сидишь прямо на моторе, выжить шансов не было, а высокий монструозный «Урал» не раз спасал нашим жизнь. Скажу так: кто видел это орудие – никогда не забудет грандиозное зрелище, когда вереница огненных птиц вылетают одна за другой.

БМД-1 – боевая машина десанта. Выпускалась в различных модификациях с 1969 г. Предназначена для десантирования с парашютом или посадочным способом с Ан-12. Масса – около 7 тонн, экипаж – 7 человек. Броня – 12 мм. Вооружение – гладкоствольная пушка калибром 73 мм и пулемет ПКТ калибра 7,62 мм. И три ПТУР «Малютка» или ПТУР «Фагот». Боекомплект – 40 выстрелов для пушки и 4000 патронов к пулеметам. Скорость – 60 км. На воде – 10 км. Запас хода – 500 км. Нам пришлось изрядно попользовать данную технику, и надо сказать, это мощная, маневренная машина. Но, по словам военспеца, ее обслуживающего, она все же имеет большой минус, заключающийся в том, что для облегчения веса машины в материал брони добавлен никель. При попадании бронесжигающего снаряда эта машина за 20 секунд прогорает вместе с экипажем. Как альтернативу маневренной, но небезопасной с точки зрения возгорания БМД-1 часто стали использовать БМП-1 – боевую машину пехоты. Практика показала, что она хоть и не так маневренна, зато значительно безопаснее при попадании снарядов. К тому же, если в БМД-1 двигатель был на корме, то у БМП-1 он располагался спереди справа и при обстреле защищал механика-водителя.

БМП-1 – боевая машина пехоты. Выпускалась в различных модификациях с 1966 по 1983 г. Вооружение – гладкоствольное орудие калибра 73 мм, пулемет калибра 7,62 мм и пусковая установка ПТУР «Малютка» (противотанковая управляемая ракета). Боекомплект – 40 снарядов. Дальнобойность – до 1300 м. Боекомплект для пулемета – 2000 патронов. Вместимость – 11 человек (3 человека экипаж и 8 солдат). Масса – 12 600 кг. Броня – от 6 до 26 мм. Скорость – до 65 км/ч. На воде – 10 км. Запас хода – 500–600 км.

Личный состав имеет возможность вести огонь из стрелкового оружия через амбразуры с шаровыми установками, расположенные по бортам и в задних дверях. Движение на воде осуществляется за счет перематывания гусениц. БМП-1 широко экспортировались за рубеж. Позже по лицензии производились во многих странах.

БРДМ-2 – бронированная разведывательно-дозорная машина. Выпускалась с 1969 по 1989 г. Броня – 6–10 мм. Вооружение – 14,5-мм пулемет КПВТ (500 патронов) и 7,62-мм пулемет ПКТ (2000 патронов). Скорость – до 95 км/ч, по воде – 10 км/ч. Экипаж – 4 человека. Запас хода – 750 км.

БТР-60 ПБ – советский бронетранспортер, выпускался с 1965 по 1976 г. Был оснащен полностью герметизированным корпусом. Шины пулестойкие с центральной системой регулирования давления воздуха. Мог преодолевать рвы шириной до 2 м.

Основное отличие от предшествующих моделей – установленная на крыше вращающаяся коническая бронированная башня со спаренной установкой пулемета КВПТ калибра 14,5 мм и ручного пулемета ПКТ калибра 7,62 мм. Скорость – до 80 км/ч и до 10 км/ч на воде. Экипаж – 3 человека и 8 солдат. Броня – 6–8 мм. Много поставлялся за рубеж в африканские страны.

Мы смогли сравнить эту версию с предыдущей, в которой отсутствовала башня, и десант фактически не был защищен, сидя под открытым небом, так как люка над ними не было. Новая модификация была востребована повсюду: где бы мы ни были – везде встречали эти машины. Не одну жизнь спас БТР, защищая солдат и десантуру от огня противника.

Если на самолетах МиГ нам не удалось полетать, то на БТР, особенно во время командировок на юг, мы поездили вдоволь. В Куито я спросил, не опасно ли ехать с открытым люком, на что местные пояснили: в движении они люки не закрывают, так как если попадают мина или снаряд, то всех просто размазывает по внутренности БТРа. То есть, люк прикрывали, но не запирали. Если его задраить, при прямом попадании чего угодно все, кто внутри, погибают, а если открыт – получают контузии и ранения осколками. То есть выбирали лучшее из худшего.

Также были танки Т-34, Т-54/ 55 и, естественно, легендарный ГАЗ-66, на котором мы возили все, что можно. А также ездили на охоту в саванну и вели прицельный огонь одиночными выстрелами из АК по кроликам, когда продукты заканчивались, а самолет с провизией задерживался. Именно на ГАЗ-66 я осваивал в дальнейшем автовождение по песчаным дорогам Южной Лунды.

Со стороны ЮАР и УНИТА для наземных операций в основном использовались AML-90 (Эланд-90/ АМЛ-90), и надо сказать, мы видели их останки на дорогах Квандо-Кубанго. Это четырехколесная (2х2) бронемашина. Лицензионный вариант бронемашины «Панар» (Panhard AML 245) (AML-90). Выпускалась в ЮАР в различных модификациях с 1963 г. Масса – 5,5 т. Экипаж – 3 человека. Двигатель – бензиновый (только на последней Eland Mk.VII – дизельный.

Было выпущено 224 единицы данной модификации). Вооружение – пушка калибра 90 мм (дальность стрельбы – 1200 м по бронетехнике и 2200 м – по пехоте) и два пулемета калибра 7,62 мм: один – для стрельбы по низколетящим воздушным целям). Скорость – 90 км/ч. Запас хода – 600 км. Броня – 10 мм. Защищает от пуль калибра 7,62 мм. Преодолевает водные преграды глубиной до одного метра. На бронемашину возможна установка специальных средств для придания дополнительной плавучести. Всего в ЮАР было произведено свыше 1300 бронемашин типа Эланд-60и Эланд-90.

Сопровождавший нас военспец был невысокого мнения о юаровских бронетранспортерах: «Что же касается пулеметов, то наш КПВТ калибра 14,5 мм их БТРы пробивает насквозь, у AML-60, AML-90 – дальнобойные пушки, а они сами – фанера. Если встречаешься с ними в бою, то их подбить – несложная задача. Даже из КВПТ (пулемет Владимирова) – 14,5 мм. То есть сами юаровцы его боялись. Но они подъезжали очень близко к нам, и их пушка 90 мм (у южноафриканского AML-90) наши танки пробивала». Как я понял, эти «Эланды» что 60, что 90 были, по сути, бронемашинами, а не бронетранспортерами.

АМЛ-60 (Панар/ AML-60) (Panhard/ AML-60) – разведывательный четырехколесный (2х2) бронеавтомобиль французского производства. Оснащен 60 мм башенным минометом с боекомплектом в 20 снарядов и дальностью поражения легкобронированных целей до 300 м прямым выстрелом и до 1700 м – навесным огнем, а также и двумя спаренными пулеметами калибра 7,62 мм (2400 патронов). На вооружении с 1961 г. Экипаж – три человека. Масса – 5,5 т. Броня 8–12 мм. Мощность карбюраторного двигателя – 90 л. с. Скорость – до 100 км/ч. Ширина преодолеваемого рва – 0,8 м. Глубина преодолеваемого брода – 1,1 м. Запас хода – 600 км.

По воде передвигается за счет вращения колес со скоростью 6–7 км/ч. Может перевозиться на самолетах. На вооружении десятков стран мира. Выпускался в ЮАР под обозначением Эланд-60.

В целом можно отметить, что в период гражданской войны и интервенции ЮАР (1975–1989 гг.) УНИТА в основном использовала трофейное советское оружие, захваченное у ФАПЛА (Армии Анголы), а также китайские и южноафриканские образцы, ЮАР – оружие, производимое преимущественно по лицензиям стран Западной Европы и США, а кубинские части применяли советское легкое и тяжелое вооружение.

Победа МПЛА была во многом обеспечена не только поставляемым из Советского Союза вооружением, но и участием воинов-кубинцев, которым мне хочется посвятить отдельную главу.

Кровь кубинских воинов

Руководство Кубы с первых дней революции поддерживало контакты с лидером МПЛА Агостиньо Нето, и когда тот попросил о помощи, Куба незамедлительно направила в Анголу технику и свой военный контингент, сперва составлявший 480 человек, затем доведенный до нескольких десятков тысяч.

Os Cubanos оказали поистине неоценимую помощь молодому африканскому государству. Они вошли туда почти сразу после Португальской революции и в течение последующих более чем десятка лет активно участвовали в борьбе с врагами Анголы совместно с советскими военными советниками и специалистами.

Точно могу сказать одно – потери наших братьев-кубинцев были куда более значительными, чем наши, ведь они реально участвовали во многих сражениях от севера до юга. Если наш советнический аппарат насчитывал в разное время около двух тысяч человек, то кубинцев было в тот период порядка 40 тысяч. Из них, по мнению военных аналитиков (хотя официальных данных об этом не было), более 2000 не вернулись из боев в Анголе.

Погибших редко отправляли на родину и часто хоронили на месте гибели, поэтому до сегодняшнего дня можно встретить немало кубинских военных кладбищ, разбросанных по всей территории Анголы. Сложно преувеличить роль Кубы и кубинских военнослужащих в событиях на территории данной африканской страны.

Надо сказать, решение Фиделя Кастро помочь африканцам вызвало настоящий взрыв энтузиазма среди кубинцев. Многие из них тут же начали записываться в интернациональные бригады, которые в спешном порядке перебрасывались в Анголу с целью освобождения африканцев от «белых расистов». Куба официально заявляла об отправке выполнять интернациональный долг в Анголу исключительно добровольцев. И это было правдой: все солдаты и офицеры приезжали туда по велению сердца. Фидель заявлял, что Куба «собрала как латиноамериканцев, так и афроамериканцев на своей территории», и поэтому он считал своим долгом помочь братьям в Африке в их борьбе за независимость.

При отборе добровольцев комиссия большое внимание уделяла физическому состоянию бойца, и преимущество отдавалось кубинцам с темной кожей. В дальнейшем батальон охраны президента формировался из темнокожих кубинцев-исполинов. Именно им ангольский президент доверял беспредельно.

Посылая туда свои подразделения, Кастро полагал, что эта кампания продлится примерно полгода, но в реальности кубинская армия ушла из Анголы только в 1991 году. Через ангольскую войну по разным данным прошли от 300 до 500 тысяч кубинцев. Они сильно повлияли на исход многих сражений в Анголе – ведь это были профессиональные и храбрые солдаты, к тому же хорошо знающие советскую технику: от «Градов» до «МиГов». Как я уже неоднократно говорил, Советский Союз поставлял вооружение и технику, специалистов и советников, а Куба посылала в НРА целые боевые подразделения.

Кубинцы и их лидеры на тот момент уже имели опыт боевых действий в Венесуэле, Никарагуа, Гвинее, Мозамбике и Эфиопии и знали, как и за что воевать. У них всегда была жесткая дисциплина и высокая слаженность. Их отношение к местным воинам несколько отличалось от нашего. У нас были жесткие инструкции, как обращаться с подсоветными, к тому же мы четко осознавали, что находимся в чужой стране, где свои законы и обычаи. Мы не позволяли себе ни кричать на ангольцев, ни, тем более, заниматься рукоприкладством. Кубинцы же, батальонами ходившие в наступление, защищая эту страну, считали себя «старшими братьями» и могли многое себе позволить. Они относились к местным с большей фамильярностью, порой могли дать и подзатыльник, если ангольские солдаты провинились или что-то сделали не так. Думаю, те охотно прощали им некую некорректность в поведении, ведь кубинские военные реально рисковали жизнями за братский ангольский народ.

Хотя ангольская армия на тот момент была уже, конечно, достаточно сильна для выполнения определенных задач, неплохо подготовлена с помощью советских специалистов, хорошо оснащена боевой техникой и вооружением, но выиграть сражения без поддержки и активного участия кубинцев она вряд ли смогла бы.

Если, уже чувствуя победу над унитовцами, ангольские войска двигались вперед, то в дело вступала ЮАР со своим батальоном головорезов «Buffalo», который вызывал у ангольцев панический страх.

Кубинцы же абсолютно никого не боялись, включая этот легендарный батальон. С его бойцами кубинцы боролись на равных и даже довольно часто побеждали. И все это при том, что юаровский батальон «Buffalo» состоял из чистых наемников – «mercionarios», получавших по 50–70 тыс. долларов в год, в то время как кубинцы воевали практически за идею, имея лишь небольшое жалование от правительства и гарантированные почести при организации похорон в случае гибели. Порой за пребывание в Анголе кубинцев при отъезде награждали электроприборами.

