АНОНИМYС

Дело Саввы Морозова

Пролог. Мадемуазель Белью

Полковник Щербаков с утра был не в духе, или, выражаясь партикулярным языком, кричал громче обычного. Причем кричал он в основном на старшего следователя Волина, потому что остальные подчиненные при первых же начальственных воплях теряли всякое соображение и только попусту лупали глазами. Спроси их в этот момент, вокруг чего вращается Земля, и то бы, наверное, не сказали. И не потому, что не знали — этого по нынешним временам многие не знают, все мы — жертвы ЕГЭ, — доблестные работники Следственного комитета не могли ответить на такой простой вопрос только потому, что теряли оперативную сметку. А оперативная сметка — это, граждане, такая вещь, которая позволяет отвечать на любые, даже самые заковыристые вопросы начальства, причем делать это так, чтобы начальство оставалось тобою довольно и не препятствовало дальнейшему повышению по службе.

— Мать вашу за ногу! — разорялся полковник, бегая по кабинету из конца в конец. — И бабушку вашу за то же самое место! Я вам здесь не шутки шутить поставлен, я государственный интерес блюду! А вы тут чем занимаетесь? Клювом щелкаете за деньги налогоплательщиков?!

И для вящей убедительности добавлял несколько особенно заковыристых ругательств, которые он заимствовал из лихих девяностых вместе со словами о налогоплательщиках, какие нынче не употребляет ни один серьезный пацан, не говоря уже о старших офицерах Следственного комитета.

Пока полковник бегал по кабинету и кричал, Орест Витальевич Волин сидел на стуле возле его стола и с живым интересом наблюдал за эволюциями начальства. Впрочем, интерес его был показной, ненатуральный. Старший следователь понимал, что крики полковника не несут никакой полезной информации, это чисто символическое действие, вроде того, как древние греки приносили жертвы на алтарь бога Юпитера, чтобы добиться его расположения.

Очевидно, и в их деле существовали какие-то правоохранительные боги, которым время от времени следовало приносить жертву, — в противном случае они лишали Следственный комитет своего покровительства, а вместо этого начинали осенять своей благодатью, ну скажем, Генеральную прокуратуру. Однако тут все-таки была не Древняя Греция, и нельзя было просто так взять и заколоть упитанного тельца, а кровью его смазать алтарь нужного бога. Поэтому в качестве тельцов избирались подчиненные офицеры, приносимые в жертву чисто символически, то есть через крики и поминание всех их родственников вплоть до матерей и двоюродных бабушек.

Произведя необходимую словесную экзекуцию, полковник сразу же становился добрее, после чего можно было выбить из него некоторые льготы и преференции. Так случилось и в этот раз.

Терпеливо выслушав все положенные по ритуалу крики начальства, Волин с самым почтительным видом заявил, что со службы ему сегодня надо уйти пораньше: требовалось произвести некие следственные действия, о сути которых он доложит товарищу полковнику чуть позже. Щербаков, разумеется, немедленно его отпустил.

На самом деле, конечно, никаких следственных действий производить Волину не требовалось, просто такая благодать стояла на улице, так сияло солнце, так трепетала под ветром зеленая листва, что грех было насиживать в душном кабинете геморрой и корпеть над отчетами. Ну и кроме того, Орест Витальевич обещал своему старому другу, доблестному пенсионеру генералу Воронцову приехать к нему в гости и прочитать новую порцию расшифрованных дневников Нестора Васильевича Загорского.

Однако перед этим следовало заглянуть домой и на скорую руку чего-нибудь перекусить, потому что рассчитывать на генеральские харчи не стоило — в лучшем случае чаю с печеньем предложит.

— В еде, как и во всем остальном, нужны воздержанность и самоограничение, — поучал Воронцов старшего следователя. — Как говорили древние, ножом и вилкой роем мы себе могилу…

Волин хотел было спросить, какие это древние употребляли при еде нож и вилку, но передумал. Хорошо говорить о воздержанности, когда тебе девяносто лет в обед, а молодому мужику вроде самого Волина для начала хорошо бы съесть здоровенный кусок хорошо прожаренного мяса с гарниром, а уж после рассуждать о самоограничении и прочей аскезе.

Именно поэтому Орест Витальевич для начала направил свои стопы прямо к родным пенатам. Тут, впрочем, ждал его совершенно удивительный сюрприз.

Поднявшись на этаж и подойдя к собственной квартире, Волин обнаружил, что дверь не заперта. Это его несказанно удивило, потому что он, в отличие от некоторых, не имел дурацкой привычки оставлять квартиру нараспашку и, уходя, всякий раз дергал дверь, проверяя, надежно ли она заперта. Точно так же он поступил и сегодня утром, а вернувшись, вдруг обнаружил, что в квартиру, очевидно, кто-то проник.

Любой рядовой обыватель в таких обстоятельствах, скорее всего, вызвал бы полицию. Но он, Волин, сам в каком-то смысле был полицией — во всяком случае, квалификация его и профессиональный статус позволяли без труда справиться с любым квартирным вором. Поэтому он не стал никуда звонить, но лишь вытащил табельный пистолет, затем тихо приоткрыл дверь и практически бесшумно вошел в квартиру.

Первое, что он услышал, переступив порог, был звук льющейся в ванной воды. Это показалось ему странным. Вор вынес все ценное, а уходя, решил затопить квартиру, чтобы смыть следы преступления? Версия совершенно дикая, но, учитывая безмозглость современных воров, совсем исключать ее нельзя.

Волин подошел к ванной и, не пытаясь открыть дверь, прислушался. Судя по всему, вода лилась не из крана, она лилась из душа. Звук воды все время менялся, это значило, что душ не просто включили, но пользуются им прямо сейчас.

Старший следователь, конечно, слышал истории, когда вор, придя в квартиру, соблазнялся полным холодильником и оставался в доме на некоторое время, чтобы выпить и закусить за счет хозяев. Это понять можно, времена сейчас непростые, даже ворам приходится считать каждую копеечку. Однако, чтобы вор, взломав замок, шел принимать душ — такое трудно было представить даже Волину с его богатым опытом.

Поразмыслив немного, он спрятал пистолет и потянул на себя дверь ванной. Она, как и входная, тоже была не заперта и открылась ему навстречу с такой охотой, как будто только этого и ждала.

Глазам Волина представилось необыкновенное зрелище. В его собственной ванне как ни в чем не бывало принимала душ обнаженная женщина. Пару секунд старший следователь только глазами моргал, потом сказал:

— А позвольте узнать, мадемуазель Белью, что это вы тут делаете?

Иришка — а это, разумеется, была она — повернулась наконец к нему лицом и сказала со своим очаровательным акцентом:

— Неужели девушке после долгой дороги нельзя сходить в душ?

Волин подумал чуть-чуть и заметил, что, в принципе, он ведь тоже с дороги и ему тоже не мешало бы освежиться. С этими словами он повесил на вешалку пиджак и начал расстегивать рубашку. Однако мадемуазель Белью, она же — жившая в Париже девушка Волина капитан французской полиции Ирина Белова, предупреждающе выставила вперед ладошку.

— Ты вакцинировался хотя бы раз за последние полгода?

— Само собой, я же государственный служащий, — бодро отвечал старший следователь, начиная стаскивать с себя брюки.

— Этого мало, — заметила она строго. — Будь любезен, предъяви ПЦР-тест с действительным сроком годности!

Волин изумился: она это серьезно? Та лукаво улыбнулась:

— Не правда ли, я — само очарование?

Волин, не говоря больше ни слова, сбросил брюки и полез в ванну…

Выбрались они оттуда только спустя полчаса. Можно было, наверное, еще немного продлить водные процедуры, но Иришка оказалась настроена по-деловому.

— Я сюда не затем приехала, чтобы плескаться в русском душе, — заявила она, кутаясь в большое махровое полотенце, — помыться я и во Франции могу.

Волин возразил, что во французском душе вряд ли встречаются такие симпатичные молодые люди. На это мадемуазель Белью заметила, что он — типичный имперец и квасной патриот, считающий, что в России все самое замечательное. Пусть-ка лучше подаст ей ее платье, да не то, в котором она приехала, а легкое, голубое в цветочек, оно лежит в чемодане.

— Почему не предупредила, что приедешь? — спросил старший следователь, выуживая из чемодана нужное платье.

— Потому что я в России по делу, — отрезала Иришка. — Я вообще не собиралась к тебе заезжать, но потом подумала, что ты обидишься, и решила все-таки выкроить для тебя полдня.

Волин полюбопытствовал, что у нее тут за дело.

— Помнишь русского бандита Серегина, с которым мы встречались в его парижском ресторане?

Волин, разумеется, помнил, забыть такую экстравагантную фигуру было мудрено.

— Его убили, — коротко отвечала Иришка. — Следы ведут в Россию.

Орест Витальевич только головой покачал. Она собирается расследовать в России убийство русского бандита, которого раньше срока отправили к праотцам? Дохлое дело, ничего ей тут не светит.

— Ну, я же не одна буду его расследовать, — заметила мадемуазель Белью, расчесывая волосы. — Ты же мне поможешь, правда?

Волин про себя подумал, что только парижских бандитов русского происхождения ему тут не хватало, но вслух, конечно, этого не сказал, только вздохнул и пообещал, что к ее услугам — весь Следственный комитет Российской Федерации.

— Прекрасно, — улыбнулась Иришка, — мы сразу найдем с твоим комитетом общий язык. Давай-ка составим план дальнейших действий.

— Составим, — согласился Волин. — Но не сейчас. Сейчас мы, с твоего позволения, поедем к генералу Воронцову.

— К тому самому, которого убили, когда мы были в Италии?

— Да, к нему.

— Как он себя чувствует?

— Для мертвеца неплохо. Тем более если учесть, что стреляли все-таки не в него, а в его коллегу.

Иришка ненадолго задумалась, а потом спросила, а зачем, собственно, им ехать к генералу, если тот и так чувствует себя неплохо. Затем, отвечал Волин, что он обещал Сергею Сергеевичу приехать именно сегодня. А еще затем, чтобы представить Воронцову мадемуазель Белью. Старик не простит Волину, если она уедет во Францию, так с ним и не познакомившись.

— А откуда же он узнает, что я приезжала?

— Узнает, не беспокойся. У этих старых кагэбэшников глаз-алмаз, они человека до печенок видят.

— В самом деле? Ну, тогда можно использовать их вместо томографов.

— Вот ты смеешься, а я серьезно, — упрекнул ее старший следователь. — Хочешь, поспорим? Стоит ему только на меня глянуть, и он сразу поймет, что ты в Москве.

Мадемуазель Белью прищурилась: и как же он это поймет?

— Уж не знаю как, но только поймет, в этом можешь быть уверена.

Иришка размышляла недолго.

— Ладно, — согласилась она, — пойдем, покажешь мне своего удивительного генерала. Фен у тебя имеется — волосы просушить?

* * *

Увидев Иришку, генерал Воронцов чрезвычайно оживился. Он торжественно поднялся из своего кресла, расправил неширокие свои стариковские плечи и чрезвычайно церемонно поцеловал ей ручку.

— Ах, — сказала она, — вы такой любезный мужчина! Сразу видна старая школа.

И строго посмотрела на старшего следователя: вот, учись, а то в современных молодых людях совершенно нет никакой галантности!

— Хочешь сказать, я был недостаточно галантен в ду́ше? — шепнул Волин.

Она бросила на него сердитый взгляд, но генерал, кажется, ничего не услышал. Он объявил, что как раз для такого случая имеется у него бутылочка мартини. Мадемуазель Белью ведь любит мартини?

— Конечно люблю, — отвечала та, — нет такой девушки, которая бы не любила мартини.

Спустя полчаса они уже сидели за накрытым столом, где как по волшебству явилось не только мартини, но и коньяк, и шампанское, не говоря уже о разнообразных закусках. Волшебство это, впрочем, случилось не само собой, его организовал старший следователь, которому за всем вышеозначенным пришлось сгонять в ближайший магазин…

Волин рассказал генералу, какой сюрприз ему устроила Иришка, вскрыв дверь в его отсутствие и оккупировав его душ.

— Однако вы рисковали, — отсмеявшись, заметил генерал. — Он ведь и выстрелить мог…

— Не мог, — отвечала мадемуазель Белью, — не такой он дурак, чтобы с ходу стрелять в красивых женщин.

— Да, — согласился Воронцов, — парень он хладнокровный: сперва думает, потом стреляет. С такими способностями давно бы мог карьеру сделать где-нибудь в ФСБ или даже ФСО, а он все в своем Следственном комитете прозябает.

— Не прозябаю, — поправил старший следователь, — не прозябаю, а стою на страже общественных интересов. И стою, заметьте, очень недурно. Борюсь с преступностью, как организованной, так и самодеятельной. За что меня любят и рядовые российские граждане, и отдельно взятые иностранные барышни…

Понемногу разговор наконец дошел и до новой порции дневников Загорского.

— Если можно, я бы тоже почитала, — сказала Иришка, адресуясь к генералу.

— А вы знаете, в чем там суть? — спросил Воронцов.

Она, конечно, знала. Во-первых, ей Волин рассказывал, во-вторых, один мемуар знаменитого сыщика он ей уже показывал, когда приезжал в Париж. Ей очень понравилось.

— Да, Загорский — фигура обаятельная, такие нравятся барышням, — кивнул генерал. — Что ж, если вам так хочется, мы с Орестом Витальевичем будем только рады.

И он вытащил из папки, лежавшей на диване, увесистую стопку распечатанных на принтере страниц…

Вступление. Волшебник революции

На Стрэнде[1], соединявшем деловой Сити и политический Вестминстер, царил прохладный послеобеденный покой. Кипучие маклеры, незаметные клерки, суетливые чиновники и исполненные важности политики либо уже закончили текущие дела и, как добропорядочные подданные, отправились по домам к женам и детям, либо, словно ночные хищники, затаившись, ждали в своих конторах сумерек, чтобы на совершенно законном основании предаться разнообразным развлечениям — как вполне невинным, так и, увы, весьма двусмысленным. Улица, обычно оживленная, еще недавно забитая экипажами, кебами и людьми, почти опустела сейчас в ожидании вечера, который, как некий лукавый фокусник, вот-вот должен был накрыть ее своим фиолетовым плащом и удивительным образом изменить все вещи вокруг.

Пока же вечер лишь мерцал на горизонте, и непременное сумеречное чудо только начинало наплывать на Лондон, на улицу со стороны Трафальгарской площади вынырнул респектабельный господин лет тридцати пяти в легком темном плаще, с усами, эспаньолкой и зачесанными назад темно-русыми волосами, надежно упрятанными под черный шапокляк. В руке он держал трость, на которую, впрочем, не так опирался, как поигрывал ею. Судя по скорости вращения, трость была не простая, а утяжеленная, с залитым внутрь свинцом. Похожую трость использовал знаменитый русский борец Поддубный, но не для защиты от уличных хулиганов, а затем, чтобы тренировать мышцы даже во время обычных прогулок. Как-то раз он уселся отдохнуть в скверике, трость поставил рядом со скамейкой, а незадачливый воришка пытался ее утащить, да только руку себе вывихнул.

Впрочем, джентльмен с эспаньолкой не особенно походил на профессионального атлета. Судя по всему, принадлежал он если не к аристократии, то к людям вполне состоятельным, для которых физические упражнения скорее забава, чем средство снискать себе хлеб насущный. Взгляд у него был ясный, волевой, глаза с интересом скользили по улице, и, пожалуй, это было единственное, что выдавало в нем чужака, потому что чем, скажите, мог бы любоваться на Стрэнде природный лондонец?

Однако, чего бы ни искал этот праздный гуляка, на сей раз, кажется, ему не суждено было обнаружить что-то стоящее, поскольку внимание его привлек ресторан «Симпсонс», а точнее, выглядывающий в окно ресторана гримасничающий господин. Появись здесь сейчас девочка Алиса из сказок профессора Чарльза Латуиджа До́джсона[2], она непременно приняла бы человека в окне за злого волшебника, подстерегающего в своем замке заплутавших детей, но, будучи ребенком воспитанным и храбрым, не стала бы звать полицию, а воскликнула бы только: «Все любопытственнее и любопытственнее!»

И действительно, волшебник, засевший в знаменитом ресторане, являл собой весьма любопытное зрелище. Возраст у него был примерно тот же, что и у джентльмена с эспаньолкой, однако ни манеру его, ни внешность назвать респектабельной нельзя было при всем желании: тут имелись огромные, стремящиеся к затылку светло-рыжие залысины, которые льстецы обычно зовут сократовским лбом, крупный нос, небольшие вислые усы и треугольная бородка. От неторопливого поклонника гимнастических упражнений отличался он живостью, почти юркостью в движениях, и быстрой сменой физиономий на лице.

Этот ресторанный проте́й[3] стучал теперь кулаком в стекло, добиваясь внимания, и, перехватив взгляд гуляющего джентльмена, стал тыкать указательным пальцем сначала в него, потом в себя, после чего взялся производить ладонью особенные загребательные движения, которые ясно давали понять, что он приглашает господина в шапокляке внутрь и, может быть, даже угостит его обедом — во что, впрочем, верилось мало, особенно если повнимательнее вглядеться в его живые лукавые глаза. Очевидно, тот, кого он звал, тоже не очень-то верил в такую перспективу, потому что поморщился, однако после короткого размышления все-таки нырнул в полукруглый вход заведения.

Тут стоит заметить, что «Симпсонс» был притчей во языцех даже в Лондоне, богатом на рестораны. Уже с середины девятнадцатого века стал он знаменит как приют шахматистов, причем не только любителей, но и профессионалов. Его посещали все сколько-нибудь значительные игроки того времени, от гениального американца Пола Морфи до непримиримых соперников чемпионов мира Вильгельма Стейница и Эммануила Ласкера. Поговаривали, что блистательный маэстро и претендент на мировое первенство Иоганн Цукерторт даже умер в этом ресторане от инсульта, когда играл легкую партию с каким-то шахматным меценатом. Впрочем, в последние годы древней игре здесь уже не придавали былого значения, шахматные столики убрали прочь, и публика сюда приходила в основном ради замечательных мясных блюд.

Судя по тому, как озирался по сторонам человек с эспаньолкой, он не был ни шахматистом, ни гурманом и представление о «Симпсонсе» имел самое поверхностное. Тем не менее уже спустя минуту, сопровождаемый необычайно представительным метрдотелем, он подошел к столику, за которым сидел лысый волшебник.

— Что же это вы, батенька, идете мимо и совершенно не замечаете товарищей по партии? — воскликнул волшебник по-русски, слегка картавя при этом. — Скверно, мой милый Никитич, я бы сказал, совсем нехорошо!

— Вы с ума сошли, — сердито отвечал загадочный Никитич, жестом отпуская метрдотеля и садясь за столик напротив собеседника. — С какой стати вы во всеуслышание используете конспиративные клички? Вы не думаете, что это опасно? А если я начну звать вас Старик, или Базиль, или, например, Ленин, как вам это покажется?

— Хоть эсером назовите, только в кутузку не сажайте, — находчиво отвечал лысый Ленин, среди революционеров Российской империи известный как глава фракции большевиков. — Во-первых, уверяю вас, в этом ресторане нет ни одного русского, так что нас все равно никто не поймет. Во-вторых, здесь гораздо безопаснее звать вас Никитич, а не Леонид Борисович Красин. И в-третьих…

— В-третьих, вам не приходило в голову, что сюда могли добраться агенты охранки? — перебил его Красин-Никитич.

Ленин улыбнулся и заметил, что агентам охранки тут совершенно нечего делать. Даже большинство эсдеков[4] не подозревает, что в Лондоне в эти дни проходит Третий съезд Российской социал-демократической рабочей партии, что уж говорить об охранном отделении? Предыдущий, второй съезд действительно наделал много шуму, а нынешний проходит совершенно келейно, почти интимно. Нет-нет, нынче в Туманном Альбионе они могут чувствовать себя совершенно спокойно, здесь архибезопасное для революционеров место.

Красин в ответ пробурчал, что это Ленин может чувствовать себя спокойно: когда кончится съезд, он отправится обратно в Швейцарию. А вот он, Красин, вернется в Россию, где его наверняка спросят товарищи по партии, почему в съезде участвовали только представители от большевиков и чем провинились члены других фракций?[5]

— Если вас спросят об этом, в чем лично я сильно сомневаюсь, отвечайте, что они виноваты в том, что революционную борьбу подменяют бабьей болтовней, — отвечал Ленин, и глаза его из веселых сделались неприятными и даже жесткими.

Красин глядел на него все так же хмуро: некоторые полагают, будто болтовней занимаются как раз эмигранты-литераторы вроде самого Ленина. Именно они, эмигранты, оторвались от российской почвы и изобретают фантастические прожекты, в то время как революционное подполье в России платит за их фантазии кровью и жизнями борцов с монархией.

— А вот тут вы, милый мой, кардинально ошибаетесь! — воскликнул Ленин. — Это, скажу я вам, архиглупая позиция. Поверьте, батенька, некоторые вещи можно отчетливо увидеть только на расстоянии.

Красин поморщился: перестаньте звать меня батенькой, это пошло.

— Ну, батенька — не маменька, это бы действительно было обидно, — засмеялся главный большевик. — А вообще не вам бы обижаться следовало, а мне. Это же вы предлагаете снюхаться с меньшевиками, которые по сути своей ренегаты и предатели… Это с вашей подачи, дорогой Никитич, съезд исключил из ЦК всех большевиков, живущих за границей. Вы бы и меня исключили, вот только руки коротки… А впрочем, вы, может быть, проголодались? Здесь подают отличные бифштексы, попробуйте — не пожалеете. Особенно рекомендую непрожаренные, с кровью.

Красин взглянул в меню и сухо отвечал, что ему теперь эти бифштексы не по карману. После того как Савва Морозов выгнал его со своей мануфактуры, денег у него в обрез.

— Не то плохо, что он вас выгнал, — усмехнулся Ленин, — плохо, что перестал финансировать партию. Некоторые считают, что у вас семь пядей во лбу. Так вот объясните, любезнейший, как это вы с вашим умом упустили такого толстосума? Это все из-за того, что он с Андреевой порвал? Может быть, ему другую актрису найти, помоложе и поинтереснее?

Красин отвечал, что актриса Андреева, она же товарищ Феномен, тут совершенно ни при чем. От партии Морозова отвадила вовсе не она, а Кровавое воскресенье[6] и последовавшие за ним события, в том числе восстание рабочих на его собственной Никольской мануфактуре. Рабочих расстреляла полиция, а Морозов почему-то винит во всем большевиков.

— Он выразился совершенно ясно: «На кровь денег не дам!» — подытожил свою речь Красин.

Ленин нехорошо прищурился — подумайте, какой чистоплюй, на кровь он денег не даст. А то, что он и ему подобные эксплуататоры столетиями кровь из народа сосут, он в расчет не берет?

— Идиот ваш Морозов, — заявил Ленин решительно. — Кисляй, мямля и сукин сын! Надо быть полным и окончательным подлецом, чтобы не понимать, что революции в белых перчатках не делаются. Да за такое в морду надо давать! Вот мы сейчас на съезде принимаем программу вооруженного восстания. Как, по-вашему, можно реализовать ее без крови? Зарядить пистолеты холостыми патронами или, я извиняюсь, какашками меньшевиков? Вы, батенька, меня знаете, я и сам против насилия. Но если уж придется стрелять, то стрелять надо не раздумывая. И кстати сказать, от Андреевой я такой гадости не ждал. Всё ее шашни с Горьким. Нет, Алексей Максимович — человек полезный, но теленок и фантазер. Совершенно ясно, что разговоры Саввы про кровь — это болтовня. На самом деле Морозов обиделся, что ему рога наставили. Не знаю, был ли у вас у самого такой опыт, но знающие люди говорят, что это крайне неприятно.

Однако Красин был уверен, что никакие рога тут ни при чем. Более того, в январе, когда Горький попал в тюрьму, а Андреева лежала больная, Морозов явился к ней и сам отдал страховой полис на предъявителя.

— И что это значит? — насторожился Ленин.

Это значит, что Морозов застраховал свою жизнь, а деньги в случае его смерти получит Андреева.

— Ай да Андреева, вот так актрисуля! — захохотал Ленин. — Спит с Горьким, деньги берет у Морозова, а принадлежит только революции. Действительно феномен, ничего не скажешь.

Тут он вдруг перестал смеяться и деловито осведомился, на сколько же именно Савва Тимофеевич застраховал свою жизнь.

— Сто тысяч рублей, — кратко отвечал Красин.

— Сто тысяч рублей, — задумчиво повторил Ленин. — Да он за все время, что с нами якшается, таких денег нам не передал. Что же вы молчали, почему не сказали мне раньше?

— Не хотел беспокоить по пустякам, — отвечал Красин.

— Пустяки? Ничего себе пустяки — сто тысяч рублей! Это, я вам скажу, батенька, куш. И куш такой упускать никак нельзя, уж мне можете поверить.

Красин несколько секунд хмуро глядел на Ленина, потом осведомился, что он имеет в виду.

— Что имею в виду? — переспросил главный большевик. — А вы подумайте. Как следует подумайте… Это вам не эксы устраивать, дело простое, спокойное.

Красин с минуту сидел молча, потом сказал, что на Морозове еще рано ставить крест, тот еще может быть полезен делу революции. Сейчас у Саввы расшатаны нервы, он не в себе. А он, Красин, рано или поздно все-таки надеется его уговорить.

— Рано или поздно — это когда? — деловито спросил Ленин. — Революция разгорается, деньги нужны позарез — и не на бифштексы, а на то, чтобы вооружать людей. А вы, судя по всему, намерены с вашим Саввой менуэты танцевать. Так я вам вот что скажу. Уговаривать вы его будете или еще как-то повлияете — мне все равно. Только сделать это надо как можно быстрее. Потому что никто не знает, что будет завтра. Так что действуйте, товарищ Никитич, и действуйте немедля.

Красин опустил глаза в стол, руки его нервно перебирали столовые приборы, лежавшие на белой скатерти. Ложка, вилка, нож, снова вилка, опять нож… Рука его с силой сжала серебряную рукоять, он поднял глаза на Ленина.

— Я все же надеюсь его уломать, — проговорил Красин с запинкой. — Я пустил в ход свои методы. Морозов никуда от нас не денется, я хорошо его знаю, он не такой человек…

— Партии безразлично, какой он человек, и безразлично, какой человек вы. — Его визави весь подобрался и на миг превратился в какое-то хищное животное. — Партию интересует только результат, понимаете, ре-зуль-тат! Или, может быть, вы испугались? В таком случае мы найдем других исполнителей, надежных. За это дело может взяться, например, товарищ Богданов.

Красин покачал головой: не нужно Богданова, он все сделает сам. Тем более что дело уже на мази, он уже обрабатывает Морозова. Нужно только немного подтолкнуть купца, и он упадет им в руки, как спелый плод.

— Ну, вот и договорились. — Ленин откинулся на стуле и сквозь хитрый прищур посмотрел на собеседника. — В революции, батенька, нет ни друзей, ни родственников. Есть лишь великая цель, ради которой можно отдать жизнь не только свою, но и окружающих. Не забывайте об этом никогда!

И он решительно ткнул вилкой в бифштекс.

Глава первая. Настежь закрытые двери

В санкт-петербургском доме статского советника Нестора Васильевича Загорского было непривычно тихо. Тихо было на первом этаже, еще тише — на втором, и особенно тихо было в сердце дома, в кабинете самого Загорского. Казалось, всякая жизнь тут прекратилась, только яркие лучи весеннего солнца прожигали большое стеклянное окно кабинета, словно хотели выжечь дому глаз. Тишина была такая, что чудилось, будто во всем доме нет ни единой живой души — ни хозяина, ни даже прислуги. Впрочем, учитывая характер Загорского и особенности его профессии, утверждать что-то со всей определенностью было невозможно. Однако, даже если кто-то все-таки сейчас и находился в доме, этот кто-то явно не торопился обнаруживать свое присутствие.

Вероятно, поэтому, когда с улицы позвонили в дверь, на звонок никто не откликнулся. Человек снаружи, выждав некоторое время, позвонил снова — ответом по-прежнему была тишина. Однако гость не угомонился и позвонил также и в третий раз. Настойчивость его была вознаграждена: в глубинах дома, кажется, произошло некоторое шевеление, и дверь с легким вздохом неожиданно открылась сама собой.

Тут следует заметить, что Нестор Васильевич, как человек прогрессивный, следил за последними открытиями в науке и технике и шел с ними в ногу, чтобы не сказать — опережал. Электрическое освещение, паровое отопление и прочие приметы современного быта появились в его доме едва ли не раньше всех в Санкт-Петербурге. Но помимо вещей общеизвестных, Загорский пользовался и совсем уж удивительными фокусами, смысла которых не мог постигнуть рядовой обыватель. Одним из таких технических фокусов оказалась и самооткрывающаяся дверь — вещь, совершенно непонятная не только любому здравомыслящему человеку, но даже и верному помощнику Загорского Ганцзалину.

— Зачем? — недоумевал тот, недовольно вышагивая по гостиной, пока статский советник со свойственной ему даже в малых делах тщательностью раскуривал сигару. — Зачем такая дверь? Какой от нее толк?! Тем более когда на вас объявили охоту большевики!

Китаец до такой степени был возмущен, что даже против своего обыкновения прочитал небольшую лекцию о том, что человечество всю свою историю выискивало самые верные и надежные способы запереть двери, причем так, чтобы никто снаружи открыть их не мог. И вот хозяин при помощи знакомых инженеров и электриков придумывает способ, как открывать дверь без участия человека. К чему тогда, скажите, все эти замки и запоры, которые подарила нам цивилизация, если всякий, кому захочется, сможет открывать двери нараспашку?

— Не всякий, — хладнокровно отвечал на это Загорский, — далеко не всякий, а только лишь тот, кому будет позволено. Предположим, вся прислуга ушла в церковь, и как раз в этот миг заявился какой-то человек со срочным делом. Он звонит в дверь один раз, второй, третий, из чего я понимаю, что дело у него серьезное и не терпит отлагательств. Я нажимаю специальный рычажок, дверь отпирается сама собой, человек входит внутрь…

— …убивает хозяев и выносит из дома все ценное! — закончил Ганцзалин.

Загорский поморщился: его верный помощник уж слишком мрачно смотрит на вещи. Мир состоит не только из бандитов и жуликов — по земле ходят и весьма порядочные люди.

— Изредка! — уточнил Ганцзалин. — Изредка ходят. Но это не значит, что домой к нам будет ходить только честная публика. Это во-первых. Во-вторых, даже если вся прислуга ушла в церковь, куда пойдет Киршнер?

Артур Иванович Киршнер был дворецким Загорского, человеком во всех отношениях превосходным, однако лютеранином и, следовательно, православной церкви не посещал.

— Киршнер такой же человек, как и все. — Вид у статского советника был совершенно невозмутимым. — Он может заболеть, умереть, в конце концов, просто уволиться. И что же, прикажешь в таком случае мне самому спускаться к двери и собственноручно ее открывать?

Китаец сердито проговорил, что на такой случай у Загорского имеется он, Ганцзалин. Уж он-то как-нибудь спустится к двери, откроет ее и благополучно вытолкает незваного гостя взашей.

— Именно этого я и боюсь, — кивнул Нестор Васильевич. И, подумав немного, добавил: — А вообще, оставь меня в покое со своими претензиями. Пойми одну простую вещь — мне просто нравится сама эта идея. Неужели тебе не хотелось бы жить в мире, где люди не прислуживают друг другу, а всю работу делают электрические механизмы?

Ганцзалин засопел сурово и заявил, что господин, очевидно, начитался Жюля Верна. Нет и не может быть такого мира, где бы одни люди не прислуживали другим. Этот порядок установлен тысячелетиями, и сломать его совершенно невозможно.

— Аминь, — заключил Загорский, однако электрические замки так и не демонтировал.

Более того, он усовершенствовал их таким образом, что двери можно было открыть и совсем без участия человека — если позвонить в звонок снаружи определенное количество раз с определенной долготой. Однако сколько именно надо звонить, знали только двое: сам Загорский и его верный Ганцзалин.

— А если случайно попадет? — спрашивал неугомонный помощник. — Какой-нибудь жулик случайно позвонит нужное количество раз — и дверь откроется?

— В таком случае мы будем знать, что теория вероятности тоже кое-чего стоит, — бодро отвечал статский советник. — Однако уверяю тебя, возможность такого совпадения чрезвычайно мала…

Судя по всему, Загорский все же несколько ошибался в своих вычислениях. Нынешний пришелец продолжал терзать звонок и дозвонился до того, что дверь открылась сама собой, автоматически. Так, во всяком случае, это выглядело со стороны.

После некоторой заминки в дом вошла немолодая уже, хорошо и вместе с тем скромно одетая дама лет пятидесяти. Впрочем, это была не скромность бедности, а скромность хорошего вкуса. Перчатки, шляпка, сапожки, пальто — все выдавало в посетительнице женщину весьма состоятельную, хотя и не желавшую это показывать.

В некоторой растерянности она остановилась на пороге и, не видя перед собой дворецкого и никого из прислуги, стала озираться по сторонам. Проще всего, разумеется, было бы подать голос, однако гостья почему-то постеснялась это сделать. Вместо этого, самостоятельно сняв пальто, она отправилась вверх по лестнице в жилую часть дома.

Однако, едва только дама оказалась на втором этаже, позади нее материализовалась некая стремительная тень. Тень эта молча ухватила пришелицу за руки и мягко, но быстро свела их за спиной.

— Господи Боже мой, — в ужасе воскликнула женщина, тщетно пытаясь повернуть голову и увидеть, кто на нее напал, — что вы делаете?!

Позади нее раздалось неразборчивое, но весьма устрашающее шипение, которое, впрочем, было немедленно пресечено появлением хозяина дома. Высокая фигура Загорского возникла словно бы из ниоткуда, однако к его привычному благородному облику добавилась неожиданная деталь — его левая рука висела на перевязи.

— Ганцзалин, — с досадой сказал статский советник, — уймешься ты, наконец, когда-нибудь или нет?

Китаец из-за спины плененной им дамы решительно отвечал, что он не уймется до тех пор, пока господину грозит смертельная опасность. Нестор Васильевич, не слушая, велел ему немедленно оставить в покое гостью.

— За нами охотятся, нас могут убить, — помощник смотрел на хозяина исподлобья.

— И все равно это не повод вести себя неучтиво.

Ганцзалин, как-то по-кошачьи фыркнув, отпустил даму и отступил на два шага назад. Она с некоторым испугом стала щупать свои запястья, словно боясь, что после железных объятий китайца может и вовсе остаться без рук.

— Не беспокойтесь, — пробурчал китаец, — я держал мягко, даже синяков не останется.

Нестор Васильевич при этих словах нахмурился и строго спросил, не желает ли Ганцзалин извиниться перед их гостьей за свое безобразное поведение?

— Не желаю, — коротко отвечал грубиян и, ничего больше не говоря, сердито скрылся в недрах жилища.

Загорский только головой покачал, после чего обратил взор на даму.

— Прошу вас, сударыня, простить моего помощника. Однако обстоятельства наши действительно несколько неординарные. Вся штука в том, что не так давно мы подверглись нападению… — Он качнул рукой на перевязи. — Теперь вот вынуждены принимать меры предосторожности. Впрочем, это никого не должно беспокоить, это касается только нас с моим Ганцзалином. Итак, с кем имею удовольствие?

Дама улыбнулась ему, но улыбка вышла у нее какой-то жалкой, беспокойной. Вообще, она имела вид человека образованного, но уверенного в себе и без привычки к истерикам, которые так часты в России в интеллигентном сословии. Тем удивительнее было видеть ее робость и даже страх. Правда, со страхом этим она справилась очень быстро и спустя несколько секунд уже смотрела на статского советника прямо и спокойно.

— Я — Анна Тимофеевна Карпова, — сказала она просто.

Нестор Васильевич слегка наморщил лоб, словно что-то вспоминая.

— Карпова? — переспросил он. — Не родственница ли вы действительного статского советника историка Геннадия Федоровича Карпова?

— Я его вдова, — отвечала гостья.

Загорский приветливо улыбнулся.

— Очень рад вашему визиту, — проговорил он, — я очень ценил профессора Карпова. Однако же тут, на лестнице, не слишком удобно разговаривать. Могу я пригласить вас в мой кабинет?

Она кивнула, и статский советник пошел впереди, указывая путь. Спустя минуту они были уже в кабинете Загорского. Размерами он мог посоперничать с хорошей гостиной и больше подходил какому-нибудь университетскому профессору, а не дипломату. Рядом с полукруглым окном, которое сейчас было плотно задернуто шторами, располагался дубовый письменный стол с лампой под зеленым абажуром. На столе, кроме того, стояла чернильница, стакан с остро очиненными карандашами, лежала толстая стопка писчей бумаги и пухлый кожаный блокнот. В кабинете имелся бежевый диван, на котором одинаково удобно было как сидеть, так и спать, и пара бежевых кресел. По стенам уходили в потолок высокие книжные шкафы с бесчисленными томами; чаще всего встречались тут книги на английском и китайском языках. В целом же в кабинете царила атмосфера деловитого удобства.

По молчаливому приглашению хозяина Анна Тимофеевна уселась в кресло, сам Загорский поместился напротив нее на вращающемся стуле из тех, что так легко опрокидываются вместе с сидящим на них человеком.

— Прошу простить, что принимаю вас в кабинете, однако в гостиной много окон, и сидеть там сейчас небезопасно — могут подстрелить, — сказал он, с любопытством глядя на гостью.

Карпова, которая, кажется, все еще не пришла в себя после неожиданного нападения Ганцзалина, невольно поежилась: кто же именно может их подстрелить?

— Да кто угодно, — несколько беспечно отвечал статский советник. — Люди, видите ли, в средствах не стесняются. То есть, конечно, при большом желании вас могут и зарезать, и удавить, и утопить, и из окна вытолкнуть — но подстрелить, на мой взгляд, все-таки проще всего.

Гостья поглядела на него озадаченно, не понимая, шутит Нестор Васильевич или говорит серьезно. Не зная, как начать разговор, осведомилась осторожно, где же все его слуги?

— Слуг я временно отослал — как раз чтобы не перестреляли их всех, как куропаток, — отвечал хозяин. — Тут случилась некоторая заварушка, и держать их дома было бы опасно для их здоровья. Мы с Ганцзалином, как вы уже, наверное, поняли, ждем недобрых гостей и вынуждены были принять некоторые меры предосторожности.

Карпова погрустнела. Если так и если жизнь господина Загорского под угрозой, вероятно, ее просьбу исполнить он не сможет. Нестор Васильевич неожиданно усмехнулся: пусть Анна Тимофеевна скажет сначала, что за просьба, а там уж видно будет, можно ее исполнить или нельзя.

— Просьба моя касается брата моего, Саввы Тимофеевича Морозова, — начала гостья. — Это московский купец и промышленник, вы, верно, слышали про него…

Нестор Васильевич кивнул: про Савву Тимофеевича он, разумеется, слышал. Однако Карпова внезапно умолкла и теперь молчала, глядя куда-то в сторону. Статский советник терпеливо ждал.

Анна Тимофеевна наконец вздохнула и посмотрела на него. Как же ей быть теперь, она даже не знает, с чего именно начать разговор.

— Начинайте с главного, — посоветовал Загорский. — Это беспроигрышный способ.

Если с главного, то брата ее, известного промышленника Савву Морозова, хотят убить злые люди…

— Понимаю, — улыбнулся Загорский. — Опасаться обычно следует как раз добрых людей. Но, впрочем, и злые способны доставить некоторые неприятности.

— Вы шутите? — спросила сбитая с толку гостья.

— Почти что нет, — отвечал статский советник. — Но, впрочем, это не так важно. Прошу вас, продолжайте.

* * *

Народу в знаменитом ресторане «Палкин» было немного — публика только-только начинала собираться к обеду.

