Анри-Огюст Латимер

Сдаётся в аренду божество со всеми удобствами

От автора

Я не преследовал целью оскорбить в настоящем рассказе чьи-либо религиозные убеждения. Способность оскорбляться за свои убеждения, на мой взгляд, находится в прямой связи со страстью запрещать или оскорблять чужие. Поэтому я прошу принять изложенные в данном рассказе события за чистый авторский вымысел, а не за политический памфлет.

* * *

Однажды ранним утром я сидел у себя в кабинете и работал над монографией о родстве высших духов Аляски и Патагонии. При всём уважении к энтузиазму молодых учёных, вдохновлённых успехами экспедиций Тора Хейердаля, я не счёл для себя возможным молчать об очевидном искажении научной истины, когда дело касается столь деликатных материй. Профессор Мерсье, мой давний оппонент и друг, в своём стремлении модернизировать концепции современной науки позволил себе некоторые вольности с фактами, хорошо известными не только мне (что, разумеется, вполне объяснимо), но и любому школяру, мало-мальски знакомому со сравнительной антропологией. Оттого я и занялся вышеупомянутой монографией, стремясь как можно скорее восстановить научную истину, прежде чем дело дошло бы до крупного скандала.

Но не успел я ещё вооружиться справочниками, как ко мне пришёл Мишель, мой помощник. Мишель выглядел до крайности расстроенным. Зная его отвращение к алкоголю и принимая во внимание ранний час за окном, я налил Мишелю полную кружку молока, усадил на диван и приготовился слушать. Многословием, в отличие от меня, Мишель никогда не страдал.

— Богиня, — сказал он, допив молоко. — Настоящая. В отличие от вашего молока, патрон. Извините. Она хочет взорвать вулкан Суфриер. Её крепко обидели. А молоко у вас поддельное, с порошком и с маслом из копры. Кто производитель — «Корова, которая смеётся»? Потом схожу, вырву им руки, — со своей обычной деликатностью прибавил он.

Я крепко задумался. Читателю этих строк слова Мишеля, возможно, покажутся несколько бессвязными, но я готов уверить вас, что понял в тот момент каждое его слово, как осознал немедленно и всю серьёзность возникшей ситуации.

— Она там, на Сент-Винсенте? — спросил я.

В качестве ответа Мишель утвердительно кивнул.

— Хорошо, я выясню все подробности, — согласился я. — А ты можешь пока заняться смеющимися коровами. Но имей в виду, этот производитель контролирует солидную часть рынка. Если с ним что-нибудь случится, остальные компании поднимут цены на молоко и уронят его качество. Ты устанешь вырывать всем руки, Мишель!

Мой помощник вновь склонил голову в знак согласия.

— И закажи мне авиабилет на Карибские острова, — прибавил я. — А то меня опять где-нибудь обманут.

— Почему бы вам просто не отправиться туда самостоятельно, патрон?

— Будет сложно предъявить паспорт, — совершенно серьёзно ответил я. — Документы — это такая вещь, которая в нынешние времена может понадобиться в любой момент и кому угодно. Поди потом докажи, что ты не какой-нибудь бородатый террорист… Нет, я предпочитаю въехать в чужую страну официально.

Рубиновые глаза Мишеля уставились на меня как-то особенно проницательно. Должно быть, он честно пытался понять, шучу я или нет.

— Хорошо, патрон, — согласился он в конце концов. — Я куплю вам билеты. Через океан вы полетите на «конкорде», первым классом. А там пересядете на другой лайнер, тоже в первый класс. Не спорьте.

— Деньги, — напомнил я.

— Я найду вам деньги, — ответил Мишель и ушёл, а я вплотную занялся историей, финал которой разыгрывался сейчас на горе Ла Суфриер, крупнейшей вершине и самом смертоносном вулкане острова Сент-Винсент.

Читателям, должно быть, более или менее известен этот вулкан, не зря названный островитянами Сернистой горой. Суфриер не раз извергался в историческое время, выбрасывая страшные пирокластические облака. В 1902 году, когда наша группа на Карибах вступила в успешное сражение с Шаддоком и его жуткими тварями, Суфриер взорвался буквально на несколько часов раньше печально знаменитой Лысой горы на острове Мартиника, уничтожившей всех жителей многотысячного города Сен-Пьер. На фоне той страшной катастрофы взрыв Суфриера остался почти незамеченным, но шестьсот с лишним человек, погибшие в огненном облаке перегретых паров и вулканического пепла, вряд ли согласились бы с тем, что это событие было незначительным. С тех пор Суфриер привлекал к себе самое серьёзное внимание геологов. Селиться и строить на его склонах категорически не рекомендовалось, а в шестидесятые годы нашёлся даже один предприимчивый американец, предлагавший зачем-то взорвать на дне кратера Суфриера атомную бомбу. Время от времени своенравный вулкан, подобно древнему Везувию, выбрасывал в небо плюмажи раскалённого пепла, но дальше этого дело не шло. Строго говоря, этот конкретный вулкан не приносил ни малейшей пользы, и надо было бы его давно заткнуть, но всё как-то руки не доходили. Сейчас Суфриер коптил подземными газами, а в его жерле накопилось около трёх с половиной кубических километров раскалённой, расплавленной тефры, перенасыщенной окислами серы и перегретым водяным паром. Всё это подземное хозяйство могло в любой момент вырваться на поверхность, огласив Карибские острова серией более или менее мощных взрывов, разрушив солидную часть Сент-Винсента и сорвав отдых нескольким сотням тысяч туристов, которым посчастливилось раз в жизни вырваться из душного «сити» на белоснежные рекламные пляжи американских субтропиков.

С богиней, о которой говорил Мишель, ситуация была гораздо интереснее, хотя, в отличие от Суфриера, о богине знали едва ли несколько сот живых существ во всей Вселенной. То была молодая девушка, двадцати четырёх лет от роду, не без отличий окончившая несколько лет назад католическую школу-интернат в Сен-Пьере. Родители девушки были живы, но, пристроив её в школу, покинули Карибские острова и перебрались в свой домик на центральноамериканском перешейке, неподалёку от озера Атитлан, и теперь довольно редко виделись с дочерью. Звали девушку Изора Пренель, но это имя дали ей не родители, а духовник, служивший ей воспитателем в первые годы жизни. Родители Изоры всегда держались от неё несколько отстранённо. Её отцом был Юм-Кааш, давным-давно почитавшийся в тех краях как вечно юный бог кукурузы, а мама, наследница рода креольских аристократов, связана была дальним родством с божеством вулкана Толиман.

Таким образом, Изора была богиней, если так можно выразиться, по рождению, но родители её вовсе не жаждали приобщать дочь к делам тамошнего Верхнего Мира — традиционного обиталища богов и высших духов. Отец Изоры, соскучившийся по кровавым жертвоприношениям, не был удовлетворён их нынешней частотой и качеством (возможно, читателю это покажется новостью, но в центральноамериканских льянос и по сей день два или три раза в год льётся человеческая кровь в честь бога кукурузы), а мама, увлекавшаяся спиритуализмом и оккультизмом, как-то раз случайно призвала своего будущего мужа, сошлась с ним и с тех пор спала и видела, как бы ей покинуть мир людей и подняться на небеса. Дочь же в этом могла лишь помешать; не так-то просто в последней трети двадцатого столетия найти место в обществе для начинающей богини, а уж для двух сразу, да ещё для матери и дочери — тем более! Оттого будущая судьба маленькой Изоры решена была сразу после рождения, родители, а затем и умелые католические преподаватели вырастили девочку в вечном страхе перед гневом божьим, ощущении собственной порочности и страхе перед всеми своими желаниями, а в особенности — перед теми желаниями, которые могут расстроить или прогневать её могущественных родителей. Хотя родители и скрывали от Изоры свою сверхъестественную природу, но девочка была достаточно умна и наблюдательна для того, чтобы заметить, что её предки — не вполне обычные люди, да и к заветам католической религии, внушаемым дочери с рождения, сами родители относятся с изрядной прохладцей. Нельзя, однако, сказать, чтобы родители не любили дочь; они играли и возились с ней, относились к её желаниям и чувствам с нескрываемой покровительственной симпатией, и лишь когда девочка начала взрослеть и всё чаще задавать вопросы — отдали её в школу-интернат, а сами перебрались подальше. «Подумать только! — говорила мать Изоры её отцу. — Наша дочь вырастет, выйдет замуж, родит множество детей, а затем состарится и умрёт. Её дети, в свою очередь, родят новые поколения детей, а те — вырастят поколения наших правнуков. И все они будут почитать нас, своих бессмертных и могущественных предков, а мы сможем из года в год, из века в век радоваться, что окружены прекрасными потомками, для которых мы будем источником всех благ, их высшей связью с небесами!»