Надо сказать, не только мы, но и юаровцы восхищались профессионализмом и храбростью кубинских военнослужащих. Кубинские войска в Анголе воевали четко и грамотно: они рассчитывали только на себя, практически не доверяя данным разведки ангольцев, организовывали свои специальные отряды из кубинских негров, которые ходили по территории Анголы с целью точной разведки.

Кубинцы очень хорошо относились к русским, даже, можно сказать, искренне любили, считая нас братьями по идеологии и оружию. Мы это чувствовали и были им благодарны. Советскую военную миссию в Луанде, как я уже упоминал, охранял кубинский взвод охраны, и все его бойцы стали нашими друзьями.

Вечера на территории военной миссии часто проходили за разговорами с кубинцами о том о сем: мы угощали их импортным пивом из «Совиспана», а они нас – кубинским кофе, который умели готовить весьма виртуозно. После употребления этого неимоверно ароматного тягучего напитка сердце начинало бешено колотиться. Более нигде я ничего подобного не пробовал…

В войсках и бригадах, а также удаленных подразделениях мы бы не выжили без помощи кубинцев: к примеру, в Лунде, где нам пришлось долго «куковать» на авиабазе, мы регулярно получали от кубинских братьев все – от свежеприготовленного хлеба до питьевой воды.

Даже в войсках наши частенько обращались к кубинцам просто «по дружбе» с просьбой выделить или роту охраны, или МиГ-21, чтобы сопроводить и защитить колонну. Эти коммуникации осуществлялись на уровне командиров, такие локальные операции редко координировались из столицы.

Помимо военных Куба присылала в Анголу учителей, инженеров, врачей. Пожалуй, трудно найти в мире более профессиональных и опытных специалистов в сфере лечения тропических болезней, а также в хирургии и в прочих отраслях медицины. Наши ребята, часто болевшие малярией или гепатитом, попав в кубинский госпиталь, довольно быстро восстанавливались и вновь возвращались к своей нелегкой службе.

Так, мой товарищ Александр Коновалов, находясь в далекой провинции в городе Уамбо, заболел гепатитом. Подцепить эту болезнь было несложно – там не было ни чистой воды, ни систем очистки, не говоря уже о том, что во время длительного перехода в отсутствии воды все пили просто из луж и болот, а выдаваемые таблетки, видимо, не очень хорошо справлялись со своей задачей по ее обеззараживанию.

Распознав у себя эту опасную и неприятную болезнь по пожелтевшим белкам глаз, Саша тут же доложил старшему, а так как наутро был запланирован спецрейс Ан-24 на Луанду с оборудованием для ремонта, то его незамедлительно отправили в столицу. Когда Саша приехал в миссию, наш врач сразу же направил его в Кубинский госпиталь. Находясь в то момент еще в Луанде, мы, чем могли, помогали товарищу – принесли вентилятор, кое-что из еды…

Палата была небольшая: в ней размещались всего три пациента. Напротив нашего друга лежал молодой, лет 19-ти кубинец: он пребывал, вероятно, в беспамятстве, все время бредил и стонал. Когда мы пришли навестить друга, нас поразила забинтованная рука того парня, больше похожая на большую резиновую грелку. Как нам объяснила медсестра, этот солдат недавно попал в Анголу и оказался на передовой, где получил сквозное ранение в ладонь. К несчастью, у него началась гангрена – по сути, начальный этап общего заражения крови, которое обычно неминуемо приводило к летальному исходу. Но кубинские врачи лечили всех одинаково старательно, вне зависимости от того, каков шанс у больного выжить – они всем давали право вытянуть «счастливый билет».

В момент, когда кубинский хирург разбинтовал рану кубинца, по палате распространился зловонный запах гниющей плоти. Мы сделали усилие, чтобы не убежать прочь – не хотели показаться слабонервными. В процессе манипуляций доктор откачал из руки парня около стакана гноя, причем безо всякой анестезии – больной лишь скрежетал зубами. Такие процедуры хирург проделывал ежедневно, вводя также сильные антибактериальные препараты. Потом Александр нам рассказал, что на третий день героический кубинский солдат пришел в себя. В результате врачи спасли ему и жизнь, и кисть руки.

Нужно отдать должное кубинской медицине – через пару недель и наш товарищ был как новенький.

Сердца трех

Я много размышлял о причинах, ввергнувших Анголу – страну, только что получившую долгожданную независимость от колонистов, – в затяжную гражданскую войну. И мне кажется, одним из ключевых элементов этой трагедии стали принципиальные противоречия в мировоззрении троих лидеров освободительных движений Анголы. Внутри ангольского общества с 1950-го по 1960-й год образовались три разные группировки, которые считали своей задачей борьбу за независимость государства. МПЛА (Партию Труда Анголы) возглавлял Агостиньо Нето, лидером движения УНИТА (Национального Союза за полную независимость Анголы) был Жонас Савимби, а движение ФНЛА (Национальный Фронт за освобождение Анголы) основал Жозе Жилмор, известный миру как Холден Роберто. Проблема оказалась в том, что эти яркие талантливые вожди не могли объединиться из-за несовместимости идеологий даже тогда, когда добились своей основной цели – избавились от колониального ига. Деколонизация, как я уже упоминал, стала возможна только после Португальской революции 1974-го. Тогда и встал выбор: кто окажется у власти в независимой Анголе.

Вот эти трое – борцы за независимость Анголы от Португалии, лидеры трех революционных движений, в дальнейшем начавшие гражданскую войну друг с другом. Слева направо: ФНЛА – Холден Роберто, МПЛА – Агостиньо Нето, УНИТА – Жонас Савимби. (Фото с сайта. sahistory.org).

Надо сказать, по образованности, обаятельности и пассионарности и лидер МПЛА Агостиньо Нето, и предводитель УНИТА Жонас Савимби, и вождь и основатель ФНЛА Холден Роберто не уступали друг другу. Все они родились в протестантских семьях: евангелист Савимби, методист Нето и баптист Роберто. Но принадлежали к разным племенам – овимбунду, мбунду и баконго, и это для Анголы было существеннее, чем религиозные конфессии.

Жонас был сыном железнодорожника и домохозяйки, Агостиньо – пресвитера и учительницы. В обоих случаях их окружала среда общественно-активной негритянской интеллигенции. Жозе-Холден стоял особняком – он происходил из королевского рода баконго. Роберто мечтал возродить древнее королевство, некогда раскинувшееся на территориях Анголы, Конго и Заира. Нето, о котором уже много было рассказано, считал себя марксистским фундаменталистом, для него эталоном являлись африканская Куба и СССР. Савимби, по сути, являлся анархо-социалистом и, по его собственному выражению, «ангольским националистом». Его мировоззрение строилось на следующих постулатах: лучшая демократия – военная, настоящий социализм – строй партизанского лагеря, эталон свободного народа – шеренги крестьян с автоматами. Вот такими были политические взгляды лидеров трех враждебных группировок Анголы, противоборство которых и привело к гражданской войне.

Савимби, Нето и Холден встречались вместе всего трижды – в Заире, Кении и Португалии. 15 января 1975-го все трое подписали Алворское соглашение, предоставившее Анголе независимость от Португалии, но между собой так и не смогли договориться о будущем страны. Приверженцы Агостиньо Нето скандировали в марксистском духе: «Да здравствует социализм, да здравствует МПЛА!» «Ангола отвергает марксизм! – возглашал Жонас Савимби по радио Луанды. – У нас свой путь!» Лидеру вторили бойцы-соратники: «Жонас – черный всевышний!» От овимбунду не очень-то отставали баконго: «Бог на небе, Холден на земле!» При такой риторике не могло быть и речи о каких-либо компромиссах среди этих враждебных течений.

Согласно Алворской договоренности на октябрь назначались свободные выборы, на ноябрь – объявление независимости. Но состоялось только второе – 11 ноября 1975 года, во главе с Агостиньо Нето. Как водится, вопрос о том, кто возглавит свободную Анголу, решался не в деревнях Мошико, где хозяйничала УНИТА, а в столице страны, Луанде, где данная группировка практически не имела опоры, зато сконцентрировались силы, поддерживавшие МПЛА.

В результате в ночь с 10 на 11 ноября 1975 года председатель МПЛА Агостиньо Нето в присутствии многих тысяч ангольцев и представителей нескольких стран мира, провозгласил рождение 47-го независимого государства Африки – Народной Республики Ангола.

Однако оппозиция не собиралась добровольно отдавать бразды правления МПЛА, и фактически на территории бывшей португальской колонии были образованы еще два государства: Роберто создал свое со столицей в Амбрише, а Савимби – свое, с центром в городе Джамба. Эти события и положили начало гражданской войне, продлившейся 27 лет.

Холден Роберто находился ближе к Луанде. И был разгромлен первым. К середине февраля 1976-го ФНЛА как военная сила уже практически не существовал. Войска МПЛА и кубинский экспедиционный корпус при советских танках контролировали весь ангольский север. УНИТА во главе с Савимби наступал с юга, вместе с регулярными войсками ЮАР. Лидер Национального Союза за полную независимость Анголы снова порвал все шаблоны, пойдя на сотрудничество с режимом белых расистов. Пока бронетанковая колонна «Зулу» армии ЮАР шла по побережью на Луанду, УНИТА осваивал внутренние районы страны, взяв под контроль города вдоль Бенгельской железной дороги и провозгласив Демократическую Республику Ангола – в противовес с «Народной Республикой» МПЛА.

Однако на подступах к Луанде южноафриканские войска встретились с кубинской армией, о профессионализме и храбрости воинов которой уже много было сказано. Под кубинским напором захватчики покатились назад. Тогда руководство ЮАР приняло решение не ввязываться в большую войну на территории Анголы, предоставив Савимби действовать самостоятельно.

В марте 1976-го войска МПЛА и кубинцы в жестоких боях перехватили контроль над Бенгельской железной дорогой. Южноафриканцев выбили за водораздел Кунене в Намибию. Отчаянное сопротивление УНИТА подавлялось превосходством военно-технической массы и квалифицированным командованием при советском инструктаже. Но УНИТА не сдавался. Савимби достаточно легко менял свои идеологические воззрения, но не маниакальную идею – во что бы то ни стало стать президентом Анголы. Ради этого он братался с расистским режимом ЮАР, сам признавая, что это «союз с дьяволом», ради этого презрел предложенный правительством МПЛА пост вице-президента и отринул обеспеченную жизнь в Луанде, предпочтя скитания по горам, саваннам и джунглям. У этого человека были просто безумные амбиции, и он готов был идти к их реализации всю жизнь.

Главным центром УНИТА стала военная база в городе Джамба, расположенном на юго-востоке Анголы. «Отлично организованный партизанский лагерь, в котором царит культ Савимби», – так описывали базу те, кому довелось ее посетить. 2 июня 1985 года там провели свою встречу партизаны-антикоммунисты. Этот съезд некоторые журналисты назвали «интернационалом антикоммунистических партизан». Савимби окончательно превратился в мирового политика, а УНИТА реально стала флагманом антикоммунизма.

Ангольский фронт считался одним из ключевых на глобальной «холодной войне». В январе 1986 года после гибели шаттла «Челленджер» Рейган отменил все запланированные встречи, кроме одной – с Жонасом Савимби. Американский президент официально поддерживал план председателя УНИТА по ангольскому урегулированию. Главный итог этих событий: США продолжили военную помощь УНИТА.

На протяжении всего существования УНИТА у многих возникал вопрос: почему человек по имени Жонас Савимби сумел создать такую армию и регулярно получать помощь то от ЮАР, то от других правительств? Я думаю, ответ кроется в истории жизни самого знаменитого, умного и изворотливого черного партизана.

«Доктор» Савимби

Жонас Мальейру Савимби родился 3 августа 1934 года в семье железнодорожного служащего Бенгельской железной дороги, выходца из овимбунду – народа группы банту, заселившего гористые центральные районы Анголы. Несмотря на то, что это крупнейшая народность, составляющая свыше трети населения страны, овимбунду здесь считали самыми малообразованными, бескультурными людьми, способными лишь к грубому ручному труду. Отчасти это и стало причиной удивительной популярности и огромного авторитета Савимби у соплеменников, увидевших в нем яркого лидера.

Дед Жонаса, носивший имя Сакайта, был вождем овимбунду и в начале XX века командовал антиколониальным восстанием, а отец, Лоте, сделался активным протестантским проповедником. Так что семья явно имела склонность к бунтарству, но власти вынуждены были с этим мириться, поскольку Лоте Савимби был незаменимым специалистом на Бенгельской железной дороге. Овимбунду в Анголе, как правило, были неграмотны, но Жонас тягой к знаниям и способностями пошел в отца, добившегося на этом поприще немалых успехов. Благодаря деятельности американских миссионеров в родных краях Савимби мальчику посчастливилось получить образование. Он обучался сперва в протестантской школе, потом в католической. Никаких религиозных противоречий он при этом не испытал, в конфессиональном плане Жонас всю жизнь был индифферентен – веру ему заменяли собственные убеждения, которые, похоже, и стали его религией. Будучи очень способным к учебе, он даже заслужил стипендию.