Загорский, хмурясь, поглядывал на часы: они показывали четверть первого, один из богатейших людей России запаздывал на встречу самым безбожным образом. Что ж, подождем еще пять минут — да и пойдем по своим делам. В конце концов, это ведь не он обратился к Морозову с просьбой. Конечно, ждать хорошего воспитания от купчины не приходится… А впрочем, почему бы и не ждать? Купцы первой, да и второй, гильдии давно уже не ходят в поддевках, а, напротив, одеваются у лучших портных, учат языки и детям своим дают наилучшее образование вместе с дворянскими отпрысками. Так почему бы, скажите, и не ждать от современного купчины благородных манер?

С другой стороны, раз уж он оказался в «Палкине», грех не пообедать. Тем более сейчас, когда дома живут только сам Загорский и его верный помощник. Из соображений безопасности всех остальных слуг он из дома удалил, так что Ганцзалин теперь и швец, и жнец, и на дуде игрец. Однако, несмотря на его китайское происхождение, повар из помощника неважнецкий. Правда, оплошности свои он весьма остроумно оправдывает отсутствием в России настоящих китайских ингредиентов. Вот только Нестору Васильевичу почему-то кажется, что ингредиенты тут ни при чем, дело совсем не в ингредиентах.

— Твоя стряпня и в Китае была бы так же ужасна, — попенял Ганцзалину статский советник.

— Это еще бабушка натрое сказала, — отвечал китаец, как всегда переврав пословицу.

Так или иначе, давиться ганцзалиновской стряпней — не русской и не китайской — Загорскому изрядно надоело, так что он был даже рад, что зашел в ресторан. Как говорят англичане, если вам достался лимон, сделайте из него лимонад. Даже если Морозов не явится на рандеву, можно будет, по крайней мере, прилично пообедать. А стряпню Ганцзалина пусть лопает сам Ганцзалин!

— Любезный. — Статский советник поднял правую, здоровую руку, и в ту же секунду к нему подскочил расторопный официант.

Загорский начал уже было называть блюда — тартар, салат оливье, томленые щи по-старорусски, — как в зале появилась невысокая коренастая фигура.

Ага, сказал себе Нестор Васильевич, издали разглядев татарское плоское лицо и азиатский прищур глаз, явился — не запылился. Морозов, видно, знал, как выглядит Загорский, потому что, окинув взглядом зал, без сомнений двинулся прямо к нему. Что ж, господин мануфактур-советник[7], я вас ждал, теперь придется подождать и вам. И, не обращая никакого внимания на подошедшего к столу миллионера, продолжал подчеркнуто неторопливо листать меню… Когда наконец официант отошел, Нестор Васильевич поднял на купца равнодушный взор и смотрел на него теперь без всякого интереса.

Впрочем, равнодушие его было напускным — фигура Морозова способна была вызвать интерес и у менее любознательного человека, чем статский советник. Миллионер, меценат, благотворитель, человек расчетливый, но способный на необыкновенную щедрость, старообрядец по рождению, а по убеждениям — почти либерал, ярый поклонник научно-технического прогресса, Савва Тимофеевич будил воображение не только в праздных умах обывателей, но и в среде аристократии.

Из уст в уста передавалась история, когда московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович выразил желание поглядеть новый дом мануфактур-советника на Спиридоновке, спроектированный знаменитым архитектором Шехтелем и поражавший роскошью всю Москву. Морозов, разумеется, не возражал. Однако, когда великий князь явился в гости, дома он Савву Тимофеевича не застал — тот демонстративно уехал на Никольскую мануфактуру, которой управлял после смерти отца, Тимофея Саввича.

Когда фраппированные знакомые попрекнули мануфактур-советника за то, что он так невежливо обошелся с генерал-губернатором, тот отвечал, что Сергей Александрович желал увидеть вовсе не его, Савву Морозова, а лишь его дом. И таким образом, вполне смог исполнить свое желание. К чести великого князя следует сказать, что он на Морозова не обиделся и даже вошел с ним в приятельские отношения, которые продолжались вплоть до трагической гибели генерал-губернатора от бомбы, брошенной террористом Иваном Каляевым.

Под стать Морозову была и его жена, Зинаида Григорьевна. Начать с того хотя бы, что, прежде чем выйти за Савву Тимофеевича, она была замужем за его племянником. Однако это не помешало ей бросить первого мужа и выйти за мануфактур-советника — дело в старообрядческих семьях почти фантастическое. Впрочем, новые купцы из числа старообрядцев уже не так крепки были в вере, а некоторые и вовсе о ней не вспоминали. Тот же самый Савва Тимофеевич, как известно, говорил: «Меня гимназия научила курить и в Бога не веровать».

Что же касается Зинаиды Григорьевны, то сия экстравагантная особа на Нижегородской ярмарке ухитрилась выйти на бал в платье, шлейф которого оказался длиннее платья царицы Александры Федоровны. Мало того, Морозова украсилась еще и брильянтовой диадемой, чрезвычайно похожей на корону, которую носила Ее Императорское Величество. Говорят, императрица было сильно задета таким поведением Морозовой, которая, как ни крути, была всего-навсего купчихой.

Вероятно, именно осознание того, что она купчиха и, несмотря ни на какие миллионы, не сравняется с аристократами, толкало самолюбивую Зинаиду Григорьевну на разные размашистые, но дурновкусные поступки. Модный мужицкий писатель Максим Горький, близко друживший с Морозовым, рассказывал налево и направо, что будуар Зинаиды Григорьевны забит, как беличья нора, фарфором и необыкновенно дорогими китайскими безделушками. Бессмысленное тщеславие жены раздражало Морозова, однако он и сам был самолюбив. Ему не раз предлагали дворянство, но он от этой подачки отказывался. В деятельном купеческом сословии видел он достоинства не меньше, а может быть и больше, чем во всех сиятельных аристократах, вместе взятых.

И все же положение его было странным, межеумочным. Пожалованное ему высочайшим указом звание мануфактур-советника, по виду почетное, в Табели о рангах соответствовало всего-навсего коллежскому асессору или ротмистру в кавалерии, в то время как, например, статский советник Загорский носил на себе почти генеральский чин.

Человек не только очень богатый, но также и хорошо образованный, любивший литературу, музыку, живопись и театр, со стороны высшего света Морозов чувствовал лишь пренебрежение, сложным образом перемешанное с любопытством, которое испытывает естествоиспытатель, глядя на диковинное насекомое. С пренебрежением этим он учился бороться разными способами — от резких отповедей и язвительных замечаний в адрес недругов до ернического смирения, которое, как легко догадаться, было паче гордости.

Сейчас, глядя в лицо мануфактур-советника, Загорский читал в нем все вышеперечисленное и еще какой-то странный, глубоко спрятанный надлом. Ему на миг вдруг стало жалко этого очень богатого и не очень, кажется, счастливого человека.

— Господин Морозов, я полагаю? — спросил он, слегка наклоняя голову.

Мануфактур-советник угодливо поклонился, лицо его расплылось в неожиданно елейной улыбке.

— Простите, что отвлекаю от обеда-с. Если не вовремя-с, так я могу и в другой раз.

— Отчего же, — сдержанно отвечал статский советник и кивнул на стоявший за столиком свободный стул. — Прошу садиться.

— Душевно благодарен вам за ваше снисхождение-с. — Савва Тимофеевич, посверкивая хитрыми монгольскими глазками, опустил упитанное тело точно в стул.

Подоспевший официант с поклоном положил перед ним меню.

— Мне того же-с, что и его высокородию, — подобострастно проговорил Морозов, одаривая Загорского и официанта одинаково глуповатой улыбкой.

Официант несколько озадаченно кивнул и растворился в белоснежном накрахмаленном воздухе ресторана.

— Итак, — проговорил статский советник, — кто же именно хочет вас убить?

Морозов заморгал небольшими своими (почти свинячьими, подумал Загорский) глазками, приподнял бровки, изобразил изумление. Какое, позвольте, убить, откуда это и почему убить? Кому он нужен, человечишко мелкий, неинтересный, совсем неавантажный. Говорите, сестра сказала? Да что ж сестра, она и не то еще соврет — известно, дура-баба, ум-то куриный.

— Ну да, — кивнул статский советник. — И вы ехали в Петербург из Москвы затем только, чтобы сообщить мне, что сестра ваша, между прочим почетный член Московского общества истории и древностей, дура-баба и курица? Не слишком ли расточительная трата времени и сил для делового человека?

Морозов моргнул и заявил, что бешеной собаке семь верст не крюк и он еще бы дальше поехал, лишь бы понравиться важной персоне вроде господина Загорского. Сестра — что ж, без всякого его согласия обеспокоила Нестора Васильевича, он ужо ей ижицу-то пропишет, чтоб не своевольничала… Баба — человек совсем без понятия, куда ей соваться в мужские дела?!

— Послушайте, господин мануфактур-советник, — мягко прервал его Загорский, — я знаю, что вы какое-то время содержали Художественный общедоступный театр господ Станиславского и Немировича-Данченко. Видимо, там вы набрались разных актерских хитростей и почему-то решили, что сейчас самое время изобразить передо мной какого-то темного купчишку. Так вот, я вам заявляю, что мне это совершенно неинтересно. Вы — человек хорошо образованный, окончили Московский университет, учились также в Манчестере и Кембридже. Такой человек не может быть дураком — так зачем же изображать из себя дурака? Актерство в жизни, по моему глубокому убеждению, — это фальшь и обман. Скажу вам больше: несмотря на вашу весьма недурную деловую репутацию, ваша персона не вызывает у меня никакого сочувствия.

— Чем же вам моя репутация не нравится? — неожиданно заинтересовался Савва Тимофеевич, забыв о гаерской манере изъясняться.

— Я не говорил, что репутация не нравится, — поморщился статский советник. — Репутация ваша как раз вопросов не вызывает. Другое дело, насколько можно ей верить, этой репутации? Нынче репутации делаются так же лихо, как прически, только денег требуют больше. Мне скорее уж не нравится сама ваша персона. И вовсе не потому, что вы происходите из низов и, как всякий фабрикант, эксплуатируете рабочих вашей мануфактуры. Вы мне не нравитесь по одной простой причине — вы финансировали российских социал-демократов, людей опасных и жестоких. Впрочем, полагаю, что вы делали это из лучших побуждений. Но, как гласит поговорка, ни одно доброе дело не остается безнаказанным, и вы почувствовали это на собственной шкуре. Что ж, господин мануфактур-советник, если вы не хотите рассказывать о сути вашего дела, в таком случае я расскажу о нем сам…

Официант принес вино, откупорил бутылку и разлил по бокалам. Загорский отпил из своего и поставил бокал на стол. Морозов даже не шелохнулся и лишь, не отрывая глаз, смотрел на собеседника.

— Итак, вы разошлись с вашими недавними друзьями, вы перестали давать им деньги на их революцию, а на самом деле на хаос и преступления против Российской империи. — Загорский сейчас смотрел на собеседника так же внимательно, как и тот на него. — Социал-демократам ваша строптивость чрезвычайно не понравилась, и они решили на вас надавить. Человек вы неподатливый и давления не любите, поэтому тут, как сказал бы мой помощник, нашла коса на камень. Однако русские марксисты — люди безнравственные и готовые на все. Поняв, что мытьем, то есть убеждением, деньги из вас не выбить, они решили сделать это катаньем — то есть запугать. Если надо, они готовы вас даже убить, не так ли?

Морозов с неожиданным равнодушием пожал плечами: что ж, убьют так убьют.

— Ну да, — кивнул Загорский, — смерти вы не особенно боитесь. Вы человек не юный, разного повидали. Подозреваю, что в людях и в обществе вы разочаровались — дело известное для людей вашего психического типа. Однако, кроме собственно купца Морозова, который, будем считать, не так уж дорог себе самому, есть еще какое-то количество людей, которые ему дороги: брат, сестры, жена, дети, наконец. И большевики — а вы якшались именно с ними — так вот, большевики, конечно, достаточно умны, чтобы это понимать. У господина Морозова слишком много имеется ахиллесовых пят — и вот на них-то бывшие его друзья и намерены давить, не так ли?

Морозов молчал. Лицо его роковым образом переменилось: из монгольской хитровато-глуповатой маски сделалось вдруг трагическим и беззащитным. Он уперся локтями в стол, упрятал лицо в ладони, сидел не шевелясь.

— Что у вас с рукой? — внезапно спросил он, не поднимая глаз на статского советника.

— Привет от ваших знакомцев, марксистов-большевиков, — отвечал тот иронически. — Впрочем, оставим в покое мою скромную персону, поговорим о вас.

Морозов только руками развел: статский советник совершенно прав. Дело обстоит именно так, как и сказал Загорский… Однако откуда он все это знает?

— Не бином Ньютона, — отвечал Загорский. — Вы, может быть, думали, что, давая деньги из рук в руки большевику Красину, вы гарантировали себе анонимность? Если так, спешу вас разочаровать. На вас в Особом отделе департамента полиции имеется особая же папочка. Но дело даже не в полицейских папочках, это информация секретная, для служебного пользования. Молва, слухи — вот что вернее всего вытаскивает на свет любое дело и любого деятеля. Социал-демократы — не единственная партия, которую вы финансировали, но самая опасная и общественно вредная. Именно их мы должны благодарить за 9 января и за всю ту смуту, в которую медленно, но верно погружается сейчас Российская империя.

Принесли щи. Морозов, однако, даже не взглянул на еду. Он откинулся на стуле и глядел теперь на статского советника со странным выражением.

— Вы полагаете, что болото, в котором пребывает сейчас Россия, — это нормальное состояние для великого государства? — спросил он неожиданно желчно.

Статский советник отвечал, что, каким бы ни было болото, в нем всегда возможна жизнь. А вот в пожаре революции никакой жизни быть не может. Тем более когда пожар этот разводят большевики.

— Вы читали главаря марксистов Ульянова-Ленина? — поинтересовался Нестор Васильевич, пробуя тартар.

Савва Тимофеевич кивнул: оригинальный господин, большой мастер политической ругани. Загорский нахмурился, отложил вилку.

— Этот, как вы говорите, оригинальный господин даже среди своих соратников слывет человеком крайне решительным и несентиментальным. Переводя на русский язык, это значит, что он жесток и ради достижения цели не остановится ни перед чем. Британский демограф Мальтус беспокоился, что рост народонаселения приведет к обнищанию и всеобщему голоду. Так вот, революция в исполнении Ленина легко решит вопрос любой перенаселенности. Я предвижу поистине миллионные гекатомбы, которые будут принесены этому страшному идолу!

Если бы в ресторане сидел сейчас Ганцзалин, он бы сильно удивился. Господин его, всегда такой спокойный и выдержанный, сейчас буквально кипел от едва сдерживаемой ярости. Говорил он негромко, но речь его полна была такого огня, что на них стали оглядываться другие посетители, сидевшие в зале. Заметив это, статский советник тут же умолк, и только медленно затухающее пламя в его глазах говорило о том, что еще полминуты назад здесь едва не случилось извержение вулкана.

Уже совершенно спокойным голосом Загорский заметил, что на встречу с Морозовым он согласился только потому, что у них теперь общий противник, хотя противника этого, будем откровенны, вырастил сам Савва Тимофеевич, регулярно давая ему деньги на всякие грязные делишки. Впрочем, кто старое помянет, тому глаз вон. А теперь вот что. Несмотря на то что у них есть готовая версия, кто бы мог покуситься на жизнь мануфактур-советника, нужно быть добросовестными и рассмотреть все возможные варианты.

— Перед тем как идти дальше, хотел бы спросить одну вещь, — осторожно проговорил Морозов. — Вы ведь, наверное, берете солидный гонорар за свои услуги?

— Можете даже не сомневаться, — Нестор Васильевич неожиданно развеселился.

Так же осторожно Морозов осведомился, сколько же именно он возьмет.

— А вам не все равно? — усмехнулся статский советник. — Выбора у вас нет: или погибнуть, или заплатить столько, сколько я спрошу.

Савва Тимофеевич кивнул — это верно, однако если господин Загорский запросит, например, миллион…

— Я не запрошу миллиона, — перебил его Нестор Васильевич. — Сколько вы платили большевикам?

— 20 тысяч в год, — отвечал Морозов с некоторой запинкой.

Вот и ему заплатит столько же. Только не за год, а сразу. Савва Тимофеевич кивнул: это справедливо. Сколько же составит аванс?

— Никакого аванса, — отвечал Загорский решительно, — я возьму всю сумму целиком. Но возьму только после того, как дело будет завершено и опасность минует. Я, видите ли, человек добросовестный, и, когда вас убьют, мне будет неприятно думать, что я взял деньги за дело, которого не смог исполнить.

Морозов от изумления только рот открыл.

— Вы сказали, когда меня убьют… Так, значит, вы полагаете, что меня все-таки убьют?

— Всенепременно, и весьма жестоко притом, — спокойно отвечал статский советник. — И все потому, что вы не желаете быть со мной до конца откровенным и скрываете от меня что-то важное.

— Что же важное могу я скрывать? — развел руками Морозов с совершенно невинным видом.

Загорский отвечал, что он этого знать не может. Однако штатский, который носит с собой пистолет, очевидно, не в ладах с окружающей действительностью. Савва Тимофеевич изумился: как Нестор Васильевич узнал о пистолете?

— Ничего нет проще, — нетерпеливо отвечал статский советник. — Вы все время бросаете взгляды по сторонам и, сами того не сознавая, незаметно касаетесь кармана рукой. Если бы вы были чуть победнее, я бы заподозрил, что у вас в пиджаке бумажник. Однако вы человек, я бы сказал, нечеловечески богатый, и потеря бумажника вас беспокоить не должна. А вот к оружию вы непривычны, оно вас будоражит и отвлекает на себя часть вашего внимания. Итак, расскажите мне обо всем, что может служить источником хоть какой-то, пусть даже самой призрачной для вас опасности.

Морозов несколько секунд глядел на Загорского, потом кивнул.

— Вы позволите и мне промочить горло? — спросил он, берясь за бокал.

— Ну, если вы заплатите за обед… — пожал плечами Загорский.

Савва Тимофеевич неуверенно засмеялся. Все-таки его высокородие удивительный господин. Только что он решил не брать многотысячного аванса и тут же требует, чтобы было оплачено копеечное вино. Нестор Васильевич отвечал, что вино вовсе не копеечное, это красное бордо, которое идет по три рубля за бутылку. А впрочем, мануфактур-советник прав, и ему совершенно все равно, кто заплатит за обед, просто он хотел ободрить Савву Тимофеевича: наверняка тот привык платить за все обеды, которые проходят при его участии. Зачем же лишать его такого удовольствия в этот раз?

Морозов улыбнулся, с неожиданной симпатией глядя на статского советника.

— У вас, господин Загорский, отменное чувство юмора. С вами приятно иметь дело. Пожалуй, я согласен на все ваши условия и расскажу обо всем, что только может вам помочь.

Он откашлялся и отпил немного вина.

— Это был конец 1897 года. Общественная деятельность мне наскучила, я совершенно охладел к жене и искал, что называется, интеллигентную содержанку…

Глава вторая. Взыскание долга

Извозчичий возок, скрипнув полозьями по свежевыпавшему белому снегу, выскочил из вечерней темноты и лихо остановился возле роскошного, ярко освещенного особняка на Спиридоновке. Из него вылезли два человека, оба в теплых шубах. Бобровые воротники их, как у пушкинского Онегина, серебрились под луной морозной пылью. Первый был стройный, усатый, благородного вида, лет, вероятно, тридцати пяти, с пегими от начинающейся седины волосами, другой чуть постарше, с темной шевелюрой и бородой, расчесанной на две стороны.

— Внушительное здание, — заметил усатый, озирая особняк.

— Да, Шехтель постарался, — кивнул тот, который с бородой. — Говорят, внутри — красота необыкновенная.

— А вы что же, Владимир Иванович, не были там еще?

— Да когда же мне там бывать, если дом еще не достроен. Кое-где до сих пор отделочные работы идут.

— И что, Савва Тимофеевич уже живет там?

— Да, он первый въехал. Дети и Зинаида Григорьевна пока в Трехсвятительском, но не сегодня-завтра должны перебраться.

Беседуя так, они вошли во двор и приблизились к парадному входу. Усатый вдруг остановился и закусил губу.

— Волнуетесь? — понимающе спросил его Владимир Иванович.

— Необыкновенно, — признался собеседник. — Сами посудите, мы обращались ко всем, к кому только можно, вплоть до великой княгини, и собрали все мыслимые деньги. Но их все равно катастрофически не хватает. Если сейчас мы не уговорим Савву Тимофеевича, наше предприятие погибнет. А часть денег уже потрачена, мы окажемся банкротами. Потеряем не только честь нашу, но и, что хуже, великую мечту… Пока мы стоим здесь, у нас еще есть надежда. Но если Морозов нам откажет — тогда хоть в петлю.

Владимир Иванович невесело покачал головой: но ведь назад хода все равно нет. Усатый кивнул — назад хода нет. Надо идти, класть голову на плаху. Может быть, Савва Тимофеевич будет милосерден и отрубит ее сразу, а не станет мучительно пилить понемногу, то давая надежду, то отбирая ее.

Перед тем как позвонить в дом, Владимир Иванович предупредил:

— Разговор начну я, а вы, Константин Сергеевич, ничему не удивляйтесь.

Усатый Константин Сергеевич только мрачно кивнул: как вам будет угодно.

На звонок из тяжелой двери выглянул слуга, поклонился:

— Чем могу-с?

— Доложи-ка, братец, что к Савве Тимофеевичу приехали господа Станиславский и Немирович-Данченко, — доброжелательно, хоть и несколько свысока велел бородатый.

— Слушаю-с, — слуга снова поклонился, открыл двери перед гостями. — Прошу.

Войдя в дом, они задрали головы и застыли в оцепенении. Дом изнутри был охвачен золотым сиянием, в электрическом свете загадочно голубели изукрашенные стены.

— М-да, — наконец проговорил Станиславский, — это не дом, это какое-то палаццо венецианских дожей. Роскошь неимоверная.

— Скорее уж пещера Аладдина, — отвечал Немирович, оглаживая бороду. — Впрочем, официально, кажется, все это называется модерн и английская неоготика.

— Чувствую, ничего мы здесь не получим, — хмуро заметил Станиславский. — Вероятно, все деньги хозяин потратил на обустройство своего дворца. Ах, Владимир Иванович, как же это будет плохо! Не знаю, как для вас, а для меня остаться без театра — смерти подобно. А впрочем, я все уже сказал. Положимся же на волю Божью, а там будь что будет.

Немирович, однако, просил его не волноваться раньше времени — есть у него кое-какие аргументы для Саввы Тимофеевича. Спустя пару минут явился и сам Морозов — в домашнем халате, но в выходных туфлях. Его узкие монгольские глаза сияли любопытством и, как показалось гостям, удовольствием. Мануфактур-советник был человек увлекающийся и неравнодушный к славе, а о Немировиче и Станиславском, а больше всего о создаваемом ими Общедоступном театре давно уже ходили по Москве самые интригующие слухи.

Прошли в гостиную, гости расположились на креслах, хозяин же уселся на стул, лицо его выражало какой-то лукавый интерес, как будто бы он уже догадался, зачем пришли нежданные гости. Догадаться, впрочем, было немудрено: к миллионщику Морозову люди ходили обычно за одним — за деньгами. Это обыкновение окружающих мануфактур-советник принимал философски, хотя иногда оно вызывало у него раздражение, и тогда просители уходили не только без денег, но и с серьезным моральным ущербом.

— Кто мне поперек дороги станет — перееду не задумываясь, — говаривал он иногда.

Впрочем, это была чистая риторика: несмотря на силу свою и могущество, никого Савва Тимофеевич до сих пор, кажется, так и не переехал, хотя имел для этого все возможности. Если уж человек совсем ему не нравился, Морозов использовал сарказм и яд, которого в нем хватило бы на добрую ехидну. Правда, людей искусства это обычно не касалось, их он любил, к ним был ласков, терпелив, а на некоторых смотрел даже снизу вверх. Однако любовь любовью, а денежки, известное дело, врозь.

— Так чем обязан, господа? — спросил он, поглядывая на гостей сквозь лукавые и узкие свои, словно бойницы, глаза, которые на полном его лице казались еще уже и еще лукавее.

— Мы к вам, Савва Тимофеевич, за долгом явились, — степенно проговорил Немирович и огладил бороду, словно старинный купец из какой-то оперы.

Горизонтальная морщина пересекла лоб мануфактур-советника.

— За долгом? — спросил он с недоумением. — Извольте, господа. Хотя, воля ваша, я что-то не припомню никакого долга…

— Ну как же не припомните, — с шутливой укоризной попенял ему Владимир Иванович. — Года два назад был благотворительный спектакль, где я с учениками ставил пьесу «Три смерти». Мы с вами тогда случайно пересеклись, и я вам предложил взять у меня два билета. Вы с охотою их приняли, но оговорились, что у вас нет с собой денег. Я тогда ответил: «Пожалуйста, пусть десять рублей будут за вами; все-таки довольно любопытно, что мне, так сказать, интеллигентному пролетарию, миллионер Морозов состоит должником».

Морозов весело кивнул: да, теперь он припоминает. И что же, какой за два года нарос процент на этот долг?

— Ну, это уж как вы сами решите, — отвечал Немирович. — Вы, наверное, слышали, что мы с Константином Сергеевичем устроили Общедоступно-художественный театр?

Морозов, разумеется, слышал.

— Так вот, — продолжал Немирович, — в целом и главном театр, можно сказать, готов. Не хватает сущей мелочи — денег на его обустройство и функционирование.

Савва Тимофеевич засмеялся: в любом хорошем деле почему-то всегда как раз именно этой мелочи и недостает. Однако слышно было, что они организовали товарищество Художественного театра и собирали деньги с богатых людей.

— Было дело, — вступил в беседу Станиславский. — Однако же богатые люди оказались недостаточно богаты, чтобы обеспечить наше предприятие. И тут Владимир Иванович и вспомнил про тот старый должок…

Морозов покивал головой понимающе, но больше уж не улыбался. Внимательно поглядел на Станиславского: почему же Константин Сергеевич, будучи купцом и солидным человеком, сам не вложится в это дело?

Станиславский отвечал, что вложиться-то он вложился, однако свободных средств у него недостаточно. Есть, правда, деньги, отложенные для детей, но те он по понятным причинам трогать не может. В остальном же — не тот масштаб. Для такого дела нужен подлинный размах, который, как выяснилось, обеспечить может только истинный меценат.

— Надо думать, что истинный меценат — это я? — хитрые глазки Морозова как-то сузились.

— Именно так, — отвечал Станиславский. Тут тон его переменился, и он заговорил быстро и страстно: — Прости, Савва, что я на «ты», но мы ведь учились вместе, вместе играли в любительских спектаклях, я помню, как ты обожал театр. А сейчас такое дело затевается, мимо которого никак нельзя пройти. Первый общедоступный театр, планируем делать там такие цены, чтобы хватало не только людям обеспеченным, но и интеллигенции, и даже студентам. И чтоб сидели они не на галерке, как тараканы, а тоже в первых рядах.

— То есть, значит, их превосходительства будут сидеть возле сцены, а рядом с ними — студенты и всякие разночинцы? — прищурился Савва.

— Выходит, так, — твердо отвечал Станиславский.

Морозов хмыкнул, потом, ничего не говоря, развернулся и вышел из гостиной.

— Ну вот и поговорили, — на лицо Станиславского жалко было смотреть. — Надо было мне молчать. Вы, Владимир Иванович, человек дипломатичный. А я, видно, задел его своими демократическими речами.

— Не вините себя, Константин Сергеевич, — отвечал Немирович. — Дело ведь не во мне и не в вас. Дело в том, хочет ли человек давать деньги на новое, никому не известное предприятие.

— Если другие не хотят, почему же бы ему хотеть?

Тут дверь открылась, и вошел Савва Тимофеевич. Вытащил из кармана халата десятирублевую ассигнацию, протянул Немировичу.

— Я человек порядочный и не привык оставаться в долгу. Вот вам, Владимир Иванович, ваши деньги. Что же до остального…

Тут он сделал извиняющуюся паузу и развел руками.

— Понимаю, — печально сказал Немирович, и ассигнация дрогнула в его руке. — Нет денег.

— Денег у делового человека никогда нет, — веско отвечал Савва Тимофеевич.

Станиславский и Немирович молча поднялись, вид у них был обреченный.

— Что ж… Простите за беспокойство, господин мануфактур-советник, мы, с вашего позволения, откланиваемся.

И они молча направились к выходу.

— Теперь хоть в петлю лезь, — деревянным голосом сказал Станиславский Немировичу, открывая перед ним тяжелую дверь гостиной.

Сказал он это негромко, но Морозов, имевший лисий слух, все-таки услышал. На лице его заиграла озорная улыбка.

— Подождите, господа…

Они замерли.

— Зачем же сразу в петлю, — примирительно продолжал Савва Тимофеевич. — Конечно, свободных денег у промышленника никогда не бывает. Однако для предприятия по-настоящему хорошего некоторую сумму найти можно. Вот только надо сначала сесть рядком и поговорить ладком. Или, говоря по-человечески, провести беседу деловую, предметную…

Беседа для основателей Художественного театра прошла необыкновенно удачно. Савве Морозову многое понравилось в создаваемом театре. И то, что будет он общедоступным, и то, что делалась в нем ставка на реализм — от манеры игры и до реквизита, никакой бутафории. Но, пожалуй, больше всего его привлекло, что театр собирался рассказывать новым языком о сегодняшнем дне. Таким образом, Морозов с охотою внес пять тысяч рублей и вошел в число пайщиков. Впрочем, это было только начало.

* * *

— Не могу я вам передать, как мне понравилось все это дело, — мануфактур-советник глядел куда-то мимо Загорского, в одному ему видимую даль. Официант только что откупорил им третью бутылку. — Я в этом театре почувствовал нечто особенное, небывалое, если хотите, продолженное в вечность. Мы, купцы, люди приземленные, практические, нам нужно видеть результат. А тут какой же может быть результат? Театр — вещь эфемерная, кончилось представление, и все тоже кончилось. Но при всем при том театр имеет какое-то особенное очарование, какого не имеет никакой другой вид искусства. Я не понаслышке это говорю. Я с детства в домашнем театре играл, и в юности тоже, и на мануфактуре у себя театр завел. Художественный не первый был театр, которому я помог. Но, однако, он первый вызвал у меня такие сильные чувства.

— Да, Московский Художественный театр — заведение весьма недурное, — согласился Нестор Васильевич. — Но достаточно ли этого для того, чтобы взять его на полное обеспечение? Ведь вы, насколько я понимаю, несколько лет его финансировали, не говоря уже о том, что построили для него целое здание в Камергерском.

Морозов грустно улыбнулся. Он не только здание построил, не только финансировал все дело, он в театре работал всем, от директора до простого маляра. А если бы понадобилось, он бы все свои деньги отдал театру — такую страсть вызвало в нем это предприятие.

Загорский только головой покачал. Выходит, искал Морозов интеллигентную содержанку, а вместо этого взял на содержание целый театр?

— Да, — засмеялся Савва Тимофеевич, — так, видно, оно и выходит.

Однако, как уже говорилось, это было только начало сложных и запутанных отношений Морозова с театром. Все зашаталось, когда в отношения эти совершенно неожиданно вмешалась женщина. Звали ее Мария Андреева, и была она актрисой Художественного театра. Строго говоря, она была не Андреевой даже, а Желябужской по мужу, действительному статскому советнику, Андреева был ее сценический псевдоним.

— Но вашего положения, насколько я понимаю, это не облегчило, — заметил Загорский.

Морозов хмуро кивнул — не облегчило никак. Тут, впрочем, надо бы оговориться. О нем и Андреевой ходят разные лживые сплетни, в частности об их любовной связи…

— А в действительности связи не было? — поднял брови Нестор Васильевич. — Вас, вероятно, объединяла нежная товарищеская дружба, которая, надо полагать, нисколько не беспокоила ее мужа.

Савва Тимофеевич невесело усмехнулся: да нет, связь была, и меньше всего она походила на дружбу. Что же касается мужа, то Андреева не жила с ним уже какое-то время до их с Морозовым знакомства.

Нестор Васильевич покачал головой. Положительно, мануфактур-советник наивен, как младенец. Он когда-нибудь видел замужнюю женщину, которая, заводя интрижку, не скажет своему новому избраннику, что с мужем они давно чужие люди? Женщины знают, что мужчины — собственники и не очень любят делить свою собственность с другими.

Морозов засмеялся: пусть так. Но это, в конце концов, неважно. Важно, что поговаривали, будто вся помощь мануфактур-советника Художественному театру происходит потому только, что там служит его пассия Андреева. Однако же это не так. Во-первых, помогать театру он взялся еще до знакомства с Марией Федоровной. Во-вторых, ей самой он ничего не давал — кроме понятных в таком случае скромных подарков. Что же касается денег, то все они уходили прямо театру.

— Все ли? — переспросил статский советник. — А деньги, которые вы давали большевикам?

Савва Тимофеевич вздохнул: с большевиками совсем иная случилась история. Андреева познакомила его с Леонидом Красиным, талантливым и дельным инженером. Испытав его, Морозов остался чрезвычайно доволен его способностями и определил работать на свою мануфактуру. А деньги для социал-демократов он давал именно Красину, который, как оказалось, с 1903 года вошел в их ЦК, Андреева тут ни при чем.

Нестор Васильевич поднял брови.

— Андреева познакомила вас с Красиным, Андреева теперь сама член партии, и она, как вы говорите, тут ни при чем? Вы знаете, какая у нее партийная кличка? Товарищ Феномен. Эту кличку дал ей сам Ленин, а заслужить подобную оценку из его уст — дело весьма непростое. Насколько я могу судить, эта ваша Андреева крайне циничный и ловкий человек. Впрочем, вы, наверное, знаете это не хуже меня.

Савва Тимофеевич покачал головой. Не все так просто. Была бы Андреева обычной хищницей и охотницей за деньгами, он, Морозов, не оставался бы рядом с ней так долго. Нет, она очень талантливая актриса, необыкновенная женщина, да и человек неординарный.

В том, что Андреева — неординарный человек, Загорский ни секунды не сомневался. Худо было то, что неординарный этот человек служил дурному делу. И чем более неординарным человеком была избранница Морозова, тем больше от нее было вреда.

— Не все так просто, — повторил Морозов, но вид у него сделался обреченным.

Как, как объяснить этому статскому советнику, у которого за плечами, верно, пять веков потомственного дворянства, что такое для него была эта женщина — умная, одаренная, утонченная и, главное, любившая его, в этом он был уверен, любившая по-настоящему? С ней он чувствовал, что он человек, он мужчина, а не просто кошелек на ножках. Она не льстила ему, чтобы выжать из него деньги, и не глядела на него свысока, чтобы унизить. Боже мой, да все это было не так уж и важно, гораздо важнее было то, что он ее любил. Конечно, это звучит смешно после его рассказов про поиски интеллигентной содержанки, ну и пусть. Пусть, пусть он будет смешон, нелеп, он заслужил это, но любовь выше насмешки, выше унижений, ради любви и не то еще можно вытерпеть, лишь бы была она, эта любовь, лишь бы не прекращалась — никогда, никогда, или уж, во всяком случае, пока длится жизнь его. Она любила его, она даже танцевала для него, для него одного. Впрочем, говорят, Иродиада тоже танцевала для царя Ирода, а итогом было страшное — отрубленная голова Иоанна Крестителя. Ну да он не Креститель, а Андреева — не иудейская принцесса, так что голова его не лежит на блюде, а по-прежнему держится на его крепкой толстой шее.

Вот только, увы, любовь закончилась и закончилась гораздо раньше, чем жизнь. Андреева ушла от него, ушла к Максиму Горькому — и все в один миг рухнуло, все изничтожилось, и сейчас он один на обломках этой катастрофы пытается худо-бедно собрать себя по кусочкам.

— Так, значит, это она от вас ушла, а не наоборот?

Нестор Васильевич несколько секунд раздумывал. Вот оно в чем дело! Тут, оказывается, любовный треугольник, в котором, кроме Андреевой и Морозова, затесался еще и модный босяцкий литератор. Об этом, признаться, Загорский не знал. Наверняка о такой пикантной интриге в свое время говорила вся Москва, вот только он петербургский житель и за провинциальными, то есть московскими, новостями не следит. Позволено ли будет в таком случае спросить напрямик одну важную вещь?

Морозов махнул рукой: что там, спрашивайте.

— Вы, вероятно, до сих пор любите госпожу Андрееву?

Глава третья. Тайный агент с Хитровки

На улице медленно и как-то торжественно смеркалось. Солнце, которому давно бы уже пора было опуститься за горизонт, все не хотело уходить на покой, все пыталось сбежать из-под конвоя сереющих облаков, выглядывало из-за острых крыш, поблескивало в глаза прощально, но вело себя как известный господин из анекдота, который прощается, но никак не уйдет.

О господах этих Ника знала, впрочем, все больше по анекдотам. На Хитровке, где прошло ее детство, они почти не водились, а если и водились, то никак себя не обозначали, да никто и не интересовался особенно — в преступном сообществе, в бедности и голоде царит такой интернационал, который революционерам и не снился.

На Хитровке, расползшейся по лицу Москвы, словно синяк по физиономии пьяной бабы, значение имела не национальность, и не происхождение даже, а почти исключительно род занятий. Бездомные, нищие, административно высланные и барышники составляли тут одно сословие, воры, карманники, крупные скупщики краденого — другое, беглые каторжники — третье, коты, то есть торговцы женщинами, и сами проститутки — четвертое, и так без конца.

Были тут, впрочем, и вполне законопослушные как будто специальности, например портные. Да и что, в самом деле, может быть преступного в работе портного — кража у клиента отреза материи? Ну, об этой возможности, кажется, знает и сам клиент и, неся заказ портному, уже готов на подобный убыток. Однако всякая честность кончается, когда являются воры с добычей, вываливают на куски рогожи украденные вещи, которые тут же и перешиваются — иной раз так, что даже хозяин, проносивший вещь бог весть сколько времени, никогда не узнает ее в лицо.

Ника была не из армии грязных хитровских младенцев, из которых дай бог один на десяток доживает до человеческого возраста, когда уже кормит не только себя, но и своих покровителей. Она попала на Хитровку уже довольно взрослой девочкой, ей было десять лет или около того, точнее определить сложно: она и до Хитровки отличалась невеликими размерами, а тут и вовсе сделалась мелочь мелочью, потому что где же на Хитровке можно человеку разъесться, если только он не вор и не беглый?

Родители у Ники не были ни жуликами, ни проститутками, как можно подумать, они были простыми мещанами, в поте лица своего добывавшими хлеб насущный. К несчастью, в один далеко не прекрасный день оба погибли при железнодорожной аварии, а ребенок остался сиротой. Возможно, взяли бы Нику в воспитательный дом, однако тут невесть откуда объявился ее дядя со стороны матери, Авессалом Валерианович Петухатый. Первоначально, согласно семейному преданию, фамилия эта звучала как Пятихатко, но потом каким-то чудесным образом, вероятнее всего небрежением письмоводителя, оформлявшего документы, извратила свою первоначальную природу и превратилась в Петухатого.

Дядя некогда был мелким чиновником, потом прошел по уголовному делу о незначительной растрате, отправлен был в места не столь отдаленные, а вернувшись оттуда, чиновником уже служить не мог и вообще оказался неспособен к любой сколько-нибудь осмысленной деятельности. Не имея средств, он не мог снимать квартиру для проживания и остался без крыши над головой, что при московском климате есть весьма серьезное испытание для любого человека, особенно же зимой. По счастью, дядю приютила сестра, то есть Никина мать, Арина Валериановна, и Петухатый стал жить нахлебником в их небольшой квартире, которую снимали они в доходном доме низшей категории.

Однако вскоре выяснилось, что жить вместе им затруднительно. Отец Ники был человеком исключительно трезвых взглядов на жизнь, Авессалом же Валерианович и в лучшие годы любил заложить за воротник, а после тяжелого и несправедливого поворота судьбы заделался величайшим поклонником зеленого змия. Если бы по этой традиционной русской забаве проводились соревнования, вполне мог бы претендовать на первые места в их доходном доме, где, кроме него, жило еще несколько сотен человек мужского пола, не говоря уже про женский, среди которых многие тоже не дураки выпить.