Месье Юм-Кааш, более умный и дальновидный, чем его жена, в целом не возражал против таких планов, хотя и придавал им куда более конкретное значение: большое количество потомков среди людей могло помочь ему в меняющихся условиях возродить собственный кровавый культ и насытиться вожделенной человечиной, чтобы в конце концов набраться сил и уйти вслед за другими божествами культуры майя, своими соплеменниками, во тьму Вовне. Парадоксальным образом, ему — богу, связанному по рождению с Солнцем и притяжением небесных тел, — было куда сложнее покинуть тварный мир, чем любому простому смертному. Утомившись от бессмысленного служения чуждому любой живой душе земледельческому циклу, Юм-Кааш многое бы дал за то, чтобы стать простым обычным человеком и выйти из своего круга бесконечных рождений и смертей, и, сходясь с матерью Изоры, он искренне надеялся, что его человеческая жена поможет ему в этом. Но вышло по-другому; новая подруга не только жаждала уйти из мира людей в божественную жизнь, но и сумела разжечь в своём вечно молодом муже надежду на возрождение былой славы языческого пантеона. Обстановка, царившая в умах образованных людей после событий 1968 года, ясно говорила наблюдательному уму о том, что такие надежды вполне обоснованы. И Юм-Кааш с женой, сдав дочь в приют, принялись активнейшим образом заниматься возрождением язычества; они общались с эзотериками, давали подробные консультации оккультистам, участвовали в конвентах и конгрегациях сторонников «нового века» и делали ещё множество всяких вещей, способных привести любого, даже самого свободомыслящего духовника Изоры в состояние, среднее между умопомешательством и острой горячкой.

Однако же именно Юм-Каашу первому пришло на ум, что выбор в пользу строгого католического воспитания Изоры, сделанный им ради обуздания страстей дочери, может внезапно обернуться крушением всех его планов на использование девушки в качестве опоры для возрождения собственного культа. А вдруг Изора, проникшись идеями служения церкви, и в самом деле глубоко уверовала бы не в сверхъестественные силы вообще, а именно в христианского бога?! Что, если она вдруг стала бы монашкой и не принесла бы родителям ни потомства, ни укрепления культа?! Вдруг она, уверовав, решила бы в итоге бросить вызов Юм-Каашу и матери, встав на сторону испанских и французских католиков и начав решительно искоренять поклонение индейским богам, как вредные и опасные суеверия?! Память о Томасе де Торквемаде, завещавшем свой фанатизм и свой сверхъестественный дар инквизиторам открытой вскоре после его возвышения и падения Америки, ещё жила в крови людей и богов Нового Света. В любой момент Изора из послушного орудия родительской воли могла сделаться столь же послушным орудием, готовым эту волю сокрушить. И боги-родители решили действовать!

Изоре, извлечённой из школы и переехавшей в бывший родительский дом, были открыты некоторые из тайн её происхождения. Для начала родители познакомили её с духами вулканов, древними и грозными, но хорошо относившимися к родственникам. Почти все они восприняли испанских миссионеров, людей куда менее жадных и жестоких, чем их принято живописать из-за «кровавого навета», возведённого в своё время на Испанию англичанами; лишь некоторые из вулканов отказались от христианизации по причинам, подробно описанным Виктором Гюго в знаменитом стихотворении «Ответ Момотомбо». В целом же духи вулканов отнеслись к новообретённым сородичам со всей той сердечной теплотою, на какую только вообще способен вулкан. Именно пообщавшись с этими духами, Изора узнала много нового и о себе, и о своей семье, и о Верхнем Мире центральноамериканской культурной зоны.

Здесь-то и возникла та трещина, которая ныне в любой момент готова была вызвать извержение в душе юной воспитанницы католического интерната. Изора, вопреки представлениям родителей, вовсе не выросла тихой и забитой девочкой, готовой слепо поклоняться старшим и веровать в разные чудеса. Она сама была чудом и, как всякий молодой человек, ощущала это в себе со всем огнём юной страсти. В её планы вовсе не входило ни посвящать себя монашескому служению, ни молча рожать детей, покорных во всём воле сверхъестественных предков. К тому же, старшие родичи-вулканы отнеслись к ней куда ласковее и теплее, чем собственные родители; они признавали в ней и красоту, и ум, и сверхъестественное начало, так что Изоре буквально не на что было пожаловаться в окружении этой, в общем-то, довольно миролюбивой и беззлобной семьи. Зато родители девушки буквально из кожи вон вылезли от ревности, увидев, во что превратилась их дочь после самого короткого общения с духами вулканов. Терпеливый и мудрый отец посвятил несколько вечеров пространным рассказам о тяготах и ужасах жизни древних божеств под властью свирепого Ку’к-улькана, верховного солнечного правителя небес, силой овладевшего собственной сестрой на свадебном пиру и умерщвлённого за святотатство другими богами. Он рассказал и о своей нелёгкой судьбе, о том, каково это — умирать в каждой жатве, предоставляя свою кровь и плоть для пропитания жадным индейцам, а потом снова приходить в юном и прекрасном облике, ступая сквозь кукурузное поле. Господин Юм-Кааш благоразумно умолчал о своей вечной жажде крови, о тех страшных гекатомбах из непокорных жертв, которыми он мечтал залить улицы современных мегаполисов, о тех жестокостях и разнузданных актах разврата, воспоминаниями о которых его имя покрыто было некогда на берегах священного озера Титикака… Умолчал он и о планах сделать мать Изоры полноправной богиней, и о своих отношениях с католическим духовенством, и о культах, учреждённых в его честь в некоторых штатах «протестантского пояса» США, и о тайных переговорах с советской Академией наук, имевших место вскоре после рождения Изоры. Он почти достиг было своей цели: дочь поверила отцу и пожалела его, ужаснувшись страшной судьбе бога-початка. Но все карты Юм-Кааша внезапно спутала его жена, ощутившая внутренним чутьём, как в её дочери пробуждается молодая богиня. Ревность затопила ум матери Изоры, и та пошла в воспитательных целях напрямик, устраивая дочери скандал за скандалом, обвиняя в чёрной неблагодарности, выпячивании собственного «я» и нежелании следовать предначертаниям судьбы, установленным для смертной дочери волей её божественных родителей. Во время одного из таких скандалов мать, забывшись, назвала Изору «рабыней», напомнила ей о том, кто они с отцом — и кто она. Роковой удар заставил узы долга, скреплявшие огненное сердце девушки, лопнуть, и извержение началось!