За высшим образованием Жонас Савимби отправился в университет Лиссабона на медицинский факультет, но там с ним приключился «идеологический диссонанс»: при Салазаре студенты проходили краткий курс «Нового государства» – «Estado Novo», что-то типа истории КПСС в наших вузах. В этой системе, призванной сплотить общество и предотвратить классовую борьбу, не было места политическим партиям как инструментам борьбы различных классов и социальных слоев за свои групповые интересы.

Молодой Савимби не смог принять эту идеологию и, не завершив образование, переехал в Швейцарию и там поступил в университет. Но обучался он уже не медицине. В конечном итоге Савимби окончил факультет экономики, социальных и политических наук и получил докторскую степень. С тех пор он всю жизнь именовался «доктор Савимби» и, что любопытно, почти все думали, будто он медик, как Агостиньо Нето.

Большое влияние на формирование мировоззрения Жонаса Савимби оказал Леопольд Сенгор, один из авторов популярной в те годы концепции «негритюд», теоретическую базу которой составляла идея о самоценности и самодостаточности негроидной расы. По возвращении в Анголу Савимби занялся созданием собственной национально-освободительной организации.

На этой фотографии, сделанной 1 июня 1985 года, лидер ангольских повстанцев Жонас Савимби обращается к солдатам в Джамбе. (Фото Гидеона Менделя, AFP).

В середине 1960-х годов, отметив нараставшее соперничество СССР и Китая за влияние в странах так называемого «третьего мира», Жонас Савимби попытался сыграть на противоречиях этих двух крупных оппонентов. Во время визита в Пекин в 1965 году Савимби получил поддержку Мао Цзэдуна относительно «народной борьбы» в Анголе.

Посетив Китай, Савимби пришел к мысли о необходимости бороться «против любого империализма и всех его прислужников», включая Советский Союз и поддерживавшие его компартии. Не исключено, что к идеологическим противникам Жонас отнес и лидеров МПЛА, которые в свое время отказались предоставить ему ответственную должность в своей партии.

15 марта 1966 года в деревне Муангай (провинция Мошико) на собрании 67 вождей и других делегатов было официально провозглашено рождение Национального союза за полную независимость Анголы (УНИТА), который возглавил Савимби. Новоиспеченный национальный союз ставил своей целью завоевание независимости страны путем вооруженной борьбы, а также создание «единого фронта всех ангольских националистических сил».

УНИТА опирался в первую очередь на представителей вождей и зажиточную родоплеменную верхушку овимбунду. Длительное время влияние этой организации и боевые вылазки ее партизанских отрядов, возглавляемых командирами, прошедшими подготовку в Китае, происходили в основном в границах ареала проживания овимбунду.

Как уже было упомянуто, после подписания Алворского соглашения в 1975 году Савимби открыто объявили войну Народному движению за освобождение Анголы (МПЛА). Дальнейшие события описаны в предыдущей главе.

Рассказывая о Савимби, невозможно не отметить его человеческое обаяние. Он, как мы помним, был блестяще образован и кроме того обладал поистине демоническим шармом, легко очаровывая своих собеседников глубоким проникновением в суть проблемы и нетривиальностью суждений. Многие упоминали о «колдовских чарах» этого человека. За ним готовы были идти на край света не только женщины, но целые взводы и батальоны…

Неотразимость Савимби сочеталось с желанием обладать всеми красивыми женщинами, которых он встречал на своем пути. Общее количество законных и гражданских жен лидера УНИТА подсчитали только после его смерти. Получилось 29. И 12 из них погибли насильственной смертью.

Одной из самых значимых спутниц в его судьбе стала Винона Савимби – спокойная, сдержанная, жесткая по характеру, она была председателем женской организации УНИТА. Винону ждал ужасный финал – по одним данным она покончила с собой, по другим – была сожжена как ведьма, поскольку именно ее сыном был Араужо, бежавший к МПЛА.

Еще одна достойная упоминания персона – Ана Паулино Савимби – умная, элегантная, с парижским образованием. Савимби нарадоваться на нее не мог, имел с ней пятерых детей. Она была убита за связь с Тито Шингунжи и подозрения в работе на французскую разведку. Ракель Матуш, племянница Аны Паулино, лишилась жизни за связь с семьей Шингунжи. Другая племянница, Навимиби Матуш, была сожжена как ведьма. Сандру Калуфело, третью племянницу Аны Паулино, с которой Жонас хотел, наконец, отдохнуть душой, – расстреляли в период военных поражений УНИТА, чтобы она не досталась врагу. Позже Жонас очень привязался к мулатке Тине Бриту. Но она приговорила себя, отказавшись от аборта. Как бы ни открещивался Савимби от расизма, своими детьми он признавал только негров.

Официальная власть Анголы долгие годы не могла одолеть УНИТА с бессменным Савимби во главе. Казалось, что этот вождь непобедим – никакие орудия и окружения его не брали. Словно красно-зеленое знамя с черным петухом, символ УНИТА, охраняло его от неприятностей. Создать государство в государстве Савимби помогли три фактора: стойкая поддержка соплеменников овимбунду, доступ к богатым месторождениям алмазов и поддержка ЮАР, а затем и США.

Кстати, порой нелегальный экспорт алмазов, осуществляемый УНИТА, достигал 10 процентов всей мировой добычи этих драгоценных камней. (Позже я подробно расскажу о роли алмазов в жизни Анголы.)

Партизанская война в Анголе затянулась почти на два с половиной десятилетия, за которые мир сильно изменился. Распался СССР, помогавший МПЛА, закончилась «холодная война» между ядерными державами, оказывавшая свое влияние на ситуацию в Анголе.

Правительство Анголы больше не придерживалось марксизма, кубинские войска покинули страну, здесь была узаконена многопартийность, и УНИТА получила возможность легализоваться. Но в сентябре 1992 года Жонас Савимби проиграл президентские выборы, после чего заявил об их фальсификации. Лидер УНИТА принялся угрожать новой гражданской войной в случае признания результатов выборов неизменными. В результате, в Анголе вновь развернулись крупномасштабные боевые действия.

Сперва перевес сил был на стороне УНИТА. Но борьба, как и жизнь, не может длиться вечно. И самому «великому» из партизан тоже пришел конец. В преддверии двухтысячных УНИТА уже начал терпеть поражения, 24 декабря 1999 года пала Джамба – его военная столица, главный бастион Савимби. Вождь партизан со своим штабом был вынужден скрываться в восточных джунглях, ища возможность переправиться через границу в Замбию, которая по-прежнему поддерживала УНИТА, вопреки мировому сообществу. Там Савимби рассчитывал собраться с силами для нового наступления. Но его планам уже не суждено было сбыться…

Тост «За процветающую Анголу» после церемонии интеграции высших военных чинов УНИТА в ВС Анголы, 2002 г. (Фото пресс-службы Посольства Анголы в РФ).

В декабре 2001 года президент душ Сантуш отдал приказ об окончательном «решении вопроса» с Савимби. 22 февраля 2002 года мобильный лагерь УНИТА двигался по провинции Мошико, фактически в родных местах Жонаса Савимби. Правительственный спецназ неотрывно преследовал унитовцев, их ряды редели, кольцо сжималось, финал приближался.

Савимби погиб точно так, как сам себе предсказывал – в бою, с оружием в руках. Он сражался до самого последнего мгновения своей жизни, уже изрешеченный пулями продолжал отстреливаться. Его верная соратница, жена Катарина, тоже выронила оружие, только потеряв сознание.

Уже в 2008 году португальская газета «Diario de Noticias», ссылаясь на признание участника событий, сообщила, что помочь определить местоположение черного партизана и стать причиной его последующего уничтожения мог мобильный звонок Савимби из Мошико в Лиссабон, сделанный в феврале.

А 21 февраля, за день до гибели Савимби, кто-то из его окружения позвонил в Париж. В принципе, эта версия кажется реальной – ведь подобная тактика локализации будущей жертвы давно взята на вооружение разного рода разведками и воинскими формированиями. Именно так выследили «террориста века» Бен Ладена.

Власти Анголы отдали дань уважения своему смертельному врагу и похоронили его с государственными почестями на кладбище Луэны. Так закончил свой земной путь Жонас Мальейру Савимби, один из самых знаменитых в мире партизанских лидеров, основатель повстанческого движения Анголы, антикоммунист, человек больших амбиций, огромного обаяния и невероятной жестокости. С уходом Савимби в Анголе закончилась гражданская война, унесшая жизни не только сотен тысяч ангольцев, но и сотен кубинских и нескольких десятков советских солдат и офицеров.

История Изабель

Я долгое время не следил за событиями в Анголе, но тут тряхнул стариной, почитал ангольские газеты, посмотрел их новостные блоки в интернете – благо португальский язык так крепко засел мне в голову, что я по-прежнему понимаю его как родной. Помимо «алмазной» истории, о которой подробно расскажу в третьей части книги, меня увлекла еще одна тема. Как я не мог когда-то предположить, что скромный уездный город моей молодости Сауримо, столица Южной Лунды, через десятки лет станет, по сути, центром африканской алмазной индустрии; так я не смог бы представить, что маленькая девочка-мулатка Изабель, дочь президента Жозе Эдуардо душ Сантуша, которую я не раз видел в Советской военной миссии и Посольстве СССР в Луанде, сделается богатейшей женщиной Африки. А судьба ее окажется достойной написания не просто небольшой главы в моей книге, а целого детективного бестселлера с расследованиями, обвинениями, закулисными интригами, загадочными инцидентами и пока еще неизвестной концовкой.

Красивая пара: Изабель душ Сантуш со своим мужем. (Фото с сайта forbes.com).

Кто же она такая? По словам самой Изабель – успешная предпринимательница, которая добилась звания первой и пока единственной женщины-миллиардера Африки. По мнению общественности и органов власти Анголы – особа, которая заработала состояние на коррупции и эксплуатации богатств своей страны.

Изабель душ Сантуш – старшая дочь экс-президента, видного участника гражданской войны в Анголе на стороне МПЛА, и советской гражданки Татьяны Кукановой (Сатнуш). Ее родители познакомились во время учебы в нефтяном институте в Баку, и молодой Жозе увез прекрасную Татьяну в жаркую Анголу…

Восемь лет назад журнал Forbes назвал Изабель душ Сантуш богатейшей женщиной Африки, оценив ее состояние в 2 млрд. долларов. Рейтинг дочери президента душ Сантуша в списке Forbes был расценен ангольской прессой как достижение местного предпринимательства – ведь, по сути, умная и образованная Изабель сумела привлечь инвестиции, войти в Совет директоров ряда ангольских и европейских компаний и даже обогатить их.

Она получила образование в Лондонском «Kings College of London», блестяще владеет русским, португальским, английским и французским языками. Из-за тонкого вкуса и умения одеваться ее нередко именовали «принцессой».

С 2016 года Изабель возглавила находившуюся в тяжелом положении нефтяную государственную компанию Sonangol, и можно говорить о некотором улучшении положения компании под ее управлением. Также ей принадлежало 25 % доли ангольского ведущего оператора связи Unitel, 28,8 % в ангольской интернет и телекоммуникационной компании Zon Multimedia, 20 % в португальском банке BPI. В сферу ее интересов входили энергокомпания в Португалии Galp, а также ангольские розничные супермаркеты Condis.

Муж госпожи душ Сантуш, Синдика Доколо, вел бизнес с алмазной ангольской монополией Endiama, с которой пополам приобрел мировой ювелирный бренд De Grisogono. Jornal de Angola отмечал, что в 2012 году супруг душ Сантуш Синдика Доколо подписал односторонний договор с ангольской государственной компанией Sodiam, контролирующей импорт и экспорт алмазов. Стороны должны были в равных частях стать партнерами в сделке по приобретению доли швейцарского ювелирного бренда класса люкс – De Grisogono. Но сделка была оплачена государственной компанией. Из документов следует, что через полтора года после заключения сделки Sodiam вложил в партнерство 79 млн. долларов, тогда как доля Доколо составила всего 4 млн. долларов. При этом Sodiam также выплатил ему пять миллионов евро за заключение сделки, при этом своих денег он не внес. Также у господина Доколо было право на покупку необработанных алмазов от правительства страны.

Отец Изабель – лидер МПЛА и Президент НРА в 1979–2017 гг. Жозе Эдуардо душ Сантуш. (Фото с сайта salamnews.org).

Изабель умела вести дела и, благодаря природному уму и дипломатичности, она могла выторговывать выгодные ей и ее компаниям условия. Многие бизнесмены-мужчины могли бы еще поучиться у нее бизнес-аналитике и стратегии: ее инвестиции всегда делались на основании взвешенных исследований в той или иной интересующей ее индустрии. На нее работали лучшие консалтинговые компании, такие как Price Waterhouse Cooper и дубайская Matter Business Solutions.