Со временем конфликт папаши и дядюшки достиг такого накала, что Петухатому пришлось собрать манатки и уйти в неизвестном направлении.

— Куда же ты теперь? — плакала мать, прощаясь с непутевым родственником.

— Вон из Москвы, — отвечал ей брат, в прежние времена любивший литературу и даже знавший наизусть некоторые особенно расхожие стихотворные перлы, — сюда я больше не ездок. Бегу, не оглянусь, пойду искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок! Карету мне, карету!

— Кареты не обещаю, но с лестницы спустить могу… — негромко бурчал папаша, человек куда более прозаический, чем его шурин.

Вот таким невеселым образом Петухатый покинул негостеприимные родственные пенаты. Однако не сгинул совсем и напрочь, как можно было бы ожидать. Проходя курс тюремных наук, он овладел кое-какими навыками и наладил связи с полезными людьми. Эти-то люди и вывели его на знаменитую Хитровку — самое удивительное место в Москве, место, где находили приют и успокоение все, кто не смог найти себя в обычном обществе.

Что Петухатый делал на Хитровке и на какие именно шиши существовал, Ника, будучи ребенком, не знала и не особенно об этом задумывалась. Впрочем, раз в месяц Авессалом Валерианович появлялся у них в квартире и брал небольшую родственную мзду, которую неизменно называл вспомоществованием благородному человеку.

Мать незаметно совала ему в руку ассигнацию, целовала в пропахшую табаком небритую щеку, и Петухатый уходил с гордо поднятой головой. Отец только вздыхал, но от разоблачительных замечаний воздерживался.

И вот когда с родителями случилась ужасная беда, и Ника в один миг осталась круглой сиротой, и на горизонте замаячил призрак воспитательного учреждения, а там и почти непременно и работного дома, в биографию Никину нежданно-негаданно вломился дядя, и все пошло совсем не так, как предполагали судьбы-мойры.

Дядя привел ее в свое постоянное обиталище, находилось оно в какой-то чудовищной ночлежке. Позже Ника узнала, что это был знаменитый дом Орлова на Хитровке. В доме этом в основном жили хитровские аристократы, то есть люди, не маравшие рук своих совсем уж отвратительными преступлениями.

— Вот это теперь и будет твой дом, твое, как сказал бы Пушкин, родное пепелище, — с гордостью провозгласил дядя.

Пепелище напугало Нику. До того они с родителями жили в пусть скромной, но чистой бедности, Петухатый же обретался в каком-то аду. Так, во всяком случае, поначалу показалось Нике, когда она только вошла в небольшую комнатку, где имелась всего одна полутораспальная кровать, фанерный шкаф с поперечными дырками, в которые выпадало тряпье немыслимых расцветок и немыслимой же ветхости, и еще трехногая, прислоненная к стене тумбочка, которую дядя использовал как письменный стол.

На кровати сидела гражданская жена дяди, которую звали Люсьеной. Люсьена была женщиной простой, толстой и доброй. Своих детей они с Авессаломом Валериановичем не прижили и Нику полюбили, как родную. Видимо, только этим можно объяснить тот факт, что Ника дожила до совершеннолетия и не стала жертвой пьяного растлителя и даже не сделалась проституткой, или, как говорил спившийся студент Карабанов, «общественной собственностью на средства производства». Первая часть выражения была, в общем, понятна, а что имел в виду под средствами производства Карабанов, не знал, кажется, даже он сам. Авессалом Валерианович, впрочем, полагал, что речь идет о средствах не производства вовсе, но лишь воспроизводства, а именно — воспроизводства населения. Эти-то средства, которыми обладает каждая почти женщина, и должны были, по мнению Карабанова, оказаться в общественной собственности.

Петухатого местная бесшабашная и лихая публика уважала за сугубую образованность. Он писал слезные письма своим бывшим знакомым, знакомым знакомых и уж совершенно незнакомым людям, упирая на превратности судьбы и сложные обстоятельства, в которые по наущению врагов попал благородный человек, без пяти минут коллежский секретарь… На следующий день после отправки письма, надев взятый напрокат приличный костюм, Петухатый отправлялся по известным адресам. Кое-где давали небольшие деньги, кое-где просили на выход добром, но в целом жить было можно.

Еще в родительском доме Ника приохотилась к книгам, главным образом к иностранным, а также к романам в сентиментальном духе. Однако от книг мало было пользы в реальной жизни, Хитровка требовала практических умений. Девочке пришлось учиться всему: от искусства расписать бритвой наглую харю пьяного вора, тайком от публики распустившего руки, до умения быстро и незаметно забраться в форточку или вытащить кошелек у зазевавшегося чучела.

Как ни странно, именно это умение и подняло ее с воровского дна и вывело в люди. Случилось это так.

С каторги сбежал особо опасный убийца по фамилии Волосюк, на совести которого было не меньше дюжины загубленных человеческих душ — сколько именно, не знал, кажется, даже он сам. Сбежав, Волосюк, недолго думая, знакомыми путями отправился на Хитровку, где, как он считал, всегда можно затихариться, пока шум не утихнет и его не перестанут искать. Каторга была ему определена пожизненная, так что рисковал он немногим. Однако судьба посмеялась над убийцей. Все дело в том, что поймал его и отправил в тюрьму не кто иной, как Нестор Васильевич Загорский. И Нестор же Загорский, узнав, что убийца сбежал, взялся водворить его обратно.

Вместе со статским советником на Хитровку явился и городовой Федот Иванович Рудников. Рудников этот был личностью во всех отношениях легендарной, был на Хитровке известен всем и сам тоже знал почти каждого. В спокойные времена Рудников жил сам и давал жить, как тут говорили, обществу, то есть всему разноперому уголовному сброду, который кормился вокруг Хитровки. Однако в особых случаях Рудников брался исполнить свои прямые обязанности, и тут уж никто не мог от него спрятаться, ни одна собака, пусть даже и в человеческом звании. Явление Загорского относилось, безусловно, к особенному случаю, поэтому Федот Иванович взялся лично проводить Нестора Васильевича к месту, где, по его разумению, должен был прятаться сбежавший Волосюк.

Встает, конечно, вопрос, почему брать опаснейшего бандита Загорский явился без полицейской поддержки, только в сопровождении своего верного Ганцзалина. Ответ на этот вопрос мог быть только один: небольшой отряд в составе статского советника, его помощника и Рудникова мог взять голыми руками целую банду, а не то что одного убийцу, пусть даже и очень свирепого.

Вышло, правда, несколько иначе. Соседи убийцы, завидев вошедшего в комнату Рудникова, посыпались из окон, как горох. Волосюк же, поняв, что сбежать не успеет, бросился на Загорского с топором, которым вращал с частотой и силой пароходного колеса.

— Не замай, — хрипел Волосюк, — зарублю!

Зубы его были оскалены, изо рта, как у бешеного волка, летела белая пена, налитые кровью глаза косили. Улучив момент, он прицелился получше и с размаху вонзил топор в стену — в одном вершке от головы статского советника. Следующий удар вполне мог стать для Нестора Васильевича последним.

Загорский перед таким напором вынужден был даже немного отступить: очевидно было, что убийца лучше умрет, чем воротится обратно в каторгу.

— Эй, Василий, уймись, хуже будет! — крикнул Рудников, который, несмотря на всю силу свою и храбрость, при виде топора почел за лучшее укрыться за спиной статского советника.

Однако урезонить того было никак невозможно, так что они только пятились назад, уворачиваясь от страшных ударов топора. В какой-то момент, впрочем, за спину Волосюка проскочил Ганцзалин, и спустя несколько секунд беглый каторжник уже лежал в беспамятстве на полу, исходя пеной и судорожно дергая ногами.

Когда они возвращались, надежно заключив беглого каторжника в наручники, за ними увязалась Ника. Девочка, надо сказать, от природы обладала бойким нравом, а уж на Хитровке, где воспитывать ее в духе благородной девицы было некому, сделалась совсем озорницей. Ничем иным, кроме как озорством, нельзя объяснить, зачем она подкралась к статскому советнику и вытянула у него из кармана бумажник.

Загорский, обычно очень чувствительный, в этот раз ничего не заметил. И видимо, так бы он и лишился своего бумажника, а вместе с ним и денег, если бы не вездесущий Ганцзалин. Он еще за некоторое время заприметил парнишку — а Ника носила мальчишечью одежду: так удобнее, да и соблазна окружающему мужскому сословию меньше. Когда же сорванец бесшумно и чрезвычайно ловко скользнул рукой господину в карман и вытащил оттуда бумажник, китаец медлить не стал.

Спустя мгновение воришка забился в его стальных руках. Билась Ника остервенело, но молча, может быть надеясь выскользнуть и убежать. Этого ей не удалось, но хуже всего, что на шум обернулся городовой Рудников.

— Ах ты, чертенок, — воскликнул он, сразу поняв, что тут происходит, — нет на тебя угомона! Вот ведь оторва какая, не уследишь за ней!

Нестор Васильевич поднял брови: оторва? Так это что же, барышня?

— Девчонка, — горестно вздохнув, подтвердил городовой. — Извольте видеть, круглая сирота, проживает в доме Орлова на иждивении у дядьки своего, Петухатого…

Тут стоит сказать одну важную вещь. Конечно, Ника не дожила бы до шестнадцати лет живая и здоровая, если бы ей покровительствовал один только дядюшка с женой Люсьеной. Так уж вышло — а как именно, не спрашивайте, Рудников все равно не ответит, — да, так уж вышло, что почтенный Федот Иванович полюбил шуструю девчонку, как родную, и стал ей покровительствовать. Об этом, разумеется, тут же узнал весь Хитров рынок, после чего жизнь Никина стала если не райской, то, во всяком случае, сравнительно безопасной и даже вполне сносной.

— Тебя, если кто задумает обидеть, ты мне сразу говори, — учил ее городовой. — Даже если слово кто против тебя скажет, даже если подумает, я ему тут же — во!

И показывал огромный, поросший волосом кулачище.

Вот так совсем еще юная соплюшка, в которой и женщины было пока не разглядеть, стала королевой Хитрова рынка. Взрослые бабы — торговки и скупщицы — льстиво кланялись ей вслед, когда она с безразличным видом шла мимо, самые свирепые воры опасались делать в ее адрес обидные замечания. И вот эта-то королева, любимица великого человека городового Рудникова, сейчас самым позорным образом попалась на банальной карманной краже.

Нет, не то было позором, что кража, а то именно, что попалась. Правило тут известное и очень простое. Поскольку не воровать бедному человеку нельзя — валяй, воруй. Но не попадайся!

Ника же это правило нарушила, да еще и по отношению к важному человеку, Нестору Васильевичу Загорскому, перед которым легкую дрожь в коленях испытывал даже сам Рудников.

— Девчонка, значит, — повторил статский советник, изучая Нику, которая наконец перестала вырываться и стояла, уперев дерзкий взор в Загорского. Короткие волосы, обкорнанные заботливыми ножницами Люсьены, стояли вокруг мальчишеской физиономии густым каштановым облаком. — Воровка, надо понимать?

— Ребенок, — примирительно протянул Рудников, — какое ее соображение! Вот я ей поперек седалища ремнем-то перетяну, в следующий раз будет знать, к кому в карман лезть.

— Чрезвычайно ловкая воровка, — как бы между делом заметил статский советник. — Так вытащила бумажник, что я ничего и не почувствовал. Одним словом, щипач высокой квалификации. А что еще ты умеешь?

Ника стояла подбоченившись, за спиной у нее, не давая сбежать, высился Ганцзалин.

— Отвечай, когда спрашивают! — И городовой дал ей наилегчайшего леща, такого тихого, что даже, кажется, не побеспокоил каштановое облако вокруг головы.

От лещей рудаковских теряли сознание здоровенные мужики, но то были лещи, данные от души. Здесь же имела место явная имитация суровости, так что Ника даже не шелохнулась.

Тем не менее Нестор Васильевич все-таки поморщился недовольно.

— Не нужно никого бить, — сказал он строго, — тем более не нужно бить ребенка. Я же вижу, она разумный человек, она способна говорить без всяких понуканий.

И снова обратил взгляд на барышню: итак, что она умеет еще, кроме как воровать?

Неизвестно, что такое было во взгляде статского советника, но Ника, которая поначалу решила лучше язык себе откусить, чем разговаривать с ним, вдруг заговорила.

— Что угодно могу, — буркнула она. — Хошь — кошелек выну, хошь — в фортку залезу, хошь — человека зарежу.

Загорский слегка улыбнулся и сказал, что резать людей — это совершенно лишнее, тем более для столь юной особы. Если она действительно настолько ловкая, как показалось статскому советнику, может ли она выследить человека?

— Даже мышь могу, — решительно отвечала Ника.

Нестор Васильевич и Ганцзалин обменялись быстрыми взглядами, затем статский советник взглянул на Рудникова.

— Вот что, Федот Иванович, я, с твоего позволения, ненадолго заберу эту юную особу, мне нужно кое о чем с ней поговорить.

Рудников с готовностью закивал, а потом устремил строгий взгляд на Нику. Взгляд этот недвусмысленно говорил: ты, девка, слушайся господина Загорского, он плохого не присоветует. Впрочем, Нике уже и самой было любопытно, что это за господин Загорский такой и к чему, собственно, весь разговор.

Надо сказать, что вопрос этот выяснился очень скоро. Ника надеялась, что таинственный статский советник отвезет ее в свой дом, однако дом у него был в Петербурге, а в Москве — служебная квартира, в которую он ее, впрочем, тоже не повез.

— Пока еще рано раскрывать все карты, — объяснил он Нике. — Стоит приглядеться друг к другу, понять, сможем ли мы с тобой друг другу доверять.

Ника, конечно, считала, что ей-то, само собой, можно доверять, если, конечно, не класть рядом слишком толстые бумажники. А впрочем, и бумажник, если подумать как следует, доверию не помеха. У них на Хитровке такой был принят порядок: если человек тебе доверился, так доверия его обмануть нельзя ни в коем случае. Так что если Загорский доверится ей, то уж точно может за свой бумажник не волноваться.

Загорский же предложил вот что. Он будет платить ей небольшую сумму, скажем пятьдесят рублей в месяц, а она станет исполнять разные его мелкие поручения. Например, отнести что-нибудь куда-нибудь, или спрятать, или проследить за кем-то незаметно. Может быть, даже придется что-то украсть. Но она не должна этого бояться, он государственный человек, и за такие кражи преследовать ее никто не будет. Ну как, согласна она?

Пятьдесят рублей?! Да никто из рабочих на Никольской мануфактуре такие деньжищи не получает! Это же куча денег, на них столько всего купить можно! Тут, правда, в голову ей пришла новая мысль, и она посмотрела на Нестора Васильевича с подозрением.

— Сколько хошь мне платите, — сказала она сердито, — а мужчин обслуживать не стану!

Загорский ее успокоил, сказав, что об этом речи даже не идет. Все ее задания будут, как он выразился, партикулярные. Это слово было не совсем понятно, но почему-то успокоило ее.

— Ну, если партикулярные, тогда ладно, — сказала она, внутренне возликовав. Пятьдесят рублей! Теперь она может наконец себе отдельную комнату на Хитровке снять или даже целую квартиру. А то и вовсе с Хитровки уйти, снять меблированные комнаты.

Однако Загорский попросил ее не торопиться. Снять отдельную комнату можно и даже нужно, однако пусть она пока по-прежнему живет на Хитровке.

— Ты будешь моим агентом в мире криминала, — сказал он. — Тебя тут все знают, принимают за свою. И если вдруг что-то случится на Хитровке, ты тоже об этом будешь знать одной из первых.

Тут она опять задумалась: что же, выходит, ей предлагают на своих же товарищей доносить? Кто же это она будет после такого?

Но и тут статский советник ее успокоил.

— Тебе не придется доносить на знакомых, — сказал он. — Уголовными делами я занимаюсь крайне редко — только в тех случаях, когда они оказываются не по зубам полиции. Интерес мой сейчас в другом: я ищу политических преступников, таких, которые посягают на самые устои нашего государства.

— Которые, значит, против царя-батюшки? — уточнила она.

— Именно, — согласился Загорский. — Таким образом, если и нужно будет тебе что-то сообщать, то скорее о людях незнакомых. А это, я думаю, против твоих принципов не идет.

И хотя говорил статский советник довольно сложно, но она, как ни странно, его понимала. Значение слов, которые он произносил, быстро всплывали в памяти. Оказалось, в книжках, которые она читала раньше, подобные слова употреблялись довольно часто. Просто в живой жизни она их не слышала, да и кто бы стал так изъясняться на Хитровке — это было не по силам даже образованному дядюшке ее, Авессалому Валериановичу Петухатому.

С этих пор Ника перестала быть просто девчонкой, а стала тайным агентом, или, как она сама себя называла, сыщицей. Надо сказать, что Нестор Васильевич не особенно ее утруждал на первых порах, задания были небольшие и совсем необременительные. Вероятно, он больше приглядывался к ней, смотрел, можно ли поручить ей что-то стоящее.

И вот наконец заветный день настал.

Глава четвертая. Потомственный сумасшедший

Нестор Васильевич обычно пил не много. Однако в этот раз официант еле успевал подносить к их с Морозовым столику новые бутылки. И дело, конечно, было не в том, что Загорский решил уйти в загул. Просто разговор с мануфактур-советником касался тем очень болезненных и одновременно пугающих, вопросы приходилось задавать весьма интимные, на которые пьяному человеку отвечать гораздо легче.

Вопрос, любит ли Савва Тимофеевич актрису Андрееву до сих пор, как раз и относился к числу таких вопросов. Трезвый мануфактур-советник вряд ли стал бы на него отвечать, во всяком случае отвечать откровенно. Другое дело — мануфактур-советник выпивший и тем самым освободившийся от некоторых социальных оков. Такой, пожалуй, мог пойти и на самые откровенные излияния.

Итак, любит ли он Андрееву до сих пор?

Морозов задумался. Пожалуй, что и нет. Во всяком случае, сам он до последнего времени думал, что нет. Думал, что за два года любовь эта, счастливая и несчастная одновременно, все-таки отгорела. Его разрыв с Андреевой совпал с рождением у него сына, маленького Саввы, и на время радость эта заслонила все его огорчения и потери. Он помирился с женой, работал, все как будто вошло в привычную колею. Но…

Но все же он ошибся, выдавал желаемое за действительное — прежняя любовь не отпускала мануфактур-советника. С некоторых пор ему все сделалось неинтересно: мануфактура, Художественный театр, семья. Он метался и не знал, куда приткнуться. Он даже решил оставить театр, где служил директором, — ему казалось, что так он сможет разорвать невидимую мучительную нить, которая связывала его с Андреевой.

Известие о том, что Савва Тимофеевич уходит, обрушилось на Станиславского как снег на голову. Константин Сергеевич никак не мог в это поверить. После того как Андреева ушла к Горькому, Станиславский, конечно, опасался, что Савва Тимофеевич лишит их финансирования. Но он этого не сделал. И вот когда, казалось, все уже быльем поросло, гром все-таки грянул, и Морозов вышел из числа пайщиков.

— Как принял это Станиславский?

Морозов пожал плечами. Как он мог это принять — с величайшим огорчением, конечно. Выражаясь языком Писания, Савва был в Художественном театре камнем, поставленным во главу угла. И вот этот камень убирают. Это был тяжелейший удар для Константина Сергеевича, да и для всех, кто имел к театру хоть какое-то касательство.

— Как вы полагаете, театр без вас выживет? — с любопытством спросил статский советник.

— Надеюсь, что выживет, конечно. Однако жить ему будет куда труднее.

Тут мануфактур-советник внимательно посмотрел на Нестора Васильевича, и вид его сделался растерянным. Не думает же господин Загорский, что Станиславский или Немирович захотят из мести его убить?! Это ведь невозможно!

Загорский отвечал, что Станиславский, может, и не захочет. Может быть, даже не захочет и Немирович-Данченко. Но театр — это не только его основатели. Там полно других людей, которые кровно заинтересованы в его благополучии. Но все же, все же почему Морозов решил оставить Художественный театр?

— Я же говорил вам, мне хотелось разорвать все связи с Андреевой.

— Только поэтому?

Савва Тимофеевич замялся, лицо его на миг сделалось беззащитным. Нет, не только, конечно. Разразился экономический кризис, а театр требовал слишком много сил, времени и денег. Не было у него возможности тащить на себе подобное предприятие.

— Ну, хорошо, — кивнул Загорский. — Не хотите называть подлинной причины, дело ваше. Но все-таки что вас натолкнуло на мысль, что вас хотят убить? Слежка? Угрозы со стороны Красина?

Мануфактур-советник покачал головой. К слежке он привык. За ним давно ходят агенты охранного отделения, какие-то черносотенцы и всякая тому подобная шантрапа. Что же до Красина, то инженер никогда не произносил вслух никаких угроз. Были, конечно, абстрактные разговоры о суде истории, об ответственности перед народом и всякая подобная чепуха. Но на это он плевал с высокого дерева; Красина он не боится, Красин не убийца.

— А кто, по-вашему, убийца? — вопрос прозвучал, пожалуй, слишком прямо.

С минуту Морозов подавленно молчал. Загорский внимательно изучал модуляции его физиономии, потом кивнул, как бы подводя для себя некий итог. Савва Тимофеевич не просто знает убийцу, он видел его, не так ли?

Тот поморщился, как от зубной боли, на Загорского не смотрел. Ну, смотри не смотри, отвечать-то все равно надо, тем более что статский советник и сам уже все угадал.

Савва Тимофеевич наконец решился: да, он видел. Причем видел при таких обстоятельствах, что не может быть никаких сомнений, что это убийца.

— Он покушался на вас? — спросил Нестор Васильевич.

Да, он хотел застрелить Морозова. Дело было во время волнений на Никольской мануфактуре, спустя недолгое время после Кровавого воскресенья. Рабочие выдвинули целый список требований — сначала экономических, потом и политических. Савва Тимофеевич лично явился на мануфактуру, принял у них требования, некоторые обещал выполнить с ходу, другие — рассмотреть. Однако рабочие не расходились. Они возмущались, выкрикивали угрозы, в окна конторы, где сидел мануфактур-советник, полетели камни. Обстановка накалилась до крайности.

Член правления Назаров, опасаясь бунта, стал требовать, чтобы Морозов вызвал полицию. Савва Тимофеевич не хотел этого делать, понимая, что после событий 9 января и полиция, и рабочие находятся на взводе, и если столкнуть их лбами, крови не избежать.

— Я ведь был дурак великовозрастный, думал, я что-то вроде отца и покровителя своим рабочим, — Морозов досадливо покусывал губы. — Они у меня жили лучше, чем в любом другом месте. Зарплата выше, социальные условия — превосходные, общежитие мы им построили, театр, библиотеку, гулянья устраивали за счет мануфактуры. Даже в кризис я старался зарплат рабочим не снижать. Мне казалось, что и я к ним хорошо отношусь, и они ко мне тоже. Но тут словно с цепи сорвались, я никак не мог понять, в чем дело.

— Провокаторы, — нахмурившись, проговорил Загорский. — При желании даже самую мирную толпу можно накачать так, что она пойдет брать Зимний, не то что мануфактуру.

— Это я понял потом, — кивнул Морозов, — так сказать, на собственной шкуре. Но в тот момент я не желал прибегать к помощи полиции и подавно — войск. Однако Назаров оценил ситуацию лучше меня. Он-то и вызвал полицию.

Рабочие взвыли: увидев конных жандармов, они решили, что хозяева мануфактуры их предали и хотят разделаться с ними руками полиции. В отчаянии Савва бросился между всадниками и рабочими, пытался остановить неминуемую расправу. Но его никто уже не замечал: рабочие швыряли камнями, конники теснили их лошадьми, свистели в воздухе нагайки. В завязавшейся потасовке Савву Тимофеевича опрокинули на землю…

— Как младенца отшвырнули, еще и через голову перекувырнулся, — Морозов смущенно улыбался, глядя на Загорского. — А я-то, признаюсь, думал, что я крепкий человек, когда учился в Англии, боксингом там занимался.

— Английский бокс, или, как вы его зовете, боксинг, малоэффективен против казака с нагайкой, — заметил статский советник. — Ничего удивительного, что вас перевернули вверх ногами, слава богу, что не затоптали.

Барахтаясь на земле, Морозов поднял голову вверх и увидел на крыше ближнего к нему дома человека с пистолетом в руках. Человек был одет как рабочий — в бумазейные штаны и поддевку, на голове коричневый картуз — и целился из пистолета прямо в Морозова.

Морозов, не помня себя, быстро перекатился по земле, пуля ударила в то место, где он только что лежал. Гарцевавший неподалеку полицейский заметил стрелка, выстрелил в его сторону, и тот мгновенно исчез, спрятавшись за коньком крыши. Больше Морозов его не видел.

— Вы разглядели этого человека?

Мануфактур-советник покачал головой — не до того ему было, чтобы под дулом пистолета разглядывать стрелка. Правда, заметил окладистую черную бороду, наверняка фальшивую.

— Почему фальшивую? — удивился Загорский.

Ну, это дело известное: если при взгляде на преступника первым делом в глаза бросается борода, значит, она фальшивая. В криминальных романах, во всяком случае, так пишут.

Нестор Васильевич на это заметил, что он что-то не видел ни одного криминалиста, который писал бы романы. Пишут их обычно люди, от уголовного сыска далекие, следовательно, доверять их мнению на этот счет не стоит. Впрочем, это детали. Важнее установить, что предшествовало этому покушению?

Морозов пожал плечами. Что предшествовало? Жизнь предшествовала. Кровавое воскресенье, уход из театра, да еще тысяча разных вещей, всего не перечислить. Как сейчас понять, что имеет отношение к делу, а что нет? Вот, например, Максим Горький утверждал, что Савве Тимофеевичу надо опасаться черносотенцев: они якобы разозлены, что мануфактур-советник подкармливал большевиков. Хотя что за дело черносотенцам до большевиков? Нет, конечно, среди революционеров много инородцев, но дело, которым они занимаются, то есть бунт, вполне русское.

— А зачем вы начали мне рассказывать про Андрееву? — перебил его статский советник.

Морозов почему-то смутился. Да как-то к слову пришлось. Господин Загорский стал расспрашивать все по порядку, он все по порядку и рассказал.

Нестор Васильевич покачал головой. Нет, не так. Он спросил Морозова о вещах, возможно имеющих касательство к покушению. Но, насколько он понял, после ухода Андреевой к Горькому Морозов с ней не общался, не видел ее ни по личным делам, ни по делам их партии. Или все-таки видел?

Савва Тимофеевич густо побагровел и нахмурился. Несколько секунд он молчал, глядя куда-то в стол, потом поднял на Загорского прищуренные глаза. Его высокородие не обмануть, он, как в сказке, сидит высоко и глядит далеко…

Действительно, они с Андреевой не так давно встретились еще раз. Было это в начале года, когда Горький попал в тюрьму. Тогда не только его, но вообще всю верхушку большевистского ЦК укатали в каталажку — во всяком случае, тех, кто живет в России.

— Мне это известно, — отвечал Загорский нетерпеливо, — тем более что я сам имел к этому, как вы выражаетесь, укатыванию самое прямое отношение.

Савва Тимофеевич посмотрел на него изумленно: выходит, Морозову молиться надо, что господин Загорский его самого в тюрьму не посадил — он же помогал большевикам деньгами.

— Во-первых, посадить за политику такого человека, как вы, не очень-то легко, тут нужно высочайшее распоряжение, — отвечал Нестор Васильевич. — Во-вторых, никаких доказательств вашей помощи большевикам не было. Да, вы устроили у себя на заводе видного большевика Красина, у вас была связь с большевичкой Андреевой, вы дружили с Максимом Горьким, который не скрывает своей симпатии к большевикам. Но все это не запрещено законом. И наконец, третье, и самое главное. Я вовсе не собирался сажать кого бы то ни было, гораздо вернее было наблюдать за их деятельностью на свободе. Но у нас среди начальства тоже есть медные лбы, которым, что ни говори, все об стенку горох. В общем, операция моя была сорвана, и вдобавок к этому я приобрел в лице РСДРП смертельного врага, хотя обычно стараюсь держаться в тени. Враг этот рано или поздно до меня доберется и попытается убить. Мне бы хотелось, чтобы это случилось как можно раньше, тогда бы я имел законные основания посадить эту шайку-лейку надолго. Так или иначе, вы от большевиков отошли, и бояться вам нечего — во всяком случае, вам не стоит ждать неприятностей от полиции или охранного отделения. Так что за разговор состоялся у вас с Андреевой?

Разговор вышел весьма неожиданный — во всяком случае, для Андреевой. Она заболела довольно сильно, и именно это стало причиной, почему Морозов к ней явился. Он понял, что Горький, при всей его популярности, ни защитить, ни обеспечить Андрееву не сможет. Он ведь даже с женой своей, Екатериной Пешковой, так и не развелся после того, как стал жить с Андреевой. Нет, на Горького рассчитывать не приходилось. И Савва Тимофеевич решил сделать подарок своей бывшей пассии. Он застраховал свою жизнь на сто тысяч рублей, оформил страховое свидетельство на предъявителя и отдал его Андреевой.

— Это случилось до того, как на вас покушались? — спросил Загорский, нахмурившись.

Морозов кивнул — незадолго до того.

— С этого и надо было начинать. — Нестор Васильевич сверлил глазами мануфактур-советника. — Вы отказываете большевикам в деньгах, потом отдаете члену их партии Андреевой страховку на круглую сумму, затем вас пытаются убить. Вы не видите тут никакой связи?

Савва Тимофеевич покачал головой: что бы там ни было, Андреевой бояться не нужно. Ни при каких обстоятельствах она его не убьет. Она, может быть, и не убьет, согласился Загорский, а вот товарищи ее? С какой вообще стати решил мануфактур-советник застраховать свою жизнь? Ведь угрожать ему стали уже позже.

Морозов и сам не понимал, как так вышло. Нервы у него в последнее время совсем расшатались. Он весь издерган, всякого чиха боится. То есть он это только говорит, что большевики не способны на убийство. На самом деле ему крайне тяжело видеть Красина, а тот, хочешь не хочешь, регулярно появляется, уговаривает, намекает на что-то. Морозов думал, что увидит Андрееву — и станет ему поспокойнее. Но стало только хуже.

— Хотите верьте, хотите нет, но боюсь сойти с ума, — хмельным голосом проговорил мануфактур-советник и как-то странно улыбнулся, словно надеясь превратить слова в шутку.

Нестор Васильевич, однако, принял его слова совершенно серьезно.

— А что, — спросил он, — имеются предпосылки?

Морозов оглянулся по сторонам и заговорил тише. Имеются, сказал, есть такая в роду особенность, были умалишенные. Да и вообще, оказывается, сумасшествие и дегенерация среди коммерсантов — дело очень распространенное. Не говоря о разных мелких случаях, раз примерно в три поколения происходят очень тягостные истории. Он специально изучал вопрос — это не только русских касается, но и, например, американцев. Ведь, между нами говоря, что такое американцы? Те же русские, только вверх ногами ходят, поскольку угораздило их на другой стороне Земли оказаться…

Морозов умолк и исподлобья, тяжело дыша, глядел теперь на свой бокал, который казался ему наполовину пустым, а не наполовину полным, как хотелось бы мануфактур-советнику.

— Значит, сумасшествие, — медленно повторил Нестор Васильевич сам себе. — А что, это не так дико, как может показаться. Ведь, если вы повредитесь в рассудке, распоряжаться своими средствами никак не сможете. И значит, требовать с вас денег будет бесполезно. Это хорошая отговорка. Об этом стоит подумать…

Глава пятая. Нож в груди

Загорский вызвал Нику на служебную московскую квартиру — та уже знала, где она расположена.

— Вот что, — сказал, — есть для тебя очень серьезное задание. Нужно будет денно и нощно следить за одним человеком. Точнее сказать, выяснить, не следит ли кто-то за ним. Если обнаружишь соглядатая, постарайся проследовать за ним и узнать, где тот живет. После этого надо будет мне телефонировать, номер я тебе дам.

— Как же я телефонирую, — удивилась Ника, — у меня и телефона-то нету!

Загорский отвечал ей, что в Москве уже два года, как устанавливают телефонные будки для всеобщего пользования. Так вот, Вероника (Загорский называл ее полным именем, как взрослую) должна будет зайти в такую будку и телефонировать ему. Как именно это делается, он ей объяснит позже. Если вдруг ни его, ни Ганцзалина не окажется дома, пусть отправится на телеграф и отобьет ему телеграмму.

— А что за человек такой, — спросила она, — за которым мне следить надо?

Нестор Васильевич отвечал, что это большой человек, промышленник и миллионер Савва Морозов. Ему угрожает опасность, а они с Никой должны его от этой опасности упасти. После чего дал ей самые подробные инструкции, как себя вести и что делать в том или ином случае.

— Мы бы с Ганцзалином сами за ним присматривали, — сказал он, — но мы, во-первых, сейчас слишком заняты, во-вторых, слишком заметные, нас быстро обнаружат. А огольца вроде тебя никто и за человека не посчитает, мало ли вас, беспризорных, по Москве бегает. И главное, запомни — сама ни во что не ввязывайся, но следи за Морозовым неотступно. Как только обнаружишь за ним слежку, выследи ищейку и дай мне знать.

Он записал Нике номер, по которому следовало телефонировать, выдал денег на текущие расходы, потрепал по голове, отчего у той почему-то побежали по спине мурашки, и, выведя на улицу, немедленно с ней распрощался. А Ника отправилась к дому Морозова, по пути составляя план действий.

Легко было сказать — следи, а как это устроить? Не за вором на Хитровке предстояло шпионить, а за видным московским купцом. Ладно бы дело случилось летом, тогда, в конце концов, можно было и на улице ночевать недалеко от дома Морозова. Но на дворе стоял холодный московский март, и окочуриться было очень даже просто.

Тут на помощь ей, однако, пришла голова, или то, что сам Загорский называл логическим мышлением. Перво-наперво Ника вспомнила, что следить ей нужно не за самим Морозовым, а за теми, кто за ним шпионит. Люди эти, судя по всему, находились в том же положении, что и она сама, то есть не могли быть рядом с Морозовым круглые сутки. Им надо было есть, пить и укрываться от холода, не говоря уже о прочих вещах.

Следовательно, ночь, вернее всего, освобождалась у нее от слежки, потому что шпионы, которых предстояло ей вывести на чистую воду, должны были ждать утра, пока Морозов выйдет из дома.

Во сколько же, интересно знать, покидает он свое жилище? Едва ли раньше семи утра — что в такую рань делать в Москве? Но, наверное, не позже девяти — человек он деловой, занятой, нужно много куда успеть. Эх, если бы Нике хоть вполовину такие деньги, как у Морозова, да что половину — хоть бы малую толику, уж она бы не стала вскакивать с утра пораньше, лежала бы и нежилась в теплой постели. Да и куда бежать, когда все уже тут? А захочется, скажем, пирожков или сбитню, так слуга мигом слетает в трактир. Вот уж кто пирожков, поди, ест от пуза, так это миллионщики! Да какие пирожки — не с котятами, а настоящие. И с мясом, и с вязигой, и с яйцами…

Тут Ника явственно услышала, как забурчало в животе. И то сказать, с утра ничего не ела. Сначала с Загорским разговоры разговаривала, потом рыскала по Москве, искала, где бы мог оказаться Савва Тимофеевич.

В конце концов она добралась до морозовского дома, притворилась мальчишкой-рассыльным, на всякий случай надвинула на глаза картуз, чтоб лица не увидали, спрашивала, где бы найти мануфактур-советника. Но привратник подозрительным оказался, прямо отвечать не захотел.

— Найти, — говорит, — его можно там, где он сейчас есть. А где его нету, нипочем не найдешь. А тебе чего, для какой надобности спрашиваешь?

— Спослание передать, — солидным баском отвечала Ника.

— Оставь мне, — предложил привратник, поставив сыщицу в некоторый тупик, поскольку, разумеется, никакого “спослания” для Морозова у нее не было. — Мне оставь, говорю, вернется Савва Тимофеевич, я ему и передам.

Но Ника отвечала, что передать велено в личные руки, поскольку дело интимное (спасибо книжкам, вспомнила нужное слово) и разглашению не подлежит. В ответ на это слуга велел ей проваливать. Много вас, сказал, таких вокруг ошивается, пристанут как банный лист к заднице — не отобьешься.

Ника немножко покумекала и решила отправиться на Никольскую мануфактуру — все адреса, где Морозов обычно появлялся, ей дал Загорский: это чтоб попусту ноги не топтать и не тратить силы, выясняя то, что и так уже известно. Был среди этих адресов даже адрес одной дамы по имени Мария Желябужская, в миру, как сказал статский советник, актриса театра Андреева.

— Но туда он вряд ли сунется, он с этой женщиной порвал, — заметил Ганцзалин, который присутствовал при инструктаже.

Ника только усмехнулась про себя. Туда-то он, конечно, первым делом и сунется, куда же еще! Порвал там, не порвал, это все мелочи. Припечет по мужской части — про все забудет. Опыт жизни на Хитровке ясно говорил девушке, что у мужчин на первом месте стоят развлечения с женщинами, а уж потом все остальное.

Однако Ганцзалин оказался прав — Морозов действительно не приезжал во Вспольный переулок, где располагалась квартира Желябужской, но не потому, о чем говорил китаец, а потому, что та в конце марта уехала в Ялту с новым кавалером, писателем Максимом Кислым.

— Не Кислым, а Горьким, — наверняка поправил бы ее Нестор Васильевич, если бы услышал, как она зовет любовника Желябужской. Но он, к счастью, не слышал ее, так что знаменитый литератор неожиданно для самого себя обзавелся новым псевдонимом — Максим Кислый.

Впрочем, Кислый там или Горький, а проявил он себя как настоящий мужчина — вывез даму на море, отдохнуть да развеяться, а не только любить ее в хвост и в гриву. Ника бы тоже не возражала, если бы ее кто повез на море. Да вот хоть бы, например, статский советник Нестор Васильевич Загорский мог бы вывезти, почему нет? Она бы, конечно, покобенилась немного для виду, но потом, само собой, согласилась бы: дура она, что ли, отказываться от своего счастья?

Вот только статский советник почему-то совершенно не спешит ее никуда вывозить и даже, кажется, вовсе не держит ее за женщину, а только лишь за своего секретного агента. Наверное, были у него другие женщины, повзрослее да попышнее, чем она. Ну, ничего, капля, говорят, камень точит. Ника себя еще покажет, ей всего только шестнадцать лет.

— “Шашнадцать!” — передразнивал ее Ганцзалин. — Взрослая барышня уже, говори по-человечески.

А она и говорила по-человечески, точнее сказать, говорила так, как привыкла, как все вокруг нее говорили. Правду сказать, если бы она заговорила привычным на Хитровке языком, обычные люди, не хитровцы, от нее бы и вовсе отшатывались, как от прокаженной. Что делать, язык там был принят грубый и дикий и состоял в основном не из числительных, а из слов совсем другого рода и назначения.

Ну, словом, покумекав, решила она ехать прямо на Никольскую мануфактуру. Однако немножко замешкалась — и к счастью. Пока сидела и думала, заметила, что в ограде морозовского дома прячется неизвестный ей человек, точнее даже сказать, не человек, а господин. Когда он случайно попал в свет фонаря, стало видно, что одет он очень прилично: на голове — шляпа, в руке — трость, на лице — усы и бородка. Зачем бы, подумала Ника, такому приличному господину прятаться, если он не шпион? А раз так, спешить не будем и для начала сами за ним последим.

Вот так и вышло, что приличный с тросточкой следил за домом, а она следила за ним. И до того они доследились, что настал уже вечер, стемнело, и, наконец, воротился домой и сам купец Морозов.

Морозов вошел за ограду дома, но в сам дом войти не успел — у него на дороге возник господин с тросточкой. У господина этого с купцом тут же завязался разговор. Разговор был настолько энергичным, что Ника даже забоялась слегка: а ну как незнакомец сейчас возьмет да и хватит Морозова своей тростью промеж ушей — что тогда делать? Караул кричать, самой на защиту бросаться или еще что?