Для начала Изора прибегла к покорности и лести. Она убедила мать, что готова подчиниться во всём родительской воле, но выпросила себе ещё одну поездку на перешеек, к сородичам-вулканам, чтобы поклониться должным образом всем членам материнской семьи. Мать подозревала в этом плане нечестную игру, но месье Юм-Кааш, которого в этот момент по ряду причин начал вдруг сильно беспокоить Гондурас, увидел в действиях дочери лишь давно ожидавшуюся почтительность к великим предкам, и с радостью взял девушку с собой. Попав к вулканам перешейка, Изора сразу же приступила к действию — рассказала, не забыв сгустить краски, какому великому обману подвергли её родители и как они обрекли её на жертву. Духи вулканов, не очень-то любившие богов центральноамериканского пантеона, пришли в гнев на таких родственников; им не потребовалось много времени, чтобы проверить, что девушка в основном рассказывает правду, и с этого момента Изора получила полную поддержку в своих начинаниях буквально от всех своих сверхъестественных родственников по материнской линии. Мать же её, напротив, духи вулканов категорически отказались признавать за своего потомка, что серьёзно затрудняло этой женщине восхождение на небеса. Ничего не подозревающий Юм-Кааш увёз дочь обратно, она вежливо раскланялась с отцом на прощание, после чего отправилась прямиком на остров Мартиника, в покинутое родителями маленькое бунгало, ставшее теперь её домом.

Первоначальный план девушки не включал в себя совершенно никаких ужасных деталей. Напротив! Юная Изора собиралась получить хорошее образование в материковой Франции, став либо геологом, либо экономистом, а при возможности — и тем, и другим. Используя родственные связи с восточными вулканами Нового Света, она хотела добиться таких эффектов, как минимизация разрушительных эффектов извержений, рассеивание питательной вулканической тефры на полезные посевные площади, уменьшение выброса ядовитых газов, раннее предупреждение об извержениях и так далее. Живя и совершенствуя себя среди современных людей, Изора также не испытывала ни малейшего тяготения к таким атрибутам древнего язычества, как кровавые культы и жертвы, разрушительная страсть к оккультным ритуалам или громкие празднества, где карнавал легко переходил сперва в оргию, а потом в массовое убийство. Можно как угодно относиться к католикам вообще и к иезуитам в частности, но лично у меня нет сомнений, что иезуитские колледжи прекрасно прививают способность мыслить и сопоставлять всё, что сказано в различных, зачастую противоречащих друг другу источниках. Воспитатели привили Изоре достаточное количество навыков мышления, чтобы девушка двадцатого столетия самостоятельно додумалась до того, до чего порой не могут дойти многие высшие божества в течение тысяч лет: бог — это всего лишь форма взаимодействия с человечеством, имеющая мало отношения к сущности бытия. Если бы люди, благодарные за деяния Изоры, признали её языческой богиней в своём праве, она прекрасно обошлась бы и без ритуалов, и без культов; по сути, она отстаивала на тот момент — ценой своего труда на благо всего общества! — одно-единственное, но самое важное для молодого человека право: право быть собою.

Но Изора, как и многие до и после неё, недооценила в своих благих порывах способность общества к сопротивлению. Ибо если цель человека в неустроенном обществе состоит в том, чтобы не дать себя сломать, то совокупная цель людей уже состоявшихся выражается чаще всего в том, чтобы сломать и выкорчевать в новом поколении все проростки индивидуальности, непохожести, а из получившихся при ломке поленьев и дров сделать род такого костерка, у которого очень уютно будет греть старые косточки и рассуждать обиженным тоном, что никто из молодых не желает заступать на смену. Возбуждённая гневом против родителей, Изора доверила свои планы воспитательнице интерната, ревностной католичке, скверно относившейся к новомодным языческим поветриям. Девушка рассчитывала, что её скромность и ревностное отношение к интересам всего общества вызовут в пожилой монахине сочувствие и желание помочь. Но эта женщина, думавшая о себе как о важной части святой церкви, имела в любом деле свой интерес, и оттого события приняли в самом скором времени неожиданный для Изоры оборот. Её бывшая воспитательница связана была с конвентуалами, до сих пор намеревавшихся возобладать над обсервантами-францисканцами с помощью какого-нибудь мелкого чуда. Конвентуалом был, ко всеобщему сожалению, и один из французских епископов, к которому попала на рассмотрение вся эта история. Именно этот епископ развил вокруг Изоры тайную, но бурную активность, в результате которой девушка в течение двух лет не могла выехать во Францию на учёбу, занимаясь вместо этого вулканами и только вулканами; все же чудеса и блага, совершённые на архипелаге и на перешейке её трудами и по её воле, немедленно приписывались местными церковными авторитетами Пречистой Деве Марии, архангелу Михаилу, святому Иакову Компостельскому, святому Младенцу из Аточи и другим религиозным фигурам, по очевидным причинам (архангел не в счёт!) не имеющим к этим делам совершенно никакого отношения.

По прошествии двухлетнего срока терпение Изоры лопнуло, и она в довольно вежливой форме потребовала уважения к своим занятиям. Но католические священники к тому моменту вошли уже во вкус, там и сям заранее запланированы были молебны с последующими чудесами, и в итоге Изору строго отчитали, как ребёнка, напомнив ей, что она не более чем слепое орудие господне в руках святой матери церкви, то есть нечто такое, чем были, например, Микеланджело Буонаротти или великий Гварнери дель Джезу и чем отказался в итоге стать проклятый Никколо Паганини. На замечание Изоры, что музыка — это одно, а вулканы — совсем другое, присутствовавший на сеансе педагогического внушения епископ заявил, что для господа бога всё едино, а рассуждать — не дело для молодой католички. Девушка пришла в ярость, сорвала с шеи крестик, объявила себя «свободомыслящей» и попыталась покинуть собрание, но тут к ней, выражаясь полицейским языком, применены были меры физического воздействия. Изору бросили в подвал, на хлеб и воду, и в тысяча девятьсот семидесятые годы эры, отсчитываемой этими людьми от возникновения проповеди любви и спасения, над её головой ежедневно по нескольку раз засвистел бич из воловьей кожи. Современные наследники инквизиции показали вновь миру своё истинное лицо. Разумеется, все, кто принимал в этом постыдном акте хотя бы косвенное участие, клялись и божились друг другу, что идут на эти крайние меры исключительно ради спасения заблудшей души. Более того, для оправдания насилия над девушкой было подготовлено специальное письмо президенту Франции, содержащее суммарное компетентное мнение богословов, политиков и даже вулканологов, где доказывалось, что итоговая польза от этого деяния будет много больше, чем вред от страданий одного человека, столь мелких и незначимых на фоне величия Франции. Будь президентом Республики в те дни носатый Шарль де Голль, он наверняка внял бы этим высшим доводам рассудка, основанным на интересах кошелька. Но в президентском кресле тогда сидел Валери Жискар д’Эстен, на которого с двух сторон давили американцы и коммунисты, в Португалии бушевала «революция роз», и вся Латинская Америка угрожала порою взорваться открытым мятежом левых теологов против папского престола. Президент Франции распорядился: насилие — прекратить, пострадавшей — выплатить большую денежную компенсацию, обращаться с ней уважительно и всеми силами переманить на государственную службу в пределах заморских территорий Франции. Это решение устраивало политиков, но, к сожалению, никак не устраивало католиков. Здесь, вблизи от традиционно католических стран, бывших владений Испании, многие представители духовенства никак не могли понять, что время религиозных войн, вооружённой проповеди святого евангелия и примата духовной власти над светскими законами давно и безвозвратно канули в прошлое.