Однако после ухода от власти ее отца Жозе Эдуардо душ Сантуша у Изабель началась череда неприятностей. В 2017 году выборы выиграл партиец президента Жоау Лоуренсу. И хотя новый президент продолжил общую политику, выработанную его предшественником, под давлением общественности он вынужден был начать борьбу с коррупцией и, очевидно, лучшей мишенью для этого стала Изабель.

Через два месяца после инаугурации Лоренсу отстранил душ Сантуш от руководящей должности в нефтяной компании Sonangol, на которую в июне 2016-го ее назначило правительство отца. Еще более серьезные проблемы у предпринимательницы начались в декабре 2019 года. В рамках антикоррупционного расследования ангольский суд заморозил активы душ Сантуш и ее мужа, включая доли в операторе мобильной связи Unitel и в нескольких банках. Большинство родственников Жозе Эдуардо душ Сантуш вынуждены были уехать за границу.

Forbes полагает, что предпринимательница потеряла контроль над замороженными средствами и вряд ли уже когда-нибудь снова получит к ним доступ. В совокупности суды заморозили имущество душ Сантуш стоимостью около 1,6 млрд. долларов, и уже в 2019 году при составлении свежего рейтинга богатейших людей Африки было принято решение его не учитывать. Поэтому на сегодняшний день Изабель больше не является миллиардером, хотя еще в январе 2020-го ее состояние оценивалось в 2,2 млрд. Вероятность того, что душ Сантуш когда-нибудь получит свои капиталы обратно, крайне мала. Наиболее агрессивно нападает на Изабель так называемый Международный консорциум журналистов-расследователей (ICIJ), который добыл 700 000 файлов из разных источников, с целью доказать незаконность ее капитала. В мире эту утечку стали называть «Luanda Leaks» («Утечка из Луанды»).

В январе 2020 года генеральный прокурор страны предъявил душ Сантуш и Доколо обвинения в незаконном присвоении и отмывании денег. Предпринимательница в ответ заявила, что выдвинутые против нее обвинения «в корне неверны и лживы», а сама она – «частный предприниматель» и «всегда соблюдает законы».

Крайне странный несчастный случай, произошедший с ее мужем, также вызывает вопросы. Синдика Доколо было 48 лет, когда он погиб при невыясненных обстоятельствах, занимаясь дайвингом. Это произошло в октябре 2021 года в Дубае, где семья душ Сантуш и сам бывший президент проживали последнее время.

Напомню, что Синдика Доколе был инициатором сделки совместно с алмазной госкомпанией Endiama по покупке мирового ювелирного бренда De Grisogono. Господин Доколо находился в отличной физической форме, длительное время занимался дайвингом и плаванием. Стараясь не впадать в модную нынче конспирологию, все же скажу, что вместе все эти факты выглядят подозрительно. Надеюсь, что со временем появится информация, проливающая свет на смерть этого члена семьи душ Сантуш.

Надо сказать, что уголовного обвинения госпоже душ Сантуш до сих пор предъявлено не было, поэтому, хотя расследования и аресты имущества имеют место, не стоит все принимать на веру – подобное давление некоторые рассматривают как «политическую вендетту» в отношении нее и ее отца, который, без сомнения, за 38 лет нахождения у власти приобрел не один десяток личных врагов – как в стране, так и за рубежом.

Жоау Лоуренсу – Президент Анголы (с 2017 г.), ранее Министр обороны НРА. (Фото с сайта kremlin.ru).

Во время подготовки этой книги к изданию многое изменилось в жизни семьи душ Сантуш. Так, 8 июля 2022 года в испанском «Teknon Medical Center» умер Жозе Эдуардо душ Сантуш, у которого на фоне КОВИД-19 случилась кардиореспираторная остановка сердца. К тому времени Жозе Эдуардо душ Сантуш уже три года жил в Испании и даже написал письмо с обращением к нынешнему руководству МПЛА и президенту с просьбой похоронить его в Испании и оставить в покое семью после его смерти.

Однако семье предложили все же похоронить бывшего президента Анголы в Луанде, что после консультаций с его детьми и было сделано. Похороны прошли 28 августа, в день его 80-летия, со всеми почестями, полагающимися человеку, правившему страной без малого 40 лет. Дети высказались за захоронение отца в специальном мавзолее.

Изабель глубоко переживала смерть отца, с которым была довольно близка, кроме того, она активно участвовала в решении многих насущных экономических проблем в стране и за ее рубежами. В своем последнем интервью немецкому DW («Дойче Велле») Изабель сделала целый ряд примечательных заявлений. Например, что она и ее адвокаты активно пытаются разобраться с рядом претензий, выдвинутых Прокуратурой Республики. Она утверждает, что «все обвинения против нее являются политически мотивированными, так как Президент страны Ж. Лоуренсу считает ее политическим противником на будущих президентских выборах». Изабель отметила, что «никакие обвинения семьи душ Сантуш не уменьшат грандиозный вклад, сделанный ее отцом в дело освобождения народа Анголы от португальского колониального ига», и не исключила возможности своего участия в президентских выборах. Так что, возможно, фамилия душ Сантуш еще не раз возникнет на страницах истории Анголы…

А теперь давайте вернемся в те времена, когда Изабель была маленькой девочкой, а я служил военным переводчиком в далекой африканской стране.

Часть третья

На границе с Конго

Из столицы – в провинцию

Как я уже говорил, пребывание в столице Анголы, под постоянным контролем старшего референта Кононова и всей административной команды Главного военного советника, меня, мягко говоря, напрягало. Постоянно ставились какие-то задачи: то подготовить политинформацию, то съездить с командировочным полковником за сувенирами в город и так далее. Продолжалась жесткая муштра на плацу и еженедельное сопровождение ГВС на утреннее плавание на океан с автоматом.

По сути, на переводчиков, кроме прямых обязанностей, возлагали любую подвернувшуюся работу, вплоть до укладки тротуарных бордюров. Кто-то, возможно, вспоминает это с улыбкой, но я – без. Если на территории Союза для неожиданной непрофильной работы типа покраски травы использовались солдаты-срочники, то здесь, далеко за пределами нашей Родины, такие функции выполняли безотказные, «героические» переводчики.

Нашему командиру, майору Борису Анатольевичу Кононову, через пару месяцев «светило» очередное звание – подполковника, и он сделался особенно ретивым и жестким, постоянно заверяя нас: «Если мне звезду расколете – я вам жизнь расколю». Даже поздний приход по любой причине на утреннею физподготовку расценивался как желание «расколоть его звезду».

Среди переводчиков, особенно из прапорщиков Военного института, взятых на краткосрочные курсы по квоте, были люди, не имеющие ни малейших способностей не то что к португальскому, но даже к английскому языку: они реально не могли перевести фразу типа: «дайте воды». Мы же, отучившись три года в инязе, не раз переводили и для начальника штаба ФАПЛА, и для командиров ангольских родов войск и делали это достаточно бойко, ибо переводческий дар «не пропьешь»… Однако именно из первой категории назначались «старшие» переводческого коллектива с функциями контроля личного состава.

Однажды я такому «старшему переводчику» за бокалом вечернего баночного пива Heineken как бы невзначай намекнул, что собираюсь написать своему «дяде из ЦК Партии», что нас здесь вместо переводческой деятельности напрягают неизвестно чем. Думаю, ни он, ни сам Борис Анатольевич в существовании «дяди» у студента модного в то время иняза не усомнились.

Как я и предполагал, реакция не заставила долго себя ждать: на следующий день меня вызвал старший референт ГВС и сухим голосом зачитал приказ о моем переводе в достаточно удаленную провинцию. Назначение было в 6-й батальон связи, в ведении которого была Школа подготовки специалистов радиотехнической поддержки аэродромов, расположенная аж на границе с Заиром (ныне Демократической Республикой Конго). По сути, эта часть дислоцировалась на одном из крупнейших аэродромов южной Африки в городе Сауримо – столице провинции Южная Лунда, где ранее была португальская военная авиабаза.

На аэродроме в Сауримо меня встретил не только старший советник майор Иван Огарок, но и весь его немногочисленный коллектив. Дело в том, что именно близ взлетной полосы аэродрома и базировалась Школа для военных специалистов радиотехников – и все они были на месте.

На трофейном джипе редкой марки «Fiat-Campagnola», который я никогда и нигде, даже в Италии, больше не видел, мы проследовали к Советской военной миссии, если можно назвать так пару старых португальских домов с небольшими приусадебными участками, где и проживали наши советники-специалисты – кто один, кто с женой.

Борт прибытия – как всегда безотказный Ан. (Фото из личного архива автора).

Город Сауримо, столица провинции Южная Лунда, был построен как военный пост и назначен административным центром в 1918 году. Первое поселение здесь основал португальский исследователь Энрике де Карвальо, посетивший эту местность в 1884 году, и раньше город назывался его именем. Статус города Сауримо получил в 1956 году, когда стал культурным и коммерческим центром провинции – туда привозили для продажи кукурузу, бобы, картофель и другие продовольственные культуры.

На сегодняшний день в городе производятся основные африканские сельхозкультуры, такие как маниока, кукуруза, бобы, ананасы. Отдельная транспортная ветка связывает Сауримо с Бенгельской железной дорогой.

Просторные, но малолюдные улицы города Сауримо. (Фото из личного архива автора).

После проживания в общежитии Военной миссии в Луанде я удивился, когда мне здесь, в Сауримо, предоставили чуть ли не половину каменной виллы, ранее принадлежавшей португальским колонизаторам. В одной части виллы жил я и семья майора из Минска, а во второй – старший местной Советской миссии майор Огарок с женой.

В соседней вилле размещались военспецы – майор Орвидыч и капитан Василий. Все они по странному стечению обстоятельств были из Белоруссии: Минска, Гомеля и других городов.

Несмотря на внешнюю помпезность виллы, с бытовым комфортом в ней было «так себе»: действовала построенная еще португальцами канализация, а вот водопровода, по сути, в городе не было. Воду нам привозили раз в неделю кубинцы в большом танке – бочке. Мы ее закачивали в топливные авиабаки, расположенные в каждой ванной, и таким образом решали проблему. Должен отметить, наши военные находили выход в самых сложных не только военных, но и бытовых ситуациях. Помимо этого раз в неделю устраивалась баня с парилкой, куда иногда приглашались ангольские командиры.

Здесь не было повара или ресторана, как в Луанде, и поочередно устраивалось дежурство холостяков на кухне: дежурный освобождался от работы и от поездки в часть, но должен был к 14.00 подготовить обед из трех блюд: суп, второе и компот.

Проблем с продуктами не возникало: нас снабжала ангольская воинская часть рыбными, мясными консервами «Tulip», иногда замороженным аргентинским или бразильским мясом, иногда рыбой. Хлеб нам раз в три дня привозили верные друзья – кубинцы, которые дислоцировались недалеко от нас. Также можно было заказать кое-что из провизии в «Совиспане» в Луанде, но самолеты летали нерегулярно, и поэтому на данный вариант мы особо не полагались.

Иногда нам удавалось по воскресеньям съездить на рыбалку или даже на охоту. Охота обычно проходила ночью: мы садились в кузов нашего любимого ГАЗ-66, брали «Калашников», ставили на одиночные и пытались с помощью установленного на кузове ГАЗа авиационного прожектора разглядеть в темноте сверкающие глаза кроликов и прочей дичи.

Увидев характерный отблеск, мы открывали огонь на поражение. Не скрою, многие мечтали подбить горного африканского козла, называемого «palanca» и вроде бы даже занесенного в «Красную книгу». В период войны мало кто чтит «права» редких животных, я слышал, что на юге, в провинции Квандо-Кубанго, ангольцы застрелили даже слона и угощали им наших советников, и вроде он оказался довольно вкусным…

Но к нашему огорчению и радости Греты Тунберг и других «зеленых», нам так ни разу и не удалось подстрелить местную косулю – паланку. А вот добыть кроликов мы смогли, и не раз. Из них кубинские медсестры, работавшие в местном госпитале, делали нам замечательный плов с рисом и папайей – просто объедение!

На охоту в саванну на нашем бессменном ГАЗ-66. (Фото из личного архива автора).

Нашим соседом с противоположной стороны улицы был член ЦК МПЛА, провинциальный комиссар «камарада Килуанж», позже, в 2000-е годы ставший послом НРА в Москве. Суровый человек, бывший партизан, он вполне хорошо относился к советским «гостям» и даже давал мне переписывать модные в те годы в португалоязычных странах песни бразильского «короля попсы» Роберто Карлоса (не путать с футболистом).