На ее счастье, никто никого бить не стал, только переговаривались. С того места, где сидела Ника, разговора ей было не слышно, видна была лишь физиономия Морозова и спина приличного господина. Ясно было, однако, что разговор купцу не нравится, потому что он хмурился и лицо у него как бы одеревенело. Наконец Морозов покачал головой, сказал несколько слов, которых Ника опять не услышала, и выразительно указал собеседнику на калитку в ограде, как бы давая понять, что разговор окончен. Однако тот, с кем он разговаривал, судя по всему, беседу оконченной совсем не считал и продолжал что-то говорить.

С полминуты, наверное, слушал Морозов своего собеседника молча, только с каждой секундой багровел все больше, и монгольское лицо его с узкими, словно бойницы, глазами будто бы начало опухать. Наконец, не выдержав, он махнул рукой перед носом приличного и закричал так, что его услышала даже Ника.

— Вон отсюда! — кричал Савва Тимофеевич. — Вон! И чтоб я больше вас не видел!

Он так кричал и так размахивал руками, что даже Ника, наблюдавшая всю эту сцену с некоторого отдаления, слегка опешила. Что же это за миллионщик такой, люди добрые, он ведь и покусать может!

Похоже, собеседник морозовский тоже был несколько удивлен, во всяком случае, решил больше не испытывать судьбу и быстро ретировался. Когда он проходил неподалеку от Ники, та услышала, как тот бормочет себе под нос:

— Это черт знает, что такое! Похоже, Савва и правда не в себе. Таких изолировать надо, он ведь и в горло вцепиться способен…

И быстрым шагом пошел прочь, прочь от дома. Ника на миг задумалась — а не нужно ли ей пойти за этим хорошо одетым господином, чтобы узнать, где он живет, однако вспомнила, что Загорский говорил только о тех, кто следит незаметно. Пока она раздумывала, из-за ближайшего угла высунулась какая-то ловкая фигура и, подождав, когда господин с тростью отойдет подальше, направилась следом за ним.

Ника, не рассмотрев в сумерках даже лица, с ходу распознала в фигуре полицейского филера — этот тип ей был хорошо знаком, немало она таких повидала на Хитровском рынке.

Ну вот вам и первый топтун, подумала она себе. Надо будет телефонировать Нестору Васильевичу, доложить, что видела. Правда, рассмотреть филера она не успела, если не считать бороды. Но как же тогда его описывать? Да и точно ли он следит за Морозовым? Судя по всему, целью его является как раз господин с тростью. Но Савва Тимофеевич, наверное, с этим господином как-то связан, иначе не стал бы так на него кричать, на чужих так не кричат. Что ж, рискнуть, попробовать за ним проследить или сидеть рядом с Морозовым и ждать у моря погоды? Интуиция подсказывала ей, что надо идти за филером, именно там может случиться что-то интересное. К тому же Морозов в ближайшее время никуда не денется, наверняка будет дома сидеть. Эх, была не была!

Ника, стараясь держаться поближе к стенам домов, быстро двинулась за филером. Господин с тростью скоро повернул за угол, после небольшой паузы за ним последовал филер. Ника быстро добежала до угла, подождала пару секунд и тихонько высунула голову.

И очень вовремя. Господин с тростью уже исчез в переулке, а ищейка, осторожно оглядываясь, устремился за ним, стараясь держаться в некотором отдалении. Ника дождалась, пока в переулке скроется и филер, потом сама выскочила из-за угла и мягко, не торопясь, пошла следом.

Из опыта она знала, что главное — не попасться на глаза тому, за кем следишь. Остальным же до тебя и вовсе никакого дела нет. Даже если и заметят странное твое поведение, в худшем случае глазами проводят да плечами пожмут. Никто не станет кричать во всю ивановскую: глядите, шпион, никто не станет предупреждать клиента, что за ним следят. Идет за кем-то человек по пятам, значит, так ему надо, а остальное — не наше дело. Шпионаж — игра, и если ты в эту игру не вовлечен, то она чаще всего проходит мимо тебя.

Между тем на город наконец спустилась настоящая ночная тьма. Переулки были освещены слабо, от фонаря до фонаря не докричишься, зато следить за филером теперь стало совсем удобно.

Ника уже предвкушала, как проследит она за бородатым до самого его убежища, как телефонирует Нестору Васильевичу и между делом, как будто по-другому и быть не могло, расскажет, как в первый же день раскрыла она ищейку, который следил за собеседником Морозова, а то и, может, за самим Саввой Тимофеевичем.

— Прекрасно, — скажет довольный статский советник, — признаюсь, вы меня удивили. Вижу, что я в вас не ошибся. Почему бы нам в ближайшее же время не пообедать вместе?

Ну, последней фразы от него, конечно, не дождешься. Однако ж все остальное тоже было бы услышать очень приятно. Замечтавшись, Ника несколько поотстала от шпиона. Поняв, что тот, кажется, ушел дальше, чем на один поворот, она прибавила шагу. Она шла и шла, а филера все не было видно. Невольно она ускорила шаг, спустя несколько секунд с разгону выскочила из-за дома в наступающую тьму и остолбенела. В трех шагах от нее под фонарем лежал на спине филер и резко и часто всхрипывал. Из груди у него торчал нож.

Секунду Ника стояла остолбенев. Нет, живя на Хитровке, немало она видела и просто раненых людей, и готовых трупов, не это ее напугало. Ее ошеломило, что убили человека из сословия филеров, которые, как она знала по опыту, люди очень осторожные и ловкие и которые по самой своей профессии не предназначены к тому, чтобы их убивали. И однако, как сказал бы Загорский, факт был налицо.

Преодолев оцепенение, она бросилась к раненому. Тот часто и мелко, как рыба, захватывал воздух горлом, даже в слабом свете фонаря видно было, каким он стал серым. Темная вязкая жижа пропитывала его пальто, растекалась по холодному весеннему тротуару. Он скреб пальцами левой руки по земле, правой безуспешно пытался схватиться за рукоятку, вырвать из груди смертельное стальное жало. Ника не стала ему помогать, знала: как только нож вытащить, раненый тут же и отдаст богу душу.

— Кто вас? — спросила она, склонившись над ним пониже. — Кто?!

Но он только мелко и судорожно ахал ртом.

— Ар… ар…

Она встала на колени, склонилась над ним совсем низко, пытаясь услышать среди беспорядочных всхлипов умирающего одно-единственное верное, ясное слово. Слово это кипело, билось в окровавленных легких, но так и не могло подняться до губ.

Внезапно совсем рядом с ней раздался свисток городового, загремели тяжелые сапоги…

Глава шестая. Нравы Художественного театра

— Ар? — с недоумением переспросил Загорский. — Что еще за “ар”? Ты уверена, что это кусок какого-то слова?

— Да, — кивнула Ника, — он что-то сказать хотел, назвать кого-то…

Они быстро шли по улице прочь от полицейской части, куда она загремела вчера под вечер после того, как городовой обнаружил ее на месте преступления. Она, ясное дело, пыталась сбежать, но не вышло. Пока Ника распрямлялась, чтобы прыгнуть в сторону от одного городового, второй без лишних слов повалился прямо на нее и буквально расплющил на тротуаре. Ника потеряла сознание, а очнулась уже в каталажке.

В себя она пришла уже как подозреваемая в убийстве, от чего до звания осужденной было рукой подать. Учитывая, что убитый оказался агентом жандармского отделения, церемониться с ней не стали бы, и ждала бы ее, скорее всего, бессрочная каторга.

И в самом деле, все обстоятельства говорили против нее. Непонятно было, правда, зачем и как девчонка-подросток убила ножом взрослого мужчину, ну да причину нашли бы. Имелся, конечно, шанс, что попался бы добросовестный следователь, стал бы разбираться в деле. Но шанс этот, по словам Загорского, был совсем ничтожный.

— Тебе, дорогая моя, сказочно повезло, — объяснял ей Нестор Васильевич, зорко поглядывая по сторонам: переходить московские улицы и раньше было небезопасно, а с тех пор, как на них появились моторы, глядеть надо было в оба. — Дактилоскопия у нас еще недостаточно развита, дактилоскопическая регистрация преступников будет введена, даст Бог, только в следующем году. Сличать твои отпечатки с теми, которые остались на ноже, никто бы не стал.

Это действительно было так, но, как справедливо заметил Загорский, мадемуазель Шульц сказочно повезло. Убийство случилось недалеко от Хитрова рынка, в части в этот момент находился унтер, который знал Нику. Сам он, конечно, ничего делать не стал, но зато сообщил Рудникову. Тот был величиной на Хитровке, но по званию своему находился в самом почти низу полицейской иерархии и никак не мог повлиять на судьбу Ники. Однако по просьбе Ники он немедленно связался с Загорским.

Нестор Васильевич тут же сел на вечерний поезд из Санкт-Петербурга и назавтра был уже в Москве. Здесь ему пришлось немного побороться с местной бюрократией, однако, после того как в часть телефонировал лично начальник штаба Отдельного корпуса жандармов полковник Саввич, шестеренки задвигались быстро, и барышню Шульц, как теперь к ней вежливо обращались полицейские, немедленно передали Загорскому.

— Что же это за “ар” такой? — раздумывал Нестор Васильевич, пока они сидели в чайной, а изголодавшаяся Ника жадно поглощала пирожки с ливером. — Что бы это могло значить? Аристократ? Армеец? Арестант?

— Не нужно гадать, — сказал Ганцзалин. — Надо взять словарь и посмотреть все слова, которые начинаются на “ар”.

— Это было бы возможно, если бы знать, что умирающий назвал род занятий, а не имя или фамилию, — отвечал Загорский. — Кроме того, надо быть уверенным, что это именно начало слова. И это не говоря уже о том, что даже и слов, которые начинаются на “ар”, довольно много. Впрочем, ладно, это уже наше дело. А тебе, Вероника, огромное спасибо, и возвращайся обратно домой.

Она не поняла: то есть как это — домой? Почему домой? Она ведь за Морозовым должна присматривать, вон уже и убийца на горизонте нарисовался.

— Вот именно, — кивнул статский советник, — история становится слишком опасной. В этот раз тебе повезло, но как знать, что будет дальше. А что, если под руку убийце в следующий раз подвернешься уже ты? Ты меня прости, но я совершенно не хочу тебя оплакивать.

При этих словах сердце у нее в груди как-то странно дрогнуло и затрепетало. Беззаконный восторг разлился по всему телу. Он не хочет ее оплакивать, она ему дорога… С другой стороны, спохватилась Ника, что же это выходит, она не справилась с заданием?

— Ты справилась, и справилась отлично, — Нестор Васильевич смотрел на нее очень серьезно. — Но теперь за дело беремся мы сами.

Она поглядела на Ганцзалина, тот скорчил сочувственную рожу. Но как же так, она же хотела…

— Остальное сделаем мы с Ганцзалином, — очень отчетливо повторил Загорский.

Против ее воли на глазах Ники вскипели слезы, Нестор Васильевич, кажется, это заметил. Он накрыл своей рукой ее маленькую лапку (ах, какая же все-таки у него красивая рука: изящная, тонкая, но при этом сильная!), заговорил негромко, так, что слышали только она и помощник.

— Пойми, даже то, что я взял тебя в агенты, — уже это против всяких правил. Ты ведь формально еще ребенок, и я, между нами говоря, нарушаю законы. Но я не имею никакого морального права подвергать тебя смертельной опасности ради купца Морозова. Да и ради кого угодно тоже. Нет на свете такой причины, из-за которой стал бы я рисковать твоей жизнью…

Она так была зла, что даже выдернула свою руку из-под его ладони.

— Прикажете вернуть гонорар? — только и спросила она.

Он улыбнулся и покачал головой: нет, она ведь справилась с заданием. Гонорар остается в полном ее распоряжении. Она посмотрела на два пирожка, лежавших на тарелке, — вся предыдущая жизнь взывала к тому, чтобы она забрала их, не оставляла тут, раз уж заплачено. Но ее так обидели, так обидели… Нет, она будет гордой, неприступной, а пирожки пусть едят сами!

Не сказав больше ни слова, Ника гордо — и неприступно, да-да! — вышла вон из чайной.

— Девчонка обиделась, — заметил Ганцзалин, засовывая пирожок с ливером в рот целиком.

— Ребенок, — пожал плечами статский советник.

Помощник поглядел вслед мадемуазель Шульц с некоторым сомнением, но спорить не стал. Хозяин между тем объяснял ему план дальнейших действий. Убийство жандармского филера, очевидно, было делом неслучайным. Ника подробно описала господина с тростью, за которым следил филер, и Загорский немедленно опознал по описанию Леонида Красина.

Убил ли филера сам Красин — на этот счет у Загорского имелись серьезные сомнения. Он уже добрался до начальства покойного и узнал, что тот следил за Красиным: тот был единственным членом ЦК РСДРП, которого не сумели посадить после Кровавого воскресенья. Здесь интересующая его линия обрывалась, нужно было заходить с другого конца.

Пока же следовало провести передислокацию. Ника отправляется в запас, ее место занимает Ганцзалин. Понятно, что наблюдать за Морозовым ему будет гораздо труднее, чем малолетнему сорванцу, но делать нечего, другого выхода не видно. Придется ему мобилизовать все свои способности к мимикрии…

— Мимикрии? — переспросил китаец, скорчив рожу.

Да, мимикрии, кивнул статский советник. В данном случае речь в первую очередь идет о маскировке.

— Говорят наобум, а ты бери на ум, — пробормотал недовольный помощник.

— Именно так, — согласился Загорский. — Бери на ум, тем более что тебе не впервой.

Сказав так, он встал и вышел из чайной. Китаец проводил его задумчивым взглядом, потом взял с подноса пирожок, откусил кусок и медленно стал его жевать — не пропадать же добру, в самом-то деле.

Загорский же тем временем направился по хорошо известному ему адресу в Камергерском переулке, где располагался Московский Художественный театр под руководством господ Станиславского и Немировича-Данченко. Беспрепятственно зайдя со служебного входа, он очень скоро оказался перед дверями, ведущими в кабинет самого Константина Сергеевича, в деловых кругах Москвы имевшего известность как представитель почтенного купеческого семейства Алексеевых, а среди московской интеллигенции — как удивительный режиссер и основатель самого модного в России театра.

Впрочем, сейчас для театра этого настали нелегкие времена, и это служило для Станиславского источником самых мрачных размышлений. За прошедший год из-под театра были выбиты важнейшие опоры. Умер Чехов, бывший его главным автором и, если хотите, символом, ушел Морозов, поддерживавший театр не только финансово, но и организационно, и психологически. С театром рассорился Горький и в своем босяцком духе поносит его и его руководителей публично. Актриса Андреева-Желябужская, когда-то, как считали некоторые, бывшая украшением театра, интригует теперь против его основателей. Все это в конце концов вызывает недоумение и даже презрение публики, на которой театр держится.

К счастью или к сожалению, додумать свои тяжелые мысли Станиславский не успел: доложили, что к нему пришел некий статский советник Загорский по делам, не терпящим отлагательства. Недоумевая, что еще за Загорский, Константин Сергеевич тем не менее велел просителя впустить.

Когда тот вошел в кабинет, Станиславскому, который, как всякий почти режиссер, неплохо разбирался в людях, сразу сделалось ясно, что перед ним не какой-то сумасшедший поклонник и не театральный графоман, принесший пьесу для постановки, а лицо весьма и весьма серьезное.

Нестор Васильевич не возражал: действительно, лицо он серьезное и занимается по преимуществу серьезными же делами.

— Так чем могу служить? — осведомился Станиславский, жестом приглашая статского советника сесть.

Тот отвечал, что по поручению командующего Отдельным корпусом жандармов генерал-майора Рыдзевского он расследует деятельность шайки революционеров, чьей целью является свержение действующей власти и шире — императорского дома Романовых.

Услышав такое, Константин Сергеевич слегка побледнел: какое же отношение его предприятие может иметь к заговорщикам и революционерам? Театр — дело сугубо гражданское, мирное, он, так сказать, самой природой призван к пропаганде доброты и человеколюбия…

— Да-да, — кивнул странный посетитель, — именно так оно все и начинается, с доброты и человеколюбия. Потом вдруг, откуда ни возьмись, возникают всякие там либертэ, фратэрнитэ и эгалитэ. Дальше в ход идут Маркс с Энгельсом, разнообразные Бакунины и Кропоткины, а заканчивается все покушением на царственную особу. Не так ли, господин режиссер?

Станиславский только руками развел: воля ваша, не возьму в толк, о чем речь. А речь, как оказалось, вот о чем. Жандармам сделалось известно, что в Московском Художественном театре имеются люди, скажем так, неблагонадежные, и даже более того, революционных воззрений.

— Помилуйте, какие там могут быть воззрения у актеров! — перебил его Станиславский. — Актеры — это существа природные, вроде собак и кошек, а много ли вы знаете собак или кошек с воззрениями, тем более — с революционными? На что их выдрессируют, то они и делают.

— А как же госпожа Андреева-Желябужская? — в свою очередь перебил его статский советник. — Она ведь далеко не собака и даже не кошка, а, насколько нам известно, социал-демократ, и даже более того — член партии большевиков.

Ах, Андреева! Ну, что касается этой дамы, то господин Загорский может прямо сейчас арестовать ее и даже посадить в Петропавловскую крепость, может пытать ее, рвать ей ногти раскаленными щипцами, может даже расстрелять — он, Станиславский, ни слова не скажет против и, может быть, даже станет аплодировать нашим доблестным жандармам.

Статский советник прищурился: это вы так говорите потому, что знаете, что ее сейчас в Москве нет. Ничего подобного, возразил режиссер, я так говорю, потому что Андреева, как та самая собака, покусала руку, которая ее вскормила.

— Вы под кормящей рукой разумеете Савву Морозова? — осведомился Нестор Васильевич.

Нет, не Савву, хотя она и Савву тоже цапнула. Но сейчас речь не о нем, а о Художественном театре. Кем бы она была без них? Рядовой домохозяйкой, обычной матерью семейства, простой женой действительного статского советника. Театр же…

— То есть вы с Немировичем? — перебил его Загорский.

Нет, не они, а театр, хотя и они, конечно, тоже… Одним словом, ее призрели, дали ей работу, обучили актерскому мастерству, сделали звездой, примой — хотя у них в Художественном театре все равны и прим тут нет.

“Если не считать Книппер-Чехову и твою жену Лилину”, — подумал Загорский. Станиславский, споткнувшись о его внимательный взгляд, замолчал.

— Одним словом, — сказал он после небольшой паузы, — Андреева у нас больше не служит. При этом она еще и распускает о нас разные фантастические слухи, норовя побольнее ужалить театр.

— Какие же именно слухи распускает эта эксцентрическая дама?

— Самые дурацкие, — сердито отвечал Константин Сергеевич. — Она говорит, что у нас раскол, что дело падает, что я ухожу из Художественного театра и перехожу — подумайте только! — в Петербургский дамский театр.

— Это что за зверь такой? — изумился статский советник.

Оказалось, еще в конце 1904 года в прессе появились сообщения, что драматический театр Комиссаржевской реорганизуется в товарищество, которое составят ушедший из Художественного театра Савва Морозов, Максим Горький, сама Комиссаржевская и Андреева. Из-за двух последних театр и стал именоваться дамским.

— Но вы не собирались туда уходить?

— Нет, — с некоторой заминкой отвечал режиссер. — То есть я, возможно, что-нибудь у них бы поставил, но если и ушел бы, то никак не туда.

А куда же в таком случае ушел бы Константин Сергеевич? И вообще, почему он собирался куда-то уходить? Неужели из-за того самого раскола? И между кем и кем все-таки случился раскол? Не между основателями ли — Станиславским и Немировичем?

Все эти вопросы были заданы так быстро, что режиссеру понадобилось с полминуты, не менее, чтобы их осмыслить. Поле чего он решительно отвечал, что об уходе он не думал, что же касается раскола, то никакого раскола между ним и Немировичем никогда не было, а если и был, то все уже забыто.

— Так забыто или не было раскола? — не отставал статский советник. — Не понимаю, как можно забыть то, чего никогда не было.

Режиссер поморщился: откровенно говоря, у него сейчас совсем нет времени, ему надо идти репетировать с актерами…

— Подождет ваша репетиция, — не слишком вежливо прервал его Нестор Васильевич. — Я, господин Станиславский, настоятельно вам советую отвечать совершенно искренне. В противном случае я ведь отправлюсь допрашивать ваших актеров, а они, сами знаете, люди несдержанные на язык и такого про вас наговорят, что вы до конца дней не ототретесь. Так что уж лучше сами все расскажите — мой вам совет.

Станиславский только руками развел. Ну да, отвечал он нервно, да, было у них с Владимиром Ивановичем некоторое недопонимание. Но в этом вовсе не он виноват, а не кто иной, как сам Немирович. Строго говоря, конфликт был у Немировича не с ним даже, а с Саввой Морозовым.

— Причина? — быстро спросил Загорский.

Причина простая — обоюдная ревность. Статский советник удивился: что же, Немирович-Данченко тоже подбивал клинья к Андреевой? Нет-нет, засмеялся Константин Сергеевич, женщина тут и вовсе ни при чем. Они ревновали друг друга к театру.

— К театру?

— Да-да, к Московскому Художественному театру. По мнению Владимира Ивановича, Савва Тимофеевич пытался давать ему какие-то приказы, притом недопустимым тоном и, более того, отменял его распоряжения. Немирович почему-то решил, что Савва набивается к нему в начальники, а когда это не удалось, захотел и вовсе отставить его от дел. Ситуация вышла до крайности напряженная и некрасивая.

Статский советник хмыкнул — любопытно. И чью же сторону взял господин Станиславский?

Господин Станиславский, как оказалось, не взял ни одну, ни другую сторону, да и не мог он выбрать между Немировичем и Морозовым. Немирович — его товарищ, сооснователь театра. Савва — тоже его товарищ, на чьих деньгах и кипучей энергии театр возрос. Он так и сказал Владимиру Ивановичу, что такого помощника и деятеля баловница судьба посылает раз в жизни. В тот раз ссору как-то удалось замять, но и Морозов, и Немирович затаили против него обиду. И обида эта в конце концов вылезла на поверхность. Морозов недавно ушел из театра, а Немирович хоть и остался, но до сих пор смотрит на Станиславского несколько косо.

— Значит, Немирович и Морозов были в ссоре? — задумчиво проговорил статский советник.

— В очень сильной. Савва Тимофеевич — человек самолюбивый и не привык, чтобы ему прекословили, а Немирович — человек искусства, и самолюбие у него еще более болезненное. А я стоял между ними и принимал удары с обеих сторон.

Станиславский вздохнул, потом с некоторым сомнением посмотрел на Нестора Васильевича. Видно, что он боролся с желанием сказать что-то еще, и в конце концов желание это побороло осторожность.

— Скажу больше, — режиссер понизил голос, как будто их могли подслушать, — Андреева права. Обстановка создалась настолько тяжелая, что в какой-то момент я действительно решил уйти. Решил создать что-то вроде студии новых театральных форм. Театр эксперимента, если хотите. Савва обещал меня в этом поддержать. Я даже набрал уже актеров и рабочий персонал, начались репетиции. Но тут у Саввы случилась болезнь…

Нестор Васильевич поднял брови. Болезнь? Что за болезнь? Станиславский объяснил, что речь идет о нервном заболевании. Как уже говорилось, Савва Тимофеевич очень эмоционален, по этой части иному актеру может дать фору сто очков вперед. Но эмоциональность его… как бы это помягче выразиться… Ну, словом, имеет наследственный характер и иногда выражается в несколько экстраординарных формах. Да об этом уже все говорят и даже в газетах пишут.

— Я, простите, московских газет не читаю, — отвечал статский советник.

Константин Сергеевич покачал головой: господин Загорский счастливый человек, а вот ему приходится читать все, в том числе и разные гадости, которые пишут про театр. Иной раз поражаешься глупости и злонамеренности людей, в частности разных там писак…

— Так что же говорят газеты о Морозове? — перебил его Нестор Васильевич.

Газеты говорят, что Савва Тимофеевич, увы, сходит с ума. Он практически недееспособен, его хотят лишить управления Никольской мануфактурой. Это очень, очень тревожная новость. Менее всего бы Станиславскому хотелось, чтобы его старинный товарищ и меценат, замечательный человек Савва Морозов оказался в желтом доме. Так или иначе, первые явные признаки болезни проявились еще в прошлом году, когда они создавали студию. Он сильно нервничал, быстро переходил от возбуждения к унынию, наконец охладел к делу совершенно и отказался от участия в нем…

В этот миг за дверью послышалась какая-то возня, крики: “Он занят!” и “Дело жизни и смерти!” — и дверь распахнулась настежь. В кабинете словно ураганом повеяло, и в следующую минуту ураган ворвался внутрь собственной персоной. Он имел наружность молодой еще шатенки с интересным и чрезвычайно подвижным лицом. Казалось, что по лицу этому беспрерывно прокатываются какие-то волны и оно ни на минуту не успокаивается. Глаза ее слепо — да, именно так, слепо, словно у горгоны Медузы после отрубания головы, — так вот, глаза эти шарили по кабинету, словно ища, кого бы превратить в камень. На миг они остановились на Загорском, и статский советник неожиданно почувствовал себя крайне неуютно. Но, видно, не найдя для себя в нем ничего интересного, женщина перевела взгляд на режиссера. Глаза ее вспыхнули ядовитым зеленым огнем и так ожгли Станиславского, что, будь на его месте человек менее закаленный, нет никаких сомнений, что он был бы немедленно испепелен и обратился в столбик дыма.

К счастью, Константин Сергеевич был опытным режиссером, и актеры окружали его с ранней юности, как, бывает, дрессировщика окружают львы и тигры даже в домашней обстановке. При этом он не только не боится их, но даже и в какой-то степени помыкает, заставляя делать то, чего они не хотят и что, напротив, очень хочется ему. Однако опыт нам подсказывает, что актеры подчас бывают куда опаснее львов и тигров и класть им голову в пасть не рекомендуется даже самым отчаянным театральным деятелям.

— Боже правый! — вскричала эксцентрическая барышня, возведя очи горе. — Я гибну! Пусть весь свет видит, как меня убивают на глазах у всех!

— Это наша актриса Андромаха Егоровна Цимпер, — представил ее Станиславский. — А это статский советник Нестор Васильевич Загорский.

— Да хоть бы и тайный, — неожиданно отвечала Андромаха Егоровна, которая, показалось Загорскому, пребывала в какой-то роли, — да хоть бы и три тайных советника! Приведите сюда хоть премьер-министра, вы меня этим не напугаете. Я служу искусству — а вы пытаетесь меня уничтожить!

Услышав такое, Нестор Васильевич навострил уши. Заметив это, Цимпер обратилась уже к нему напрямую.

— Боже милосердный, услышь меня! — возгласила она, протягивая руки к Загорскому. — Услышь и защити! Вели Пресвятой Деве накрыть меня своим защитным покровом, вели всему ангельскому воинству восстать и окружить меня неразрушимой стеной!

Загорский, в обход обычного порядка произведенный из статских советников прямо во вседержители, слушал актрису с большим вниманием.

— Это роль, — проговорил Станиславский, который явно чувствовал себя не в своей тарелке. — Андромаха Егоровна репетирует роль… гм… гм… Регины из пьесы Генрика Ибсена “Привидения”. Прекрасная пьеса, скажу я вам, множество животрепещущих тем поднимается: коррупция в церкви, разврат, венерические заболевания, инцест и прочее тому подобное. Это нам Немирович ее посоветовал — очень, очень хорошая пьеса.

— Пьеса?! — закричала Цимпер. — Роль? Какая еще роль? В том-то и дело, что никакой роли нет! У меня отняли все роли, вы слышите, все!

— Я не думаю, что Нестору Васильевичу интересны будут наши производственные трудности, — торопливо сказал режиссер.

— Это не трудности, это прямое убийство, — отвечала Андромаха с трагическим видом. — В то время как я по вашему приказу репетирую для студии новых форм, все мои роли в Художественном театре отдаются другим. А потом студия закрывается, не открывшись, и я остаюсь на бобах!

— Вовсе нет, любезнейшая Андромаха Егоровна, ни на каких бобах вы не остаетесь, — возразил Станиславский, — у вас есть прекрасная роль Марины в спектакле “Власть тьмы”.

Тут Цимпер захохотала замогильным голосом, каким, по ее разумению, должны были смеяться в пьесе Ибсена натуральные привидения или, может быть, даже древнеримские вакханки.

— Ах-ха-ха! — кричала она. — Ах-ха-ха-ха-а-а! Марина, вы говорите? Так ведь на Марину назначена Лилина, и как это вы могли забыть? Я говорила и тысячу раз повторю: меня извергли из театра, исторгли — и только потому, что я имела слабость пойти за вами в студию новых форм. Кто возместит мне убытки, кто покроет мои страдания, кто компенсирует мои нечеловеческие муки?!

Тут Станиславский каким-то особым образом прищурил глаз, лицо его враз переменилось, и Загорскому почудилось, что он сейчас тоже заговорит голосом какого-нибудь древнегреческого бога или даже, чем не шутит, самого Люцифера. Однако, покосившись на статского советника, он в последний момент, кажется, передумал. Лицо его разгладилось, сделалось обыкновенным, и он несколько устало проговорил:

— Андромаха Егоровна, прошу вас, голубушка, оставьте нас с господином Загорским. Обещаю вам, что вопрос ваш мы непременно решим и никто не останется в обиде…

Секунду Цимпер испытующе глядела на него, потом воскликнула:

— Смотрите же, вы поклялись! Поклялись всем самым святым, что есть на свете! Не обманите девушку, не обидьте сироту!

И, бросив кокетливый взгляд на Нестора Васильевича, вышла вон.

— Сирота, — с досадою проговорил Станиславский. — Девушка! Нет, для такого случая одно есть слово — актерка. Не подумайте чего плохого, я и сам актер, но это… Одно дело — театр, и совсем другое — жизнь. Вот, кстати сказать, Желябужская вела себя с Морозовым совершенно как актерка: мучила, терзала, морочила голову, а в конце и вовсе ушла к Горькому. Как знать, может быть, эта история и стал причиной того, что Савва Тимофеевич сейчас в таком тягостном состоянии… А впрочем, что говорить!

И он в полном огорчении махнул рукой. К его удивлению, Загорский не стал и дальше донимать его вопросами, лишь поблагодарил и, коротко попрощавшись, покинул кабинет. Глядя ему вслед, режиссер с горечью думал о том, что он, очевидно, устремился за Цимпер. Ладно бы ему просто понравилась барышня, это было бы еще полбеды. Но статский советник не произвел на Станиславского впечатления человека увлекающегося и безоглядного дамского угодника. Скорее всего, он решил и ее допросить. Можно себе представить, что сейчас наговорит ему обиженная Андромаха Егоровна. Нет человека более желчного и злоязычного, чем обиженный лицедей. И вот теперь Загорский, вместо того чтобы по старому доброму обычаю предложить госпоже Цимпер квартиру и содержание, будет допытываться, нет ли у них в театре революционной ячейки.

А впрочем, черт их знает, этих статских советников, мир совершенно сошел с ума и встал с ног на голову — чего стоит одна только война с японцами. Ведь обещали разгромить азиатов чуть ли не в один день, а бои уже второй год длятся, и не видать им ни конца и ни краю… Того и гляди половину труппы на войну заберут. Немирович полагал, что уже к началу сезона 1904–1905 годов выйдет Россия безусловным победителем, и попал, по своему обыкновению, пальцем в небо. Нет, пора это все заканчивать, иначе того и гляди придется заключать какой-нибудь позорный мир, а то и вовсе до капитуляции достукаемся.

В соображениях своих Константин Сергеевич был совершенно прав — и по части войны, и особенно по части Загорского. Нестор Васильевич устремился за Цимпер вовсе не из-за ее женских прелестей, и даже не актерская ее игра произвела на него впечатление. Он действительно хотел кое о чем с ней переговорить.

Результатом разговора он остался вполне доволен. Оказалось, что и кроме Андромахи Егоровны были люди, которым крайне не понравилось, что Морозов передумал оплачивать студию. У людей были серьезные планы, и планы эти вдруг обрушились, оставив кое-кого у разбитого корыта. Тут был повод поискать врагов Саввы Тимофеевича, и врагов непримиримых. Хотя некоторые полагают, что актеры — людишки жидкие и героические характеры могут представлять исключительно на сцене, Нестор Васильевич знал, что, во-первых, жидкость актеров несколько преувеличена, во-вторых, если сам не можешь чего-то сделать, всегда можно за умеренную плату нанять того, кто это сделает совершенно за милую душу.

Занеся в список всех, кто, по мнению Цимпер, оказался наиболее обиженным в результате лопнувшего театрального предприятия, Загорский откланялся. Андромаха Егоровна, ждавшая, кажется, от представительного статского советника беседы более содержательной, проводила его разочарованным взглядом.

Глава седьмая. Ночные гости

Тайный агент господина Загорского Вероника Станиславовна Шульц, она же Ника, пребывала в чрезвычайно дурном расположении духа. В самом деле, сначала дают задание, с которым она, по собственным словам Нестора Васильевича, прекрасно справляется, а потом отсылают обратно домой. Как прикажете это понимать?

Нет, сам Загорский объяснил это все очень убедительно: не хочет подвергать ее риску. Ну а сами-то они с его Газолином разве риску не подвергаются? И почему, скажите, ему своя шкура менее дорога, чем жизнь какой-то там девчонки с Хитрова рынка?

Можно было, конечно, плюнуть на все да и отправиться на квартиру, благо оплачена она была на месяц вперед. Но не таков характер настоящих секретных агентов — во всяком случае, не таков он был у Ники. Загорский отстранил ее от наружного наблюдения — что ж, попробуем наблюдение внутреннее. Ей уже было известно, что в последнее время Морозов редко выходит из дому, а если и выходит, то не один, а все время с кем-то. Значит, невелика вероятность, что его потревожат на улице. А вот если кто-то, скажем, проберется ночью в дом — это может прямо угрожать жизни миллионщика. Странно, что этого до сих пор никто не сделал…

Помня, что за домом Морозова следит теперь Ганцзалин, Ника дождалась ночи и, стараясь не попадать под фонари, обошла вокруг дома. Что ж, при определенной ловкости вполне можно вскрыть окна на первом этаже и тихо залезть внутрь. Преступнику оставалось бы только осмотреться на месте и обнаружить спальню Саввы Тимофеевича. Само собой, в доме есть слуги, но слуги ведь тоже люди и по ночам, вероятно, тоже спят. Таким образом, сколько ни следи снаружи, главная слабость всегда появляется внутри, в непосредственной близости…

Савва Тимофеевич тем временем даже и не подозревал, какой он подвергается опасности. Точнее сказать, подозревал, но не думал, что она может быть так близка. Он пребывал в настроении смутном и чрезвычайно раздраженном. Он и сам теперь понимал, что идея отдать Андреевой страховой полис на такую огромную сумму была дурацкой, если не сказать самоубийственной. Нет, конечно, сама Маша никогда в жизни не сделает ему ничего худого, да и Красин, он уверен, тоже. Но прав был Загорский, когда сказал, что, помимо них, есть в партии большевиков и совсем другие люди.

Но что же прикажете делать теперь — потребовать у Маши страховой полис назад? Нет, это совершенно невозможно. Этого не позволит его мужская и человеческая гордость, да ведь он действительно любил ее и только поэтому так поступил. Пусть она принадлежит теперь другому, его бывшему другу… Тут он поморщился, словно от зубной боли. И в самом деле, что за друг Алешка Пешков, он же писатель Алексей Максимович Горький? Как и почему он стал ему другом? Вероятно, так же, как и все остальные, из-за его миллионов. Это обижало Морозова и оскорбляло до глубины души. Неужели же сам по себе он ничего не значит? Вот был бы он, скажем, простым мещанином, а во всем остальном, за исключением денег, точно таким же — как смотрели бы на него люди, как с ним разговаривали? Ценили бы его точно так же, так же дорожили бы его мнением? Разумеется, нет. Но дело даже не в этом. Если бы родился он, как дед его, в простой крестьянской семье, смог бы он, как дед, подняться из низов, стать миллионщиком? Он-то, Савва, пришел на все готовое, на то, что создано было дедом Саввой Васильевичем и приумножено отцом Тимофеем Саввичем. Люди говорят, что он хороший хозяин и отличный управляющий. Но одно дело — управлять уже созданным, и совсем другое — создавать заново.

Впрочем, вопрос этот можно было бы решить на практике. Передать дела на мануфактуре другим директорам, самому ехать в те места, где его никто не знает, попробовать на ровном месте создать там что-нибудь. Вот вам и ответ будет, стоит ли он чего-то сам или нет.

С другой стороны, зачем ему это? Тратить драгоценные годы жизни, которой, вероятно, и так немного осталось, — для чего? Чтобы доказать, что ты что-то значишь помимо отца и деда, помимо мамаши, железной женщины, которой, собственно, и принадлежит вся Никольская мануфактура? Нет, нет, глупо это все, глупо, да и поздно. Как-то отяжелел он в последние годы, и ничто его уже не радует. Последний раз горел он вдохновением, когда создавали они с Немировичем и Станиславским Художественный театр, тогда еще Общедоступный. Вот это было дело — красивое, новое, благородное. И на эти же годы пришлась любовь его с Машей, Марией Федоровной Андреевой-Желябужской.

Но счастье было недолгим: годы шли, бежали, и счастье, как рыбка, ускользнуло между пальцами, и Маша ушла от него, и сам он ушел из театра. Теперь он чувствовал себя никчемным, опустошенным, больным чувствовал и старым, хотя от роду было ему всего сорок три года.

Да-с, господа, верно говорят: у кого щи пустые, а у кого жемчуг мелкий. Скажи рабочему с его мануфактуры, что директор Савва Тимофеевич Морозов несчастлив в жизни, ведь ни за что не поверит. Бедный человек обычно думает, что, попади ему в руки миллион, он тут же сделается счастливым, не понимая, разумеется, что у миллионщиков свои несчастья, которые, может быть, переживают они сильнее, чем оглушенные суровой судьбой бедолаги.

Мануфактур-советник сидел в кабинете за столом, спиной к двери и невидяще глядел в застывшую за окном бархатную ночь. Отвлеченный потоком печальных мыслей, он не услышал, как за спиной его осторожно открылась дверь, и не увидел, как в кабинет бесшумно вступил высокий человек в темном пальто с лицом, до половины закрытым снизу черным шарфом. Дверь кабинета за собой человек не закрыл, так и оставил полуоткрытой, через нее сейчас зияла из коридора внешняя тьма.

Постояв секунду на пороге, незваный гость тихо шагнул вперед. Под ногой его скрипнула половица.

— Зина? — Морозов повернул голову, но не увидел привычных пышных очертаний. — Зинуша, это ты?

Он крутанулся на кресле, которое вращалось вокруг своей оси, как круглые стулья пианистов, и наконец увидел темного пришельца. Тот стоял неподвижно в двух шагах от Саввы Тимофеевича, глядел на него застывшим взглядом.

— Вы кто? Что вам нужно? — Мануфактур-советник пытался было встать, но его пригвоздил к стулу голос темного.

— Сидеть, — прошипел тот.

Настольная электрическая лампа освещала часть комнаты, страшный гость замер в тени, словно боялся, что свет испепелит его, как ночного упыря. Наконец он слегка пошевелился, сделал шаг, и Савва Тимофеевич увидел, как в руке его блеснуло длинное лезвие.

Предательский холодок пополз по спине Морозова. Браунинг лежал у него в ящике стола, на расстоянии вытянутой руки. Однако, чтобы взять его, нужно было повернуться к темному человеку спиной и оказаться на пару секунд совершенно беззащитным. Однако бросаться на противника с голыми руками тоже было нельзя. Нож в опытных руках — страшное оружие, дающее врагу подавляющее преимущество, и никакой боксинг тут не поможет.