Разумеется, Изору освободили и даже предложили ей официальную работу в мэрии Сен-Пьера вместо койки и скудного стола при монастыре. Но при этом её окружили злобными и подозрительными соглядатаями, докладывавшими в церковь о каждом шаге юного божества, о каждом её взгляде или связи. О ней распустили в городе слух, будто она отдалась дьяволу и оттого-то и не хочет больше посещать церковь и носить нательный крест. Люди стали шарахаться от неё, а священнослужители и монахи, встречая девушку, вполне однозначно намекали ей, что ждёт её в ближайшем будущем, если она не внемлет олосу духовных пастырей и не примет самого строгого послушания. Что до чиновников и военных властей, то членам католической конгрегации не составило большого труда убедить их местное руководство в том, что юная Изора в любой момент готова бежать из страны, чтобы примкнуть к кубинским еретикам-коммунистам или сальвадорским повстанцам, страх перед которыми усиленно муссировался всеми карибскими средствами массовой информации в те далёкие дни. Поэтому и со стороны властей, несмотря на распоряжение президента, отношение к Изоре ухудшалось день за днём.

Переломный момент наступил, когда вулканологи объявили тревогу в связи с возникшей вулканической активностью Кик-Эм-Дженни, подводной огнедышащей горы неподалёку от Гренады. Неожиданный взрыв подводного вулкана был чреват как загрязнением океана толстым слоем ядовитой тефры, так и прямой угрозой цунами. Чтобы избежать катастрофического удара, британские разведчики, прекрасно осведомлённые об истории с Изорой, сделали французским властям деловое предложение, стоимость которого доходила до тридцати пяти миллионов франков. И губернатор Мартиники, разумеется, с радостью ухватился за это предложение… Возникло, правда, закономерное предположение, что Изору похитят или переманят прямо на миссии британцы, а то и кто похуже, поэтому к девушке приставлены были два свирепых куратора, имевших право стрелять в неё на поражение в случае любой выказанной нелояльности. И тогда, выслушав всё это, Изора перешла от политической защиты своих прав к прямому, хотя и завуалированному террору. Ей, в отличие от губернатора или католических священников, совершенно не хотелось, чтобы власти сдавали её друг другу в аренду с большими сезонными скидками. Изора заявила, что требует уважения к своему статусу божества. Когда ей ответили, что это невозможно, она заявила, что считает, в свою очередь, совершенно невозможным, чтобы она, простая смертная и вечная грешница перед лицом господним, вдруг внезапно взяла и начала договариваться с вулканами Карибского бассейна, как, когда и куда те будут извергаться по воле национальных правительств, контролирующих архипелаг.

Неизвестно было, в какой тупик это бы привело ещё тогда, но тут кому-то из американцев, участвовавших в миссии, пришла в голову счастливая мысль — просто предложить часть денег от суммы контракта самой Изоре, вырвав её тем самым, по крайней мере, из экономической кабалы. Ему резонно возразили, что в современном мире вслед за экономическими свободами часто приходит и свобода политическая, на что предприимчивый американский политик резонно возразил, что человек, связанный с хозяйским делом интересами собственного кошелька, обычно работает на хозяев куда охотнее, чем человек, связанный верёвками или даже кандалами. Это простое правило, подмеченное ещё древними римлянами, вызвало у нынешних хозяев Изоры глубокое отвращение. Всё же они согласились, что в обмен на услуги по усмирению Кик-эм-Дженни они, возможно, разрешат Изоре отправиться в Старый Свет и получить там высшее образование. Такое расплывчатое обещание не устроило ни девушку, ни её контролёров, скандал перешёл на новый виток, но тут вулканическая активность подводной горы сама собой сошла на нет, и Изору вернули на её прежнее место, в муниципалитет, скорбя о несостоявшемся контракте.

Но подводный вулкан — не единственное место на Карибах, где риск извержения может уничтожить важные хозяйственные объекты. Остров Сент-Винсент, о котором я писал выше, уже оказывался в двадцатом столетии под ударом из-за извержения Ла Суфриера. Новое извержение, начавшееся было в 1971 году, удалось частично предотвратить, да оно и было слабеньким. Теперь же, годы спустя, под куполом стратовулкана накопилось лавовое поле весьма приличного объёма, пропитанное взрывчатыми газами. Вырвавшись на свободу, эта взрывчатая смесь могла бы образовать новое разрушительное пирокластическое облако, род того явления, которое в русской литературе называется обычно «палящей тучею», в то время как французы называют его «огненным облаком» (nuée ardente) за способность светиться красным в темноте. Эта катастрофа по числу жертв могла быть не менее опасной, чем подводный взрыв вулкана, но, к сожалению, Сент-Винсент и Гренадины могли выделить куда меньшие денежные ресурсы на предотвращение инцидента. Тем не менее, власти Мартиники здраво рассудили, что небольшая сумма денег лучше, чем никаких денег вообще, и согласились уступить Сент-Винсенту разовые услуги Изоры по изначальной цене в три миллиона триста тысяч франков, причём в ходе переговоров стоимость работ была уменьшена до двух миллионов семисот пятидесяти тысяч. Договорившись о хорошей скидке на богиню, власти Сент-Винсента сделали всё, что от них зависело, и стали ждать прибытия Изоры. В то же время на Мартинике Изоре объяснили вновь всю совокупность её неоплатного общественного долга, после чего предложили не поднимать головы выше установленной для неё от рождения планки, собирать чемодан и готовиться к поездке в соседнее островное государство.

На сей раз Изора успешно провернула тот же фокус, что и в случае с родителями. Она притворилась, что отныне всё понимает и всё осознаёт, послушно собрала вещи и поехала в командировку, на которую ей пришлось даже потратить деньги из своих личных сбережений — экономные чиновники, уже получившие аванс за работу, специально позаботились о том, чтобы оформить поездку Изоры на Сент-Винсент как служебный выезд с поденной оплатой всех расходов на сумму в сто пятьдесят франков. Девушку это вполне устраивало; с официальной точки зрения, она не была теперь никому обязана отчётом. На Сент-Винсенте её приняли достаточно тепло, но к тому моменту она уже не обманывалась в теплоте человеческих чувств; воистину, вулканы были ей от природы куда родней и ближе!

Поскольку опасное извержение Ла Суфриера уже началось, Изоре не составило труда убедить своих сопровождающих отпустить её одну поближе к кратеру. Там-то она и нашла духа вулкана, немолодую уже женщину в образе скальной ящерицы, и вкратце изложила ей историю своей нелёгкой жизни. Сочувствие к Изоре обернулось страшным гневом на её обидчиков. Вести, переданные по океану подземного огня, наконец-то по-настоящему возмутили и обеспокоили народ огненных духов подземной глубины; за последние двести лет никто не смел так обходиться с их родичами! И Изора сделала роковой, решительный шаг, одним движением превратившись из обиженной окружающими девочки во врага рода человеческого, hostem generis humani, вдохновлённого чувством справедливости своих притязаний на то, что принадлежало ей от рождения.

Условия Изоры были просты.

Если она погибнет, вулканы всего Карибского бассейна, начав синхронно извергаться, отомстят человечеству за её страдания и смерть. Эта катастрофа станет куда страшнее той, что в 1816 году, на закате Наполеоновских войн, постигла Индонезию, на три года оставила мир без лета, разнеся на клочки вулкан Тамбора.

Если она будет официально признана в своём статусе локального божества, то она немедленно начнёт переговоры с духами вулканов и усмирит огненные силы, дремлющие в глубине карибских и центральноамериканских гор, как она и предлагала это сделать с самого начала. Кроме того, ей будет организована возможность переселиться на выбранный ей склон любого вулкана и там получать образование экстерном, так как покидать пределы вулканических территорий она считает для себя отныне делом небезопасным и бессмысленным. Божество должно обитать там, куда простирается его власть.

Если же с ней попытаются играть в любые игры, включая столь любимые взрослыми дядями и тётями игры воспитательно-психологические, то она просто уйдёт жить к своим сородичам, духам подземного огня, а что до извержения, до Карибского бассейна и до экономических интересов различных держав, то ей, как божеству, до этого нет и не может быть ни малейшего дела.