Мы часто встречались с руководством провинции и с кубинскими товарищами во время национальных праздников, которые там было принято отмечать, и не только речами и заверениями в вечной дружбе, но и хорошим застольем с вином, свининой и даже мозгами обезьяны, которые оказались вполне себе деликатесом.

На один из таких праздников, посвященный Дню независимости НРА, вся наша миссия в полном составе прибыла в парадной форме. Мы заняли свои места за ближайшим к провинциальному комиссару столом, своевременно произнесли тост за дружбу между нашими народами и скорейшее окончание войны и приступили к тестированию довольно вкусной африканской пищи. В основном это был рис с разными видами мяса, о происхождении которого лучше было не знать. В здешних местах, помимо упомянутых мозгов обезьяны и мяса слона, в пищу шли и змеи, и даже вараны. Помнится, варана ангольские солдаты как-то поймали в батальоне на аэродроме и употребили в качестве обеда. Я деликатно отказался от такого угощения, что моих ангольских друзей вовсе не обидело, а лишь удивило.

После вкусной еды начались танцы под современную ангольскую музыку и мотивы народа чокве. Старший нашей миссии с женой уехал домой, а мы остались на продолжение программы – ведь радостей у нас здесь было мало: основное время занимала работа в части. Нам нравились зажигательные африканские мелодии, мы начали приобщаться к местным танцам…

Советская вилла в г. Сауримо. (Фото из личного архива автора).

Выступление главы миссии в г. Сауримо И. Огарка на Дне Независимости НРА. В центре (в костюме) – Провинциальный комиссар Ю. Лунды и будущий посол в РФ камарада «Килуанж». (Фото из личного архива автора).

И вдруг ко мне подбегает возбужденный кубинец со словами: «Камарада Андре, ваши товарищи начали громко спорить, и дело идет к драке». Кубинцы понимали, что в отсутствии старшего миссии все вопросы решает переводчик. По их мнению, он говорил по-португальски и, скорее всего, «имел отношение» к КГБ. Было бесполезно объяснять, что мы не то что не «комитетчики», но у нас даже и военного звания-то нет… Поняв, в чем дело, я быстро проследовал за кубинцем в муниципальный сад, где уже разворачивалась битва между майором Орвидычем и майором Валентином. Они были в одном звании, оба из Белоруссии – и оба стремились стать замами старшего миссии, а после его отъезда из командировки, может, и вовсе возглавить подразделение. Их стычки, правда, словесные, я и раньше наблюдал, но здесь дело дошло до кулачного боя – возможно, виной тому стало употребленное португальское вино и отсутствие старшего.

По существующему в тот период порядку, в случае обнародования подобного события, наши товарищи в течение 24 часов улетели бы на Родину, не выполнив до конца свой интернациональный долг и получив соответствующую запись в личное дело. Поэтому мы – я и находящийся со мной кубинец (возможно, «особист», не знаю) – быстро их разняли и попытались погасить конфликт. Я, несмотря на свой молодой возраст, авторитетно приказал майорам срочно ехать в миссию и даже самолично затолкал их в машину. По приезду в миссию они разошлись по виллам, и я подумал, что все обошлось.

Шеф с женой мирно пили чай и играли в домино, я присоединился к ним. «Старшой» спросил: «Что такие кислые пришли? Праздник не понравился?» Я решил ничего не рассказывать ему об инциденте – в конце концов, доносить о поведении других сотрудников не входило в мои обязанности, да и в принципе закладывать ближних в то советское, брежневско-андроповское время было не принято. Но все всплыло и без моего участия, когда из своей комнаты выбежал заметно пьяный Орвидыч. Передергивая на бегу «калаш» и крича: «Сука, я тебе покажу!», он направился к дому, в котором жили майор Валентин с женой Ольгой. Думаю, наш командир все понял и, мгновенно вскочив из-за стола, побежал за Орвидычем, а я – за ними, в надежде предотвратить страшную разборку, которая могла произойти, учитывая склонность майора Орвидыча к алкоголю и его бурную реакцию на выпитое.

Не без труда, но нам удалось скрутить Орвидыча, отнять оружие и уложить спать. Наутро шеф собрал весь персонал миссии и жестко отчитал обоих провинившихся майоров, пригрозив высылкой в 24 часа. Но, видимо, кубинские «особисты» не доложили о событии, шеф тоже предпочел его замять, и наши товарищи остались служить в том же воинском подразделении.

Надо сказать, что в этой чужой жаркой воюющей стране, вдалеке от родных и близких, не у всех наших соотечественников выдерживала психика, и случалось всякое. Но, как правило, срабатывали «тормоза», и серьезных инцидентов удавалось избежать. Сейчас, если даже товарищи бывшие майоры, а теперь уже пожилые полковники в отставке и прочитают эту историю, то, думаю, лишь улыбнутся, смахнув скупую мужскую слезу от воспоминаний о боевой молодости в далекой африканской стране…

Земля ананасов

Помимо португальского, в провинции Южная Лунда говорили на местном языке племени чокве, он так и назывался – «чокве». Это был язык банту, на котором говорят люди чокве в восточной части Анголы – в Южной и Северной Лунде, а также в Демократической Республике Конго и Замбии. Он признан национальным языком Анголы, где, по оценкам, в 1991 году на нем говорили полмиллиона человек; еще полмиллиона говорящих жили в Конго в 1990 году и около 20 000 – в Замбии. Я сумел выучить ряд приветствий и фраз, чем не раз поражал местное население: белый, да еще и русский, говорит не только на португальском, но и на их родном языке. Это мне помогало при построении отношений с аборигенами – ведь переводчик всегда был в войсках не только «толмачом», но и добытчиком.

Было бы глупо жить рядом с плантациями растущих прямо в полях ананасов, называемых здесь «abacaxi» («абакаши»), и не поесть их. Эта задача также ложилась на переводчика: я брал ГАЗ-66, грузил в него пакеты с мукой и рисом, тушенку и ехал далеко за город – в деревню на плантацию ананасов, которые, кстати, растут вовсе не на деревьях, как я считал прежде. Там я, по сути, проводил гуманитарную акцию – раздавал местным необходимые им продукты, а в качестве благодарности они грузили мне в кузов ананасы. Уже потом, в Союзе, я осознал, что кислота, содержащаяся в этих плодах, сильно портит зубную эмаль и приводит к кариесу. После командировки в достаточно молодом возрасте мне пришлось серьезно восстанавливать зубы.

Быт народа чокве в одной из деревень провинции Южная Лунда. (Фото из личного архива автора).

Наиболее ярким происшествием, связанным с ананасами и навсегда запечатлевшимся в моей памяти, стало следующее. В преддверии очередного праздника 23 февраля нам захотелось немного разнообразить наш стол замечательными «абакаши». Так как наш ГАЗ-66 находился на ремонте в части, я договорился поехать с местным парнем, Мигелем. Не знаю, почему все называли его «Coelho», то есть Кролик, может, из-за заметно торчащих двух передних зубов… Мигель хорошо относился к советским – мы частенько давали ему тушенку и прочую снедь, а он всегда готов был помочь нам в разных хозяйственных делах миссии.

Однако проснулся я в тот день с головной болью и в плохом, даже можно сказать, тревожном настроении. Мне приснилось, будто мы едем по ананасовой плантации, а нам навстречу мчится огромный то ли бегемот, то ли носорог, который сминает машину и топчет остатки авто, мы бежим от него по полю и… я проснулся. Как поясняют толкователи снов, под утро, в фазе быстрого сна, человек иногда способен увидеть то, что может произойти. Прежде я не придавал значения ночным кошмарам, но последующие события того дня заставили меня поверить в предсказательную силу сновидений.

Поскольку была суббота, банный день в русской сауне, мне совершенно не хотелось ехать с Мигелем за несколько десятков километров по разбитой дороге на его старом, скрипящем бортовом «Мицубиси» в глухую деревню к его родичам за чертовыми ананасами. Да еще приснившийся дурацкий сон отчего-то меня напрягал. Поэтому я дал Мигелю рис, консервы, сушеную рыбу для обмена на ананасы и сказал, что не поеду.

К вечеру Мигеля не было, не приехал он и утром. Я грешным делом подумал: неужто наш друг и помощник решил прикарманить нехитрую провизию или ананасы? Около полудня увидел проходившего мимо брата Мигеля и спросил, в чем дело? И тот, разразившись горьким плачем, поведал мне, что Мигель отправился коротким путем, через буш – саванну, машина подорвалась на мине, и нет больше нашего Мигеля. «От него мало что осталось», – рыдая, причитал брат. Я сперва даже не смог поверить в произошедшее. Но потом все осознал, вспомнил сон и свое острое нежелание куда-либо ехать в тот день. В тот момент я понял, что нужно быть внимательным к своим предчувствиям, это не ерунда, а настоящий механизм защиты, созданный нашим подсознанием. С тех пор я стал прислушиваться к сигналам, которые мы получаем не вербально: во сне, через приметы или другие иносказательные явления.

В целом в том, что произошло с Мигелем, не было ничего необычного. За период гражданской войны в многострадальной Анголе было установлено так много мин, что и сейчас, спустя 25 лет после активных боевых действий, от них все еще гибнут люди. И нередко это оказываются женщины и дети – ведь именно они часто гуляют в полях и лесах, собирая корнеплоды.

За этот период в стране более 60 000 ангольцев стали инвалидами в результате срабатывания варварских взрывных механизмов, оставшихся в земле после окончания войны. Специализированные международные и ангольские организации проводили активную работу по обезвреживанию мин, но все равно в 2019 году более 150 человек на них подорвались и погибли.

Недавно Национальная межсекторальная комиссия по разминированию и гуманитарной помощи объявила, что для разминирования всей территории страны к 2025 году потребуется 300 млн. долларов США. С 2002 года правительство Анголы уже потратило более 500 млн. долларов на разминирование более 2000 минных полей по всем провинциям.

Но вернусь к рассказу о событиях прошлого. Как ни странно, с фруктами, кроме ананасов, манго и бананов, растущих на нашем участке, было плохо. Мы не видели за весь срок пребывания в Африке ни яблок, ни груш – их просто там, видимо, не выращивали. Главной пищей африканцев была маниока – из ее муки они и готовили основную еду, иногда используя тушенку или замороженное мясо, если удастся его добыть. В целом с питанием для населения здесь было плохо. Что говорить о гражданских, если нашим курсантам давали с утра полпачки португальских галет «Maria» и банку сгущенки на взвод вместо чая-кофе. Следующий прием пищи был у них только к вечеру – рис с тушенкой или макароны. Они всегда были голодны. Прибывающий из Луанды самолет с провизией местные тыловики всегда встречали с автоматчиками, так как голодные солдаты могли легко разворовать все коробки – не раз офицеры стреляли в воздух, когда видели, что товар на глазах растаскивают.

Чокве за приготовлением нехитрой еды. (Фото из личного архива автора).

Сбор папайи для лечения советского Вождя силами моего соседа. (Фото из личного архива автора).

Почти каждому прибывающему борту наш старший передавал пакет с несколькими плодами папайи, которые собирал с дерева мой сосед за подарки с нашей стороны в виде консервов и сгущенки.

Папайя – это огромный фрукт (по-научному – ягода) с черными семечками и желтой маслянистой мякотью. Надо сказать, на вкус она не очень приятна, поэтому нас научили приправлять папайю лимонным соком. Она оказалась полезнейшим продуктом для лечения язвы желудка, гастрита и нормализации обменных процессов в пожилом возрасте.

Однако ангольцы нам поведали, что незрелые плоды папайи могут и погубить человека, так как в них содержится сок – латекс белого цвета. Именно его и надо опасаться, так как он разъедает желудок и может вызвать тяжелое отравление. Естественно, мы собирали и отправляли в Луанду только хорошо созревшие папайи.

Лишь позже я узнал, для чего были нужны эти посылки в столицу. Оказывается, понимая, что военные присутствуют в самых отдаленных уголках страны, наше посольство обратилось с просьбой к Военной миссии регулярно поставлять этот полезный фрукт для отправки в Москву – самому товарищу Брежневу.

Однажды в воспоминаниях о нем я действительно прочитал о чудодейственной ягоде-фрукте, исцелявшей Брежнева и привозимой советскому генсеку из Африки. В наше время целебные свойства папайи уже научно подтверждены: в ней очень много антиоксидантов, витаминов С, А, Е, а также микроэлементов, таких как кальций, магний, железо. Но самое главное, папайя содержит «папаин» – вещество, схожее с натуральным желудочным соком, способным расщеплять жиры и белки.

Леонид Ильич вел очень активную работу на посту Генерального Секретаря: его день, по словам личного охранника, начинался в 10 утра, а заканчивался в 3–4 часа ночи. Курение и нервное напряжение также негативно сказывались на здоровье лидера КПСС. Вероятно, наши врачи из ЦКБ узнали о целебных свойствах африканской ягоды и сделали запрос в МИД о ее поставке в Москву, а далее он пошел по ступенькам… И дошел до нас.