— Что вам нужно? — повторил Морозов. — Деньги? Они в столе. Я сейчас достану…

Однако наивная его уловка не удалась. Он не успел и двинуться с места, как темный шагнул к нему и упер в его горло нож. Холодная сталь оледенила не кожу, а само сердце Саввы Тимофеевича, парализовала волю его и ум. Оказывается, жизнь была ему очень дорога. Оказывается, он вовсе не готов был умереть прямо сейчас.

— Открывай ящик, — велел темный, свободной рукой придерживая мануфактур-советника за ворот. — Но медленно… Медленно…

Повинуясь змеиному голосу, Савва Тимофеевич медленно выдвинул ящик. Из глубин его сверкнул под лампой хромированным блеском браунинг. Рука Морозова скользнула к спасительному оружию, но темный оказался быстрее — ударил врага рукояткой ножа по затылку. В голове у Морозова зазвенело, он повалился на пол.

— Ах ты, сука… — прошипел темный, — укокошить меня хотел! Так я же сам тебя укокошу!

Сквозь туман в глазах увидел Савва Тимофеевич, как нагнулся к нему враг, как заблестел в руке его нож. Ну вот, подумалось ему, вот и решение всех его печалей и страхов. Как неожиданно и, главное, как глупо.

— Стой! — как сквозь вату услышал он звонкий мальчишеский голос. — Стой, Шило! На мокруху уговора не было!

— Отвянь, — с угрозой в голосе отвечал ужасный Шило, — он грохнуть меня хотел, в столе шлепалку прячет.

— Сказано — нет, значит, нет, — в голосе мальчишки прозвучала неожиданная сталь.

— Ты это мне? — с удивлением переспросил Шило. — Да я тебя…

Бандит выпрямился, но мальчишка оказался шустрее. Лежа на полу, увидел Морозов, как невысокий щуплый паренек змеей ускользнул от удара и сам коротко полоснул Шило по руке. Тот сдавленно взвыл. Мальчишка отскочил назад, принял оборонительную позицию. Воровской шабер погуливал у него в кулаке, переходил из одной руки в другую.

— Да ты… меня… — Шило морщился от боли и зажимал раненую руку.

— Не замай, — с угрозой проговорил паренек, — попишу!

— Ладно, сопля вавилонская, еще встретимся. — И темный стремительно, словно тень, выбежал из кабинета.

Мальчишка проводил его взглядом, несколько секунд стоял неподвижно, словно ждал, что враг вот-вот вернется обратно. Потом наконец выдохнул, расслабился, утер дрожащей левой рукой пот со лба. Посмотрел на лежащего на полу Савву Тимофеевича.

— Как ты, дядя? Живой?

— Как будто живой, — после некоторой паузы отвечал Морозов. — Но точно сказать не могу. Помоги подняться…

Паренек кивнул, спрятал нож под рубашку, подошел к Морозову, протянул ему маленькую, но крепкую руку. С помощью нежданного спасителя мануфактур-советник добрался до кресла и с облегчением опустился в его мягкие недра.

— Фу, — сказал он, — аж в глазах двоится.

— Это да, — согласился мальчишка. — Рука у Шила тяжелая, он и убить с одного удара может.

С минуту оба молчали. Савва Тимофеевич понемногу приходил в себя, парнишка просто стоял и смотрел на него.

— Тебя как зовут? — морщась от боли, спросил наконец Морозов.

— Никанором люди кличут, — с некоторой преувеличенной важностью отвечал парень.

— А меня — Савва Тимофеевич, — улыбнулся мануфактур-советник.

— Тоже ничего, — одобрил мальчишка.

Морозов смотрел на него внимательно: выходит, ты мой спаситель? Никанор пожал плечами: выходит, так.

— А как же ты тут оказался посреди ночи?

Никанор снова пожал плечами: да так и оказался — вместе с Шилом пришел. Шило сказал, что есть козырной фраер, возьмем — деньгами зальемся. Ну, он и согласился. Морозов только головой покачал — получается, Никанор вместе с Шилом его грабить пришли?

— А чего делать-то, третий день не жрамши, — рассудительно отвечал парнишка. — Живот подведет, еще и не на такое пойдешь.

— А зачем тебя Шило на дело взял, такого субтильного? Сам, что ли, справиться не чаял?

Мальчишка нахмурился. Во-первых, не субтильный он, а жилистый. Во-вторых, ловкий очень. Дверь незаметно вскрыть, в фортку пролезть — это его специальность воровская. А Шило у них на случай, если силу показать надо: грабануть, прибить — и все в таком роде.

Ну, это-то понятно, кивнул Морозов, непонятно другое — почему Никанор вдруг решил его спасти?

— Не вдруг, — солидно отвечал Никанор. — Мы, когда с Шилом сговаривались, уговор был такой: хабар берем, но без мокрухи. А когда Шило за шабер взялся, тут я и смекнул, что самая мокро́та и начинается. А мне это без интереса. За мокрое дело могут в каторгу сослать, да так, что как раз в ящик-то и сыграешь. Да и душегубом быть не хочу, другая моя специальность. Отец Паисий говорил, что, коли человека убьешь, потом уже грех не отмолишь. Все, говорил, можно отмолить, кроме как если малолетнего снасильничаешь и человека убьешь.

— А кто это, отец Паисий?

— Есть у нас один такой на Хитровке. Бывший диакон, теперь, говорит, “по воровской части подвизаюсь”, — басом заокал парнишка, растягивая гласные.

— Правильные вещи говорит твой отец Паисий, хоть и перешел из диаконов в жулики, — заметил Савва Тимофеевич и задумался. — Что же мне с тобой теперь делать, брат Никанор?

— Не знаю, — покачал головой Никанор. — Назад на Хитровку мне нельзя, Шило дюже злой теперь, пришьет без разговоров.

Мануфактур-советник коснулся ноющего затылка, поморщился от боли: на голове вспухала ощутимая шишка.

— Болит? — с пониманием спросил мальчишка. — Это ничего, надо компресс из уксуса приложить. А если нет уксуса, водка тоже подойдет. Можно и половинку сырой картохи на башку пристроить или, к примеру, перетереть лук с солью.

— Ты, я гляжу, знаток по синякам да шишкам, — усмехнулся Савва Тимофеевич. — Откуда такие премудрости знаешь?

— Жизнь научит, — басовито и солидно отвечал Никанор.

— Ладно, — сказал Морозов, думая о чем-то своем, — ладно.

Размышлял он недолго, с минуту наверное. Потом решил, что утро вечера мудренее. Пусть тогда Никанор эту ночь проведет у него дома, отведем ему комнатку и постель, а там видно будет. Только на всякий случай для верности придется запереть его снаружи, а то уж больно он ловок по чужим домам шастать.

— Что есть, то есть, — не без гордости согласился мальчишка. — Запирайте, только слово дайте, что фараонам меня не выдадите. Я человек хитровский, фартовый, у них с такими разговор короткий.

Морозов обещал фараонам его не выдавать и сам отвел успокоенного мальчишку в его комнату.

— Эх, шик, — пробормотал Никанор, оглядывая вполне приличную комнату для прислуги. — И сколько же здесь народу-то живет?

Савва Тимофеевич отвечал, что ранее здесь жил его мальчишка-камердинер Васятка. Однако Васятка вырос и захотел жениться, пришлось отпустить. Так что сейчас тут будет жить один Никанор. Во всяком случае, до завтрашнего дня. А там видно будет.

* * *

На следующее утро после завтрака мануфактур-советник вызвал к себе Никанора. Тот явился пред ясные очи хозяина. Он был чисто умыт, каштановые вихры прилизаны, голубые глаза преувеличенно честно глядели на Морозова.

— Ну, — сказал Морозов, благожелательно глядя на мальчишку, — сколько же тебе лет?

— Сколько дадите, ваше благородие! — бойко отвечал тот.

Савва Тимофеевич усмехнулся: да ему нужно действительный возраст знать, чтобы бумаги Никанору выправить. Эти слова вызвали испуг мальчишки: какие такие бумаги, не нужны ему никакие бумаги! Всю жизнь без бумаг прожил, не оскоромился, и дальше так же будет. Человек он фартовый, свободный, а с бумагами его любой и всякий поймать может. Бумаги хорошо рабочим иметь, мещанам, ну и всякому дворянскому благородию, само собой, а ему, Никанору, они без надобности. Все равно что собаке пятая нога. Или даже шестая.

— Я про бумаги не просто так разговор завел, — отвечал ему Савва Тимофеевич. — Ты, я смотрю, парень смышленый, бойкий. А у меня как раз камердинера нет. Хочешь быть моим камердинером?

Никанор глядел настороженно. Это как надо понимать, что барин говорит — сурьезно или шуткует для увеселения собственной душеньки?

— Какое там увеселение, — отвечал мануфактур-советник, — я с тобой деловой разговор веду. Сколько бы ты хотел, чтобы я тебе жалованья платил?

Никанор помозговал немного, неслышно шевеля губами и загибая пальцы, потом объявил, что меньше пяти целковых он не возьмет.

— Пять целковых? — переспросил Морозов. — Это в месяц, что ли?

— Да уж знамо, не в год, — отвечал парнишка солидно.

Мануфактур-советник только хмыкнул.

— Ладно, — сказал он. — Платить тебе буду тридцать рублей, как рабочему на своей мануфактуре.

Никанор так и замер на месте, только ресницами моргал часто.

— Это что же такое, — сказал он, как бы не веря ушам, — это выходит, тридцать целковых в месяц?

— Да уж знамо, не в год, — передразнил его Морозов.

— А шамовка? — спросил Никанор, понижая голос.

— Еда, крыша над головой и одежда — все за мой счет.

Парнишка только головой покрутил: ну, барин, умеете вы уговаривать. Тут уж, как говорится, только дурак откажется.

— Ну и славно, — кивнул мануфактур-советник. — Только давай условимся: не зови меня барин, зови просто Савва Тимофеевич.

Никанор кивнул: как прикажете, хозяин — барин. В смысле: хозяин — Савва Тимофеевич. Вот только у него тоже будет одна просьбишка: не нужно ему бумаги выправлять. Да и какие ему бумаги, ему ведь пока всего четырнадцать. А уж как исполнится положенный возраст, тогда и о бумагах можно будет подумать.

Морозов сказал, что этот вопрос они решат, а теперь они с его дворецким Тихоном пускай отправляются в магазин и подберут Никанору одежду. Услышав такое, Никанор побледнел. Зачем же с Тихоном, пробормотал мальчишка, он и сам может выбрать, ему бы только денег немного в счет будущей оплаты…

— Сказал же, еда, кров и одежда — все бесплатно, — перебил его Савва Тимофеевич. — Это раз. Второе, сам ты нужную одежду не выберешь, потому что не знаешь, как должен выглядеть камердинер. Так что поступай под начало к Тихону — и в магазин.

Тихон был огромный могучий человек, способный, кажется, ударом кулака сбить с ног не только быка, но и небольшого слона или бегемота. На Никанора он смотрел настороженно, что-то бормотал в том духе, что вот, дескать, если каждого шаромыжника брать на службу, то вскорости вся собственность улетучится, как дым. Никанор, впрочем, не слушал его вовсе, а напряженно думал о чем-то своем.

И действительно, тут было о чем подумать. Все дело в том, что Никанор был, конечно, не Никанор никакой, а тайный агент Загорского Ника Шульц, которая сейчас действовала не по его заданию, а по собственной инициативе. Когда Нестор Васильевич отстранил ее от расследования, она на свой страх и риск разработала план проникновения в дом к Морозову.

К делу своему она привлекла безобиднейшего попрошайку Иваныча, имевшего, правда, несколько мефистофельский вид, который был усилен черным пальто и черным же шарфом на физиономии, из-под которого сверкали огненные демонические глаза Иваныча. Он, как всякий почти попрошайка, имел недурные артистические способности и легко мог изобразить налетчика и даже убийцу.

Спрашивается, почему же она не взяла натурального грабителя, которых на Хитровке было пруд пруди? А именно потому и не взяла, что настоящий налетчик мог увлечься и начать грабить дом по-настоящему, а это в ее планы совершенно не входило. Иваныч же был весьма доволен пятью рублями, которые она ему посулила за все предприятие. Правда, когда узнал, что для правдоподобия, может быть, придется полоснуть ему по руке ножом, попросил возвысить гонорар до десяти рублей — так сказать, за физический ущерб.

— Так это же тебе только на руку, — сказала Ника, — увечному больше подают.

Но Иваныч был с ней не согласен.

— Э, нет, — сказал он. — Мне если занадобится рана или шрам, так я гримом обойдусь, а полосовать себя просто так, за бесплатно — держи карман шире.

Ника, видя, что стоит он на своем твердо, со вздохом доложила еще пять рублей, округлив, таким образом, сумму гонорара до десяти. Зато представление вышло на славу, очень натуральное, и шишка у Морозова получилась совершенно настоящая, и, главное, удалось втереться к купцу в доверие.

И вот теперь все предприятие оказалось на грани провала.

Впрочем, с нижним бельем все вышло более или менее. Расторопный приказчик в галантерейной лавке, не касаясь клиента руками, обмерил ее бедра, скромную, практически невидимую еще грудь и плечи. На миг на лице его появилось озадаченное выражение, но Ника нарочито грубым голосом спросила:

— Что ж, нет у вас подходящего размера? Так мы в другую лавку пойдем.

Приказчик заторопился, залебезил, стал рыскать по магазину и, разумеется, немедленно нашел подходящие размеры.

Еще проще вышло с обувью. Тут уж никаких проблем не было вовсе, хотя ступни у Ники оказались меньше, чем у обычного юноши ее роста, и более узкими. Ну, тут она просто взяла что пошире, снаружи все равно не видать, что нога в ботинке ходит свободно, — главное, чтобы мозолей не натерло.

А вот со штанами, пиджаком, рубашками и ливреей дело оказалось гораздо сложнее. Пока Тихон сам отбирал все это, Ника лишь покорно кивала, со страхом думая, что делать, если он пройдет за ней в примерочную. Тут ее камуфляжу и конец!

И действительно, когда она, нагруженная ворохами одежды, отправилась в примерочную, за ней следом затопал Тихон. Эх, мать честная, ну что ты будешь делать?!

Она на полдороге вдруг встала как вкопанная и сказала строго:

— Не лезь! Погоди снаружи.

— Ты чего? — удивился Тихон. — Надо же поглядеть, как сядет.

— Сам погляжу, — отвечала она. — А будет сомнение, так выйду и у тебя спрошу.

— Эдак туда-сюда не находишься, — отвечал Тихон. — Ничего, я уж лучше рядом постою, так и проще, и быстрее.

— Стой, говорю, — крикнула она басом и топнула ногой. — Сказано — не ходи, значит, не ходи.

Он поглядел на нее с изумлением: мальчишка-то оказался с норовом.

— Стесняюсь я, — объяснила Ника.

Он засмеялся — где это видано, чтобы парень мужика стеснялся?

— Разные бывают мужики, — неприязненно отвечала Ника. — Сам оденусь, не ходи за мной.

И нырнула в примерочную. Свалила всю одежду на особую тумбочку. Несколько секунд стояла, борясь с ужасом. Потом выдохнула: сначала надо было успокоиться и только потом — начинать примерку.

И правильно, что замешкалась, потому что через полминуты вдруг откинулась в сторону занавеска примерочной, и внутрь заглянул Тихон. Глаза его светились подозрением.

— Что-то ты странно себя ведешь, паря, — проговорил он, не сводя глаз с Ники. — Нет ли у тебя дурной болезни, или какой другой кожной хворобы? А ну, Никанор, оголись!

Сердце у Ники провалилось в пятки. Неужто придется все бросить и с позором бежать? Невозможно, никак невозможно. Но ведь еще хуже будет, если по слову Тихона взять и оголиться. Это уж тогда всему конец: и в полицию заметут, и ночное неудавшееся ограбление припомнят, и уже, пожалуй, ни Рудников, ни сам Нестор Васильевич не спасут. Но что же делать, что делать?

— Давай, давай, оголяйся, — повторил великан нетерпеливо и, дернув ее за правую руку, завернул вверх рукав.

Она было хотела закричать и вырваться, но он держал ее крепко, словно стальными тисками, и внимательно изучал руку, голую до самого плеча.

— Теперь другую, — сказал и на левой руке проделал ту же операцию с рукавом и осмотром.

И тут до нее дошло. Тихон сказал: оголяйся, а не заголяйся. То есть до потайных мест добраться он не планировал. Ну, коли так…

— Я сама, — сказала она, когда он собрался осмотреть ее ноги, и прикусила язык: это же надо так глупо себя выдать.

— Чего? — спросил он, видно решив, что ослышался.

— Сам оголюсь, — в одно слово пробормотала Ника и скорей-скорей закатала одну штанину, а за ней и другую. Следом пришел черед живота, а за ним — спины. К счастью, ни груди, ни ягодицы Тихон на публике разглядывать не решился: они, хоть и были небольшими и субтильными, все же на мужские совсем не походили.

С некоторым сомнением Тихон пробормотал, что вроде бы все чисто, и разрешил Нике-Никанору примерять одежду в одиночестве. В какие-то полчаса все было перемеряно и нужная одежда отобрана. Тихон ворчал, что уж больно долго мальчишка в примерочной возится, а как по Нике, были побиты все рекорды скорости. Имелась в лавке симпатичная одежда и для барышень тоже, но мимо нее пришлось пройти с подчеркнутым равнодушием. Ничего, придет и ее час…

С этого дня началась у Ники-Никанора совершенно новая, странная и незнакомая — камердинерская — жизнь. Премудростям профессии учил ее все тот же Тихон. Держался при этом весьма строго и даже сурово. Никанору, говорил, доверена высокая честь — постоянно состоять при особе Саввы Тимофеевича. Камердинер — это не то, что обычный лакей, который сейчас при кухне, а через час на улице дорожки метет. Камердинер — человек приближенный, человек, от которого жизнь хозяйская зависит. И потому он и сам должен быть готов в любой миг свою жизнь за хозяина отдать.

Еще одна важная вещь — камердинер становится поверенным тайн хозяина. Например, бывает такое, что барину нужно передать секретную записочку…

— Кому? — невинно любопытствовал Никанор. — Кому записочку?

— Неважно кому, — сердился Тихон. — Важно, что передать. И важно, что секретная.

— А по почте? — дурашливо осведомлялся новоиспеченный камердинер. — Нешто по почте нельзя?

— Ты слушаешь, что говорю? — вид у дворецкого делался грозным. — Секретная записка — это раз. А второе — срочность. Бывает нужно, чтобы очень срочно, никакая почта не успеет, только живой человек.

Никанор кивал: все верно, дяденька Тихон, ваша, стало быть, правда, мы с вами вместе — сила, за хозяина горло любому перегрызем.

Стоит заметить, что людей себе в услужение Савва Тимофеевич брал, ни с кем не советуясь. Во всяком случае, тех, кто на его, мужской, половине обретался. Скажем, Никанор к жене его и деткам Морозова только по наказу хозяина мог отправиться. Когда Савва Тимофеевич представил жене нового камердинера, Зинаида Григорьевна лишь мазнула по Никанору безразличным взглядом, да и отвернулась.

И слава Богу, надо сказать. Очень Никанор опасался рядом с женщинами оказаться — те нюхастые, приметливые, враз свою сестру учуют. Вот уж где был бы скандал: в первую очередь, конечно, самому мануфактур-советнику досталось бы — для каких надобностей в дом девку переодетую принял? А что касается Ники-Никанора, так его бы и вовсе со свету сжили, ему бы сидение в кутузке за счастье тогда показалось.

Но, как уже говорилось, жена Саввы Тимофеевича им не заинтересовалась. Другое дело — мать. Прослышав, что у сына новый камердинер, невесть почему истребовала она его к себе на погляд.

— Не дрейфь, — сказал Никанору хозяин, — сам повезу тебя показывать. Мамаша у меня — женщина старого закала, суровая, как тигр, так что постарайся ей понравиться, покуртуазнее с ней, вежливых слов не жалей.

Мария Федоровна, точно, оказалась женщина строгая, прежних еще, старообрядческих правил. Даже электричеством в своем доме пользоваться не желала, сидела у себя в комнате, а точнее сказать, в зале своем, при свечах. В лице ее видна была некоторая суровая надменность — не купчиха первой гильдии, а вылитая Виктория, королева британская и ирландская. Левый глаз ее широко выпучивался, а правый, напротив, прищуривался, как если бы она целилась в собеседника из ружья, и не только целилась, но уже и выстрелить собиралась. Такой прищуренный глаз Никанор уже встречал на Хитровке, это бывало с людьми, которых хватил кондратий[8]. Вот только на Хитровке такие люди долго не заживались и в скором времени отправлялись на тот свет, а Мария Федоровна, по причине ли больших денег, или по причине необыкновенной твердости характера, оставалась жива и энергична. Впрочем, может быть и такое, что никакой кондратий с ней не случался, а было это просто такое выражение лица, чего, конечно, не дай Бог никому.

Про матушку морозовскую было известно всей Москве, что женщина она железного нрава, который, с одной стороны, передался ей от родителей, староверов-поповцев, с другой, выкован был нелегкой и даже драматической жизнью. Несколько детей ее, нажитых с отцом Саввы Тимофеевича, Тимофеем Саввичем, умерли в младенческих летах, а одна, Алевтина, наложила на себя руки, что и вообще было тяжело пережить любой матери, а тем более исповедующей старую, истинную веру.

Мария Федоровна была наследницей и распорядительницей всех морозовских миллионов, оставшихся ей от мужа, в том числе и Никольской мануфактуры, а старший сын ее, Савва, на мануфактуре этой был лишь директором и управителем. В ее дом в Трехсвятительском переулке постоянно являлись самые разные люди — от чиновников и деловых людей самого высокого полета до разного рода просителей и попрошаек.

С Саввой, которого она любила и втайне гордилась его умом и распорядительностью, какового не было в младшем сыне, болезненном и слабовольном Сергее, в последние годы находилась она в серьезных разногласиях. Все не могла простить ему, что женился он на разведенной женщине: до того как выйти замуж за Савву, Зинаида Григорьевна была замужем за его племянником, Сергеем Викуловичем Морозовым. Несмотря на суровый материн нрав, Савва Тимофеевич ее все-таки любил, хотя, бывало, и попрекал жестокосердием.

— Благотворительностью занимается, а никого не любит, — говорил мануфактур-советник с раздражением. — Все у нее от ума, а не от сердца. Отец-покойник души в ней не чаял, а умер — она даже из приличия не поплакала!

И вот такая женщина прочему-то вдруг заинтересовалась ничтожной фигурой камердинера.

— Да что тебе мой камердинер, — уговаривал ее сын, — не сват, не брат, не двоюродный дядюшка. Ты его, скорее всего, даже и не увидишь никогда…

— Глуп ты, Савва, хоть и умный человек, — сурово отвечала мать. — Врагов у тебя много, убийцу могут подослать.

Морозов только плечами пожимал — мысль о том, что подосланным убийцей может стать мальчишка-камердинер, казалась ему смехотворной. Гораздо проще было бы выстрелить в него из пистолета или где-нибудь в переулке зарезать. Да и кому будет выгодно его убийство, ведь все наследство останется ближайшим родственникам.

— Родственники самые супостаты и есть, — разумно отвечала Мария Федоровна, — ибо сказано в Писании: “Враги человеку — домашние его”.

Савва Тимофеевич посмеивался, но Никанора на посмотрение матери все-таки привез: ему интересно было, что скажет о мальчишке мудрая старуха. Однако камердинер сорвал все представление в самом начале. Он вышел в самый центр зала, где вокруг неровно мерцали, разгоняя мрак, многочисленные свечи и поклонился Марии Федоровне поясным старорусским поклоном.

— Исполать, — сказал, — благословите, бабуся!

Старая купчиха при этих словах так побагровела, что мануфактур-советник испугался, как бы ее удар не хватил.

— Во-он! — закричала Мария Федоровна, едва только к ней вернулся дар речи. — Вон отсюда, шаромыжник!

Никанор зайцем порскнул за дверь, вслед ему неслись крики Морозовой и хохот Саввы Тимофеевича.

— Позабавил ты меня, братец, — посмеиваясь, говорил ему купец, когда спустя полчаса возвращались они домой. — Однако не злоупотребляй такими фокусами, люди разные бывают. Моя мамаша вот сурова, да отходчива. А другой и виду не покажет, а злобу затаит и до тех пор не успокоится, пока со свету не сживет.

— Да я от чистого сердца, — пискнул Никанор, — в толк не возьму, чего они на меня так взъелись!

— Если от чистого сердца, тем более глупо, — объяснял ему Морозов. — Дамы, брат, не любят, когда про их преклонный возраст говорят, а тем более когда бабусями величают. Тут тебе не Хитровка, тут нужно приличное обхождение.

Никанор исправно моргал голубыми от усердия глазами, а сам думал, что операция удалась как нельзя лучше: подойди он к ушлой старухе еще на пару шагов ближе, она бы непременно распознала в нем девицу. И уж тогда его миссии настал бы безусловный и окончательный карачун.

Глава восьмая. В гостях у Терпсихоры

Нестор Васильевич сидел в своем кабинете над списком подозреваемых. Собственно говоря, правильнее было бы назвать его “списком незаслуженно обиженных”, потому что никаких серьезных оснований подозревать ущемленных артистов и прочих театральных деятелей в покушении на Морозова у него пока не было. Те скорее бы уже предъявили претензии режиссеру, а купец для них инстанция слишком далекая. Кроме того, кто-то же убил филера, а с какой бы стати артисту его убивать?

С точки зрения Загорского, вся театральная версия казалась весьма и весьма сомнительной, если не сказать — неправдоподобной. И в самом деле, если предположить, что какой-то обиженный актер мог покуситься на жизнь Морозова, из-за которого он потерял место, тогда уж надо идти дальше и разрабатывать Станиславского и Немировича-Данченко, которые сильнее кого бы то ни было пострадали от ухода Саввы Тимофеевича из Художественного театра. Образы Станиславского с ножом в зубах и бородатого Немировича, по-пластунски ползущего к дому мануфактур-советника, могли, конечно, вызвать здоровый смех у театральной публики, но никак не могли помочь в расследовании.

Гораздо более правдоподобной казалась большевистская, террористическая линия. Убитый филер, как уже говорилось, работал как раз по части социал-демократов. Тот факт, что убили его в тот миг, когда он, по словам Вероники, следил за Красиным, делал эту версию еще более правдоподобной. Другое дело, что убил его, скорее всего, не сам Красин — не стал бы он так глупо рисковать. Убил его, вероятно, какой-то подпольщик, поставленный охранять члена большевистского ЦК. Так или иначе, это давало дополнительные козыри в руки статского советника: убийство сотрудника жандармского корпуса — серьезное преступление. Это, друзья мои, не какая-то там брань, которая на вороту не виснет, и не кража серебряных ложечек, за такое Российская империя пошлет исполнителя на каторгу, да и вдохновителям достанется как следует.

Таким образом, шантажируя большевиков тем, что они убили филера, можно будет узнать кое-что и об их планах на Савву Тимофеевича и, вероятно, даже отменить эти планы. Впрочем, в сложившейся ситуации жизнь Морозова, как ни странно, отходила на второй план. У Нестора Васильевича были гораздо более серьезные основания опасаться за свою жизнь. Как известно, именно по его вине этой зимой вся российская часть ЦК большевиков оказалась в заключении. Те поклялись отомстить и, несмотря на то что Загорский вел себя крайне осторожно, все-таки смогли его подстрелить. Рана была не очень опасной, но все равно неприятной. Были все основания полагать, что на этом большевики не остановятся. Именно поэтому статский советник удалил из дома всю прислугу и вдвоем с Ганцзалином остался ждать прихода мстителей.

Мстители, однако, не торопились. Шли дни, недели, а все было тихо. Тем не менее Нестор Васильевич полагал, что не мытьем, так катаньем надо вызвать огонь на себя и обезвредить мстителей.

— В противном случае, — объяснял он Ганцзалину, — большевики ударят в самый неожиданный момент. Гораздо лучше, если они появятся теперь, когда мы готовы и можем с ними справиться.

— Нашему бы теляти козла заломати, — мрачно комментировал китаец, по своей всегдашней привычке безбожно перевирая пословицу.

Вдобавок ко всему Ганцзалин дополнительно разозлил Загорского, устроив ему весьма своеобразный подарок. Как-то раз утром, поднявшись с кровати, статский советник обнаружил у себя на столе пулю. Некоторое время он ее внимательно разглядывал, ломая голову, что это за пуля и как она могла оказаться на его столе.

Явившийся на зов хозяина Ганцзалин быстро все объяснил.

— Это ваша пуля, — сказал он с гордостью в голосе.

— Что ты имеешь в виду?

Оказалось, после того как большевистскую пулю вынули у Загорского из руки, помощник не выбросил ее, а перелил заново. По его мнению, Нестор Васильевич должен был этой самой пулей застрелить своего обидчика — большевика, который пытался его убить. Идея эта Загорскому совершенно не понравилась.

— Во-первых, — сказал статский советник, — я даже не знаю, кто в меня стрелял. Во-вторых, это дурной вкус. И наконец, в-третьих, если пуля будет в пистолете, как я подгадаю, чтобы именно ей выстрелить в большевика? А если до этого придется стрелять в кого-то другого?

— Ганцзалин все предусмотрел, — гордо отвечал китаец. — Господин теперь будет носить два пистолета. Один — с обычными пулями, другой — только с этой одной. Когда появится большевик, вы вытащите второй пистолет и убьете его этой пулей.

К сожалению, господин наотрез отказался следовать этой мстительной идее.

— Никого я убивать не буду, — отвечал он, — если хочешь, сам его убей. И вообще, не донимай меня дурацкими выдумками, мне не до того.

Китаец был смертельно обижен и после этого до конца дня с хозяином не разговаривал.

Однако, когда шеф взялся за дело Морозова, помощник внезапно воспрянул духом.

— Савва наживкой будет? — догадливо поинтересовался он. — Большевики на него клюнут, а мы посадим их уже надолго.

— То, что ты говоришь, безнравственно, — нахмурился Нестор Васильевич. — Впрочем, по некотором размышлении могу сказать, что в твоих словах есть кое-какой смысл.

Китаец важно отвечал, что в его словах всегда есть смысл, а то, что он предлагает, по-русски называется “одним я́йцем убить двух зайцев”. Загорский покачал головой и заметил, что русский фольклор не идет ему на пользу и что, если дело пойдет так дальше, с Ганцзалином очень скоро уже стыдно будет появиться в приличном обществе.

— Между прочим, — сварливо заметил помощник, — Ника ваша приказа не исполнила. Пробралась в дом к Морозову и устроилась его личным камердинером…

— Это говорит только о том, что я в ней не ошибся, — кивнул Загорский. — Молодец девчонка, а будь она мальчишкой, в нашем деле вполне могла бы достигнуть высот.

Ганцзалин пробурчал, что мир полон глупостей. Взять хотя бы ту же Россию: императрицей женщина тут может стать, а сыщиком — нет. Загорский на это отвечал, что, как говорили древние, времена меняются, и когда-нибудь, лет через сто, в России, вероятно, появятся женщины-сыщики. Сейчас же, действительно, рассчитывать на это сложно.

— Женщины думают сердцем, — буркнул помощник. — Вы дали ей приказ, а она на него наплевала.

— Вовсе нет, — отвечал Загорский. — Ты же помнишь, что говорил Конфуций относительно благородного мужа? Благородный муж может использовать людей. Но благородный муж использует людей, не принуждая их. Он устраивает все так, что люди делают все по своей воле. Вот так же и с Никой вышло.

Физиономия Ганцзалина немного просветлела, он взглянул на хозяина.

— Вы очень хитрый, — проговорил он. — Вам надо было родиться китайцем.

— После стольких лет общения с тобой я уже фактически стал китайцем, — проворчал Нестор Васильевич. — Однако хватит пустых разговоров. Мне срочно нужно познакомиться с мадемуазель Терпсихоровой.

Амалия Терпсихорова, с которой так спешил познакомиться статский советник, была молодая актриса из списка Цимпер. Она входила в число тех, кто, по мнению Андромахи Егоровны, сильно пострадал из-за того, что студия новых форм Станиславского так и не начала свою работу.

Могло показаться странным, что за десять минут до этого Загорский решил, что участие в травле Морозова со стороны театральных людей представляется маловероятным, и тут же собрался расследовать эту сомнительную версию. Однако статский советник не руководствовался только разумом, он ориентировался и на свою интуицию. И эта самая интуиция говорила ему, что дело обстоит не так просто и что на, казалось бы, совершенно тупиковом пути могут ждать его неожиданные и важные открытия.

— Если в театре убивают человека, то к этому причастны либо его товарищи-актеры, либо публика, — заметил Загорский. — Вряд ли кто-то заявится в театр со стороны…

— Да, но в театре как раз пока еще никого не убили, — возразил ему Ганцзалин.

— Лиха беда начало, — отвечал статский советник, привычным движением засовывая браунинг в карман пиджака.

— Мне пойти с вами? — спросил помощник.

— Полагаешь, я не справлюсь с актрисой?

— Смотря по тому, что вы собираетесь с ней делать, — ухмыльнулся китаец.

Нестор Васильевич сказал, что это вряд ли будет репетиция пьесы “Ромео и Джульетта”, скорее уж сцена из “Отелло”, где венецианский мавр допытывается у жены, куда она девала его платок. Впрочем, как обычно бывает с женщинами, наверняка придется импровизировать.

И он вышел из кабинета.

— Баба с возу — кобыле приятно, — заметил помощник, устремляясь следом за господином…

* * *

Актриса Амалия Терпсихорова, по паспорту — Татьяна Петровна Пустельга, жила в доходном доме Малюшиных на Садовой-Спасской.

Трехэтажное кирпичное здание пребывало в явном запустении: облупившаяся до кирпичей штукатурка, грязные окна, рассохшаяся дверь парадного входа, который в любом другом доме легко мог сойти за черный. Чтобы дверь не стояла полуоткрытой, находчивые хозяева приспособили к ней несколько кирпичей, висевших на веревке и представлявших некоторую угрозу для входящих и выходящих из здания.

— Артисты русские до сих пор получают совсем небольшое жалованье, — заметил Нестор Васильевич, — вот им и приходится жить бог весть где, если не выразиться еще более определенно.

Поднявшись по шаткой нечистой лестнице на второй этаж, они постучали в нужную квартиру. При столкновении с кулаком дверь произвела какой-то пустой и вместе с тем жалобный звук.

— Ну что еще?! — раздался из-за двери раздраженный женский голос. — Что же вы всё беспокоите меня, я же сказала, деньги за жилье будут на следующей неделе!

Статский советник никак не прокомментировал это заявление, но лишь постучал еще раз.

Спустя несколько секунд дверь открылась, и Загорский оказался лицом к лицу с молодой миловидной женщиной с заплаканными глазами. Она была одета в скромное, несколько поношенное серое платье с отложным воротником и, если бы не выражение лица, одновременно дерзкое и испуганное, вполне могла бы сойти за монашенку или какую-нибудь послушницу в монастыре.

— Я же говорила вам… — воскликнула она, но тут, разглядев в полутьме лица двух незнакомых мужчин, один из которых выглядел весьма пугающе, ойкнула и попыталась захлопнуть дверь у них перед носом. Однако ей это не удалось: Ганцзалин чрезвычайно проворно поставил ногу на порог.

— Госпожа Терпсихорова? — осведомился статский советник, вежливо приподнимая шляпу. — Или вернее обращаться к вам мадемуазель Пустельга?

— Что? Что такое? — испуганно заговорила барышня, пятясь назад. — Вы из овощной лавки? Я им говорила, что пришлю деньги в конце месяца, а они все никак не возьмут в толк, что я актриса, существо эфирное. Мне надо хорошо питаться, иначе я не смогу убедительно представлять на сцене. А если я не смогу играть на театре, то к чему вообще мое бренное существование?

— Мы не из лавки, — внушительно сказал Нестор Васильевич, делая шаг в комнату, — и даже не из магазина. Позвольте представиться, статский советник Загорский. А это мой помощник, Ганцзалин.

— Японец? — с неожиданным любопытством осведомилась Терпсихорова.

— Скорее уж китаец, — отвечал Нестор Васильевич, оглядывая комнату.

Обстановка в квартире была самая скромная: белые оштукатуренные стены, узкая девичья кровать под сиреневым покрывалом, обшарпанный платяной шкаф, два деревянных стула. Даже письменного стола или бюро тут не имелось. Единственным указанием на то, что здесь живет барышня, да к тому же актриса, было большое зеркало у стены.

— А зачем мне письменный стол? — чирикнула мадемуазель Амалия. — Я ведь не драматург, не Чехов какой-нибудь и не Горький даже. Актриса должна хорошо спать и хорошо питаться, все остальное — от лукавого.

Не дожидаясь приглашения, Загорский сел на один из двух стульев и положил ногу на ногу. На другой стул незамедлительно уселся Ганцзалин и тоже забросил одну ногу на другую. Терпсихорова в растерянности заморгала глазами.

— Сударыня, — сказал статский советник с необыкновенным достоинством, — я большой поклонник театрального искусства вообще и вашего таланта в частности.

— Вот уж нет, — живо отвечала актриса, — ничего у вас не выйдет, даже не рассчитывайте! Тут уже ходил один такой любитель театральной натуры, за все время подарил мне один только чахлый букетик георгин. И за этот самый букетик такого хотел от меня добиться, что я, как честная девушка, не решаюсь даже высказать при дружественных нашему государству китайцах.

Нестор Васильевич отвечал, что его китаец — человек закаленный и на своем веку слышал еще и не такое. Однако он не по этой части. Он не из тех, кто смотрит на актрис как на клубничку…

— А как же вы на них смотрите? — озадаченно спросила барышня.

Он, Загорский, видит в актрисах исключительно служительниц муз. Он ценит талант, искусство, проникновение в роль, то экстатическое состояние, которого добиваются они, погружаясь в образ.

— Да, — кивнула мадемуазель Амалия, — по части экстазов и погружений нет мне равных среди московских актрис. Вот только режиссеры не все это понимают.

— Но где же вас можно увидеть? — спросил Нестор Васильевич. — Как насладиться вашим необыкновенным искусством?

Она хмуро отвечала, что прямо сейчас ее нельзя увидеть нигде, нигде совершенно. Некоторое время назад она надеялась играть в студии новых форм, которую затеял Станиславский. Однако надежды ее не сбылись. Известный миллионщик Морозов, узнав, что его любовница Андреева не хочет более работать со Станиславским, отказался финансировать его студию, и все дело распалось. И вот теперь она сидит в дешевейшем из московских доходных домов и не имеет денег даже за овощи заплатить.

— О, как это печально, — с невыразимой грустью в голосе покивал статский советник. — Какая безумная подлость, какое надругательство над искусством!..

Терпсихорова сверкнула на него глазами: в нем сразу видно человека тонко чувствующего! Возможно, он бы и сам мог играть на театральных подмостках — у него благородные черты лица, изящные руки и вообще вид человека не только обеспеченного, но и глубоко интеллигентного.

— Если бы я был актером и со мной поступили столь ужасно, я не знаю, что бы я сделал с виновником, — продолжал Загорский. — Такого человека я бы просто стер с лица земли.

Она посмотрела на него с некоторым испугом: он тоже так считает? Нестор Васильевич кивнул — на свете нет кары столь суровой, чтобы подвергнуть ей Морозова, после того как он отказался финансировать театр. А что бы сделала мадемуазель Амалия на ее месте? Неужели не захотела бы отомстить?

— Что бы я сделала на моем месте? — удивилась Терпсихорова. — Этого я не знаю. Но уж во всяком случае, не стала бы на Морозова охотиться. Да и что я смогу сделать? Если передо мной поставить злейшего врага, дать мне в руки револьвер и сказать: “Делай с ним что хочешь!”, я бы даже не знала, в какой глаз ему стрелять — левый или правый.

— Стреляйте в переносицу, не ошибетесь, — внезапно вмешался в разговор Ганцзалин.

Барышня кокетливо покосилась в его сторону: а что, в Китае тоже есть театр? Да, есть, отвечал китаец, только он совсем не похож на русский театр, да и вообще ни на какой не похож. Театр этот называется цзи́нцзюй, то есть столичная опера, там поют, танцуют и скачут, как ненормальные.