Разумеется, это заявление вызвало не просто политический скандал, но и массу различных неприятных последствий, вплоть до объявления режима чрезвычайного положения на некоторых островах. Администраторы и политики негодовали; с крючка собиралась сорваться довольно аппетитная рыбёшка! Кроме того, наглое заявление какой-то девчонки, что в случае её смерти стихии сорвутся с цепи, легко было приравнять к политическому терроризму. Вместо подсчёта денег собравшийся оперативный штаб принялся лихорадочно изыскивать, на кого бы спихнуть ответственность за возникший кризис. О том, чтобы просто удовлетворить требования Изоры, речи вообще не шло; это противоречило бы всей сути европейской цивилизации! Выпихнули также и пронырливого американского представителя, вновь предложившего решить вопрос при помощи солидной суммы денег, этого универсального эквивалента утраченной человеческой сущности в наши дни. Речь шла о бунте раба против господина; никто не произносил вслух этих слов, но каждый, кто причастен был к судьбе Изоры, так или иначе понимал суть проблемы чисто интуитивно. Теперь восставшую рабыню следовало раздавить — сперва, по возможности, морально, а потом уже и физически. Положение осложнялось тем фактом, что европейский обыватель, тревожно следивший в те дни за медленно худеющим кошельком (к власти на Западе везде рвались консерваторы, прикрыв свои амбиции от ветра с Востока частоколом ракет «першинг»), совершенно не жаждал бы услышать однажды из официальных новостей что-нибудь о современных ему богах, богинях, духах стихий и вызванных всеми этими явлениями природных катастрофах. Сверхъестественные силы, выстроившие фундамент европейской культуры и европейской мощи, стали больше не нужны нынешним правителям Европы и ушли со страниц газет в небытие, в область детских сказок и досужих фантазий бульварных романистов. Церковь, взявшая на себя роль модератора в общении с подобными силами, не только не справилась со своей ролью, но и повлияла на отношения между человечеством и другими обитателями Земли наихудшим образом, оттолкнув спиритуальные феномены от повседневной культуры. Неожиданное воскрешение сверхъестественного начала в ежедневных новостях было, как следствие, чревато чем угодно, от утраты доверия к средствам массовой информации до начала новых психических эпидемий, подобных тем, какие постигали старушку Европу в шестнадцатом и семнадцатом столетиях, во времена вслед за Ренессансом. На такой риск никто бы не пошёл; Изору следовало не просто раздавить, но раздавить тихо, как простую смертную, не поднимая ни шума, ни возни.

Поэтому из всех трёх вариантов, предполагавшихся Изорой, был избран самый глупый, а именно — третий. К Изоре заявились «переговорщики», обратившиеся в течение получаса ко всем мыслимым изъянам и порокам, какими только могла бы обладать богиня, от религиозного чувства греха до французского пламенного патриотизма включительно. Это было так нелепо и смешно, что девушка расхохоталась, не в силах больше продолжать глупейший диалог, а гора Ла Суфриер, подтверждая нелепость притязаний новоявленных воспитателей, выбросила в небо основательный султан горящей серы. Тогда решено было задействовать тяжёлую артиллерию. Специалист по оккультным знаниям индейцев майя, вызванный правительственными чиновниками, убедил отца Изоры явиться к переговорщикам и принять участие в усмирении дочери. Это был ещё более глупый шаг, чем предыдущие; месье Юм-Кааш разъярился, выпучил глаза и сам потребовал за свои услуги кровавых человеческих жертв. В противном случае он сам обещал залить улицы кровью непокорных людей, говорил много об оскорблениях, который были нанесены европейцами ему и его народу, и угрожал страшной местью. Ситуация начинала выглядеть тупиковой. На этом месте кому-то из членов той самой католической общины, что держала аркан на шее у Изоры, пришла в голову мысль обратиться за помощью к Мишелю, а Мишель, узнав о таком происшествии, немедленно отправился ко мне за советом. Не каждый день у нас на горизонтах появляется психически неуравновешенная богиня, способная разнести на клочки существенную часть Земли!

Мишель купил мне билет на «конкорд» до Нью-Йорка; это было медленнее, чем лететь в Новый Свет через Испанию, но я в те времена принципиально не хотел ступать ногой на испанскую землю, и мой помощник это знал. Вылетев из Ле Бурже, я обогнал закат на сверхзвуковом лайнере и вечером того же дня вылетал на Сент-Винсент на старенькой «каравелле» уже из аэропорта Кеннеди. Моим соседом в первом классе был пожилой темнокожий американец, внезапно получивший в наследство довольно большую сумму денег и оттого резко разочаровавшийся в идеях Мартина Лютера Кинга, занимавших его всю предыдущую жизнь. Он поминутно призывал меня в свидетели, рассказывая бесконечную жвачную историю о том, как много незаслуженных, с его точки зрения, благ хочет получить от жизни невежественная чёрная толпа вчерашних рабов. К счастью для нас обоих, он сошёл в Майами, и его место заняла миловидная девушка с ручным пуделем в переносной клетке. С новыми соседями мы поладили прекрасно: весь остаток ночи, пока машина летела над пиратскими просторами, девушка и пудель просто спали, не отвлекая меня от важных текущих дел.

Рассвет едва успел прочертить широкую полосу в небе, как наша «каравелла» запрыгала по плитам на взлётно-посадочной полосе Кингстауна, столицы Сент-Винсента. Нас встретили в аэропорту английские таможенные чиновники (в те дни страна ещё не получила даже нынешней номинальной независимости, оставаясь под властью королевы в статусе ассоциированного государства), а худые носильщики-островитяне, в которых легко угадывалась смесь африканской и индейской крови, помогли всем желающим выгрузить багаж. Чиновник, проверявший мою визу, как-то двусмысленно и сухо предупредил о меня о готовящемся извержении Ла Суфриера и посоветовал не соваться в горы. Вот в горы-то я и отправился, взяв с собой всё необходимое: плащ, флягу коньяку, трость и складной нож.

Лагерь переговорщиков разыскать было несложно; над ним, точно мухи над навозом, кружились военные вертолёты четырёх наций. Переговорщики меня пока мало интересовали. Гораздо труднее оказалось добраться до Изоры; девушка сидела в неглубокой открытой пещерке на склоне одного из побочных конусов вулкана, среди гребней и причудливых нагромождений застывшей лавы. Изора недавно плакала; слёзы прочертили засохшие струйки на её лице, покрытом тонким слоем вулканического пепла. В нескольких шагах от Изоры сидела и богиня Ла Суфриера, выглядевшая сейчас как мелкая, в половину человеческого роста, индианка в ритуальных украшениях из кроваво-красного камня. Увидев меня, богиня пискнула и убралась.

Я вошёл в пещерку и вежливо раскланялся с Изорой.

— Доброе утро, мадемуазель! Я не переговорщик, меня никто не присылал. Тем не менее я хочу с вами поговорить, если вам, разумеется, это будет угодно сделать.

Изора вскочила на ноги, прижалась к стене пещеры, затравленно бегая глазами окрест в поисках своей союзницы. Чтобы успокоить девушку, я продемонстрировал пустые руки.

— Нет, я не собираюсь вас убивать или похищать. Я даже не буду подходить к вам ближе чем на пять шагов, чтобы вы не решили, будто я собираюсь броситься на вас. Вы можете стоять у стены, чтобы раствориться в горе, если что-то пойдёт не так. Вулкан примет вас…

Глаза девушки сфокусировались на мне и широко распахнулись от удивления.

— Вы верите в это?

— Нет, не верю, — я покачал головой. — Знаю.

— Откуда можно в наши дни знать такие вещи?!