Школа авиаспециалистов

После ряда событий из Луанды пришел приказ организовать охрану мест проживания советских специалистов и советников. Дело в том, что если на Юге, в Квандо-Кубанго и Кунене каждый день стреляли и свистели снаряды, то в других провинциях, несмотря на кажущуюся тишину, активно работали информаторы и диверсанты УНИТА. В целях безопасности мне, как часто общавшемуся с солдатами, поручили подобрать караул из числа слушателей школы, что я и сделал.

Я провел инструктаж о важности «бдеть и не спать», дабы не лишиться жизни и автоматов, которые им выдавали на ночное дежурство. Той же ночью я не поленился встать, чтобы проверить устроенный около наших вилл пост охраны. Что же я увидел? Оба караульных мирно спали, а их автоматы Калашникова лежали на лавочке. Я, недолго думая, изъял оружие, чтобы оно не досталось врагам, которых там хватало, и стал ждать утра. С утра «часовые» явились ко мне с заспанными лицами и стали клянчить автоматы – они понимали, что им будет за пропажу личного оружия. После этого случая все дежурные, наслышанные о злобном «шефе Андре», не позволяли себе такого разгильдяйства и безответственности.

Наша «надежная» охрана. (Фото из личного архива автора).

Советники-специалисты базы ВВС: на переднем плане Старший Миссии – Иван Огарок. (Фото из личного архива автора).

Ежедневно мы ездили на базу – в аэропорт, хотя, по сути, он представлял собой старую базу ВВС с огромной взлетной полосой. Для передвижения поначалу мы использовали редкий итальянский трофейный джип «Fiat-Campagnola», о котором я уже упоминал. Он довольно долго служил нам верой и правдой, но то ли непомерно жаркий климат, то ли нерегулярность смены масла, то ли оба этих фактора все же привели к поломке двигателя. И сколько наши спецы ни разбирали его и ни ремонтировали – джип оказался бесповоротно мертв. Тогда мы обратились к командованию ангольской воинской части, и нам выделили десантный ГАЗ-66, правда, старый и даже без тента. Именно на нем мы и передвигались: и в часть, и по разным другим делам.

В период, когда в Анголу поставлялось достаточно много авиационной техники из СССР для выполнения боевых задач по защите страны от группировки УНИТА и южноафриканских наемников, все большее значение приобретало четкое отслеживание и ассистирование процесса взлета и посадки воздушного судна. В Анголе не имелось достаточного количества специалистов такого профиля, поэтому и было принято решение об открытии школы для ВВС молодой республики. Эту благородную и важную задачу выполняли пять специалистов-радиотехников и один переводчик, ваш покорный слуга, – и вполне справились со своей миссией, выпустив первый поток необходимых военных специалистов.

Практические занятия на радиолокационной установке. (Фото из личного архива автора).

Работа строилась по расписанию, и я всегда был занят: то с одним, то с другим преподавателем. В большинстве своем наши военные не владели португальским языком, и им нужен был переводчик. Только старший нашего подразделения майор Иван Огарок после трех лет пребывания сносно говорил по-португальски, блестяще знал все необходимые термины и даже глаголы, которые он употреблял в инфинитиве, но понимание его слушателями было стопроцентным. Иногда он звал меня, если проводился экзамен или если он хотел рассказать курсантам что-то, выходящее за рамки программы.

Школа была прекрасно оснащена всеми системами, с которыми нашим курсантам предстояло работать. После теоретических занятий мы проводили практические, когда каждый слушатель под контролем наших спецов отрабатывал навыки работы на станциях слежения и других РЛС.

Ангольские курсанты были почти моими ровесниками, в большинстве своем они умели писать, поскольку окончили школу и были достаточно сообразительны и целеустремленны.

С друзьями-курсантами. (Фото из личного архива автора).

Будучи подготовленным в плане общения и коммуникации в родном инязе, я легко строил отношения как с курсантами, так и с ангольскими офицерами – командирами взводов. Часто во время перерывов ангольские слушатели обступали переводчиков и задавали много разных вопросов о жизни в СССР, который был для них «далеким и великим государством победившего социализма». Вопросы касались различных тем: от девушек в Москве до общественного транспорта и преимуществ социалистической системы общества.

Но не все относились к моим рассказам лояльно, так, командир соседнего взвода лейтенант Жоау, кстати, прекрасно говоривший по-русски и получивший образование в Военном училище в Киргизии, постоянно стремился подчеркнуть, что Советский Союз – далеко не идеал построения государства. Мол, «все машины на улицах темно-зеленого цвета» и жизнь в СССР «не такая уж и радужная». Поначалу я с ним спорил, но он от этого так заводился, что начинал кричать, привлекая повышенное внимание слушателей и коллег.

Один из взводов на утреннем построении. (Фото из личного архива автора).

В роли ангольского замполита. (Фото из личного архива автора).

В одном из таких «диспутов» он до того разгорячился, что стал распускать руки и предложил мне «выйти из части – поговорить». Я принял его предложение, и мы вышли. С определенного момента я носил с собой штык-нож от АК, поэтому ничего не боялся и знал, что в случае чего всегда смогу за себя постоять. Когда разбушевавшийся «антисоветчик» Жоау набросился на меня, я просто вынул нож и спокойно сказал, что если он будет плохо говорить про мою страну, то я его «порежу на веревки». Думаю, он это идиоматическое выражение понял, потому что резко осекся от неожиданности и ретировался. В дальнейшем он старался более не участвовать в подобных дискуссиях…

В части был свой замполит – лейтенант Жозе, который также вел занятия и докладывал курсантам о политической и военной обстановке. Он, занятый какими-то делами, пару раз попросил меня заменить его. Я регулярно читал получаемую нашей частью газету Jornal de Angola, и для меня не составляло проблемы вкратце рассказать о событиях в стране и мире. Потом я стал это делать регулярно, по сути, заменив в этом деле ангольского замполита. Для меня это был новый опыт и опять же языковая практика.

Замполит в знак благодарности предоставил мне в полное пользование библиотеку школы, где хранились старые португальские книги еще со времен колониального прошлого Анголы. По вечерам мне удавалось читать ценнейшие издания Luis de Camoes, Carvalho etc.

Наши спецы успешно подготовили слушателей, после сдачи экзаменов они, получив звания, были выпущены и влились в доблестные ВВС Анголы. Стране предстояло еще десятилетие трудной, кровопролитной борьбы против УНИТА и ЮАР за свою независимость, и каждый из наших курсантов в дальнейшем внес свою толику в победу в этой войне.

Испытание верой

Одно из самых запомнившихся происшествий времен моего пребывания в Анголе случилось, когда я служил в Сауримо. В нашем городке располагалась Церковь Святой Девы Марии, по-португальски «Igreja da Nossa Senhora de Assuncao». Это не был старинный католический храм, какие мы привыкли видеть в Италии или Португалии, здание церкви построили в 1958–1959 годах по решению Ватикана. Ведь Сауримо считался центром местного Католического Епископата, объединяющего провинции Южная и Северная Лунда.

Церковь Igreja da Nossa Senhora de Assincao – современный вид. (Фото с сайта geo-1.ru).

Так выглядела церковь во времена моего пребывания в Анголе. (Фото из личного архива автора).

Церковь представляла собой часть миссионерской католической общины: в примыкавших постройках жили монашки, в основном из Португалии, Испании и Италии. Во главе общины стоял падре польского происхождения по имени Яцек. На тот момент в стране половина населения исповедовала католицизм, пришедший в Анголу из Португалии, когда в XV веке был крещен местный африканский правитель.

Мы, советские граждане, не особенно поддерживали с ними отношения ввиду кардинально разных идеологических основ: нам с детства прививали атеистическую теорию марксизма-ленинизма, у них всем заправляла религия. В то же время мы активно общались с представителями социалистических стран, живших в провинции: с кубинскими советниками, вьетнамскими врачами, китайскими инженерами – все они относились к нам с большой симпатией. Думаю, я бы так и не познакомился с местными «слугами Господними», кабы не один случай…

В тот день я с самого утра почувствовал себя плохо – меня мучила головная боль, поднялась температура. Врача у нас не было, а истории о летальных исходах при малярии упорно ходили среди русских. Я сидел в растерянности и не знал, что делать, когда супруга нашего «старшого» Валентина посоветовала мне сходить к монашкам из католического монастыря, сказав, что «они все медсестры и постоянно чем-то лечат ангольцев». Благо церковь была рядом, через улицу от нашего дома.

Когда я пришел к церкви, меня направили во двор главного здания, где располагалось что-то типа лазарета для африканцев. Пожилая монахиня с добрым лицом и лучезарными глазами, облаченная в белую мантию с крестом, показалась мне в моем тяжелом физическом состоянии неким олицетворением спасения. Она была итальянкой, но хорошо говорила по-португальски. Выслушав жалобы и прослушав мои легкие, она взяла кровь на анализ и велела прийти завтра. В дорогу монахиня дала мне целую упаковку таблеток и сказала пить по две штуки аж три раза в день.

Я пролежал пару дней и, когда мне стало получше, снова отправился в католический лазарет. Анализ крови не показал малярии, но «доктор-монашка» прописала мне целый курс медикаментов, объяснив, что, видимо, у меня какой-то местный тропический грипп. Выздоровев, я сходил в общину с подарком – угостил святых сестер нашими русскими конфетами. Падре Яцек, узнав о том, что я русский, попросил в следующий раз немного «Столичной». Чего-чего, а водки у нас было достаточно.

Через пару дней вечером у нашей виллы остановился большой белый «Тойота Лэнд Крузер» с красным крестом – приехал сам падре Яцек справиться о моем здоровье. Он, видимо, был не прочь угоститься русской водкой. Посидев на крыльце и махнув пару рюмок, падре пообещал заехать вечером еще раз и показать мне кое-что интересное в этой глуши. Он сдержал свое обещание и снова посетил нас в девять вечера. Падре предложил проехаться по главной дороге в аэропорт, доверив мне руль огромного джипа. Какой студент-комсомолец мог отказаться от предложения оказаться за рулем импортного внедорожника в те годы, когда самой лучшей машиной в Союзе была «Волга ГАЗ- 24»? Мы за 10 минут долетели на огромной скорости до нашей базы в аэропорту, сделали круг по взлетной полосе, проверяя максимальный разгон «Тойоты» и, попрощавшись с курсантами-охранниками, вновь выехали на дорогу.

Падре сказал, что сейчас мы поедем в одну закрытую больницу и он продемонстрирует мне силу Святого духа. Я, находясь в эйфории от управления большим джипом, не придал значения его словам и просто ехал, куда он мне указывал.

Минут через 15 мы подъехали к невысокому обшарпанному зданию, на заборе которого я прочитал надпись: «Lepros…», остальные буквы были стерты временем и дождями, но я и так догадался, что раньше здесь красовалось слово «Leprosorium», смысл которого понятен без перевода. И тогда я понял, что за «закрытую больницу» Яцек имел в виду: мы приехали в лепрозорий – место, где лечат безнадежно больных лепрой, или по-русски проказой. Мне стало немного не по себе – экскурсия в такое заведение не входила в мои планы…

Падре встретили там как своего, немедленно открыли дверь и провели нас на территорию. Это было что-то вроде больницы для людей с сильно запущенной формой проказы: у некоторых пациентов не было носа или кистей рук. Данная болезнь в те годы практически не поддавалась лечению, и начавшийся процесс разложения тканей было очень сложно остановить.

Позже я узнал, что это ужасное заболевание, распространенное в основном в Азии, Африке и Бразилии, стало загадкой для ученых: проказу открыл в 1873 году доктор Хансен, поэтому ее еще называют «болезнью Хансена». Инфекция вызывается бациллой Mycobacterium leprae, или палочкой Хансена, которая поселяется в коже и периферических нервах. Основным симптомом является потеря чувствительности в этих областях, что приводит к поражению тканей. Поскольку заболевшие не чувствуют боли, они не обращаются за помощью, и повреждения прогрессируют. У людей поражаются слизистые оболочки, руки, глаза; со временем при плохом уходе проваливается нос и исчезают фаланги пальцев на руках и ногах. Эта болезнь словно специально придумана, чтобы создавать впечатление «кары Господней»: поражая людей очень избирательно, она обезображивает их облик.

Прокаженные в Анголе. (Фото с сайта thenewhumanitarian.org).

Ранее больных проказой селили отдельно, изолировали от общества. Они должны были ходить с закрытым лицом и специальным колокольчиком, оповещающим окружающих о своем приближении. В конце прошлого века мало что изменилось – лечебницы для страдающих лепрой старались размещать подальше от больших городов, в глуши или в пустыне.

Видимо, лепрозорий был одним из объектов заботы сауримской католической миссии. И если бы не рвение падре, я вряд ли когда-нибудь побывал бы в подобном месте.