Загорский поморщился: не слушайте его, он хоть и китаец, а китайской оперы не любит. Это чрезвычайно любопытное зрелище, требующее от артиста необыкновенных навыков: вокала, мимики, хореографического мастерства и даже боевого искусства.

— Ах, боже мой, — сказала Терпсихорова, — у нас в театре тоже иногда бьют пощечины.

— У нас, — важно сказал Ганцзалин, — бьют не пощечины, у нас в театре бьют кирпичи, причем делают это головой.

С трудом Загорскому удалось вернуться к теме мщения. После небольшого, но крайне тонко выстроенного разговора выяснилось, что о мести говорят не они первые. У барышни Терпсихоровой есть один знакомый. Когда она осталась без места, он прямо загорелся идеей возмездия.

— Что за знакомый? — спросил Нестор Васильевич, несколько насторожившись. — Тоже актер…

— Нет, он не совсем актер, — отвечала барышня, — он, как бы это сказать, влюблен в меня. Но сразу заявляю, что влюбленность эта безответная.

Из дальнейшей беседы выяснилось, что поклонника зовут Мисаил, фамилия его Оганезов, ему около тридцати, и он имеет очень, очень взрывной темперамент.

— Мисаил Оганезов? — удивился статский советник. — Редкое сочетание. Фамилия указывает на армянское происхождение, а имя скорее древнееврейское. У нас в России его носят в основном священнослужители или дети таковых.

— Он мне ничего не говорил о своих родителях, — отвечала Терпсихорова, — но он тоже поклонник моего таланта. Честно говоря, я так и не разобралась, чего ему от меня надо. Мне кажется, он немного не в себе.

Загорский полюбопытствовал, зачем же она имеет с ним дело? Актриса замялась: все дело в том, что господин Оганезов оказывает ей некоторую материальную помощь, при этом ничего не требуя взамен.

— Редкий тип поклонника, — заметил статский советник.

Терпсихорова с ним не согласилась: почему же — вот, например, сам господин Загорский тоже ведь ничего от нее не требует.

— Да, но я вам материальной помощи не оказываю, — возразил Нестор Васильевич.

— Лиха беда начало. — И она кокетливо разгладила на коленках свое серое платье, вызвав, кажется, у собеседника некоторое смущение.

— Скажите, а как выглядит ваш Оганезов?

Оганезов выглядит… Она внезапно задумалась. Даже сложно сказать, как он выглядит, у него такие… жгучие черные глаза, которые отвлекают на себя все внимание. Впрочем, если подумать, вспомнить все-таки можно. У него короткие курчавые темные волосы, усы подковой и небольшая окладистая борода. Лицо скорее круглое, брови сросшиеся у переносицы. Вообще-то он весьма интересный мужчина, но его сильно портит буйный темперамент — неизвестно, чего от него ждать.

— А скажите, он человек со средствами? — осторожно осведомился Загорский.

Это трудный вопрос, она, разумеется, о подобных деликатных материях у него не спрашивала. Но, судя по костюму, скорее нет, чем да. Да и деньги, которые он дает ей в долг — ну да, чему тут удивляться, разумеется, это деньги в долг, ведь когда-нибудь она должна будет их вернуть, хоть он и никаких сроков не устанавливал, — да, так вот, деньги он дает тоже небольшие. Хотя она и за это благодарна.

— А каков характер господина Оганезова? — внезапно спросил Ганцзалин.

Актриса замотала головой. У господина Оганезова совершенно невозможный характер: он склонен к буйству и вдобавок великий ревнивец. Это тем более странно, что он почти ничего не требует от Терпсихоровой, но при этом не переносит, если рядом с ней находятся другие мужчины. Она снова посмотрела на часы, потом на дверь — видно было, что она нервничает.

— А скажите, — невозмутимо продолжал Загорский, — как, по-вашему, может этот Оганезов убить человека?

Она вздрогнула. Убить? Ну, это уж, пожалуй, было бы слишком. Да и зачем ему кого-то убивать?

— Не зачем, а почему. Вот, например, вы говорите, что он очень ревнив. Он, скажем, увидел вас с другим мужчиной, которому вы оказываете явные знаки внимания… Как далеко может зайти его ревность?

Она заволновалась: ей трудно сказать, она не настолько хорошо его знает. И вообще, ей очень жаль, но ей нужно срочно по делам…

— По делам ей нужно, — буркнул Ганцзалин, когда они вышли из дома, едва не ударившись головою о привешенные на дверь кирпичи. — Знаю я эти дела — поклонника ждет.

Загорский рассеянно кивнул, поглядывая по сторонам. Очень может быть. И более того, возможно, что этот поклонник как раз и есть господин Оганезов. Госпожа Терпсихорова, конечно, актриса и человек свободной морали, но даже актриса едва ли стала бы брать деньги у совсем чужого человека, ведь хочешь не хочешь, это ее обязывает. Пожалуй, им стоит перейти на ту сторону улицы и подождать немного: любопытно взглянуть, что это за гость такой должен прийти к госпоже актрисе.

— Думаете, это Оганезов пытался убить Морозова? — спросил китаец.

Нестор Васильевич пожал плечами: сложно сказать. Пока из совпадений с внешностью убийцы в наличии имеется только борода. Конечно, если бы тут был сам Савва Тимофеевич, он бы наверняка узнал своего супостата.

— А может, и не узнал бы, — заметил Ганцзалин. — Когда в тебя стреляют, как-то трудно разглядеть лицо убийцы в деталях.

Нестор Васильевич покачал головой — по-разному бывает. Многое зависит от того, как устроена психика конкретного человека. Один от страха ничего не помнит, у другого, напротив, все запечатлевается очень ясно. Впрочем, это все пустые разговоры, потому что Морозова тут все равно нет. Можно, конечно, арестовать господина Оганезова и отправить на опознание. Однако, если не Оганезов покушался на купца, его арест может спугнуть настоящего убийцу. Не говоря уже о разных сопутствующих неприятностях вроде законного возмущения ни в чем не повинного человека.

Они ждали где-то с полчаса, однако за все это время из подъезда никто не вышел и никто туда не входил.

— Что-то не торопится наш Ромео, — пробурчал Ганцзалин. — Сколько, интересно, еще будем ждать?

— Кажется, мы сделали ошибку, — озабоченно проговорил статский советник. — Конечно, такой ревнивый и подозрительный господин, как этот Оганезов, мог зайти и с черного хода. Надо было присматривать за домом с обеих сторон.

Китаец кивнул: ему тоже пришла в голову эта мысль, но они ведь поначалу не собирались никого выслеживать, а решили остаться и понаблюдать, только отойдя от дома. Впрочем, это все детали, важно понять, что делать сейчас.

— Придется возвратиться, — решил Нестор Васильевич. — К счастью, я на всякий случай забыл у мадемуазель Терпсихоровой перчатки, так что повод снова заглянуть к госпоже актрисе у нас имеется.

Они решительно перешли дорогу и двинулись к доходному дому.

Спустя минуту Загорский уже стучал в знакомую дверь. Однако внутри было тихо, как в склепе.

— Все-таки ушла по делам? — предположил Ганцзалин.

Нестор Васильевич нахмурился и постучал сильнее. Ответом было полное молчание.

— Тихо, — сказал статский советник. — Подозрительно тихо для пустой квартиры.

— Выбьем дверь? — деловито спросил помощник.

Господин только головой покачал. Похоже, выбивать ничего не придется. Похоже… Тут он осторожно толкнул дверь, и она неторопливо приоткрылась сама…

— Госпожа Терпсихорова? — негромко позвал статский советник. — Амалия Петровна?

Не дожидаясь ответа, он вытащил из кармана браунинг и проскользнул внутрь. Ганцзалин пару секунд подождал, потом вошел следом за хозяином. Тот замер в центре комнаты прямо над телом Терпсихоровой. Под левой грудью у нее был воткнут нож, на пол натекла лужица темной крови. Лицо мертвой актрисы сделалось белым, словно у злодейки из пекинской оперы. Еще полчаса назад легкая, кокетливая, очаровательная, теперь она лежала, лишенная неизвестным негодяем души и жизни.

— Минут пятнадцать уже лежит, — наметанным глазом определил китаец.

— Невинные на первый взгляд ошибки подчас приводят к ужасным последствиям, — печально проговорил статский советник. — Наверняка она что-то чувствовала, чего-то опасалась. Всего-то, что требовалось, — это попросить нас подождать, пока явится гость. Однако она не решилась нам довериться. Люди даже в экстраординарных обстоятельствах действуют привычным для них образом.

Он перевел взгляд на Ганцзалина: надо осмотреть комнату, пока не явилась полиция и по слоновьему своему обыкновению все тут не затоптала. Ганцзалин кивнул, однако к осмотру приступить не успел. За дверью послышался женский голос, топот ног, и в комнату вломился усатый околоточный надзиратель в сопровождении двух городовых.

Увидев окровавленное тело на полу и стоявшего над ним статского советника, околоточный схватился за кобуру и вытянул оттуда видавший виды “смит-вессон”. Городовые немедленно взялись за шашки. Из-за их спин высунулась любопытная остренькая мордочка женщины лет пятидесяти, очевидно соседки, она округлила глаза, ойкнула и в ужасе закрестилась.

— А ну, руки вверх! — грубо скомандовал околоточный, наводя револьвер на Загорского.

— Руки я, конечно, подниму, — спокойно отвечал тот, — но, уверяю вас, в оружии нет никакой необходимости. Я сам — страж закона, расследовал порученное мне дело и обнаружил убитую за минуту до того, как вы появились. Чтобы рассеять все подозрения, готов показать вам свои документы. Они у меня в правом внутреннем кармане пиджака.

Околоточный моргнул ближнему городовому. Тот, высоко, словно цапля, поднимая ноги, как будто боялся запачкаться в крови, проследовал к статскому советнику и аккуратно вытащил у него из кармана удостоверение. После чего, все так же поднимая ноги, добрался до околоточного, который не спускал с Загорского глаз, развернул удостоверение, сунул его под нос начальству. Тот насупился, прочитал, как показалось Загорскому, сначала слева направо, потом справа налево, потом как будто попытался прочитать наискось, но плюнул и перевел суровые свои очи на Нестора Васильевича.

— Господин статский советник? — переспросил он.

— Именно, — кивнул Загорский.

— Прощения просим, — сказал околоточный. — Сами понимаете, служба.

Он опустил револьвер, опустил руки и статский советник. Мигнул городовому, тот на цыпочках подошел к Нестору Васильевичу, с неуклюжим полупоклоном вручил ему удостоверение. Тот улыбнулся, спрятал его в карман.

— Так и осмелюсь спросить, что же тут произошло? — городовой мялся, не зная, видимо, где в данном случае кончаются границы его полномочий.

— Знаю об этом не больше вашего, — коротко отвечал Загорский, который уже присел на корточки и осматривал нож. — Как я уже сказал, явился прямо перед вашим приходом.

От двери внезапно раздалось какое-то странное шипение. Околоточный живо обернулся. Стоявшая на пороге комнаты остромордая дамочка-соседка почти беззвучно открывала рот, глаза у нее были круглыми от ужаса.

— Что такое? — строго переспросил околоточный.

Шипение наконец оформилось в слово.

— Вру-ут-с, — еле слышно проговорила женщина. — Как есть врут-с!

Околоточный заморгал глазами, Загорский слегка нахмурился. Городовой незаметно пихнул тетку, выжимая ее из комнаты, но та уцепилась руками за дверной косяк, почти повисла на нем и заговорила уже во весь голос, быстро и суетливо, очевидно опасаясь, что ее вытеснят раньше, чем она выскажет все, что хотела.

— Врут, врут, — говорила она торопливо. — Не минуту назад, а час уже как тут. Я сама, своими глазами видела. Вот он, и при нем еще желтый такой был, на татарина похож, только совсем косенький, оба вошли сюда и с полчаса разговоры разговаривали. О чем, не слышала, но уж точно разговаривали, как Бог свят. А потом крики раздались, шум, и я к вам побежала — сообщить, как я есть подданная Его Императорского Величества Николая Второго, и супруги его Александры Федоровны, и матушки ихней Марии Федоровны…

— Ну, жену приплела, мать приплела — бабушку еще приплети, — недовольно пробурчал околоточный, однако все-таки повернулся к статскому советнику, который уже выпрямился и находился в очень удобном положении, чтобы ударом “хвост дракона” сбить с ног околоточного, разбросать городовых и вырваться из комнаты, тем более что Ганцзалин давно уже тайно успел покинуть ее через окно.

И хотя ситуация складывалась крайне неприятная, прорываться наружу Загорский все-таки не стал. Во-первых, потому что полицейским уже известна была его личность и отыскать его при желании не составит никакого труда. Во-вторых… что же во-вторых? Ах, вот что! Как говорили древние, во-вторых, достаточно и того, что во-первых.

Статский советник обезоруживающе улыбнулся околоточному.

— Я все объясню… — начал было он, но полицейский, похоже, был не в настроении вести дружеские беседы.

— Объясните в участке, ваше высокородие, — сказал он, с подозрением оглядывая Загорского. — Оружие имеется?

Нестор Васильевич отвечал, что оружие у него, само собой, имеется, да и где вы видели человека его профессии без оружия, разве что на том свете, но лично он туда совершенно не торопится. С этими словами он вытащил и передал городовому свой браунинг.

— Зачем же вы, ваше высокородие, врали? — укоризненно спросил его длинный, как жердь, городовой, надевая на него наручники.

А он вовсе не врал, просто тут кое-что нужно уточнить. Впрочем, прямо сейчас он делать это не намерен, это разговор с начальством. А пока… что ж, пока, похоже, придется немного посидеть в участке. Не лучшее времяпрепровождение, но, во всяком случае, Ганцзалин на свободе. Будем надеяться, он времени зря терять не станет. Потому что если в похожих обстоятельствах Нику из участка вызволил лично он, Загорский, то должен же кто-то вызволить и его…

Глава девятая. Агнец Божий

Обязанности у Никанора в доме Морозова были, что называется, не бей лежачего, а также сидячего и стоячего. Бегал он по разным мелким поручениям, подметал хозяйскую комнату, чистил одежду и обувь, при случае помогал одеться и раздеться, если хозяин желал обедать или завтракать в одиночестве, подавал ему на стол. А в целом было даже почти скучно — совершенно непонятно, за что Морозов решил платить Никанору такие деньги, которые и рабочий не всякий на тяжелом производстве получает. Впрочем, может быть, он таким образом пытался отблагодарить его за то, что Никанор спас Савву Тимофеевича от грабителя. Которого, добавим от себя, тот сам же и привел к нему в дом.

Справедливости ради заметим, что Никанор совершенно не мучился угрызениями совести. Обман свой он обманом не считал, потому что делалось все для безопасности самого же Морозова. Гораздо больше волнений приносила ему мысль, как на всю эту историю посмотрит Нестор Васильевич Загорский, ведь что там ни говори, а это было прямое нарушение приказа. А кому, скажите, и зачем нужен агент, который не выполняет приказы? Такой агент того и гляди не только наломает самых непозволительных дров, но и нанимателя своего поставит в идиотское положение.

То, что Загорский очень быстро узнает о его своевольстве, в этом Ника-Никанор не сомневался ни секунды. Вряд ли, конечно, Ганцзалин будет круглые сутки за Морозовым присматривать, но время от времени, нет сомнений, будет поглядывать в эту сторону. И поскольку глаз у него зоркий, непременно увидит и распознает Никанора, Ганцзалину никакой камуфляж глаза не застит. Тут хоть в трех мужчин переоденься, а все распознает. А распознав, доложит Загорскому. Конечно, статский советник Никанора не выдаст, но будет, наверное, сильно недоволен. А может, и не будет. Он человек умный, поймет, наверное, что так оно лучше всего. Уж он-то, Никанор, по старинке спит у хозяйской двери и через себя никакого убийцу или другого какого башибузука нипочем не пропустит. Только, как пишут в романах, через свой труп. А поскольку помирать Никанор совершенно не торопится, то, значит, и Савве Тимофеевичу ничего не грозит.

Правда, неожиданно возникла одна неприятность. Новый камердинер, мальчонка симпатичный да бойкий, приглянулся горничной Зинаиды Григорьевны, Евдокии, или, попросту говоря, Дуняше. Девушка она была высокая, в теле, чем ее привлек малолетка, сложно даже сказать. Впрочем, пожалуй, что и нет, не сложно. Ника-Никанор и в девичьем облике была симпатичной, а уж когда она в мальчика переоделась, то и вовсе глаз было не отвести — чистый ангелочек. И хоть передвигался Никанор подчеркнуто неуклюже, по-мужичьи, и голосом старался говорить хриплым и низким, все же выглядел он весьма привлекательно.

Это-то и сгубило Дуню. Жили они на разных половинах дома: Никанор на мужской, Дуня на женской, поэтому поначалу почти не встречались. Однако Морозов часто завтракал вместе с женой и детьми, тут они и пересеклись волей-неволей. И видимо, пока Никанор, стоя за стулом хозяина, скучливо озирал комнату, откуда-то с потолка слетел древнегреческий амур — толстенький, голенький, крылатый — и выстрелил разомлевшей Дуняше прямо в нестойкое ее девичье сердце.

Как говорит старинная пословица, любовь зла, полюбишь и козла. Так оно примерно и вышло с Дуней, только в качестве зловредного парнокопытного совершенно неожиданно выступила барышня. В оправдание Дуни можем сказать, что она никак не могла знать, что за бойким видом четырнадцатилетнего юнца скрывается женщина, как это, скажем, делают в театрах, когда хотят изобразить подростка, а мужчины все либо слишком грубы, либо старообразны. Вот тогда-то берется барышня посубтильнее и одевается в мальчонку. Но этого ничего, опять же, не знала да и знать не могла горничная госпожи Морозовой.

Очень скоро Никанор стал ловить на себе нежные и даже прямо поощрительные взгляды Дуняши. Может, конечно, настоящий мальчишка-подросток и не распознал бы эти взгляды или не понял их тайного значения, но Нике они были совершенно ясны и категорически ей не понравились. И дело было не в том, что Дуняша была какая-нибудь там некрасивая или и вовсе кривобокая. Нет, она была статная высокая девушка с русыми волосами, небольшим пухлым ртом, серыми глазами и соболиными бровями такой формы, как будто она все время на что-то удивляется или даже чего-то очень приятного ждет от окружающего мира. На таких девушек очень хорошо откликаются среднего возраста мужчины, полагая, что приятного ждут именно от них. Но загвоздка состояла в том, что Никанор не был мужчиной среднего возраста и вообще не был мужчиной, так что девушки, пусть даже и самые красивые, никак не могли быть ему интересны, да и он сам ничего особенно приятного дать им не мог. Вот потому и делал он вид, что либо не понимает всех этих взглядов, либо и вовсе их не замечает.

Дуняша, однако, не сдалась. Она взяла в обычай забегать на мужскую половину как будто по делам, хотя, между нами говоря, никаких дел у нее там не было и быть не могло. Завидев Никанора, она вдруг заливалась громким смехом, ужасно глупым, на его взгляд, или спрашивала что-то бестолковое или просто, проходя мимо, пыталась задеть его плечом.

Разумеется, никакой обычный мальчишка не смог бы вытерпеть такого внимания и очень скоро наверняка совершил бы грехопадение с назойливой прелестницей. Но Ника-Никанор терпела это все почти безмятежно и только время от времени с легким беспокойством думала о том, как далеко может пойти Дуняша в своих притязаниях?

Очень скоро выяснилось, что далеко и даже весьма далеко. Раз, пробегая мимо, она как бы ненароком схватила камердинера за передок. Рука ее, как и следовало, легко проскользнула по ровному месту, не дававшему даже намеков на героический мужской орган. Горничная застыла на месте и выпучила глаза от изумления. В глазах этих тайный агент Никанор явственно прочитал свой немедленный провал.

К счастью, соображал он быстро. Повернулся к девушке и нарочито грубо сказал:

— Ну, чего уставилась? Агнец я Божий…

Дуняша хлопала ресницами, не понимая.

— Голубь белый, — попытался растолковать Никанор.

Но глаза горничной глядели на него все так же — испуганно и бессмысленно.

— Скопец я, скопец, — не выдержал Никанор.

В глазах ее наконец мелькнуло какое-то понимание. Она в ужасе закрыла рот руками.

— Господи, стыд-то какой!

И помчалась прочь. Однако далеко убежать не успела — где уж ей соперничать с Никой, которая полжизни провела на Хитровке, а там, знаете, от резвости ног иной раз само существование зависит.

В два счета догнал юный камердинер Дуняшу, схватил за запястье, сжал так, что та вскрикнула, остановил. Заговорил ровно, успокаивающе.

— Ты вот что, девка. Ты не волнуйся так, слышишь. Это не я так решил, это родичи мои в скопческую секту вошли и меня за ради богоугодного дела мужского естества лишили. Я уж потом от них сбежал, как постарше стал, но, сама понимаешь, изменить ничего не могу. Ты девушка хорошая, добрая, красивая, но ответить на любовь я тебе никак не способен, теперь, поди, и сама это понимаешь.

Она быстро-быстро закивала головой, видно было, что ей уж не до разговоров, поскорее бы сбежать на женскую половину, а там пошушукаться с подружками, рассказать об удивительном деле, может, даже и самой Зинаиде Григорьевне. Вот этого никак нельзя было допустить. Поэтому и вцепился в нее сейчас Никанор, словно клещ, потому и держал железной хваткой.

— Ты вот теперь что, — голос его звучал очень внушительно, — ты никому об этом не болтай. Конечно, Савва Тимофеевич об этом моем состоянии знает, ему-то я рассказал. Но не хочу, чтобы остальные прочие об этом языки чесали, понимаешь меня?

Она снова закивала. Но кивки эти, понимал Никанор, ничего не значили и молчания вовсе не гарантировали. Тут нужно было средство более надежное. Он придвинулся к ней почти вплотную, сказал, глядя своими пугающе расширенными глазами в ее испуганные.

— Ты, девка, поклянись сейчас самой страшной клятвой, что никому и никогда об этом моем состоянии не проговоришься…

— Пусти, — пискнула она, пытаясь выломать свою руку из его. Но Никанор уже вцепился мертвой воровской хваткой в ее палец, чуть-чуть надавил на него на изгибе. Хватка эта настолько надежная, что ей можно держать даже человека, который гораздо тебя сильнее. Если же он попытается вырываться, то испытает адскую боль, да еще и, скорее всего, палец себе сломает.

Палец ломать Дуняша не захотела, поэтому после короткого размышления тут же повторила за Никанором слова наспех сочиненной им страшной клятвы, где фигурировали Иисус Христос, Дева Мария, все святые и ангелы, а также ужасные болезни, которым должна была подвергнуться незадачливая горничная, если вдруг вольно или невольно выдаст тайну юного камердинера.

Слегка успокоенный, Ника-Никанор наконец отпустил девушку и задумался над дальнейшими перспективами. Предстояло решить, как вести себя дальше. На клятву девичью он не очень рассчитывал — он и сам был девушкой и понимал, что надолго ее терпения все равно не хватит. А значит, вставал вопрос — как подготовиться ему к грядущему разоблачению? В конце концов, можно было самому явиться к Морозову и признаться в том, что он скопец. Старообрядцы скопцов чем-то чрезвычайным не считали, за врагов их не держали и относились к ним, в общем, спокойно. Но Савва Тимофеевич не был обычным старообрядцем, да и вообще, неизвестно, веровал ли в Бога. Это скопцы считали себя чистыми, а обычные современные люди скорее испытывали перед ними легкий страх и некоторую брезгливость. Морозов, вне всяких сомнений, был человеком современным. Хватит ли ему широты воззрений, чтобы держать рядом с собой сектанта, натура которого исковеркана столь ужасным образом?

Впрочем, окончательное решение этого вопроса можно было пока отложить: пару дней, по расчетам Никанора, Дуняша вполне могла выдержать. На горизонте замаячила иная опасность. По субботам вся прислуга ходила в баню — мужчины в мужскую, а женщины, как легко догадаться, в женскую. Об этом Никанору сообщил Тихон, который, кажется, все-таки начал подозревать хозяйского камердинера после памятного их похода в магазин, когда Никанор не позволил тому присутствовать при переодевании.

Здесь же дело было куда серьезнее: предстояло не просто разоблачиться перед мужчиной, а раздеться донага в мужской бане. Тут уж никакая хитрость не выдержала бы подобного испытания — всех мужиков из помывочного отделения все равно не выгонишь.

Полдня ломала себе голову Ника и наконец придумала какой-никакой выход. Она решила заболеть — не по-настоящему, конечно, а понарошку. Сделать это было не так трудно. Хитровка учила человека многим хитростям, в том числе и хитроумной симуляции. Один старый вор в доме Румянцева умел даже мертвым прикидываться — и так, что ни один почти врач распознать не мог.

— Как же ты это делаешь? — спрашивали его любопытствующие.

— Сердце останавливаю, — важно отвечал тот. — Ляжешь, замрешь — ни один коновал не дознается.

Сердце, правда, Ника останавливать не умела, однако устроить себе болезнь горла и повышенную температуру — это для нее было раз плюнуть. Так она и поступила, решив поваляться пару дней, а потом отправиться в баню самой, приватным образом.

Одного только Ника не учла — повышенного человеколюбия Саввы Тимофеевича, который и о рабочих своих, и о прислуге пекся, как о родных. Эта, в общем, вполне симпатичная его человеческая черта поставила под удар все шпионское начинание Ники.

Узнав, что камердинер его заболел, Морозов, во-первых, отстранил его от всякой работы и изолировал в отдельной комнате, против чего Ника в общем-то не возражала. Однако хозяин сделал еще одну вещь, которая для Ники представляла опасность почти смертельную, а именно вызвал домашнего врача семьи Морозовых, доктора Селивановского.

Об этом Морозов Нике ничего не сказал, и потому, когда дверь в комнату раскрылась и на пороге возник доктор, она от ужаса просто оледенела.

— Ну-с, молодой человек, что там у вас болит? — бодро улыбнувшись, доктор приставил к кровати стул и сел на него.

Пару секунд Ника только губами беззвучно шлепала, как выброшенная на берег рыба, потом собралась с силами и просипела:

— Ничего!

— Так уж и ничего? — усмехнулся Селивановский, вытаскивая из докторского своего саквояжа стетоскоп и медицинскую ложечку, с помощью которой все доктора осматривают горло пациентам. — А что же голос такой сиплый?

— А это я квасу холодного вчера дернул, — соврала Ника. — Вот голос и сел. Но не болит совсем ни капельки, честно-честно.

Доктор, однако, велел ей показать горло. Втайне надеясь, что этим дело и ограничится, Ника послушно открыла рот. Доктор недолгое время изучал открывшуюся перед ним картину, вид у него сделался озабоченным.

— Н-да, — сказал он, — горло у нас красное. Давай-ка легкие послушаем…

И он взялся за стетоскоп. Мозг у Ники работал лихорадочно.

— Что сидишь, — сказал доктор, — поднимай рубашку.

И выжидательно посмотрел на пациента. Тот, однако, оголяться не спешил.

— Доктор, — просипел жалобно, — а можно прямо через рубашку меня выслушать? Уж очень я щекотки боюсь, прямо со мной припадок может сделаться.

— Через рубашку? — переспросил Селивановский, лоб его прорезала задумчивая морщина. — Ну, давай через рубашку, что с тобой поделаешь.

Когда стетоскоп коснулся груди Ники, хоть и через рубашку, ей почудилось, что он как-то странно замер и даже завибрировал. Но это она списала на свое волнение, тем более что врач осмотрел ее довольно быстро и деловито.

— Ну, что ж, — сказал, — хрипов в легких нет, бронхи как будто тоже здоровы. Но надо лечиться, чтобы воспаление не опустилось дальше. Ты пока полежи, я выйду, выпишу тебе рецепт: будешь пить микстуру и горло полоскать.

И он оставил Нику в одиночестве. Та наконец выдохнула с облегчением: кажется, эскулап ничего не заметил. Даже погордилась собой немного — ловко это она выдумала со щекоткой. Впрочем, долго гордиться ей не пришлось — в дверь постучали.

Это ее удивило — чего стучать-то, чай, не ночь-полночь, открывай да заходи!

— Открыто, — сказала, — входите.

Дверь раскрылась, и в комнату вошел сам Савва Тимофеевич, а за ним — и доктор Селивановский.

— Ну, как здоровье, Никанор? — спросил Морозов без улыбки и как-то так странно выделил голосом имя камердинера, что у того не по-хорошему заныло сердце.

— Крайне странная история, — заметил доктор. — Я, видите ли, врач опытный, но такого со мной еще не случалось. Пришел лечить молодого человека, а он при ближайшем рассмотрении оказался барышней…

Услышав такое, Ника, как была, в одной нижней рубашке, бросилась к окну. Второй этаж, высоко, но уж лучше шею себе сломать, чем такой позор терпеть!

Однако выпрыгнуть в окно ей не удалось, Савва Тимофеевич перехватил ее крепкими своими ручищами и посадил обратно на кровать.

— Сиди тихо, — предупредил он. — Еще раз дернешься — свяжу!

Потом посмотрел на доктора. Вообще-то Морозов был удивлен не меньше эскулапа, он ведь и сам не знал, что под видом мальчишки Никанора работает у него красная девица.

— Как же она к вам проникла? — удивился Селивановский. — И главное, зачем?

Как проникла — это отдельная история, а вот зачем — это как раз и предстоит выяснить. Он бы хотел попросить уважаемого доктора, чтоб то, что тут сегодня случилось, оставалось бы между ними. То есть по возможности ни одной живой душе.

— Буду нем, как могила, — пообещал врач. — Однако рецепт оставлю: вашей барышне-крестьянке, кем бы она там ни была, необходимо лечение.

Мануфактур-советник сердечно поблагодарил доктора, и тот, несколько озадаченный, покинул комнату. Савва Тимофеевич сел на стул рядом с кроватью, посмотрел на Нику чрезвычайно внимательно и проговорил:

— Ну, рассказывай, Никанор, как ты дошел до жизни такой, что из мальчишки в девчонку перекидываешься без стыда и совести.

— Да не перекидываюсь я… — начала было Ника, но, посмотрев в глаза Морозову, умолкла.

Случилось все-таки то, чего она опасалась. И случилось, кажется, в худшем виде. Что можно ответить на такой прямой вопрос? Что не сама по себе втерлась она к Савве Тимофеевичу в доверие, а по наущению статского советника Загорского? Во-первых, не поверит он, скорее всего, а во-вторых, вранье это будет: ничего ей Загорский не говорил насчет того, чтобы лезть в дом Морозова, а, напротив, говорил, чтобы никуда не лезть. Она не послушалась — и вот сидит тут, как дурак на именинах. Да и что это значит — сказать про Загорского? Это значит выдать его со всеми потрохами, предать, когда он ей поверил. Нет, дорогие мои, совершенно это невозможно, просто никак.

Но что-то ведь все равно сказать надо, иначе явится сейчас полиция, городовой возьмет ее в наручники, а там следствие, суд — да и вперед на каторгу. А что такое каторга, знала она отлично. Время от времени появлялись на Хитровке бежавшие с каторги люди, и были это люди совсем отдельные, отличавшиеся даже от старых воров. Что-то вынуто было из этих людей, вернее всего — душа, из-за чего пребывали они большую часть времени в странной задумчивости, словно внутрь себя глядели, искали что-то — и не могли найти.

— Есть две каторги — плохая и хорошая, — говорил один такой сбежавший, приняв на грудь столько водки, что хватило бы взвод солдат упоить до смерти, а у него только глаз сверкал чуть сильнее обычного. Был он каторжным первого разряда, то есть в его случае — бессрочным. И умереть должен был на каторге, но чудом сбежал. Как именно выглядело это чудо, никто не спрашивал, боялись.

Плохая каторга, по словам каторжанина, состояла в том, что люди ели друг друга. А хорошая — это когда помирали так, без съедания, от одних только от естественных причин.

Слова эти ужаснули Нику. Снились ей потом страшные сны, как бритые каторжане чинно садятся друг напротив друга, отрезают один у другого руки, ноги и отдельные части тела и, пожелавши друг другу приятного аппетита, начинают чинно есть отрезанные куски, перемазывая лица и рты в красной жидкой крови и желтоватом жире.

Не выдержав наконец таких видений, она обратилась за окончательными разъяснениями к дяде, Авессалому Валериановичу Петухатому.

Дядя Авессалом Валерианович успокоил ее, сказав, что слова о поедании друг друга есть, очевидно, не более чем символ плохого отношения, вспомнил даже фразу, приписываемую какому-то старинному монаху: “Русские люди друг друга едят и тем сыты бывают”. В действительности же ни о чем подобном речи быть не может, людоедов не потерпели бы даже на каторге.

После этого Ника немного успокоилась, и кошмары перестали ее терзать. Но даже и так, без людоедства, то, что рассказывали о каторге знающие люди, было вполне достаточно, чтобы до икоты напугать любого, в ком имелось хотя бы самое малое воображение. У Ники воображение было богатое, так что она для себя еще какое-то время назад определила, что лучше уж умрет, чем пойдет на каторгу. Сейчас, однако, умирать ей совсем не хотелось, сейчас надо было выкручиваться.

— Я… — Она потупила глаза. — Вы меня лучше убейте, Савва Тимофеевич, только не думайте, что я вас обворовать пришла.

А зачем же она пришла в таком случае?

— Я… — Она все никак не могла поднять на него глаз, губы у нее шевелились с трудом, будто свинцом налились. — Я… вы меня только не браните, пожалуйста… А дело-то в том, что я… что полюбила я вас без памяти!

Последние слова она выкрикнула, как будто в бреду. Тут же схватилась за голову, отвернулась, упала на постель. Худенькие плечи ее вздрагивали. Ошарашенный Морозов несколько секунд смотрел на нее с изумлением.

— Ты что, ты плачешь, что ли?

Она шмыгнула носом.

— Плачу, — сказала сердито, — а то не видно, что ли? Вот до чего вы меня довели, такие слова говорю взрослому женатому человеку, совсем стыд потеряла. А только знаете что?

Она повернулась к нему лицом, села на кровати, глядела мокрыми глазищами так, что оторопь брала.

— Сердцу-то не прикажешь, Савва Тимофеевич. Люблю я вас, люблю и за ради вас на все готова, а не только мальчишкой прикинуться…

Видя, что он еще колеблется, может, хочет ей поверить, да боится, сомневается, она схватила его руку, большую, теплую купеческую руку и порывисто прижала к маленькой своей девичьей груди.

— Слышите, как сердце бьется? — прошептала она. — Это оно из-за вас бьется. Из-за вашей суровости, что не хотите вы меня замечать…

Морозов заморгал ресницами, на миг лицо у него сделалось растерянным. Однако в следующее мгновение он опомнился и вырвал у нее руку. Дышал тяжело, хмурился, хотел погрозить кулаком, но Ника такое жалостное лицо сделала, что передумал.

— С ума сошла! — сказал он сердито. — Ребенок, девчонка, какая еще тебе любовь? Нос не дорос, да и вообще…

Что это за “вообще”, он не знал, знал только, что все происходящее неверно, неправильно и должно быть пресечено прямо сейчас, потому что чем дальше, тем вся эта история становится для них обоих опаснее.

— Выгоните меня теперь? — заплакала Ника, закрывая лицо руками, а сама тихонечко подглядывала за купцом. — На Хитровку отправите? В полицию меня сдадите, да? Не гоните, ради Христа, на Хитровке мне смерть, меня там Шило зарежет.

Савва Тимофеевич только отмахнулся с досадой. Никуда он ее не сдаст и никуда не погонит, разумеется. Однако ситуация дурацкая: как, интересно, ее угораздило в него влюбиться?

— Увидела — и влюбилась, — упрямо отвечала Ника.

Морозов только руками развел: глупость, глупость несусветная! Да как это в него можно влюбиться, что он за Аполлон такой?

— А как в вас другие женщины влюблялись? — ядовито спросила Ника. — Жена ваша как влюбилась, актерка Желябужская — как, да и другие-прочие?

Морозов опять нахмурился: что-то уж больно много она о нем знает! Она кивнула: много, очень много. Она ведь не сразу к нему пришла, следила сперва, сведения собирала. А что влюбиться в него можно, это любой скажет. Он ведь собой видный, добрый, умный — как не влюбиться?

— Ох, девка, с огнем играешь, — покачал головой Морозов.

Ника рухнула на колени: не выгоняйте, умоляю! Он поморщился: да обещал же не выгонять, и довольно об этом. Другой вопрос: что с ней теперь делать? Не может же он у себя в камердинерах девушку держать, это же уму непостижимо, это какой-то Древний Рим выходит, бани, термы и прочий разврат.

— В лакеи меня переведите, — попросила Ника.

Морозов в задумчивости почесал подбородок. Ну, может быть, и в лакеи. А кто у него в камердинерах будет?

— А я и буду, — отвечала Ника. — Я все то же буду делать, только одеваться вы будете сами. Или, если хотите, одевайтесь при мне, а я отворачиваться буду.

— Нет уж, — сказал Морозов решительно, — одеваться буду сам. Остальное пока оставим как есть, а там видно будет.

Она от радости обняла его, прижалась к груди мокрым носом.

— Спасибо, Савва Тимофеевич. Я вас все равно буду любить, но не так, как обычно, а… — Ника подняла глаза к потолку, вспоминая сложное слово и наконец по слогам выговорила: — Пла-то-нически.

— Ладно, — сказал Морозов, почему-то засмеявшись, — хоть Сократом назови, только цикуту не лей. Выздоравливай, Никанор.

И, посмеиваясь, вышел вон. А Ника, хоть и не поняла последней его фразы, повалилась на кровать совершенно счастливая. Вот так агент Вероника Шульц, кто скажет после этого, что она плохой детектив? По краю ходила, на грани провала, но сумела вывернуться. Но, конечно, спасибо Савве Тимофеевичу, хороший оказался дядька, не воспользовался ее слабостью. Кто-то, но уж никак не мануфактур-советник мог бы стать героем ее девичьих грез.

В мечтах виделся ей кто-то совсем другой: если не рыцарь на белом коне, то кто-то одновременно сильный и изящный, кто-то красивый, кто-то такой, которого можно было бы полюбить не за деньги, а за него самого. Ну вот, например, статский советник Загорский. Но Загорский, кажется, и вовсе ее за женщину не принимает. Но это ничего. Вода камень точит. Если выполнит она это свое задание наилучшим образом, Загорский, очень может быть, еще взглянет на агента Веронику Шульц совсем другими глазами.

Глава десятая. Опровергнутый Шекспир

Благодаря телефону с полковником Саввичем Ганцзалин снесся довольно быстро. Тот даже крякнул, услышав, что Нестор Васильевич сидит в участке по подозрению в убийстве.

— Вечно у вас не понос, так золотуха, — сказал он недовольно. — То вы девицу вытаскиваете, которую в убийстве обвиняют, то сам Нестор Васильевич в уголовном деле фигурирует. Если так дальше пойдет, в чем вас в следующий раз заподозрят? В покушении на государя императора?

Ганцзалин отвечал, что этого никак не может быть, потому что его господин ни на кого впустую не покушается: если уж решил убить — убьет и, как говорится, охулки на руку не положит. А уж убийство Его Императорского Величества в их планы совершенно не входит. Но вообще его высокоблагородие прав — времена наступают трудные. А все с того началось, что мстительные большевики решили убить его господина, который верой и правдой служит отчизне и жизнь свою за нее готов положить…

— Ну, хорошо, хорошо, — полковник на том конце провода явно поморщился, — героический характер вашего господина мне отлично известен. Постараюсь вытащить статского советника Загорского из каталажки как можно скорее.

— Спасибо, господин полковник, Бог вас не забудет, свинья не съест, — прочувствованно проговорил Ганцзалин и повесил трубку.

Вскоре после этого он уже встречал Загорского возле участка. Тот был явно собой недоволен.

— Мы стареем, друг мой, — заметил он Ганцзалину. — Выпустили из рук убийцу, попали в полицейский участок…

— Это вы стареете, — уточнил китаец. — Я-то ни в какой участок не попадал. Вы, кстати сказать, вполне могли выпрыгнуть в окно следом за мной.