— Причин очень много. Начнём с самой простой: я — доктор антропологии, довольно известный в научных кругах специалист, я занимаюсь верованиями и культами различных народов. Как следствие, я знаю всё о сверхъестественных существах. Знаю, что греческий Кронос никогда не был богом времени. Знаю, что прорицание вёльвы о грядущей гибели богов, Рагнарёке, имело бы смысл лишь в том случае, если бы северные боги и их поклонники завоевали всю Европу — чего, по очевидным причинам, они никак не могли бы сделать. Знаю, что ваш отец, Юм-Кааш, никогда не повзрослеет, разве только изменит свою природу, бросит слушать рок-музыку и ждать кровавых дождей. И о вас, моя богиня, я знаю гораздо больше, чем вы сами. Речь, конечно, идёт только о вашей божественной природе, — прибавил я поспешно, видя загоревшееся в глаза девушки возмущение. — Вашу личность я не трогаю, вы имеете полное право быть для меня загадкой, трансцендентным объектом. Мне достаточно лишь того, что ваша божественная природа для меня не секрет.

— Так объясните им, раз они вас наняли, что они имеют дело с божеством!

— Если бы они меня наняли, я бы не стал разговаривать с вами сейчас и здесь. Больше всего на свете они боятся назвать вас богиней. Возможно, вы это заметили. А я — не боюсь.

— Это правда, — подтвердила Изора. — Вы начали с другого. Не с того, с чего они обычно начинают. Это непохоже на их поучения.

— Хорошо, — сказал я. — Так будем разговаривать?

Девушка медленно кивнула.

— Я предлагаю вам исходить из реального положения дел, — начал я. — Вы, с вашей постановкой вопроса, встали на грань того состояния, которое в нынешнем мире называется террором. В отличие от ваших оппонентов, я знаю, что это не так, и знаю, почему это не так; но вы угрожаете им насилием в случае вашей гибели, а эти люди олицетворяют силу, почти монополизировавшую в этом мире и насилие, и право на него. Ваши действия для них хуже, чем простая непокорность, это восстание, революция, а с революциями они привыкли разговаривать только языком танков и коммандос. Будь вы по натуре революционеркой, я рекомендовал бы вам примкнуть к тем людям, которые хотят сломать эту систему насилия и лжи — как им кажется, сломать навсегда… Но вы не революционерка. Вам не нужна ни справедливость вообще, ни всеобщее благо. Вы хотите восстановления своих личных прав.

— Да! — гордо ответила Изора. — И я не вижу в этом ничего плохого!

— Я тоже, — подтвердил я, — но вас это лишает возможной компании. Впрочем, за вас вступились родственники, а это уже неплохо. Теперь их тоже в покое не оставят…

Девушка громко фыркнула:

— Что они могут сделать с вулканами!

— Очень многое, — ответил я. — Самое простое — вызвать из бездн чудовище, которое пожрёт ваших знакомых духов. Есть вещи и посложнее, например — принять строгие меры к тому, чтобы местные жители, народ всё ещё довольно суеверный, перестали почитать ваших сородичей и разговаривать с ними. Духи и божества не первичны, а вторичны по отношению к людям, что бы вы ни думали на этот счёт сами, мадемуазель. Это люди создают богов, не наоборот. И, как следствие, люди умеют и любят убивать их. Последние две тысячи лет — это эпоха великого пантеоцида, когда божество за божеством просто исчезает, растворяясь постепенно в породившей его стихии. Такая же судьба ждала бы и вашего отца, если бы он не обзавёлся заранее поклонниками в Североамериканских Соединённых Штатах, среди кукурузных полей… И вас они тоже способны уничтожить. Даже признав для начала полноправной богиней.

— Пусть сперва хотя бы признают, — прошипела Изора, внезапно разгневавшись, — а там уж посмотрим! Я сумею заставить себя уважать!

— О, в этом я не сомневаюсь, — согласился я с ней. — Но какой ценой? Они выплатят вам свою плату, я уверен, но ведь и вы отдадите что-то. И я вовсе не говорю о ненужных вам химерах, вроде религиозности или смертной судьбы, о прелестях которой вам с удовольствием поведают старые девы и жрецы из католической конгрегации. Я имею в виду настоящую, важную для вас часть вашей жизни. Для начала они оставят вас одинокой…

— Я ни в ком не нуждаюсь, пока у меня есть моя настоящая семья! — Девушка обвела рукой панораму склонов Суфриера.

— Они вам не ровня, и вы это быстро поймёте. Они сохраняют разум и сознание лишь до тех пор, пока они что-то значат для людей, пока люди разговаривают с ними. Я ведь уже сказал это. Если люди прекратят общаться с духами, то духи исчезнут, уснут, превратятся в лишённый сознания придаток к огню и мёртвому камню. Это человеческая воля оживляет их и превращает в нечто важное. А вас одной для этого не хватит; вы их всех не согреете. Вам понадобится кто-то равный. Вовсе не обязательно, чтобы это был муж; речь может идти, например, о близкой подруге или о наставнике. Нет, эти люди легко оставят вас одинокой. А потом они оставят вас перед выбором: оставаться человечной и испытывать страшные угрызения совести за всё, что вы сделали и не сделали, или же забыть о человечности и, потеряв в мире страстей и страданий внутренние ориентиры на правду, отдаться в своих поступках слепой воле собственных внутренних представлений. А это опять-таки распад личности. Вы угаснете сами, и жизнь осточертеет вам, потому что настоящая жизнь разумного существа возможна только в обществе… И вот тогда — тогда они пришлют к вам тварей, которые либо развратят вас окончательно, либо пожрут вашу сущность, а скорее всего — сделают то и другое сразу!

Страх мелькнул на лице Изоры, но она тотчас согнала его брезгливой полуусмешкой:

— Вы хотите, чтобы я сохранила человечность, пожертвовав своей божественной природой, и бегом бросилась обратно в объятия доброго христианского боженьки?! Не дождётесь… доктор антропологии! Скажите уж сразу: доктор богословия!

Видимо, она сказала что-то лишнее, потому что на этом месте я вспылил:

— Не стоило бы вам так оскорблять меня! В конце концов, я пока что единственный, кто безоговорочно признаёт ваше право быть божеством, не принадлежа при этом к вашей семье! Если хотите, я уйду… разбирайтесь сами! Но знайте тогда, что у меня даже мысли не было вернуть вас в лоно человечества. Вы этого не заслуживаете — ни в хорошем, ни в плохом смысле слова!

— Вот как? — Девушка задумчиво посмотрела на меня. — Это удивительно. Но тогда что вы хотите мне сказать? Или предложить? Пока что вы лишь описываете, почему я не могу добиться желаемого. Но беда в том, что ничего другого мне уже не нужно. Они признают богами моих родителей, да кого угодно, даже себя, возможно. Пусть теперь признают меня, — её голос обрёл уверенность, — или пусть катятся к дьяволу в ад!

— Они вас не признают, — покачал я головой. — Они сами завели себя в этот тупик. Теперь они надеются выбраться из него только благодаря тому, что от вас они ожидают поведения невинной жертвы, агнца на заклании, которая ради сохранения собственной человеческой природы готова молча страдать и молча умереть. Себя, разумеется, они мыслят при этом настоящими богами — властителями судеб и вершителями судов. Не все, но в общем и целом… А если вы их атакуете, то вызовете к жизни сотни тысяч ситуаций, в которых люди, непричастные к этому конфликту, окажутся пострадавшими в такой же или в большей степени, чем вы сами. И это уж точно будет ваша вина перед мирозданием… Я исхожу из того, что вы не этого хотите, что ваши враги конкретны и навредили персонально вам, а не олицетворены каждым человеческим существом. Те, кто сейчас хочет вам зла, тоже уверены, что вы в душе на стороне добра, а добро — оно всегда слабое, потому что защищается много чаще, чем нападает в ответ.

— Если это так, — произнесла Изора, — то увольте меня от такого добра! Я не хочу быть на той стороне, которая сама собой обрекает меня на страдания!

Я вздохнул, соглашаясь.