Сейчас во всем мире фиксируется около 200 тысяч случаев проказы в год, однако при своевременной диагностике болезнь полностью излечима. Несмотря на международные меры по профилактике, лечению и просвещению, проблема стигматизации больных остается острой в развивающихся странах, где проказа все еще распространена и часто встречается среди бедных и маргинализированных групп населения. Во многих частях мира до сих пор доминируют народные верования и религиозные трактовки болезней, что объясняется низким уровнем образования. В Бразилии верят, что проказа связана с сексуальной распущенностью, эта болезнь послана как наказание за грехи и моральные проступки.

В Африканских странах прокаженных приравнивают к касте неприкасаемых, и этот статус сохраняется даже после того, как человек излечился. В результате заболевшие лепрой становятся изгоями, теряют работу и дом, их выгоняют из семьи. Оправданный страх остаться в одиночестве затрудняет диагностику и раннее лечение проказы, и это одно из объяснений, почему человечеству до сих пор не удается окончательно победить болезнь.

Но все это я узнал много позже, а тогда был просто потрясен царившим в лепрозории каким-то средневековым унынием и видом людей, изувеченных болезнью. Падре Яцек, по-видимому, все еще находившийся под влиянием выпитой «Столичной», произнес: «Я католик и меня защищает Святой дух, а вас, коммунистов, сможет защитить ваш Маркс?» Решив, что вопрос чисто риторический, я только пожал плечами. «Давай, Андрес, выпьем воды из кружки больного и посмотрим, что будет», – предложил падре и взял железную кружку с тумбочки лежащего на кровати старика с провалившимся носом, что-то шептавшего во сне.

С меня вмиг слетел дурман от пары выпитых вместе с падре рюмок водки, и я замер, не зная, что ответить. Мне не хотелось обижать священника, но я сразу решил, что пить воду из кружки не буду ни при каких обстоятельствах, даже если падре Яцек поклянется, что его «святая благодать» перейдет и на меня и я не заражусь…

По-видимому, во мне материалистический «дух марксизма», или, иначе говоря, здравый смысл, подсказывающий не полагаться на силу святой веры, оказался сильнее прочих чувств. А падре меж тем резким движением налил в кружку больного воды из стоявшего рядом жестяного сосуда, выпил одним махом и приглашающим взмахом руки предложил мне сделать то же самое. Я решительным жестом отказался. Яцек, ехидно улыбнувшись, посмотрел на меня долгим изучающим взглядом и махнул рукой: «поехали».

Находясь под впечатлением бесшабашного поступка священника, я молчал всю дорогу до города Сауримо. Добравшись до нашей миссии, попрощался и вышел из машины. Дальше падре поехал сам.

Потом я еще долго размышлял о той сцене в лепрозории. Что это было: истерично-безрассудное поведение засидевшегося в провинции подвыпившего католического священника или, может, некая странная форма вербовки молодого советского «марксиста-ленинца» в адепты католицизма? Хотя я после еще несколько раз виделся с падре и даже выпивал с ним, но так и не нашел ответа на свой вопрос.

Судя по количеству современных лекарств, находившихся, как я видел, в распоряжении Католической миссии, не исключено, что у хитрого падре было какое-то снадобье, не позволявшее лепре развиваться при попадании в организм человека. Либо в свои сорок он знал о том, что инкубационный период этой болезни может составлять 20–30 лет, и не особо переживал, полагая, что проблемы с сердцем или печенью при таком образе жизни сведут его в могилу гораздо раньше.

Все равно для меня его поступок был непонятным, присущим, как мне казалось, человеку либо реально свихнувшемуся в африканской глуши, либо обладающему поистине глубочайшей верой в то, что он проповедует. В любом случае, для меня тот случай стал первым «боем» приверженца коммунистической идеологии с антикоммунизмом в лице католицизма. Он оставил глубокий след как в моей памяти, так и в душе.

Столица алмазов

В Сауримо у меня были два ангольских товарища-помощника, чем-то напоминающих советских фарцовщиков из 1980-х, любивших крутиться вокруг иностранцев: они приносили мне все новости провинции, рассказывали о стычках ФАПЛА с унитовскими лазутчиками, докладывали, что привезли в местное «сельпо». Порой просили пару банок консервов или сгущенки, которыми я без вопросов угощал их, понимая сложную ситуацию с питанием для местных.

Однажды они пришли с вопросом: «Шефе Андре, тебе или твоим начальникам не нужны pedras?» «Pedras» по-португальски означало «камушки». Я сразу понял, о чем они говорят, – ведь мы находились рядом с территорией одной из крупнейших кимберлитовых трубок в Африке, где добывались алмазы.

В обмен на «камушки» они попросили… «Калашников» или другое оружие. Я догадался, что это предложение их, скорее всего, попросили сделать люди из УНИТА: тем или действительно нужны были автоматы, или это был так называемый «подход» к советским спецам. А кто лучше переводчика идет на контакт? Ведь переводчик, в силу своих обязанностей, всегда все знает и может вести переговоры, что об ананасах, что о бриллиантах…

У нас на вилле, в моем крыле, была каптерка, однажды открыв которую мой сосед, майор Валентин, показал кучу всякого оружия: от ППШ 1943 года до израильского УЗИ и еще много всяко-разного, никому не нужного. Надо сказать, здесь негласно поощрялось «самовооружение» – ведь страна-то воюющая. За годы конфликта кто только не поставлял вооружение противоборствующим сторонам. Как у правительственной армии, так и у оппозиции сплошь и рядом можно было встретить автоматы Калашникова всех мыслимых модификаций и моделей, как советского, так и китайского, румынского, югославского производства. Кроме современных АК-47, АК-74, АКМ, АКС ангольцами использовались и португальские винтовки Ж-3 и древние, но надежные советские ППШ, ППД, пулеметы Дегтярева. Попадались даже немецкие «Шмайссеры», пулеметы МГ-42 и другие «стволы» времен Второй мировой воины. В провинциях, особенно, где шли боевые действия, достать оружие особого труда не составляло, и наши советники в «боевых бригадах» были «по штату» вооружены по полной выкладке. Наша сауримская миссия, находящаяся далеко от луандского начальства и близко к границе с Конго, мало чем отличалась от других отдаленных подразделений… По крайней мере, оружия, привезенного разными спецами или переданного ангольцами для самообороны и охоты, у нас накопилось немало. Надо сказать, что все оно не было зарегистрировано, как положено.

Лично в моем распоряжении под роспись находились только АК-47 и ящик гранат, который, откровенно говоря, постоянно смущал меня, ибо стоял прямо под кроватью. Но шеф приказал, чтобы было «на случай чего» – прецеденты нападения и пленения наших граждан были, все о них слышали, и это стало обыденностью.

Кстати, о гранатах мне вспомнилась еще одна история. Мои товарищи (не могу вспомнить их имен), находившиеся в одной из провинций необъятной Анголы и тоже имевшие по ящику гранат под кроватью, в праздничный день 23 февраля, после официального застолья с советниками и местными, взяв по дюжине гранат, пошли метать их на задворки миссии. Хоть это и может показаться ребячеством, но такая подготовка лучше, чем ситуация, когда тебя застанут врасплох и ты не сможешь из-за паники или страха выдернуть чеку. Мое мнение: не надо жалеть боезапасов при подготовке, ибо это реально спасет жизнь при столкновении с боевой реальностью. Такого принципа мы все и придерживались. Однако в подобной ситуации не помешал бы инструктор, которого ребята решили не приглашать, – все отмечали День Советской Армии и Военно-морского флота, большой праздник для всякого советского человека, особенно имеющего хоть какое-то отношение к армейской службе…

Отойдя на пустырь за пару сотен метров от места проживания, один из них, хорошо подготовленный воин, запулил гранату аж на 30 метров. Второй решил, что это очень далеко, мол, «не прихватывает», и решил бросить чуть поближе, видимо, с целью ощутить всю прелесть взрывной волны. В тот момент первый поднял голову, дабы увидеть взрыв легендарной РГД-5, но тут же «клюнул» головой в песок и замолчал… Метавшего гранату охватил ужас. «Неужели я убил товарища? Что делать? Куда его тащить?» – мелькало в его голове.

Шли секунды, парень не шевелился… Думаю, в тот момент перед глазами его товарища пронеслась вся недолгая жизнь. Он не мог понять: что делать и что теперь будет? Но тут отключившийся начал приходить в себя: он поднял голову – на лбу красовался здоровый синяк. Видимо, отлетевший из-за взрывной волны камень на некоторое время вывел его из строя. Через пару минут «раненый боец» оклемался, и друзья, опираясь друг на друга, потащились к дому… Понятное дело – праздник был испорчен.

Но вернемся к моим местным «друзьям-фарцовщикам». Не знаю, проведали мои ангольские друзья о нашем солидном боезапасе или просто предполагали, что у русских есть «несметное количество оружия». То есть посыл унитовцев был правильным – оружие было; но они не приняли во внимание уровень идеологической подготовки молодого комсомольца-переводчика. Ведь мы, советские люди тех времен, с детских лет впитывали «заветы Ильича», идеи о преимуществах социализма, при котором уже жили, и даже веру в скорое торжество коммунизма, о котором мечтали. Во всяком случае, нас этому учили, и чему-то мы и вправду верили.

В общем, когда мне предложили алмазы в обмен на оружие, у меня и мысли не мелькнуло провернуть преступную сделку. Во-первых, не позволял уровень идейно-моральных норм и принципов. Во-вторых, конечно, за нами наверняка следил «кто-то из КГБ», хоть мы и не знали, кто именно. К тому же попасться нашей таможне, вывозя «камушки», – означало вылететь из института, комсомола, а то еще и срок заработать. Естественно, это не входило в мои ближайшие планы. Мои ангольские друзья ушли ни с чем, а «старшой» был проинформирован о попытке «вражеской вербовки».

Сейчас, с высоты прожитых лет, я думаю, это был некий вызов, проверка порядочности и жизненных приоритетов. Не могу со стопроцентной уверенностью сказать, что все молодые люди, оказавшиеся сейчас вдали от Родины, поступили бы так же. И не потому, что у меня нет веры в современную молодежь. Просто практика идеологического воспитания у нас в стране с тех пор практически сошла на нет. Значительная часть молодежи сегодня считают своими приоритетами личное благополучие, обогащение, карьеру, а никак не преданность идеалам Родины и служение народу. Но политическая обстановка вносит свои коррективы, и меня радует, что сейчас эта ситуация начинает меняться в лучшую сторону.

Позже я узнал, что «камушки», которые мне предлагали, скорее всего, были вполне реальными: именно две провинции – Северная Лунда и Южная Лунда – были и остаются поныне крупнейшими регионами добычи алмазов в Республике Ангола.

Надо сказать, больше половины всех алмазов, добываемых на Земле, родились в недрах Африки. Около двух тонн этого драгоценного сырья ежегодно извлекают в Анголе. Она занимает четвертое место в мировом рейтинге стран – алмазодобытчиков. На африканском континенте Ангола в этом отношении уступает лишь Ботсване и намного обходит своих соседей – ДР Конго, ЮАР, Намибию. Причем низкосортных технических алмазов среди ангольских не так много. В основном «камушки» – высочайшего ювелирного качества, прозрачные, без цветных примесей или розовые, высоко ценимые на рынке.

Дело в том, что почти всю территорию Анголы занимают горы, невысокие, но обширные. Они родились и выросли миллионы лет назад, когда в этом регионе на глубине нескольких сот километров от земной поверхности происходили интенсивные тектонические процессы. Там при температуре около 1300 градусов Цельсия горные породы испытывали чудовищное давление. Мягкий, черно-серый минерал графит, состоявший из углерода, вынужден был «упаковывать» свои атомы поплотнее. В результате получались очень твердые кристаллы. Расплавленная магма выносила их по трещинам все ближе к поверхности. Часть лавы изливалась, остальная застывала в жерле вулкана в виде гигантских черных колонн, уходящих в недра. Шли тысячелетия. Реки размывали массивы лавы, разбивали и окатывали ее обломки.

В старину у местных жителей бесформенные и бесцветные кристаллы, повсеместно встречавшиеся среди камней, не имели особой ценности – уж слишком были тверды и не поддавались ни резке, ни шлифовке. Но когда они попались на глаза знающим европейцам, те ахнули: «Алмазы!» Случилось это в начале XX века. Страна тогда была колонией Португалии, естественно, все драгоценные находки увозили в Европу португальские торговцы.

После того как Ангола получила независимость, ситуация изменилась, но лучше для страны не стала. Вспыхнула долгая и кровопролитная гражданская война, события которой описаны выше. Через пять лет на большей части страны, включая столицу, установилась власть близкой нам МПЛА – Партии Труда. В лесах же, на востоке, партизанили ее враги. Партизанские лидеры оказались хозяевами основного района добычи алмазов. Мешки с «камушками» уходили через границу, а взамен шел поток оружия и боевой техники.