Нестор Васильевич отвечал, что прыжки из окон — это фантастика в духе Герберта Уэллса и что никуда он не мог выпрыгнуть при всем желании. Есть правила приличия, которые не терпят, чтобы статские советники сигали из окон по первому побуждению, да к тому же публично. Впрочем, главное, что помешало ему выпрыгнуть в окно, — это интуиция. Как выяснилось, за ними подглядывала соседка покойной Терпсихоровой. Если бы они сбежали оба, их бы стали искать и в конце концов, вероятно, нашли бы. В таком случае им было бы гораздо сложнее объяснить свое бегство с места преступления.

— К чему этот разговор? — наконец не выдержал Ганцзалин.

Разговор этот к тому, объяснил Нестор Васильевич, что время они потеряли, а вместе со временем, вероятно, потеряли убийцу. Впрочем, у них есть основания полагать, что к делу может иметь отношение пылкий поклонник Терпсихоровой, тот самый Мисаил Оганезов. Следовательно, для начала стоит поискать в этом направлении. Фамилия среди московских армян довольно распространенная, зато имя редкое. Так что, если имя это настоящее, найти господина Оганезова будет несложно.

— Найти и покарать, — добавил Ганцзалин сурово.

— Тебе барышня понравилась? — догадался Нестор Васильевич. — Не спорю, барышня трогательная. Вот только не могу взять в толк, зачем бы ее убивать? Впрочем, может быть, наши сомнения разрешит сам господин Оганезов?

Загорский оказался прав: Оганезовых в Москве было множество, но Мисаилом среди них звался только один. Жил он в Орехово-Зуеве, в общежитии, построенном для рабочих Никольской мануфактуры.

— Любопытное совпадение, — заметил статский советник, когда они с помощником вошли в общежитие, где должна была располагаться, если можно так выразиться, резиденция Оганезова.

Ганцзалин отвечал ему в том смысле, что никакое это не совпадение, и вообще, в таком серьезном деле совпадений не бывает. Загорский только молча кивнул в ответ и постучал в обшарпанную дверь, из-за которой раздавались хмельные крики. Спустя несколько секунд дверь распахнулась настежь, из комнаты поплыли мутно-сизые облака табачного дыма и крепкий запах спиртного.

Из облаков выступил среднего роста человек необыкновенной красоты. Курчавые темные волосы его поэтически вздымались надо лбом, лицо было утонченным и одухотворенным, черные глаза сияли глубоким огнем и одновременно сверкали какой-то первобытной страстью — казалось, что зрачки заполнили половину глаза. Небольшая ухоженная бородка и усы подковой казались обрамлением великолепного живописного шедевра.

— Если бы это была дама, я бы сказал, что она заливает в глаза белладонну — для интересности, — тихонько сказал Нестор Васильевич Ганцзалину. И хотя слова эти не предназначались черноглазому, однако тот, похоже, обладал отменным слухом. Сквозь пьяные выкрики, доносившиеся из комнаты, он расслышал начало фразы, которую произнес Загорский.

— Дамы? — повторил он совершенно без акцента, что выдавало в нем давнего московского жителя. — Какие дамы? Здесь, к сожалению, нет дам, исключительно мужская компания. Однако, если вы зайдете внутрь, мы угостим вас прекрасным коньяком. Ко мне недавно приехали земляки, привезли дары щедрой армянской земли. Вы любите долму?

Загорский поглядел на него с неожиданным интересом: а разве долма не грузинское блюдо?

— Грузинское блюдо? — изумился хозяин комнаты. — Вы шутите? Вы бы еще сказали, что это турецкое блюдо! Долма — святыня армянского народа, мы ели ее, еще когда ни грузин, ни тем более турков на свете не существовало. Нико, докажи!

Из комнаты вынырнул еще один кавказский тип — черноволосый, черноглазый. Был он молод, лет, наверное, двадцати пяти, но бороду имел такую, как будто отращивал ее с самого рождения, а может быть, даже прямо с ней и вылез из материнского лона.

— Князь Дадиани! — воскликнул он, наклоняя голову. — Друзья Мисаила — мои друзья!

Оганезов объяснил, что его друг мингрельский князь Николай Дадиани может доказать что угодно — хоть теорему Ферма, хоть теорию происхождения видов Дарвина.

— Очень полезный талант, — вежливо отвечал Нестор Васильевич, потом снова посмотрел на Оганезова. — Не могли бы мы поговорить с глазу на глаз?

На это хозяин комнаты патетически отвечал, что от друзей у него нет и быть не может никаких тайн. Кстати сказать, у третьего его друга, чья белобрысая голова выглядывала из-за плеча князя, очень простое русское имя: Степан Степанов. Удобно запоминать, если доведется в будущем еще раз встретиться. Так что же хотел господин Загорский и его друг китаец?

— Давно ли вы в последний раз видели госпожу Терпсихорову? — статский советник решил перейти к делу без предисловий.

— Амалию? А в чем дело?

— Дело в том, — Загорский поморщился, он не любил сообщать людям трагические вести, — дело в том, что госпожа Терпсихорова умерла.

— Как — умерла? — Черные прекрасные глаза вдруг застыли на месте двумя страшными дырами, словно их проткнули невидимыми палками, губы, нос и все лицо как-то странно обвисли, красавец Оганезов вдруг утратил всю свою сногсшибательную красоту и стал похож на осевшее тесто. — Вы… что вы хотите сказать?!

— Вчера во второй половине дня она была убита при посредстве ножа неизвестным или неизвестными…

Секунду Оганезов стоял, глядя перед собой, потом рухнул на колени, обхватил голову руками, закричал ужасным голосом.

— Вай-вай-вай! Нет, не верю! Не может быть! Зачем, почему?!

Вдруг он поднял голову вверх, поглядел на Загорского красными от ярости глазами, заговорил угрожающе:

— Кто? Кто это сделал, кто убил? Клянусь мамой, я его живьем сожру! Я ему сердце из груди вырву! Я его печенку разорву! Я его…

Он задохнулся и упал вперед, прямо на пол, как будто из него выпустили вдруг весь воздух. Несколько секунд он лежал ничком не шевелясь. Обеспокоенный Дадиани наклонился к нему, робко тронул рукой за плечо.

— Мишико, что с тобой?

— Амалию убили, — глухо проговорил Мисаил.

Нико замер в траурной позе, глядя куда-то в пол. Потом тихонько спросил у Загорского: а кто такая Амалия? Тот сухо отвечал, что об этом лучше бы спросить самого Мишико. Но сделать это было невозможно: Оганезов лежал на полу не двигаясь и, кажется, потерял сознание. Такие сильные чувства произвели впечатление даже на Ганцзалина.

— Как страшно переживает человек, — проговорил он тихонько.

Нестор Васильевич ничего на это не сказал, но, видя, что Оганезов категорически не собирается подниматься, присел рядом с ним и негромко спросил:

— Чем вы занимались вчера с двух до четырех часов дня?

Спина Оганезова как-то странно дернулась. Он медленно поднялся на коленки и уставил на статского советника покрасневшие глаза. Несколько секунд они молча глядели друг на друга, потом армянин разлепил губы.

— Вы что, — сказал он страшным шепотом, — думаете, это я ее убил?!

— Я пока не уверен, — также негромко отвечал Загорский. — Поэтому и спрашиваю, что вы делали вчера днем.

— Мишико, — беспокойно заговорил князь Дадиани, — Мишико, не надо. Если ты его убьешь, никому от этого легче не станет. Просто скажи, где ты был вчера днем?

Мишико медленно перевел на него глаза и неожиданно обыденным голосом отвечал:

— Да здесь я был, неужели не помнишь? Здесь, дома, тебя встречал!

Князь хлопнул себя по лбу: ну, конечно, как он мог забыть! Вчера, как раз между двумя и четырьмя, Мишико был тут вместе с ним, они открыли бутылочку отличного напареули. Потом еще одну и еще одну. Напареули очень хорошо идет под дыню, а он привез дыню из Армении.

— Почему из Армении? — спросил Нестор Васильевич. — Вы же грузин.

— Я не просто грузин, я мингрел, — с легкой обидой отвечал Дадиани. — А в Армении у меня дом. Я там жил когда-то, там мы и с Мишико познакомились. Он был старше, я младше, он меня жизни учил.

Загорский хмыкнул. Выходит, его светлость подтверждает алиби господина Оганезова?

— Какая светлость? — не понял князь. — Где светлость?

Нестор Васильевич терпеливо объяснил, что в Российской империи так обращаются к князьям. Или к нему надо обращаться как-то иначе? Нико засмеялся, хлопнул себя по лбу: он плохо говорит по-русски, иногда не понимает, что другие говорят. Конечно, он светлость. И он подтверждает алиби.

— И я тоже подтверждаю, — высунулся из комнаты в коридор загадочный Степан Степанов, до сего момента никак себя не проявлявший. — Я не светлость, но тоже подтверждаю.

Нестор Васильевич взглянул на него чрезвычайно холодно и как бы вскользь осведомился, кто он такой. Господин Степанов оказался рабочим Никольской мануфактуры.

— Какая пестрая, однако, у вас компания, — заметил статский советник. — Князь, рабочий, еще бы крестьянина сюда — и уже можно делать пролетарскую революцию.

Оганезов заморгал глазами: вообще говоря, его предки были крестьянами, но при чем тут революция?

— Ни при чем, — отвечал Загорский, — просто к слову пришлось. Скажите, давно вы знаете госпожу Терпсихорову?

Мука изобразилась в восточном лице Мисаила Оганезова, однако он переборол себя и отвечал с тоской, что познакомился с Амалией на спектакле. Это был Шекспир, она играла Дездемону.

— Это было ужасно, — проговорил он с тоской. — Особенно когда эта черная от ваксы рожа начала ее душить. Я человек образованный, понимаю, что такое театр и в чем его отличие от обычного цирка. Но я очень чувствительный, я не мог спокойно глядеть, как мавр из канавы терзает это небесное создание. И потом, она так натурально задыхалась. Я был уверен, что тут что-то не то. Может быть, актер, игравший Отелло, был на самом деле в нее влюблен, она ему изменила, и он стал душить ее по-настоящему. Так я подумал в тот миг. Мне почудилось, что еще секунда-другая — и ее лилейное горлышко хрустнет в его тяжелых лапах. Я не выдержал…

— И набили ему морду? — осведомился Ганцзалин.

— Не до такой степени, конечно, — отвечал Оганезов. — Я изобразил дикого кавказца, я закричал: “Мерзавец, отпусти ее, иначе, клянусь мамой, я тебя зарэжу!”

Отелло струхнул и ослабил хватку. Он все оглядывался на темпераментного зрителя и не решался действовать дальше. Назревал скандал: впервые в истории театра Отелло не мог прикончить Дездемону.

— На это было ужасно смотреть, — продолжал Оганезов. — Ну, пусть бы он отравил ее, пусть бы даже застрелил или зарезал. Но эта мука, длящаяся во времени, этот ужас на беззащитном личике — нет, этого нельзя было стерпеть.

Оганезов со своего места продолжал выкрикивать угрозы в адрес Отелло, незадачливый мавр топтался на месте, капельдинеры пытались объяснить дебоширу, что это лишь выдумка, фантазия иностранного автора, который, между нами говоря, при жизни своей не только о маврах, но и о дездемонах имел весьма приблизительное представление. Однако Оганезов твердо стоял на своем: он не позволит убить ни в чем не повинную женщину, Дездемона должна умереть естественной смертью и желательно в глубокой старости.

Неизвестно, чем бы закончилась вся история, но, к счастью, дело в свои руки взяла сама Дездемона, то есть госпожа Терпсихорова. Она рванула к себе Отелло с криком “Дай мне прочесть молитву… Поздно, поздно!”, наложила себе на горло его руки и повалилась на пол. Пока она лежала на полу, а фраппированные актеры доигрывали пьесу, поглядывая в партер, где сидел ужасный армянин, Оганезов сбегал на угол, купил у цветочницы букет роскошных красных роз и вернулся обратно в театр, к гримерке госпожи Терпсихоровой.

Дорогу ему пытался перегородить актер, игравший Яго, смазливый мальчишка, но Мисаил так рявкнул на него, что того как ветром сдуло — господин Оганезов не терпел себе соперников ни в чем.

— Сударыня, — сказал он, входя в гримуборную, — позвольте мне выразить восхищение вашим талантом…

Тут надо сказать, что зашел он очень вовремя. Терпсихорова уже сбросила с себя дездемоновское платье, но своего собственного, партикулярного, еще не надела. Разумеется, она не стояла посреди комнаты, она скрывалась за ширмой, но сама мысль, что там, за ширмой, стоит полуобнаженная женщина, придавала всей ситуации необыкновенную пикантность.

— Мы, горцы, рождены кавалерами, — объяснил Оганезов. — Если дама хочет близости, мы разрешения не спрашиваем.

Почти так же получилось и здесь. Почти — потому что Терпсихорова близости не хотела.

— Она ударила меня по физиономии моими же розами, — сказал он. — И ее можно понять: приходит совершенно незнакомый человек и делает грязные намеки. Я на ее месте поступил бы так же. Сначала я подумал, что я ей не понравился. Потом оказалось, что ей не понравилось мое поведение во время спектакля. По ее мнению, я чуть не сорвал представление… Слово за слово, мы разговорились. Я сбегал за новым букетом, отвел ее в кафе, мы славно посидели и расстались друзьями.

— И как же дальше развивались ваши отношения?

— Этого я вам не скажу, — мрачно отвечал Оганезов. — Я горец, а когда дело касается чести женщины, горец молчит, как орел. Вы когда-нибудь видели, чтобы горный орел хвастался своими победами над синичками?

Статский советник посмотрел на него с некоторым сомнением. Ну, хорошо, пусть так. Но, может быть, он знает кого-то, кто желал смерти мадемуазель Терпсихоровой? Оганезов покачал головой: такого человека в природе не было и быть не могло. Амалия была ангелом, ангелом во плоти, ангелом до такой степени, что иногда ему даже становилось страшно, как может она ходить по бренной земле.

— Но если она вам так нравилась, почему вы не сделали ей предложения? — спросил Загорский.

— Я собирался, — печально отвечал Оганезов. — Собирался сделать это вчера, но вот, видите, не успел… Я даже колечко приготовил. Два колечка. Они очень похожи, только мое больше, я ведь мужчина.

На глазах его показались слезы. Загорский переглянулся с Ганцзалином: довольно неудобно расспрашивать плачущего мужчину, но деваться некуда.

— Что же вам помешало? — как можно мягче спросил статский советник.

Оказалось, еще вчера утром приехал Нико. Разумеется, это событие надо было отметить. Поскольку день был выходной, они выпили, потом еще выпили. И еще. А потом…

— Потом мы ушли в совершенно свинский запой, — горестно сказал Оганезов. — Ах, если бы не это, возможно, я пришел бы к ней, и она осталась бы жива.

— Не кори себя, ты ни в чем не виноват. — Князь Дадиани положил ему руку на плечо.

Оганезов покачал головой: не надо его утешать. Он будет безутешен до конца жизни, он ведь так любил Амалию.

Статский советник задал еще несколько незначительных вопросов, потом они с Ганцзалином откланялись и покинули общежитие.

— Ну и что ты думаешь? — спросил Нестор Васильевич у помощника.

— Темная история, — глубокомысленно отвечал китаец.

Загорский кивнул: это понятно, а что по существу?

— Князь мне не понравился, — отвечал Ганцзалин. — Скользкий тип.

Нестор Васильевич согласился с китайцем — действительно, скользкий. И вообще, судя по манерам, князь этот фальшивый. Он, правда, не большой знаток грузинской знати, да и вообще, говорят, что в Грузии — все князья. Однако Дадиани показался ему человеком хоть и хитрым, но несколько простоватым. А как Ганцзалину показался сам Оганезов?

— Красивый человек, — подумав, отвечал помощник. — Но с надломом. А Степанов жулик, хоть и рабочий.

На это Загорский заметил, что пролетарии — такие же люди, как и все остальные, и жуликов среди них тоже хватает.

— Жулики всех стран, объединяйтесь, — проговорил китаец. — Жуликам нечего терять, кроме своих цепей. Гегемония жуликов и жульническая революция…

Тут статский советник его перебил: довольно жонглировать словами — он, если возьмется, способен превратить в цирк любое светопреставление.

Кстати, заметил ли Ганцзалин, как напряглись Оганезов и Дадиани, когда он заговорил о революции? Вообще, во всей этой темной и трагической истории самым темным и непонятным ему кажется, откуда взялся Оганезов и что он делает в рабочем общежитии. Для выяснения этого вопроса, пожалуй, им придется зайти в контору Никольской мануфактуры…

— Впрочем, нет, — поразмыслив, решил статский советник. — Пойдут совершенно ненужные слухи. Заеду-ка я прямо к Морозову — может быть, он сам что-то знает, а нет, так свяжется и расспросит по телефону. Это будет куда менее подозрительно, чем если бы мы начали шастать по мануфактуре и задавать странные вопросы.

Глава одиннадцатая. Агент на грани провала

— Оганезов? — переспросил Савва Тимофеевич.

Они с Загорским сидели в его кабинете, обставленном совсем просто, можно даже сказать, по-спартански: стол, диван, пара гамбсовских стульев, вращающийся табурет. Великолепием поражали глаз только книжные шкафы, заполненные множеством роскошно изданных фолиантов русских и иностранных литераторов, а также книгами по химии.

— Оганезова я помню — удивительно красивый армянин, — продолжал Морозов. — Его привел на мануфактуру Красин.

— Но Красин, насколько я знаю, уже не работает у вас, — старый гамбсовский стул чуть слышно скрипнул под статским советником.

Морозов согласился: не работает. Однако тот факт, что они разошлись с Красиным, не означает, что он должен выбрасывать все результаты его труда и всех людей, которых он с собой когда-то привел.

— Неужели Оганезов работает простым рабочим? — удивился Нестор Васильевич.

Савва Тимофеевич пожал плечами: нет, конечно, он технолог. Тут уже настала пора пожимать плечами Загорскому — что делает технолог в рабочем общежитии?

— Он живет в общежитии? — удивился Морозов. — Это странно. Зарплата, которую я ему плачу, позволяет снимать вполне приличную квартиру.

И тем не менее Оганезов живет в общежитии, где, разумеется, жизнь его гораздо менее комфортна. Почему? Из всех возможных версий на ум сразу приходит самое очевидное: он хочет держаться поближе к рабочим. Если Красин большевик, очень может быть, что и его протеже Оганезов тоже состоит в социал-демократической партии. Это значит, он вполне способен агитировать рабочих мануфактуры. Однако делать это прямо на рабочем месте не слишком удобно, там все на виду. И тогда Оганезов решает заниматься агитацией прямо там, где рабочие живут, а это проще всего делать, если ты и сам живешь вместе с ними.

— Как у вас все просто, — покачал головой Морозов.

Загорский холодно отвечал, что у него все далеко не просто, однако эта версия наиболее вероятна. А в сыске, как в шахматах, надо в первую очередь рассматривать самые очевидные варианты.

— Это, конечно, так, — согласился мануфактур-советник. — Однако в данном случае есть некоторые сомнения. После стачки на мануфактуре я, разумеется, провел расследование. Вы знаете, я не против тред-юнионов[9], я считаю, что рабочие имеют право бороться за лучшую жизнь. Вот только требования их не должны быть политическими, только экономическими. В противном случае начинается хаос. Предположим, забастовщики требуют свободы печати и учреждения парламентаризма. Как я, простой купец, могу удовлетворить эти их требования…

— Одним словом, вы не против стачек, — перебил его Загорский. — Однако почему вы считаете, что Оганезов не занимается агитацией?

— Потому что, как я уже говорил, после последней стачки я провел расследование. И это расследование показало, что Оганезов в стачке не участвовал и в стачечные комитеты не входил.

Нестор Васильевич пожал плечами: если Оганезов не входил в стачечные комитеты, это не значит, что он не готовил стачку. Чудовище революции очень заботится о своей голове и ловко ее прячет. Знает ли господин Морозов, что до последнего времени костяк большевистского ЦК составляли в первую очередь эмигранты, то есть люди, до которых отсюда из России дотянуться не так-то легко?

— Так вы думаете, что он большевик, которого специально устроил ко мне Красин?

— Я в этом ни секунды не сомневаюсь. Вопрос: какова его специализация? Только ли он агитирует или готов заняться делами более серьезными, например уничтожить вас?

Морозов глядел на Загорского с изумлением: почему вы считаете, что он собирается меня уничтожить? Ответ простой, отвечал Загорский, потому хотя бы, что кто-то уже пытался вас убить.

Савва Тимофеевич задумался. Убийца не показался ему похожим на Оганезова. Впрочем, в момент покушения он так и не разглядел его толком.

— Убийца он, наводчик или просто большевистский агитатор — все три случая для вас одинаково нехороши, — заметил Нестор Васильевич. — Есть, правда, небольшой шанс, что мы подозреваем ни в чем не повинного человека. Именно поэтому я не стал бы прямо сейчас брать его за шиворот — нам нужны доказательства, улики.

В дверь аккуратно постучали, на пороге возникла монументальная фигура дворецкого Тихона. Морозов поглядел на него вопросительно, однако взгляд дворецкого устремлен был на статского советника.

— Их высокородие к телефону, — мягко пророкотал Тихон.

— Это, вероятно, мой помощник Ганцзалин, — объяснил Загорский, вставая с дивана. — Видимо, есть важные новости. Вы позволите?

Хозяин дома только руками развел — разумеется. Телефон у Морозова стоял в гостиной. Тихон взялся сопровождать статского советника. Доведя до гостиной, указал на черный блестящий аппарат, потом крикнул зычно:

— Никанор! Никанор!

— Здесь я, — отвечал мальчишеский голос.

Дворецкий велел Никанору стоять возле гостиной и, если что-то понадобится господину Загорскому, немедленно все нужное ему предоставить. В ответ раздался какой-то невнятный писк, который, однако, по всей видимости, совершенно удовлетворил Тихона. Он напоследок поклонился гостю и исчез.

Нестор Васильевич проводил его задумчивым взором и взял трубку.

— У аппарата, — сказал он.

На том конце провода, как и предполагал статский советник, был Ганцзалин.

— Помните, вы говорили: “Шерше ля фам”? — спросил он. — А еще говорили: “Ищите и обрящете”.

— Это не я говорил, — отвечал Нестор Васильевич, — ну да неважно. У тебя что-то срочное?

Оказалось, что да, срочное. Ганцзалин, которого Загорский оставил наблюдать за развеселой компанией князей и пролетариев, куда входил Оганезов, обнаружил нечто совершенно неожиданное.

— Наш безутешный Оганезов встретился с дамой, — сообщил он.

Однако, удивился статский советник. Только что умерла его любимая женщина, а он уж на сторону смотрит. Как сказал бы Шекспир, еще и башмаков не износил.

— Да, — согласился довольный Ганцзалин. — Наш пострел всех пострелял.

Загорский попросил подробностей, и подробности воспоследовали. Несколько часов назад Оганезов, сопровождаемый князем Дадиани, вышел из общежития и отправился в небольшое симпатичное кафе “Ласточка”. Туда же вошел Ганцзалин и устроился в углу, у дальнего столика. Кавказские приятели заказали вина и десертов. Вино было полусладким, что сразу навело помощника на подозрения. Если бы компания ожидалась чисто мужская, они бы скорее стали пить что-то более мужественное, например коньяк или что-то в этом роде.

Так или иначе, подозрения Ганцзалина подтвердились очень скоро. В кафе вошла изящно одетая, хотя и не особенно красивая барышня лет, наверное, двадцати пяти.

Загорский поморщился: не особенно красивая — замечание неуместное по отношению к женщине. Это неделикатно, да и вообще, какое дело Ганцзалину до красоты посторонних барышень?

— Во-первых, я китаец, — отвечал Ганцзалин, — а китайцам всегда есть дело до красоты. Вся наша древняя культура стоит на любовании прекрасным…

Статский советник попросил не морочить ему голову фразами из путеводителей по Китаю. Он отлично знает современную китайскую культуру. Возможно, когда-то она и стояла на любовании прекрасным, а сейчас она стоит на том, как бы купить и продать повыгоднее и потуже набить себе живот.

— Да, — согласился помощник, — Китай нынче уже не тот. Но тут красота женщины имеет значение. У барышни и Оганезова явный романти́к. Точнее, симпатия с ее стороны. Он же, похоже, пока не определился. И я подумал: что наш писаный красавец делает рядом с такой скромной барышней?

Загорский задумался на несколько мгновений. А что, барышня действительно такая уж некрасивая?

— Как говорят в Китае, на́нькань, трудно смотреть, — отвечал помощник.

Понятно. А уверен ли Ганцзалин, что девушку интересует именно Оганезов? Может, у нее роман с князем? О, Ганцзалин совершенно уверен, он в этом деле собакой питался. Девушке нравится Оганезов, и очень нравится, тут не может быть никаких сомнений. Более того, есть тут еще одна странность. Помощнику показалось, что князь Дадиани во всей этой истории выступает чем-то вроде сводни. У него явно имеются какие-то отношения с барышней, однако отношения эти не романтические и не дружеские даже, а, скажем так, деловые.

— Тебе показалось, что Дадиани хочет свести Оганезова и барышню?

Именно так и показалось Ганцзалину. А если Ганцзалину что-то кажется, можете быть совершенно уверенными, что так оно и есть на самом деле.

— Это крайне любопытно, — заметил статский советник. — Ты узнал, что это за девушка?

Разумеется, он узнал. После обеда кавказцы проводили барышню до самого дома — красивого двухэтажного особняка. Ганцзалин расспросил тамошнего дворника, кто живет в этом доме. Оказалось, там обитает почтенное семейство Самохваловых. Барышня — дочь хозяина дома, купца второй гильдии Александра Самохвалова. Зовут ее Елизавета.

Тут, впрочем, в разговоре с дворником вышел некоторый затык, он никак не хотел выдавать Ганцзалину подробности самохваловской жизни.

— Вижу, хороший ты человек, хоть и желтый, как смертный грех, но ничего тебе больше не скажу, — упорствовал дворник.

Человек менее опытный, чем Ганцзалин, возможно, спасовал бы перед таким упорством, но помощник Загорского, по его собственным словам, был тертым калачом. Выход нашелся почти сразу: он решил подпоить дворника.

— Водка — великая вещь, — заметил довольный собой Ганцзалин. — Каждый шпион, отправляясь на задание, обязан иметь с собой бутылку водки, а лучше — ведро.

После обильных возлияний дворник все-таки разговорился. Оказалось, семейство Самохваловых, несмотря на почтенность свою и состоятельность, находится в крайне неудобных жизненных обстоятельствах. Их единственная дочка, достигшая уже двадцати пяти лет от роду, никак не может выйти замуж.

— Убеждения? — спросил статский советник, знавший, что некоторые современные барышни вовсе не желают связывать себя узами брака.

— Изъяны, — отвечал китаец.

Загорский пожал плечами. Даже самая некрасивая девушка, если дать за ней приличное приданое, всегда имеет возможность найти свое счастье. Неужели Самохваловы жалеют приданого для единственной дочки?

Конечно нет, отвечал Ганцзалин, для дочки они не пожалеют ничего. Но дело не только во внешности. Дочка больна каким-то психическим заболеванием — каким именно, дворник не знает. Известно только, что иногда, хоть и нечасто, у нее случаются припадки.

— Да, это дело куда более серьезное, — согласился Нестор Васильевич. — Впрочем, при надлежащем врачебном присмотре, вероятно, и такие барышни не останутся без мужского внимания.

— Не останутся, — согласился Ганцзалин. — Вопрос другой — что за внимание?

По мнению Ганцзалина, взять за себя психически больную девушку могли бы только разного рода шаромыжники и охотники за приданым. А купцу Самохвалову, понятное дело, неохота отдавать дочку абы кому. Впрочем, дело не только в этом. Главная сложность в том, что сама Елизавета — девушка чрезвычайно нравная. Она не очень понимает особенностей своего положения и замуж готова пойти только по любви. А вкус у нее крайне переборчивый. Кажется, из всех претендентов на ее руку по душе ей пришелся один только армянский красавец Оганезов.

Загорский думал. Можно, конечно, предположить, что Оганезов — охотник за приданым. Он одновременно морочил голову и Терпсихоровой, и Самохваловой. Терпсихорова нравилась ему, так сказать, сама по себе, в Самохваловой же его привлекали деньги. Но почему убили актрису? Может быть, о сопернице узнала купеческая дочка и Оганезов, боясь потерять деньги, таким ужасным образом решился обуздать ее ревность? Но это уж, простите, такая дикость и людоедство, рядом с которым меркнут любые выходки большевиков. Нет, очевидно, дело тут обстоит сложнее. Впрочем, об этом они с Ганцзалином поговорят чуть позже, сейчас его ждет Морозов…

Загорский повесил трубку, повернул голову к полуоткрытой двери, прислушался. Улыбнулся.

— Хватит прятаться, — сказал он в пространство, — покажись. Хочу посмотреть на тебя в новом обличье.

Несколько секунд стояла мертвая тишина, потом скрипнула половица. На пороге гостиной, потупив голову, стояла Ника в ливрее камердинера.

— Ага, — кивнул статский советник, — я почему-то так и думал. Значит, тебя теперь зовут Никанор?

Ника пугливо оглянулась по сторонам и выглянула за дверь. Вокруг было пусто, и она немного успокоилась.

— Зайди и закрой за собой двери, — велел Нестор Васильевич.

Барышня послушно шмыгнула внутрь и затворила высокие тяжелые двери. Несколько секунд статский советник с интересом ее разглядывал. Однако недурной камуфляж, стыдиться за нее не приходится. Даже удивительно, что ей удалось продержаться у Морозова столько времени. Похоже, он в ней не ошибся, со временем из нее вырастет настоящий профессионал сыскного дела. Правда, если она захочет работать официально, ей придется отказаться от женских привычек и изображать из себя мужчину всю оставшуюся жизнь. Что, надо сказать, с каждым годом делать будет все труднее.

Впрочем, все это ерунда. Он, собственно, хотел сказать ей только две вещи. Первая — он не упрекает ее за то, что она пошла поперек его воли, однако просит впредь все же сообщать ему о подобной самодеятельности. И второе: что ей удалось узнать, живя в доме Морозова? Есть ли в доме шпионы, кроме нее самой, не зреет ли здесь заговор против хозяина?

Ника только головой покачала. Шпионов, кроме нее, нет, во всяком случае, она таковых пока не обнаружила. Загорский задумчиво кивнул головой. Если шпионов нет, это может значить одно из двух. Первое — их еще не выявили. Или второе — они очень скоро появятся. Поэтому Веронике Станиславовне придется и дальше держать ухо востро.

— Мы с Ганцзалином пока в Москве, — сказал статский советник, поднимаясь с кресел. — В случае чего, телефонируй мне на московскую квартиру. Если не застанешь нас на месте, телеграфируй туда же.

С этими словами он поощрительно улыбнулся и вышел вон.

Она, хмурясь, смотрела вслед статскому советнику. Знал бы он, в каком удивительном положении оказалась она, прикинувшись мальчишкой Никанором и проникнув в дом мануфактур-советника! Впрочем, о положении своем она сейчас не решилась бы сказать никому — ни Загорскому, ни Морозову, ни даже самому Господу Богу, если бы, конечно, вдруг он заинтересовался ее никчемной жизнью, свесился бы с облака и начал бы с пристрастием ее допрашивать. Нет, то, что произошло с ней накануне, даже неизвестно было, как пересказывать.

А накануне случилось вот что. Сидела Ника тихохонько в кабинете хозяина и почитывала книжку Жюля Верна — привилегия близости к хозяину: если его нет дома, ты сам себе господин. Вдруг на пороге без стука — а и что стучать, и так известно, что Саввы Тимофеевича дома нет, — так вот, на пороге без стука явилась горничная Дуняша. Ника поглядела на нее настороженно: неужто снова здорово, опять будет приставать? Сказано же — скопец она, скопец! Или забыла?

Но Дуняша домогаться Никанора не стала, только, глядя куда-то мимо, сообщила, что барыня, Зинаида Григорьевна то есть, к себе морозовского камердинера требует.

— Ладно, скажи — приду, — отвечала Ника солидным баском.

— И чтоб срочно, — сказала Дуняша и так сверкнула на нее глазами, что стало ясно, что ничего она не забыла и больше того, ничего не простила.

Ничего не оставалось, как подняться и поплестись за бывшей воздыхательницей, а нынче ненавистницей.

На женской половине Ника-Никанор бывала нечасто, да и что, скажите, ей там было делать, на женской этой половине? Так что сейчас, идя следом за Дуняшей, она с некоторым страхом оглядывалась по сторонам. Не дай, конечно, Бог, узнает Зинаида Григорьевна, что камердинер Саввы Тимофеевича не камердинер никакой, а переодетая девчонка. Страшно даже представить, что она себе подумает и что захочет с этой самой девчонкой сотворить. Ей же не объяснишь, что у них с Морозовым отношения пла-то-нические, то есть на самом деле никаких. Да и какая жена поверит, что рядом с мужем ходит молоденькая девчонка, а он в ее сторону даже и не смотрит?

За такими пугливыми мыслями добралась она наконец до будуара Морозовой. Будуар у хозяйки был роскошный, обставлен разными дорогими безделушками — фарфор да китайские фигурки из зеленого, желтого да красного камня. В доме Морозовых немало было китайских вещей, Савва Тимофеевич еще лет десять назад начал вести дела с Поднебесной, с той поры и полюбил китайскую красоту и роскошь.

Сама Зинаида Григорьевна сейчас сидела на кресле, одетая в шелковый китайский же халат с драконами, которые по старой драконьей привычке гонялись за жемчужиной.

— Выйди, — велела она горничной, — и дверь за собой прикрой поплотнее!

Дуняша поклонилась слегка и тотчас вышла, оставив Нику и хозяйку наедине.

Морозова сидела неподвижно и глядела на девушку остановившимся взглядом. Как удав глядит, подумала Ника, того и гляди сожрет с потрохами. Ничего, не на таковскую напала, бодрилась она, стараясь не прятать глаз — а было это ох как трудно, хозяйка прожигала ее насквозь.

— Ну что, Никанор, как тебе живется-работается? — хозяйка открыла рот так внезапно, словно не человек заговорил, а дракон с халата. И голос был тоже драконий — гулкий, тяжелый.

— Спасибочки, — отвечала Ника в своей простонародной манере, усвоенной на Хитровке. — Благодаря доброте Саввы Тимофеевича все замечательно.

— Да, Савва Тимофеевич у нас добрый, — медленно проговорила Морозова, изучая ее, словно какую-то неведомую зверушку, забавную и противную одновременно. — Некоторые считают, что слишком даже добрый. Ему бы поменьше этой доброты, глядишь, и жизнь была бы не такая сложная.

О чем это она, гадала Ника, и что на такое ответить можно? Это уж вроде как получается, в осуждение сказано. А ну как в тон не попадешь, разгневается Морозова, начнет громы и молнии метать. Меньше всего сейчас Нике хотелось разозлить хозяйку и попасть под стрелы ее ярости.

Так и не решив, что говорить, она только поклонилась слегка: дескать, все, что скажете, все верно. Зинаида Григорьевна слегка кивнула — дескать, сама знаю, что верно. И тут же новый вопрос задала.

— А скажи-ка мне, Никанор, сколько лет тебе?

Ника отвечала, что четырнадцать.

— По нашим старообрядческим порядкам взрослый уже парень, — то ли с одобрением, то ли, напротив, с осуждением заметила хозяйка. — Поди, по ночам уже девки снятся?

Ника только сглотнула и криво улыбнулась: к чему это разговор такой странный?

— Так снятся девки или нет? — повысила голос Морозова, и какая-то стальная злоба почудилась девчонке в ее голосе.

— С-снятся, — с трудом выдавила из себя Ника. Потом спохватилась, ухмыльнулась скабрезно и лихо отвечала: — Снятся, Зинаида Григорьевна, куда ж без этого?

— Это хорошо, — кивнула та. — А ну-ка, подойди ко мне поближе.

С непонятно откуда взявшимся ужасом Ника сделала шаг вперед.

— Еще ближе, — потребовала Морозова.

Она еще шагнула и стояла теперь в каких-то двух шагах от хозяйки. Та глядела на нее прищурясь.

— Ну, — сказала вдруг, — а я-то тебе нравлюсь?

Ника аж вздрогнула: меньше всего могла она ждать такого вопроса. Не веря себе, глядела на Морозову: в каких смыслах, извиняюсь? Во всех смыслах, отвечала та, и как хозяйка, и как женщина? У Ники от страха даже во рту пересохло.

— Что? — усмехнулась Морозова. — Боишься?

Боюсь, призналась Ника, страсть как боюсь. А чего боишься, не унималась Зинаида Григорьевна, Саввы, небось? Само собой, барина он, Никанор, боится. Как же можно ему такие речи разговаривать и даже слушать такое? Да его Савва Тимофеевич по земле размажет, в блин раскатает, на тот свет отправит первым же поездом.

— Ну а, скажем, не было бы рядом Саввы Тимофеевича, была бы я свободная женщина — могла бы я тебе понравиться?

Ника снова сглотнула. Категорически не нравилась ей сейчас ни Зинаида Григорьевна, ни дикий этот разговор. Что значит — не было бы Саввы Тимофеевича? А куда бы он делся?

— Вы меня извиняйте, хозяйка, — забормотала Ника, — человек я глупой, ваших умных речей и намеков понимать не могу. Если разрешите, пойду к Савве Тимофеевичу, он уж меня, поди, ждет, дел у нас сегодня много…

Но этот финт ушами у нее не вышел. Морозова, не скрываясь уже, сверкнула на Нику глазами, как тигрица.

— Какие это у тебя дела? В постель, как обычно, хочешь его затащить?

Мир перевернулся в глазах Ники, ухнул, крякнул и, словно медведь, повалился на нее и придавил к земле всей своей смрадной, страшной тушей. Ужас обволок девушку, погасил свет в глазах, забил горло черным дымом. Как сквозь сон слушала она слова хозяйки, металлический ее, чеканный голос выплевывал эти слова, как станок на заводе выплевывает твердые железные болванки.

— Знаю, что ты девка, — слова-болванки били в Нику, прямо в лоб, прожигали череп, вертелись в мозгу, как гранаты, перед тем как взорваться. — Знаю, что соблазнила мужа… Разорвать бы тебя на части, к телеге привязать…

Из речей хозяйкиных стало ясно, что Морозова почти сразу, как увидела Никанора, поняла, что дело тут нечисто. Некоторое время незаметно наблюдала за ним, чтобы утвердиться в своих подозрениях. Даже горничную свою, Дуняшу, подослала — поглядеть, как будет мальчишка на ее прелести реагировать. Мальчишка оказался крепок, как кремень, — хоть десять Дуняш перед ним разложи, бровью не поведет. Тогда хозяйка велела горничной пойти на решительный штурм. Однако ловкий Никанор и тут вывернулся, заявил, что он скопец. В эту версию Морозова совсем было поверила, потому что она многое объясняла в Никаноре — и высокий его голос, и некоторую женственность повадок, да и, что ни говори, хотелось ей в это поверить. Но все же полностью успокоиться не могла.

И когда в дом явился доктор Селивановский — осмотреть захворавшего камердинера, — она не выдержала, подстерегла врача. Пораженный проницательностью Зинаиды Григорьевны, тот долго отнекиваться не стал и признал, что осмотренный им Никанор на самом деле является девкой. Правда, на душе у нее на недолгое время полегчало: Морозов и сам не знал, что камердинер у него женского пола, только в мужское переодет.

Тут же она решила выгнать эту змею малолетнюю с треском. Но сделала ошибку, пошла напрямик. Выдумала какой-то несущественный повод и попросила мужа уволить Никанора. И тут Савва встал неожиданно твердо. Парень, сказал, мне жизнь спас, а я его на улицу выброшу? Нет, нет и нет.

Некоторое время она еще терзалась неизвестностью, гадая, откуда в муже такая твердость. Но очень скоро стало ясно, что змея Никанор…

— Как, кстати, твое настоящее имя? — перебила Морозова сама себя.