— Поэтому я и пришёл предложить вам альтернативный выход. Вы станете богиней, как и хотели, — но не здесь и не сейчас. Там, где нужны боги, там, где в них верят. Вам, скорее всего, довольно быстро надоест это существование, и вы начнёте просить меня или кого-нибудь ещё избавить вас от него, только это, знаете ли, уже не мои проблемы. Но сейчас вы хотите быть божеством, и вы станете божеством!

— Интересно, как вы этого добьётесь? — полуудивлённым, полупрезрительным тоном спросила Изора.

— Я отправлю вас в прошлое, — ответил я. — В прошлое, недалёкое по геологическим меркам, но невероятно далёкое по меркам человеческим. В прошлое, когда люди в хорошо пошитых одеждах из мягких звериных шкур — это вы зачем-то рисуете их оборванцами, — обрели дар речи и разговаривали со всем, что вызывало их удивление, от мухи до вулкана и от песчинок до звёзд. Тогда и появились первые боги в странах духов. Среди этих людей вы будете богиней в своём праве, и никто не посмеет вам в этом праве отказать.

— Как вы это сделаете? У вас что, есть машина времени?

— Машины времени у меня нет, — пожал плечами я, — и, чтобы проделать такой опыт, мне придётся прибегнуть к немалым затратам энергии. Фактически, я перемещу вас на иной виток мироздания, в параллельный мир, как пишут ваши фантасты, но он населён точно такими же людьми, и для вас такое путешествие будет значить не больше, чем поездка в соседний город. Я исхожу из предположения, что вы хотите получить божественный статус всё же не для того, чтобы вцепиться в глотки всем вашим врагам здесь и сейчас?!

— Я бы хотела посмотреть на их физиономии, — призналась Изора, — но это не главное моё желание на свете. Мне было бы достаточно, чтобы меня почитали. Моя мать хотела этого и хочет, мой отец имеет это от рождения, так почему же я должна быть лишена этого права?! Я готова работать, нести обязанности, но я имею право на награду! А то эти мерзавцы совсем уже обнаглели: сдают друг другу в аренду богиню с большой скидкой! Но как вы проткнёте пространство и время? Вы тоже сверхъестественное существо?

— Увы, нет, — расстроенно сообщил я. — Вряд ли на свете найдётся что-то более естественное, чем я. Сверхъестественный мир, как я уже сказал, целиком и полностью порождён творческим даром людей, а на меня этот дар обычно не распространяется. Творчество — часть свободной воли, в проявления которой я никогда не вмешиваюсь. Иначе я рискую в один прекрасный день оказаться кукловодом в пустом театре, наполненном бездушными марионетками, а моя разумная сущность требует отношений с равными мне по свободе существами.

— Но кто вы, доктор? Какое отношение вы имеете к людям и к миру богов? — пристально разглядывая меня, спросила Изора.

— Однажды я создал это мироздание, — ответил я, — и теперь я за него в ответе. Я дал своей воле проявиться в материальной действительности, и действительность отблагодарила меня, породив лучшее, что могло родиться доселе: разум общественного существа, воплощённый в слове и наделённый свободной волей. Творческая сила этого разума весьма велика, и то, что он иногда творит ерунду, не может служить ему антирекламой. Гениальный художник, создающий только шедевры, — это фантазия либо неудачливых педагогов, либо удачливых дельцов от искусства. Обычно процесс творения — это борьба между величием замыслов и крайне низким качеством материалов для их воплощения…

— Так вы господь бог?! — вскричала Изора.

— Вряд ли, — грустно вздохнул я. — Во всяком случае, не в том смысле этого слова, который привычно вкладывает в него европейская культура. Я, находящийся здесь перед вами, — всего лишь точка фокуса, проекция неизмеримо большей величины, которая не вместится ни в одну вселенную целиком, и которая, в конечном итоге, тоже я. И тем не менее, любой уличный разносчик воды в Сен-Пьере отличается от меня лишь масштабом, но не самой природой сущности… Так что, в известном смысле слова, я самый обыкновенный человек. Впрочем, верно и обратное — любой человек по своей природе подобен мне, и лишь конкретные условия, прежде всего общественные, способствуют либо препятствуют формированию масштаба его личности…

— Люди смертны, — напомнила мне девушка.

— Люди умирают, — ответил я, — потому что их разум в этих условиях сформировался в звериных телах, а жестокая и глупая живая природа озабочена лишь тремя вещами: убить, пожрать, размножиться. Преодоление этого ограничения — дело человечества, и я не сомневаюсь, что однажды люди найдут не только способ сохранять свой разум от смерти достойным образом, не поручая это дело богам или автоматам, но и вернут к жизни все те предыдущие поколения, что ушли под грузом времени в небытие. Физически это возможно, нет законов природы, запрещающих такое действие. Этически… тут дело за самими людьми. Это и есть та слава грядущих времён, о которой говорит ваше писание, и как человек я стремлюсь всемерно содействовать наступлению именно тех времён, а не какой-нибудь там космической катастрофы. Но у любой истории может быть и печальный исход… Так что не сомневайтесь — я легко смогу перенести вас в новую реальность! Раз вы хотите покинуть ряды человечества и стать богиней, я готов вам помочь, хотя бы для того, чтобы вы не рассказывали потом, будто мир устроен несправедливо.

— Почему я должна вам верить?! — спросила Изора.

— Вы не должны… Я вообще не призываю вас ни к какому долгу.

— Я вам просто не верю. Разве можно просто так взять и создать целую вселенную?

— Это вы хотите просто так взять и стать богиней. А вселенные создаются не просто так, уверяю вас. За этим процессом стоит кропотливый труд поколений: исследователи, труженики, мечтатели и даже бойцы. Я обязан многим из тех, кто построил передо мной ступени к той площадке, на которой началось бытие мира!

— Разве вы не одиноки? Вы — часть народа?

— Разумное существо не может не быть частью народа, — ответил я, — разве что какое-нибудь солипсичное чудовище. Разум — продукт слова, а слово возникает лишь там, где есть разум. Бытие породило разум, разум позволил появиться мне, а я сотворил бытие; теперь мы были бы квиты, если бы кто-нибудь из нас вздумал бы посчитаться заслугами. Я не выпадаю из рядов человечества, что бы ни понимали под этим словом те, кто его слышит, и стремлюсь, как и вы, приносить разуму пользу. Другой вопрос, как я вижу эту пользу. Иногда моё понимание благого дела способно напугать даже самого преданного и всё видавшего из моих помощников… — на этом месте я горько усмехнулся. — Я могу оказаться куда более страшным чудовищем, чем любая из тех тварей, что обитают в запредельной бездне, мечтая пожрать весь наш мир!

— Ещё бы, — столь же горько сказала Изора. — Ведь вы можете его разрушить, весь этот мир, не прибегая к помощи каких-то там чудовищ!

— Если бы только это, — грустно ответил я. — Гораздо опаснее то, что я его могу облагодетельствовать. Сообразно своему личному пониманию блага, разумеется. И не считаясь ни с чем и ни с кем. Вот это будет страшно по-настоящему…

— Но почему вы помогаете мне?

— В наши дни редко встретишь богов, — ответил я. — Но с этим расцветом «новой эпохи» всё может измениться. Сперва исчезнут общие цели, потом за нею последует личная ответственность, наконец, упадёт и дисциплина. Люди превратятся в толпу озлобленных эгоистов, каждый из которых, сознательно или бессознательно, будет стремиться лишь к одному: заняв выгодное место, выкачать из него все полезные для себя ресурсы, а затем оставить вокруг себя пустыню, посреди которой можно до бесконечности взращивать дерево собственных обид, реальных и мнимых… Вы — только одна из первых ласточек в этом процессе. Но вы можете указать путь тысячам и даже миллионам. Миллионы обиженных, рассерженных богов, которым забыли поклониться! А когда морально и физически слабые люди недалёкого будущего, в истерике разбросав свои игрушки, отказавшись от даров ради капризов, начнут искать себе защитников, многие из этих богов придут к ним, поработят их, сделают их своими игрушками, только для того, чтобы удовлетворить их и свою жажду мести — мести моему творению за своё несовершенство! Нет уж, — прибавил я, — лучше я дам вам то, о чём вы просите, пусть дикари приносят вам жертвы и режут друг другу головы в вашу честь, но пусть это будет в то время и в том месте, где это принесёт моим планам хотя бы малейшую пользу! Поэтому идёмте, и хватит лишних слов!