Как уже упоминалось, большинство алмазов, добываемых в Анголе, имеют идеальное ювелирное качество. Только пять-десять процентов мировых запасов алмазов имеют достаточную для драгоценных камней чистоту, поэтому существует высокий спрос на ангольские алмазы на международном алмазном рынке в Антверпене. Если в середине 80-х добычей алмазов занималась компания DIAMANG, в основном в районе провинции Северная Лунда, то позже стали осваивать и ставшую мне близкой Южную Лунду.

Таким образом, добыча алмазов оказалась прибыльным сектором экономики, который правительство, а также его противник в гражданской войне, УНИТА, знали, как использовать.

Лидеры группировки УНИТА поняли, что нефть они не смогут добывать и вывозить. Нефтебизнес – сложный технологический процесс, а добыча алмазов может быть как сложной, с использованием современной техники, так и малозатратной – с помощью ручного труда гаримпейро (garimpeiros – частные добытчики алмазов). Добытчики просто собирались на речных мелководьях, на так называемых аллювиальных почвах, зачерпывали широкими деревянными ситами ил и гальку со дна, промывали и просеивали, высматривая, не мелькнет ли среди этой грязи полупрозрачный белесый камешек.

Они либо передавали унитовцам дорогостоящие камни за небольшую плату, либо работали на постоянных условиях опять же за очень скромные деньги.

Относительная простота добычи алмазов привела к тому, что УНИТА в начале 1990-х годов все больше полагался на торговлю алмазами как на источник дохода. В результате эта группировка усилила боевые действия в богатых полезными ископаемыми северо-восточных районах Северная и Южная Лунда, чтобы установить господство над месторождениями алмазов на этой территории. Эти военные усилия окупились для них с чисто финансовой и логистической точки зрения: в период с 1992 по 1998 год повстанческое движение контролировало 90 процентов ангольского экспорта алмазов и получило от этого около 3,7 миллиарда долларов США.

Гаримпейро за работой – ручная добыча алмазов. (Фото с сайта geosro.ru).

Экспорт алмазов осуществлялся в основном через государства, в которых УНИТА имел прекрасно развитую инфраструктуру: Буркина-Фасо, Того и Заир, в частности, поддерживали тесные контакты с повстанцами в 1990-е годы. Они предоставили территорию своих государств повстанческому движению для передачи алмазов и в качестве остановки для секретных поставок оружия из Восточной Европы. УНИТА работал в сотрудничестве с британо-южноафриканской монополией в торговле алмазами De Beers, которая приобретала как можно больше алмазов, добываемых в Анголе, помечала их как официальные алмазы De Beers и дальше брала на хранение. Транснациональная алмазная группа контролировала в девяностые около 70 процентов мировой торговли алмазами.

Лидер повстанческих войск Жонас Савимби выражал свою благодарность политическим лидерам дружественных африканских государств, подарив президентам Блэзу Компаоре (Буркина-Фасо), Гнасингбе Эйадему (Того) и Мобуту Сесе Секо (Заир) бриллиантов на миллионы долларов.

Правительство МПЛА пыталось обеспечить контроль над производством алмазов с помощью государственного «Эндиама» (Endiama), продавая официальные права на добычу или участвуя в производстве через совместные предприятия. Гражданское население, проживающее в богатых алмазами регионах страны, должно, по крайней мере формально, получать выгоду от предоставления лицензий на разведку. Однако эти положения противоречили реальной политической ситуации. В 1994 году правительство контролировало лишь около 30 процентов территории Анголы и не могло выполнять административные правила.

Из-за своего экономического значения северо-восточные регионы Северная Лунда (г. Дунду) и Южная Лунда (г. Сауримо) были наиболее спорными. Война в регионе Лунда между внешними вооруженными силами, мбунду, базирующимся в столице, и овимбунду, обосновавшимися в центральном нагорье, настроила чокве, обитающих в обоих Лундах, против обеих сторон. Таким образом, чокве – исконная народность алмазозалегающей зоны – стала видеть врагов как в правительственной МПЛА, так и в антиправительственной УНИТА…

В конце 1990-х мировое сообщество осознало: чтобы прекратить войны в Анголе, Сьерра-Леоне, Либерии и других странах, нужно перекрыть дорогу «кровавым алмазам». В 2002 году 54 страны подписали соглашение, по которому к продаже и покупке допускались только «легальные» алмазы. В том же году, благодаря всесторонней многолетней поддержке СССР, а потом и России, центральная власть Анголы, наконец, одержала победу.

Еще не один год, правда, продолжались военные операции против алмазной мафии. Пока шли боевые действия, она заработала около двух миллиардов долларов и сдаваться не собиралась. Контрабанда жива и сейчас, но масштабы ее уже далеки от прежних. Государство рассчиталось алмазами с рядом стран за долги времен войны и ныне в основном контролирует добычу драгоценных камней и наращивает ее.

Так выглядел город Сауримо в середине 1980-х: ни машин, ни людей. (Фото из личного архива автора).

После войны в страну пришли крупные алмазодобывающие компании из ЮАР, Британии, Австралии, России, Бразилии. В долинах рек появилась современная спецтехника. На огромных площадях она снимает и перемывает тонны глинистых наносов с россыпями камней. Геологи развернули поиски алмазных трубок – жерл потухших вулканов.

Трубки вскрывают, каменистую породу из них увозят на фабрики. Там на мощных мельницах ее дробят, просеивают, промывают и сортируют. Чтобы не упустить даже алмазную мелочь, используют рентгеновские установки, крошечные кристаллы отлавливает специальная пена.

Алмазы и сейчас редкость – хорошо, если на тонну породы попадется крошечный камешек весом в доли грамма. Несмотря на это, добыча будущих бриллиантов остается делом прибыльным – стоимость продукции с лихвой окупает все затраты.

Кроме того, время от времени случаются находки, от которых захватывает дух. Так, в начале 2016 года был обнаружен алмаз размером до 7 см и весом 404,2 карата (свыше 80 граммов) – самый большой из когда-либо добытых в Анголе. Знатоки определили его цену в пятнадцать, а после огранки – все двадцать миллионов долларов.

Вид на Кимберлитовую трубку близ г. Сауримо под назваием «Катока». (Фото с сайта wikimedia.org).

Лицензия на добычу алмазов в Южной Лунде полуиндустриальным способом в настоящее время (2019–2021 гг).

Добыча уходит на сотни метров в глубину, на трубках возникают обширные карьеры (если алмазоносная порода близко) или рудники (если она слишком глубоко). Породу вывозят десятки многотонных грузовиков, для которых вдоль стен карьера проложены серпантинные дороги. Машины, чтобы добраться до места погрузки на дне, каждый раз проходят с десяток километров. Тем временем на окраине Луанды построили гранильную фабрику: торговать бриллиантами гораздо выгоднее, чем «сырыми» алмазами. Ангольские алмазы сверкают на кинозвездах, украшают экспонаты крупнейших музеев мира и сокровищницы монархов.

Во времена, когда мне довелось побывать в Южной Лунде, трудно было представить, что бедный, забытый Богом город Сауримо станет, по сути, столицей алмазной индустрии. Именно близ Сауримо возникло Горнорудное общество «Катока» – крупнейшее кимберлитовое месторождение алмазов.

В прошлом году правительство Анголы начало строить там целый алмазный кластер, включающий в себя офисные здания для компаний, школы и техникум по технологиям добычи алмазов, гостиницу и залы заседаний для отраслевых конференций.

В современной Анголе получить разрешение на добычу довольно сложно: процесс должна курировать местная компания с лицензией, иностранцы могут лишь участвовать в инвестировании в проект. Многие компании возглавляют бывшие военные ФАПЛА – Вооруженных сил Анголы. Вот так выглядит Лицензия для добычи алмазов в провинции Южная Лунда: в ней указана территория концессии – 150 кв. км, срок работ – в данном случае два года – и стоит подпись Министра природных ресурсов и нефти РА.

Эпилог

За три дня до даты обратного билета в Москву нас военным самолетом доставили в Луанду, и мы вновь оказались в Советской военной миссии. У нас была пара дней для оформления документов и сбора подписей в «бегунок». Нам удалось заехать в сувенирный магазин и купить несколько фигурок из черного дерева, которым так славится юг Африки. Эти сувениры до сих пор со мной – стоят на шкафу и ночью пугают своим пристальным немигающим взором, напоминая о далекой, но оставшейся навсегда в моем сердце Анголе.

Воюющей полунищей Анголы, сохранившейся в моей памяти, больше нет: наконец полностью победив оппозицию и опираясь на достаточно богатые внутренние природные ресурсы, страна в наши дни бурно развивается – сюда приходят новейшие технологии и бизнес-процессы, меняя облик городов на более современный. Новый президент страны уделяет огромное внимание социальным аспектам: открываются новые школы, современные больницы, развивается производственный сектор.

Но я уверен, что не только российские советники, специалисты и переводчики с ностальгией вспоминают нелегкие годы, проведенные в воюющей Анголе середины 80-х и 90-х, но и ангольские солдаты, офицеры и гражданский персонал испытывают к русским интернационалистам глубокую благодарность и симпатию.

Будучи правопреемником СССР, Российская Федерация остается верной принципу взаимопомощи своим прежним союзникам. Отношения между РА и РФ успешно развиваются: мы сотрудничаем в сфере нефтяной, алмазодобывающей промышленности, сельского хозяйства, удобрений, энергетики.

У нас же, тех, кто прошел в молодости нелегкую «школу жизни» в Народной Республике Ангола, навсегда остались боевой опыт, чувство товарищества и взаимопомощи в критической ситуации. А те, кто погиб в ангольской саванне, выполняя взятые на себя обязательства по защите молодой республики и интересы нашей страны на мировой арене, навеки останутся в наших сердцах и войдут в историю современных прокси-войн.

Напоследок мне хочется сказать, что, возможно, только так, пребыванием в «горячих точках», и выковывается подлинное чувство любви к своему Отечеству. Вдали от Родины, в тяжелых военных условиях люди обретают силу, уверенность в себе и начинают осознавать важность защиты своего государства, его культурных и нравственных ценностей. Так, к примеру, ангольскую «школу жизни» прошли руководитель «Роснефти» Игорь Сечин, губернатор Тульской области Владимир Груздев и многие, многие другие достойные граждане нашей страны.

Подобный жизненный опыт обогащает не только в языковом, культурном, страноведческом плане, но и делает из молодых людей настоящих патриотов, готовых по зову сердца и Родины встать на защиту страны, ее национальных интересов и приоритетов.

Библиография

1. Kevin Shillington «Encyclopedia of African history» CRS Press.

2. Jornal de Angola, 26 de Julho, 1982.

3. Jornal de Angola, 12 Outober, 1985.

4. The Guardian, 26 July, 1991.

5. Documentos Pardidarios do MPLA-PT 2004, Luanda.

6. И.А. Ждаркин. Такого не было даже в Афгане. – Memoria, 2008.

7. С. Коломнин. Русский спецназ в Африке. М.: «ЭКСМО», «Яуза», 2005.

8. А politica externa de Angola durante a Guerra fria (1975–1992). Alberto Andre Carvalho Fransisco, Brazilia Universidade, 2003.

9. Chaster Crocker – interview to CNN, 2004.

10. Владимир Млечин. Знаменитые самоубийцы. М., 2004.

11. Михаил Жирохов. Трагедия Анголы. 1961–91 гг. // Уголок неба, 2004.

12. Андрей Поляков. Жонаш Мальейру Савимби – смерть вечного партизана.//Эхо планеты, 25 февраля 2002.

13. В. П. Бровко. Они боролись с коммунизмом. Т. 29. Африканский социализм. – ЛитРес, 2020.

14. Евгений Бестужев. Черная воля Савимби // Вкризис. ру.

15. А. Токарев. Савимби: «черный петух» Анголы // Азия и Африка сегодня, № 6, 2002.

* * *

Content

Андрей Никитин
Папайя для Брежнева Воспоминания переводчика о войне в Анголе

Вместо предисловия

Часть первая Иняз в советские годы

Секреты элитного вуза

Почему именно португальский?

Чему нас учили в инязе

Практика в ЦК партии

Предложение, изменившее жизнь

Страшно ли ехать на войну

Часть вторая В желтой жаркой Африке…

Первые впечатления

О нашей героической профессии

Военная миссия в Луанде

Возвращение пленника

Наследие Агостиньо Нето

В «гиблой» деревне

Судьба переводчика

«Генерал Константин»

Смертельное оружие

Кровь кубинских воинов

Сердца трех

«Доктор» Савимби

История Изабель

Часть третья На границе с Конго

Из столицы – в провинцию

Земля ананасов

Школа авиаспециалистов

Испытание верой

Столица алмазов

Эпилог

Библиография