— Вы не спросили у меня, хочу ли я приносить пользу, — заметила Изора.

— Для меня это неважно, — ответил я. — Вы уже сделали свой выбор, предъявив ультиматум. Я отвечаю вам на него, отвечаю согласием на ваши условия. Менять эти условия произвольно — это как раз детский каприз, недостойный божества. А пользу я извлеку из любых ваших действий, даже если вы вздумаете посвятить остаток жизни тому, чтобы заколачивать гвозди в пятки старым бабушкам. Я всеблаг, такова моя сущность; не посягайте на неё, как я не посягаю на вашу!

— Я не хочу быть богиней, — произнесла девушка, — в мире, где люди правят богами, а высшая сила, стоящая над этим миром, распоряжается результатами деятельности тех и других ради некоторой неведомой мне высшей пользы. Я уже переросла эту идею в католической школе, и я вовсе не собираюсь возвращаться к ней.

— Я не могу запретить вам ничего, — пожал плечами я, — даже этого отрицания. Вас наверняка учили в католической школе, что человек свободен отвергнуть любые предлагаемые ему дары, даже если знает точно, что дары эти благи. Но ведь я и в самом деле никак и ничем не нарушаю вашей воли…

— Только своим существованием, — ответила мне Изора.

Она прислонилась поплотнее к стене пещеры, и вдруг исчезла в ней, растворившись в застывшей лаве прямо у меня на глазах. Несколько мгновений была видна ещё её одежда, ставшая плоской, как бы приклеенная к ноздреватой поверхности камня. Затем исчезла и она. Тоненькие язычки пламени пробежали по тому месту, где стояла Изора; сильно запахло хлором и серой. Девушка покинула меня и мир людей.

Выждав пару минут, я осторожно постучал. Каменный склон распахнулся, и навстречу мне, кланяясь, вновь вышла сухонькая старушка в огненно-красных украшениях — дух местного вулкана. Она поклонилась мне, не теряя достоинства.

— Изора не хочет тебя видеть, великий Урамас-улькан, Творец земли и неба. Также она просила передать свою волю: она не пойдёт с тобою, не станет богиней в твоих мирах, не вернётся к людям ни за какие блага и не станет им служить. Но она не будет разрушать это море и земли вокруг него. Возможно, она покинет Творение и уйдёт во Внешнюю Бездну, как сделали многие до неё и сделают многие после неё. Пусть люди покинут этот склон или пусть делают что хотят. Мы, духи вулканов, с людьми не воюем.

— Но почему она вдруг решила отказаться от божественной судьбы?!

Старушка в огненных украшениях склонила голову:

— Я не знаю до конца, о опора мироздания! Но я думаю, что она не рассчитывала встретиться с тобой. Ты — худшее воплощение её страхов, позволяющее предположить, что всё в этом мире имеет смысл и цель. В этом случае быть богом означает нести обязанности, это бремя, а не освобождение от него. Стоит ли менять один круг обязанностей на другой, если не знаешь ни прав, ни награды?!

На это я ничего не ответил, сочтя вопрос риторическим.

— Не гневайся на неё, — попросила богиня горы. — Она ещё совсем молода, и она ничего не знает о мире. Нельзя же считать знаниями то, что внушили ей чиновники да католические монахи! Дай ей время, прошу тебя, пусть она поживёт и побудет свободной. Тогда она поймёт сама, что ей нужно от мира. Или… ты это и хотел сделать? Может быть, таков и был твой замысел, о древний Урамас-улькан?!

Я вновь пожал плечами и покинул склон горы Ла Суфриер.

Час спустя английские морские пехотинцы под прикрытием вертолётов и стареньких бомбардировщиков «канберра» пошли на штурм вулкана. Все мало-мальски подозрительные места, где только могла скрываться Изора, обработаны были миномётным и даже артиллерийским огнём; лёгкий истребитель «Дефиент» два часа кряду бил по вулкану с моря из автоматической пушки среднего калибра. Всё это мало интересовало меня; я искупался в море у северного берега острова, там, где пляжи составлены были коралловым песком, и на следующий день вылетел из Кингстауна в Лондон. Уже в Хитроу меня встретил Мишель и сообщил, что, по его данным, извержения не состоялись.

По понятным причинам, я был в этом уверен и так.

Месяца три спустя я получил телеграмму из Манагуа, на бланке которой стояли только два слова: «Спасибо!». Разумеется, я знал, кто отправил телеграмму, и не без удовольствия отследил, как поднимающаяся в Никарагуа широкая волна сандинистского восстания получила надёжную поддержку и опору в борьбе с «контрас» на широких склонах тамошних вулканических гор. Никарагуанские социалисты, по преимуществу вчерашние крестьяне, обладали некоторой долей суеверия, поэтому часто упоминали, что им помогает «горная сестра» — некий женский дух или божество, явно настроенное благоприятно по отношению к попыткам левых сил вырвать страну из-под ига многовековой нищеты и рабства. Иногда эту женщину называли «святой Изорой», отдавая тем самым дань католической вере, в которой были привычно воспитаны многие из этих людей. Наёмники английских и французских военных властей, попадавшие на те склоны, нечасто возвращались обратно, а те, кто возвращался, не могли похвастать ни отменным здоровьем, ни широкими видами на дальнейшую жизнь. Вряд ли такая судьба была именно той судьбой, о которой мечтала Изора, дочь Юм-Кааша, но, во всяком случае, эта жизнь была куда легче, чем жизнь богини по вызову, на услуги которой карибские колониальные власти предоставляли друг другу эффектные скидки. Чем бы ни кончилась судьба этой девушки, лично я уверен, что она в итоге сумеет преодолеть свою законную неприязнь к роду человеческому и вместе со своими друзьями обретёт в полной мере настоящее бессмертие, власть над Вселенной и вечную славу грядущего времени.

Катастрофическое извержение Суфриера состоялось только пару лет спустя, когда вызванные английскими властями специалисты по оккультным наукам, решившие раз навсегда обезопасить себя от неприятностей, вызвали-таки из нижней Бездны какое-то существо, которое подкараулило и пожрало бедную старушку — божество вулкана, виновное перед людьми, пожалуй, только в самом факте своего существования. Торжественные молебны во славу Пречистой Девы, которыми сопровождалось это гнусное убийство, не возымели никакого эффекта ни на судьбу вулкана, ни на угнездившуюся внутри него Тварь. Теперь Ла Суфриер — один из самых проблемных и опасных стратовулканов в мире, недавно он снова устроил жуткое извержение, потребовавшее эвакуации множества людей, и недалёк тот час, когда эта гора, перешедшая во власть бездны, скажет своё роковое слово, если, конечно, у меня к тому времени не дойдут по какой-то причине руки ею заняться.

А для Мишеля я с тех самых пор стал покупать молоко прямо у фермеров, да ещё и проверял регулярно, не разбавляют ли те его водой. И что вы думаете? За прошедшие полвека я сменил уже двенадцать поставщиков. Подчас скверный нрав и капризы моего помощника встают мне в куда большие расходы, чем полёты через океан на «конкорде» или даже чем оплата услуг какой-нибудь юной, но подающей надежды богини.

Content

Анри-Огюст Латимер
Сдаётся в аренду божество со всеми удобствами