— Ника, — еле слышно проговорила девушка, сгорая от стыда и не смея поднять глаза на хозяйку.

— Ишь ты, как греческую богиню победы, — фыркнула Зинаида Григорьевна и продолжала.

Да, так вот, стало ясно, что змея Ника добилась-таки своего, и Савва попал в ее сети…

Тут наконец Ника немного пришла в себя и, собрав все силы, пискнула решительно:

— Не было у нас ничего!

Зинаида Григорьевна осеклась на полуслове и поглядела на Нику. Чего именно не было?

— Ничего не было, — храбро повторила Ника.

— Хочешь сказать, он до сих пор не знает, что ты девка? — прищурилась хозяйка.

— Нет, — покачала Ника головой, — этого не скажу, знает. Но все равно, даже и пальцем меня тронуть не пытался. Девушка я. Невинная. А если не верите, пусть ваш доктор меня осмотрит. Даю свое согласие.

Некоторое время Морозова с сомнением разглядывала барышню. Но, видимо, в лице Никином такая выразилась убежденность и искренность, что хозяйка заколебалась. Подумав, хмуро заметила, что при необходимости и доктора привлечет. Вот только вопрос, если Ника хозяина как женщина не интересует, что же он ее в доме до сих пор держит, почему не выгнал, когда узнал, кто она?

— Нельзя мне обратно на Хитровку, — отвечала Ника. — Я Шило предала. Убьют меня там. А идти мне больше некуда. Вот я и попросила Савву Тимофеевича не гнать меня из дому.

Хозяйка хмыкнула. Подошла к ней, взяла обеими руками за голову.

— Гляди в глаза, — сказала. — Гляди, не отводи взгляда!

Взгляд хозяйкин — тяжелый, подозрительный — Ника выдержала.

— Похоже, не врешь, — сказала Зинаида Григорьевна. — Похоже, правду говоришь.

Отошла, села в кресло, задумалась. Постепенно злые морщины на лице ее разгладились, она смотрела теперь куда спокойнее и казалась почти довольной. Наконец перевела взгляд на Нику, усмехнулась.

— Каких только чудес на свете не бывает, — сказала она задумчиво, — каких только чудес…

Подумав еще немного, Морозова приняла парадоксальное, но, наверное, единственно возможное в этих обстоятельствах решение: оставить все как есть.

— У Саввы Тимофеевича, — объяснила она Нике, — обостренное чувство долга. Если он знает, что ты ему жизнь спасла, так он лучше вдребезги разобьется, а тебя не выдаст. Ну, может, оно и к лучшему. Если ты девка честная, так опасности от тебя никакой не будет, только польза. Но если вздумаешь соблазнить его…

— Да не вздумаю я! — горячо воскликнула Ника. — Я в другого влюбленная.

— Ишь ты, — засмеялась Зинаида, — в другого. И кто же этот другой? Шаромыжник молодой с Хитрова рынка?

— Примерно так, — потупилась Ника. — Только он об этом пока даже не знает…

И это была чистая правда — не про шаромыжника, конечно, а про то, что предмет Никиной любви ничего об этой любви не знал и даже, вероятно, не догадывался. Что же касается того, кто именно был этим предметом, то тут, конечно, не могло быть с ее стороны никакой откровенности. Хороша бы она была, сказав Морозовой, что влюблена в статского советника Загорского! Да ее после такого следовало бы в желтый дом упечь…

К счастью, хозяйка в детали входить не стала, а на радостях, что все так хорошо разъяснилось, подарила Нике десятирублевую ассигнацию. Но, правда, отпуская восвояси, строгое лицо все-таки сделала и пальцем погрозила, как бы предупреждая. Но даже и это было лишним, потому что Ника не стала бы соблазнять Морозова, даже если бы и захотела. Ей даже и подумать было страшно, что она может стать между Морозовым и его женой, как какая-нибудь, не к ночи будь помянута, актерка Желябужская.

Глава двенадцатая. Девичье сердце

В парке в Сокольниках было сравнительно немноголюдно, хотя, пожалуй, сегодня был первый по-настоящему весенний день — теплый и солнечный. Свернувшиеся, словно раковины, почки уже сменились зелеными глянцевыми листочками, которые трепетали под каждым дуновением темпераментного и порывистого, как какой-нибудь кавказский князь, юго-восточного ветра.

Степенные московские жители парами и поодиночке фланировали по аллеям, наслаждаясь ранними солнечными ваннами. Барышни и дамы прикрывались от слишком ярких лучей полупрозрачными вуалями и вуалетками, господа, напротив, подставляли лица прямо под солнце, надеясь благодаря этому приобрести загар, который представит их более мужественными в глазах жен, подруг и в особенности незнакомых дам.

На одной из скамеек сидела барышня — не слишком уже юная и, увы, не особенно красивая. Это только в книгах все барышни, как одна, красивы или хотя бы очаровательны, в жизни это встречается не так уж часто. Барышня, о которой идет речь, относилась как раз к числу барышень настоящих, а не книжных.

Гладко зачесанные волосы, выглядывающие у нее из-под шляпки, были какого-то неопределенного цвета, который редко встречается в природе, во всяком случае у людей. Если все-таки непременно надо было бы определить их цвет, лучше всего, вероятно, подошло бы слово “мышиный”. Нечто мышиное проскальзывало и во всем облике девицы — дорогое, но как-то криво сидевшее пальто, нервные костлявые руки, острые скулы, тонкий, нервно подергивающийся рот, остренькие зубы, которые выглядывали изо рта, когда она говорила или смеялась, коротенький, чуть скошенный подбородок. Мышиной была даже золотого отлива сумочка, которая в руках любой другой барышни, без сомнения, смотрелась бы как модная парижская вещь, каковой она и являлась в действительности. Однако бывают люди, природа которых накладывает отпечаток на все предметы, которые их окружают или которыми они пользуются, и предметы, увы, от этого совсем не выигрывают.

Изо всего облика барышни выгодно выделялись только глаза — глубокие, неподвижные, словно бы устремленные в себя. Время от времени они вспыхивали загадочным и каким-то почти болезненным огнем. Освещенное этим огнем, лицо девушки делалось интересным, почти выразительным, однако огонь скоро погасал, и она опять застывала в мышиной своей незначительности.

На скамейке подле барышни сидела компаньонка — корпулентная мадам лет сорока, повадкой и выражением лица напоминавшая профессионального циркового борца тяжелого веса. Эта дальняя родственница Ивана Поддубного не вязала и не шила, как принято среди компаньонок, но лишь окидывала проходящих мимо мужчин тяжелым и недоброжелательным взглядом. Вместе эта пара являла собой торжество феминистической идеи, которая в крайнем своем воплощении говорит, что женщины вполне могут обойтись и без мужчин, у которых на одно достоинство — с десяток недостатков.

Однако, как бы сурова и зорка ни была компаньонка, главную опасность она все-таки проглядела. Опасность эта, как ни странно, исходила не от молодых франтов или любителей клубнички почтенного возраста, а от какого-то странного человека в серо-зеленом костюме. Костюм был легким не по сезону, однако отлично маскировал своего хозяина на фоне молодой листвы. На голове у подозрительного субъекта имелось зеленое же кепи, так ловко надвинутое козырьком на глаза, что разглядеть из-под него лицо было никак невозможно.

Субъект этот, проходя мимо скамейки с двумя вышеописанными дамами, неожиданно остановился напротив барышни и, зачем-то коснувшись кепи рукой, осведомился грубоватым голосом:

— Пардон, мадемуазель, где здесь уборная?

Глаза мышиной барышни вспыхнули непониманием, руки, державшие сумочку, ослабли. Оказалось, именно это и было нужно наглому гаеру. Он схватил сумочку, вырвал ее из рук барышни и метнулся прочь. На миг почудилось, что с сумочкой придется распрощаться, однако сидевшая рядом компаньонка быстро и очень ловко поставила вору подножку. Похититель споткнулся и с бранью полетел носом в землю, но трофей свой, однако, из рук не выпустил.

Корпулентная мадам, которая, похоже, была не так компаньонкой барышни, как ее телохранительницей, с неожиданной резвостью вскочила со скамьи и, словно дикий зверь, прыгнула на грабителя, который начал уже было подниматься с земли. В падении она сбила с него кепи, и всеобщему обозрению открылась неестественно белая косоглазая физиономия с чрезвычайно неприятным выражением на ней. Упав на вора, мадам придавила его с поистине слоновьей силой, казалось, что под ее внушительным весом хрустнули его кости.

— Полиция, — закричала она необыкновенно громко, — городовой!

Публика вокруг зааплодировала. Однако быстро выяснилось, что победу праздновать было рано. Грабитель каким-то образом извернулся под телохранительницей так, что он оказался сверху, а она — под ним на земле. Жулик дернул за сумку, которой успела завладеть дама, но та держала ее крайне крепко. Тогда правой рукой он сдавил ей запястье в районе пульса, а левой легко выдернул сумочку из обмякшей руки.

Впрочем, соперница его оказалась тоже не лыком шита. Она перехватила правую руку врага и со всего маху впилась в нее зубами. Грабитель взревел и левой рукой вцепился даме прямо в горло. Опытный охотник скажет вам, что после такого приема любая почти собака непременно ослабила бы хватку. Однако дама по-прежнему держала вора зубами за руку, вгрызшись в нее, словно бульдог. Ясно было, что держать его она будет, даже если ее задушить до смерти — как, собственно, и поступают все уважающие себя бульдоги.

Поняв это, косоглазый отпустил горло противницы и несильно, но точно ударил ее в челюсть. Со стороны можно было решить, что кулак его прошел по касательной, однако этого оказалось вполне достаточно, чтобы оглушить даму. Голова ее мотнулась, как у тряпичной куклы, и она наконец лишилась чувств, напомнив окружившим побоище зевакам, что женщина не напрасно зовется слабым полом.

— Что вы наделали?! — в ужасе закричала мышиная барышня. — Ангелина!

Грабитель, не вступая в пререкания, ловко вскочил с поверженной телохранительницы, подхватил сумочку и бросился наутек. Никто из немногочисленных свидетелей преступления даже не попытался преградить ему путь — уж больно свирепо глядела его косоглазая, бледная как смерть физиономия.

Но тут, однако, откуда-то из кустов на дорожку, по которой бежал грабитель, выступил высокий смуглый горбоносый брюнет с небольшими усиками. Он с такой непреклонностью схватил убегающего железной рукой, что тот по инерции один раз прокрутился вокруг него и только потом встал на месте как вкопанный.

Впрочем, без дела он стоял совсем недолго. После секундной паузы, почти не замахиваясь, вор ударил брюнета свободной рукой в живот. Тот мгновенным, почти неуловимым движением отбил удар и, в свою очередь, двинул косоглазому кулаком прямо в физиономию. Грабитель поднял руку, защищаясь, но уронил сумочку на дорожку. Брюнет сделал быстрый шаг вперед, оттесняя врага. Тот с яростью лягнул брюнета в живот, но тот как-то странно вильнул в сторону и удар прошел мимо.

Видя, что противник ему не по зубам, косоглазый отпрыгнул вбок и спустя мгновение скрылся в кустах. Брюнет же, подобрав сумочку, направился прямым ходом к барышне. Та в необыкновенном волнении уже поднималась со скамейки ему навстречу.

— Сударыня, это, кажется, ваше? — спросил брюнет, протягивая барышне золотую сумочку.

Та молчала и только глядела на него восхищенным взглядом…

— Барышни падки на героев, — объяснял Ганцзалин, размазывая по физиономии белый грим, который, по его мысли, должен был замаскировать его китайское происхождение и сделать неузнаваемым для всего мира. — Как только вы изобьете меня до полусмерти, она немедленно отдаст вам свое сердце и все, что к нему прилагается.

— Не говори глупостей, — морщился Загорский, глядя в зеркало на незнакомую загорелую физиономию, — не буду я бить тебя до полусмерти. Ты, может, и заслужил такое обращение, но я совершенно не желаю фраппировать публику, не говоря уже о самой мадемуазель Самохваловой.

Помощник заметил, что у него, кажется, горбинка на носу поехала — надо поправить.

— Вообще говоря, я совершенно не понимаю, зачем нужна эта чертова горбинка? — Нестор Васильевич был явно раздражен: попавшая в него пуля, очевидно, задела некоторые нервные центры и, хотя повязку с руки он уже снял, рана до сих пор его сильно беспокоила.

— Горбинка нужна по двум причинам, — отвечал китаец с охотой. — Первая — из-за нее вас родная мать не узнает. А это совершенно необходимо, учитывая, что вас видели и Оганезов, и Дадиани…

— А вторая причина? — саркастически осведомился статский советник, напяливая на свои несколько поседевшие волосы парик, черный, как вороново крыло.

— Вторая причина в том, что барышне Самохваловой нравятся кавказцы. С горбинкой на носу, с усами и в загорелом виде вы гораздо больше похожи на армянца или грузинца.

Нестор Васильевич заметил, что не следует называть армян и грузин армянцами и грузинцами. Это устарелая манера, сейчас обычно говорят армяне и грузины. На это помощник отвечал, что русский язык очень трудный, причем трудности его совершенно бессмысленные. Говорят же китайцы, японцы, немцы — так почему же не говорить армянцы, грузинцы и, например, еврейцы?

Статский советник отвечал, что раньше так и говорили. Однако в русском языке есть, с одной стороны, разные модели словообразования, с другой — традиция, которая, правда, подвержена изменениям. Человек цивилизованный следует всеобщей традиции, а дикая обезьяна выдумывает свою собственную.

— В таком случае помощником у вас работает дикая и к тому же совершенно белая обезьяна, — проговорил Ганцзалин, любуясь на себя в зеркале. — Я похож на какого-то вампира.

— Да, ты ужасен, — согласился Загорский. — На твоем фоне я много выигрываю в красоте. И пожалуй, имею все шансы завоевать сердце барышни Самохваловой. Хотя, признаюсь тебе, друг Ганцзалин, вся эта затея мне совершенно не по душе. Что, если она влюбится в меня по-настоящему?

Китаец отвечал, что непременно влюбится — куда же ей деваться? Если бы он был женщиной, он бы обязательно влюбился в такого красивого армяна, которым стал сейчас Загорский.

— Не армяна — армянина, — поправил его статский советник.

— И в него тоже, — согласился Ганцзалин. — Главное, чтобы ваши ухаживания заметил убийца. Если мы правы и он охотится за приданым Самохваловой, он попытается прикончить вас, как прикончил Терпсихорову. И тут уж только успевай — не зевай.

Загорский покачал головой. Как это все гладко рассказывает его помощник. А не хочет ли он сам попробовать побыть наживкой для убийцы, прежде чем засовывать хозяина в пасть акулы?

— У меня не получится, я не такой красивый, как вы, и на… ар-мя-ни-на не похож, — правильно, хоть и с трудом выговорил Ганцзалин.

И вот теперь красивый загримированный Загорский стоял перед Елизаветой Самохваловой, протягивая ей золотую ее парижскую сумочку. Барышня при этом смотрела на него такими глазами, что статскому советнику сделалось слегка не по себе.

“Черти бы меня побрали, — думал он, глядя в ее глубокие, словно бы остановившиеся глаза, — морочу голову больному ребенку. И чего ради? Чтобы найти убийцу? Чтобы не дать убить Морозова? А стоит ли все это, как верно говорил господин Достоевский, одной слезинки ребенка? Откровенно говоря, начинаю сильно в этом сомневаться”.

Примерно так думал статский советник, помогая поднять тучную телохранительницу и уложить ее на скамейку, расстегивая на шее тугой воротник, чтобы она побыстрее пришла в себя, поскольку Ганцзалин, обозленный упорством дамы, отправил ее в чувствительный нокаут, которому, пожалуй, поаплодировал бы и сам Лусталло́, если бы речь шла не о даме, а о джентльмене.

В конце концов, люди борются со злом уже многие тысячелетия и все не могут его победить, думал Загорский. Почему он решил, что ему дано больше остальных и что у него выйдет то, что не вышло у целого человечества?

Вопрос, впрочем, был риторический.

— Как вас зовут? — спросила Лиза, когда наконец ее компаньонка Ангелина пришла в себя и даже смогла усесться на той же скамье, где сейчас сидели они. Впрочем, судя по ее виду, соображала она пока нетвердо. Правда, это могло быть ее естественное состояние — телохранителей ценят за быстроту реакции и крепость кулаков, а не за ясный ум.

— Меня зовут Олег Петрович Анохин, — сказал Нестор Васильевич, вспомнив одно из своих конспиративных имен, которые он использовал, когда боролся с революционным подпольем.

— Олег, — повторила Лиза восторженно, — какое красивое старинное имя!

Нестор Васильевич постарался улыбнуться как можно обаятельнее, хотя это было нелегко — неудачно приклеенные Ганцзалином усики щекотали ему верхнюю губу и нос. Обычно ему не приходилось предпринимать особенных усилий, чтобы соблазнить даму — они сами летели ему навстречу, словно бабочки на огонь, даже когда он этого совершенно не хотел. Но тут с чужим лицом, носом и даже шевелюрой он чувствовал себя несколько неудобно и не понимал, как он выглядит в глазах окружающих. Впрочем, судя по выражению лица Елизаветы, выглядел он недурно.

— Вполне кондиционная физиономия, — сказал Ганцзалин, закончив его гримировать и откровенно любуясь делом рук своих…

Теперь эта кондиционная физиономия с легкой улыбкой глядела на мадемуазель Самохвалову. “Погибла!” — читалось в ее взгляде. Погибла, безмолвно соглашался статский советник. Но уж лучше так, чем по-настоящему. От сердечных ран еще есть лекарство, а вот врачевать раны ножевые или огнестрельные гораздо сложнее. А до этого вполне может дойти. Если Загорский прав и на барышне хотят жениться ради приданого, то очень может быть, что после свадьбы ее под тем или иным предлогом попытаются сжить со свету, как это нередко бывает с очень богатыми, но не очень привлекательными женами. Может быть, их вмешательство с Ганцзалином даже спасет жизнь бедной девушке…

— Спасет жизнь, — ворчал Ганцзалин, пока хозяин обрабатывал ему укушенную компаньонкой Елизаветы руку. — Скажите лучше, кто мне спасет жизнь? Чуть не до кости прокусила. Может, она бешеная, эта Ангелина?

Статский советник хладнокровно отвечал, что ничего она не бешеная, а просто хорошо исполняет свои обязанности. Вот, скажем, если бы кто-то попытался напасть на него, Загорского, неужели помощник не вцепился в него всеми тридцатью двумя зубами? Ганцзалин мрачно отвечал, что, конечно, в руку вцепляться бы он не стал, просто откусил бы наглецу голову.

— Она все-таки женщина, а ты как-никак мужчина, — заметил Нестор Васильевич с легким упреком. — В таких обстоятельствах каждый делает, что может.

Чуть-чуть подумав, китаец сменил гнев на милость и сказал, что дралась телохранительница неплохо: будь на его месте человек чуть менее подготовленный, ему бы пришлось туго.

— Ну вот, — сказал Загорский, приклеивая на руку помощнику большой пластырь, — все в порядке.

Китаец придирчиво осмотрел руку и остался недоволен.

— Демаскирует, — сказал он. — Не дай бог, попадусь на глаза этой Ангелине, она меня сразу вычислит. Физиономию мою она точно не узнает, я был белый, как мертвец, а вот пластырь на руке… Я ей чуть челюсть не выломал, пытаясь руку освободить. Такое не сразу забудешь.

Нестор Васильевич секунду подумал и предложил помощнику выход — несколько дней поносить перчатки.

— В перчатках я буду выглядеть как какой-то жулик, — буркнул Ганцзалин.

Однако после того, как хозяин уверил его, что и в перчатках и без них он выглядит совершенно одинаково, с неохотой согласился.

Тем не менее, отправляясь на первое свидание с Елизаветой, хозяин Ганцзалина с собой взять не пожелал. Да и, согласитесь, это было бы странно. Кто-то ходит на свидания с цветами, кто-то — с билетом в театр, а он привел бы с собой китайца? Среди коллег-дипломатов Нестор Васильевич славился своей экстравагантностью, но любой экстравагантности должен быть положен естественный предел.

Наверное, романтично было бы встретиться в том же самом парке, где статский советник недавно спас барышню, точнее, ее сумочку. Однако Загорский был человек опытный и знал, что не меньше, а то и больше романтическому настроению способствует атмосфера хорошего ресторана с изысканной подачей блюд, вкусными десертами и шампанским.

— А ей можно шампанское? — усомнился помощник. — Она же ненормальная.

— Сам ты ненормальный, — рассердился статский советник, однако слова китайца заставили его задуматься. Ганцзалин был прав: при многих психических и нервных расстройствах спиртное, даже такое легкое, как шампанское, строго противопоказано, поскольку может спровоцировать приступ или обострение болезни.

В конце концов Загорский решил действовать по обстоятельствам. Если барышне нельзя шампанского, их всегда выручат лимонады.

Он оказался прав: от ресторана “Эрмитаж” Елизавета пришла в восторг. Не то чтобы она не бывала здесь раньше, разумеется, бывала, но в сопровождении родителей и телохранительницы Ангелины. Нестор Васильевич немного опасался, что и на свидание барышня придет вместе с этим цербером в женском обличье. По счастью, опасения его не подтвердились, мадемуазель Самохвалова явилась без сопровождения. На душе у Загорского немного полегчало: Елизавета была нездорова, но все же вполне дееспособна.

Некрасивое ее мышиное лицо при взгляде на Нестора Васильевича всякий раз освещалось таким сильным внутренним светом, что ему казалось, будто в сердце ему втыкают иголку. Боже мой, он и взрослых опытных женщин старался никогда не обманывать и не обнадеживать попусту, а тут перед ним был сущий ребенок. Но ничего, ничего, лишь бы дело удалось, а там уж он как-нибудь замолит этот грех. Ну, или будет гореть в аду — это уж как получится, опыт его подсказывал, что, как правило, жизнь человека крайне мало зависит от его усилий. Если так обстоит дело с земным существованием, почему с загробным должно быть иначе?

Лиза, само собой, не могла прочитать его мысли и радовалась от души.

— Как опьяняет! — смеялась она, пригубив вина из бокала.

Загорский лишь улыбался в ответ: барышня не знала, что они пьют детское шампанское. Статский советник решил перестраховаться и тайком попросил метрдотеля переклеить этикетки с настоящего вина на детское, оплатив, разумеется, и то и другое.

В самый разгар беседы в зале появился князь Дадиани.

Ганцзалин был прав, за Елизаветой приглядывали. Более того, очевидно, кто-то в ближайшем окружении барышни сообщал аферистам обо всех более или менее важных событиях в ее жизни. Появление нового ухажера не могло их не встревожить. Сам Оганезов на разведку не пошел, чтобы не ставить себя и Лизу в неудобное положение, послал клеврета, чтобы тот оценил степень опасности.

Ничего, сейчас он ее оценит по достоинству.

Загорский взял девушку за руку, нежно пожал ее, наклонился совсем близко к ушку, зашептал, щекоча его губами. Барышня запрокинула голову от счастья и тихо смеялась, от восторга ничего уже почти не понимая.

Нестор Васильевич скосил глаза на князя. Тот стоял оцепенев посреди зала и неотрывно глядел на них. Погоди, то ли еще будет! Рыбка попалась на крючок, но еще может сорваться, нужно аккуратно подсечь ее и вытащить на свет божий.

— Какой странный человек, — сказал Загорский девушке, кивнув на Дадиани, словно только что его заметил. — Стоит и все время смотрит на нас. Ей же богу, это просто неприлично.

Самохвалова с неохотой взглянула туда, куда он указывал, и щеки ее вспыхнули от смущения.

— Вы его знаете? — спросил статский советник, не спуская глаз с девушки.

— Да… Нет… То есть да, мы знакомы, — залепетала та, стараясь не встречаться взглядом с Загорским.

— Может быть, это неудобно, что он видит нас вместе? — безжалостно напирал Нестор Васильевич. — Он вас смущает? Скажите только слово, и его выведут отсюда.

Нет-нет, испугалась Елизавета, это совершенно не нужно. Это просто один хороший человек, он, он… Он совершенно ничем не опасен, он сейчас и так уйдет.

Однако князь Дадиани, видя, что на него смотрят, и судя по всему, говорят о нем, решил не уходить, а, напротив, подойти самому, не дожидаясь приглашения. Тут Загорский рассчитал верно: если уж тебя увидели, неудобно уйти как ни в чем не бывало, не сказав даже пары вежливых фраз.

Князь подошел к их столику и наклонил голову.

— Мадемуазель…

Самохвалова не знала, куда девать глаза. Смущение ее было понятно, пару дней назад за ней ухаживал друг князя, а сейчас она сидит за столом с каким-то господином, который позволяет себе не только угощать ее, но и пожимать ручки, и даже шептать что-то нежное на ушко.

Нестор Васильевич глядел на Дадиани, широко и победительно улыбаясь. К счастью, на нем лежал такой слой грима, что его и родная мать бы не узнала, однако на всякий случай он несколько изменил свою обычную манеру. Рядовые обыватели не догадываются, что человека узнают не так по знакомым чертам лица, как по знакомой мимике. Но об этом хорошо знают артисты и шпионы и успешно этим пользуются, первые — чтобы успешно играть самых разных героев, вторые — чтобы оставаться неузнанными.

— Позвольте представить вам князя Дадиани, — совершенно убитым голосом проговорила Лиза. — Князь, это статский советник Олег Петрович Анохин.

— Очень рад, — улыбнулся Загорский, поднявшись и пожимая князю руку.

— Давно вы знакомы с Елизаветой Александровной? — вежливо осведомился Дадиани, присаживаясь за их столик.

— Нет, мы знакомы совсем недавно, но намерения у меня самые серьезные, — отвечал Нестор Васильевич.

Лиза заморгала ресницами, князь поднял брови: что он имеет в виду?

— Я имею в виду, — сказал статский советник, беря Лизину лапку в одну ладонь и накрывая ее второй, — я имею в виду в ближайшее же время сделать Лизоньке предложение.

Барышня перестала моргать, и глаза ее застыли на загорелом лице статского советника. Но, кажется, князь был ошеломлен не меньше. Он забормотал что-то невнятное, однако Загорский решительно перебил его.

— А вы, князь, давно в Москве и надолго ли к нам?

— Я… — сказал Дадиани, не в силах сосредоточиться, — я в Москве…

Видя, что тот не в состоянии ответить даже на самый простой вопрос, Елизавета пришла к нему на помощь. Князь тут уже больше месяца и, наверное, пробудет еще какое-то время.

“Ах, вот как, — усмехнулся про себя статский советник, — а мне говорил, что три дня назад приехал”.

— Это прекрасно, — бодро заговорил Загорский, — прекрасно, что вы еще побудете в Златоглавой. Я хотел бы, чтобы все друзья Лизоньки присутствовали на нашем обручении, а позже — венчании.

Лицо князя при этих словах, как сказал бы Достоевский, опрокинулось. Бормоча что-то вроде “непременно, непременно”, он встал из-за стола, неуклюже откланялся и быстро ретировался вместе со своей опрокинутой физиономией.

Никакой он не князь, окончательно решил Загорский, князья умеют, что называется, держать спину. Отличительная черта аристократов не поместья и деньги, а выдержка, умение сохранять лицо даже в самых тяжелых обстоятельствах.

— Зачем? — вдруг услышал он как сквозь сон и, не понимая, уставился на Елизавету.

Та смотрела на него с упреком: зачем он так сказал? Что сказал, не понял Загорский. Вот это вот, про обручение и венчание. Так нельзя, он играет ее чувствами. Ей больно такое слышать.

— Почему же больно, — удивился Загорский, — что вас так задело?

Разве это непонятно? Он сказал, что будет просить ее руки. Загорский поднял брови: ну да, он будет. Конечно, последнее слово за ней, но он бы очень хотел…

— Но это же совершенно невозможно! — воскликнула она, волнуясь. — Хотя бы потому, что мы с вами знакомы всего два дня!

Он пожал плечами: это абсолютно неважно. Важны лишь их чувства. Конечно, если он не нравится Елизавете Александровне…

— Вы мне нравитесь, — перебила она его, — вы мне очень нравитесь! Но ведь так серьезные дела не делаются. Сначала следовало бы познакомить вас с родителями.

Он отвечал, что готов хоть завтра, а про себя уточнил, что если, конечно, до завтра доживет. Уж слишком мрачное выражение лица было у князя Дадиани, едва ли они с Оганезовым будут медлить с нанесением удара. Хотелось бы надеяться, что его они попытаются убить так же, как и Терпсихорову, — ножом. От ножа в умелых руках защищаться тоже нелегко, но от пистолета все-таки гораздо труднее.

Нестор Васильевич проводил барышню почти до самого дома, не дойдя только пары кварталов. Дальше не надо, сказала она, не нужно, чтобы нас видели раньше времени. Потом она посмотрела на него долгим взглядом и сказала:

— Приходите завтра, в двенадцать часов. Если, конечно, не передумаете.

— Я не передумаю, — улыбнулся он.

Она в ответ наградила его легчайшим, словно трепетание бабочки, поцелуем в щеку и побежала прочь. Он глядел ей вслед и думал, что хорошо бы масло, на котором будут его жарить в преисподней, оказалось не слишком прогорклым. Впрочем, если Дадиани и Оганезов окажутся достаточно умелыми убийцами, он узнает это уже очень скоро.

Глава тринадцатая. Холостяк балансирует над пропастью

Если требуется убить человека, для этого, как известно, применяют самые разные способы. Среди наиболее популярных — отравление, удушение, утопление, разного рода телесные повреждения, начиная от сбрасывания с высоты и заканчивая ударом ножа или топора.

Помимо убийств широко известных и, так сказать, общеупотребительных, встречаются убийства экзотические, вроде “отравленного касания”, которым так хорошо владеют некоторые китайские мастера. Результатом такого касания обычно становится смерть, но не моментальная, а спустя недолгое время. Это довольно подлый вид убийства, потому что установить связь между касанием и смертью бывает трудновато, разве только ты сам не являешься специалистом в подобном чудовищном ремесле.

Еще труднее бывает установить связь между гибелью и магическим воздействием, тем, что в России называется словом “порча”. Впрочем, прогрессивные люди считают, что никакой такой связи не существует, как не существует и самой порчи. Надо сказать, что прогрессивные люди во все времена одинаковы, они не верят ни в какой феномен, существование которого не доказала современная им наука. Так, прогрессивные люди времен Аристотеля не верили во всемирное тяготение, прогрессивные люди Средневековья считали, что звезды прикреплены к небесной тверди, а прогрессивные люди времен Исаака Ньютона понятия не имели о радиоактивности, а скажи им о таком феномене, немедленно подняли бы вас на смех. Есть только то, что знаем и во что верим мы, говорят прогрессивные люди, все остальное — суеверия и бредни.

Прогресс, таким образом, характеризуется не тем, что существует на самом деле, а тем, во что успели поверить прогрессивные люди.

Впрочем, все эти высокие материи мало интересовали Нику Шульц, которая жила в доме Морозова на весьма странном положении: что-то среднее между камердинером и шпионом. Это положение побуждало ее вести себя сейчас гораздо активнее, чем до сего дня.

Ника понимала, что смерть в дом Морозова может прийти как снаружи, так и изнутри. Если брать уголовную статистику, выясняется, что люди близкие убивают гораздо чаще, чем посторонние. И это как раз легко понять: посторонним людям нет до нас никакого дела, а вот близким мы безостановочно портим кровь. И у них гораздо больше причин нас убить, особенно когда мы попадаем под горячую руку.

Однако особенность подобных преступлений состоит в том, что их, как правило, очень легко раскрыть.

Гораздо сложнее раскрывать убийства, совершенные посторонними. Обычно трудно бывает установить мотивы преступления и личность преступника, который убил да и сбежал прочь, не дожидаясь, когда его возьмет под микитки полиция. Такие преступления часто остаются нераскрытыми.

Но труднее всего расследовать третий род убийств, когда в едином преступном порыве объединяются близкие и посторонние. В этом случае близкие выполняют роль наводчиков, хотя сами рук не марают. Наведенный близкими убийца летит, как снаряд из пушки, и попадает точно в цель. Такие преступления обычно хорошо подготовлены, а чем лучше подготовлено преступление, тем труднее его расследовать.

Но даже если убийство удается раскрыть, легче от этого не становится. Да, преступника настигает заслуженное возмездие, но убитого назад никто не вернет. Даже самый ловкий Шерлок Холмс не в силах воскресить покойника. Какой из этого следует вывод? Вывод простой: лучше не расследовать преступления, а предотвращать их.

Именно этим соображением и руководствовалась сейчас Ника. Незаметно убить такую фигуру, как Морозов, нелегко. Убийц будут искать с особым тщанием и наверняка найдут и отправят если не на виселицу, то, по крайней мере, на каторгу. Поэтому, если убийцам дорога их собственная жизнь, они попытаются найти ключи к клиенту и уничтожить его так, чтобы подозрение на них не пало ни в коем случае. А проще всего это сделать, наладив связь с кем-нибудь из близких несчастного. Такого человека из ближнего круга называют по-разному, но проще всего назвать его традиционным именем — предатель.

Именно предателя и предстояло найти сейчас Нике. Для этого она планировала вплотную заняться всеми живущими в доме людьми — в первую очередь, разумеется, прислугой. Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. Бог в этот раз расположил таким образом, что для начала занялись самой Никой.

Как-то, исполнив одно небольшое дело, возвращалась она в кабинет Морозова. И тут на полпути ее перехватила Дуняша. Заступила ей дорогу, уперла руки в боки, засияла розовым румянцем на круглых щеках — не человек, а какая-то матрешка.

— Стой, — сказала, — Никанорушка, думаешь, от меня так просто уйти?

Ника поглядела на нее с ненавистью.

— Чего тебе? — буркнула.

Горничная прищурилась, круглое лицо ее сделалось каким-то острым, повсюду выступили углы.

— Все про тебя знаю… — прошипела змеиным шипом.

Ника вздрогнула — только этого не хватало! Она была уверена, что Морозов и Зинаида Григорьевна ее тайну не выдадут, да и кому ее выдавать — самим себе? А вот если в тайну проникла горничная с языком без костей — считай, конец операции.

Заметив ее волнение, горничная радостно ухмыльнулась: знаю, о чем вы там с хозяйкой говорили, что планировали да что обсуждали.

— Если хочешь, Никанорушка, чтобы я молчала да ничего Савве Тимофеевичу не сказала, плати!

Ника поглядела на нее изумленно: так вот ради чего весь огород! Проклятая девка шантажировать ее хочет! Но чем же, интересно? Если она знает, что Ника — барышня, почему же по-прежнему зовет Никанором? Видно, не знает она ничего, да и не догадывается, скорее всего. Однако это Нике на руку, пусть думает, что напугала.

Ника понуро вытащила из кармана ассигнацию, дрожащей рукой протянула горничной: больше нет. Глаза у той алчно полыхнули, она схватила деньги, спрятала за лиф. Ника пыталась было обойти Дуняшу, но та остановила ее. Погоди, сказала, этого мало будет.

— Чего ж тебе еще? — нарочито грубо, по-мальчишески, спросила Ника.

— Этого мало, — повторила Дуняша, растянув пухлый рот в улыбке. — Ты сколько жалованья получаешь?

— Сколько ни получаю, все мои, — отвечала Ника.

— Не дерзи, скопец! — нахмурилась горничная. — Отвечай, сколько получаешь: двадцать рублей, тридцать?

При слове “скопец” на сердце у Ники отлегло. Не знает, не знает, ликовала она!

— Ну, двадцать, — пробурчала Ника.

Дуняша погрозила ей пальцем: врешь, гаденыш! Я же тебя насквозь вижу. Тридцать ты получаешь, не меньше. А раз так, будешь платить мне каждый месяц ровно половину.

— Да за что половину-то?! — взвилась Ника.

Уголок рта у Дуняши дернулся (ловчее всех себя считает, стерва, подумала Ника!).

— А вот если откажешься и платить не будешь, — растягивая гласные, почти лениво заговорила горничная, — так я весь ваш с хозяйкой заговор Савве Тимофеевичу-то и открою…

Тут справа от них раздался густой голос Тихона.

— Заговор? Это вы о каком заговоре толкуете?

Ника повернула голову налево. Она краем глаза еще минуту назад уловила, что неподалеку стоит Тихон, прислушивается к их разговору, но решила вида не подавать: пусть-ка Дуняша покажет себя во всей красе.

— Какой заговор, говорю? — дворецкий грозно шагнул к ним.

— Ой, дядя Тихон, что вы, ни о каком заговоре мы не толкуем, — всполошилась горничная, — это мы так, лясы точим с Никанорушкой, то да се.

Тихон медленно переводил взгляд с Ники на Дуняшу и обратно. Потом кивнул Дуняше: отойдем. Ника злорадно смотрела, как Тихон уводит горничную за угол: так тебе и надо, жадная дрянь, впредь не будешь покушаться на чужое добро, не будешь людей запугивать!

Ника прислушалась: из-за угла донеслось до нее погромыхивание тихоновского баса и тонкий, как бы крысиный, писк Дуняши. Бас давил, угрожал, настаивал, а крыса все повизгивала, все норовила из-под него выскользнуть. Эх, жалко, слов не слышно. А впрочем, почему бы поближе не подойти?

Ника оглянулась по сторонам и тихохонько двинулась вперед. Шла она осторожно, как индеец в прериях, которому нужно беречь свой скальп и от бледнолицых завоевателей, и от воинов враждебного племени. Однако тут ждало ее разочарование: разговор кончился раньше, чем она подобралась на нужное расстояние. Из-за угла, к которому она направлялась, вышел один только дворецкий. Ника тут же сделала невинный вид, вроде как она просто так тут гуляет. Тихон, конечно, понял, чего и зачем она тут прогуливается, но лишь поманил ее пальцем к себе. Ника послушно подошла поближе.

Тихон вытащил из кармана десятирублевую ассигнацию и показал Нике: твоя? Она кивнула — моя.

— А за что получила? — осведомился дворецкий.

— За верную службу, — отвечала девушка, глядя на него бесстыжими глазами мальчишки-лакея.

Он погрозил ей пальцем, потом протянул деньги — забирай. Она схватила их быстрой лапкой, как обезьяна в зоопарке хватает банан у служителя.

— Больше Дунька тебя не обидит, — заявил Тихон, оглаживая бороду. — Если будет чего, сразу мне говори…

— Спасибочки, дядя Тихон, — закланялась Ника, но он только отмахнулся.

— Но если вдруг узнаю, что на самом деле какие-то заговоры против Саввы Тимофеевича плетешь — лучше тебе на свет не родиться, — голос его загромыхал грозовыми нотами.

Она заморгала ресницами — какие такие заговоры, о чем вы, дяденька Тихон, но он опять остановил ее одним движением бровей.

— Парень ты хороший, — продолжал он хмуро, — но будешь козни строить — никто тебя не спасет, даже сама Зинаида Григорьевна. Понятно тебе это или как?

Нике очень хотелось сказать “или как”, но момент был неподходящий для шуток, и она только покорно кивнула. Тихон неожиданно подмигнул ей и пошел прочь. Пошла и она восвояси.

Савва Тимофеевич был на месте, в кабинете, сидел за столом, изучал бухгалтерские отчеты. В последнее время он гораздо реже выходил из дома и никогда теперь — один. А Нике это было и спокойнее: все-таки в доме от убийц сподручнее защищаться. Тут и двери закрытые, и Тихон, который одним ударом слона с ног свалит, и вся остальная прислуга, а главное, жена, Зинаида Григорьевна. Если ей под горячую руку какой разбойник попадется, то за жизнь такого разбойника она, Ника, не даст и ломаного гроша.

Впрочем, нет. Главная в обороне теперь не Морозова, а она, Ника Шульц. Именно она первая и последняя линия обороны, потому что только она знает твердо, что Савву Тимофеевича должны убить. Жалко вот, не догадывается, кто и когда именно. Но если бы знать, где упадешь, соломки бы подстелил.

— Ты где это ходила? — не отрываясь от гроссбухов, спросил Морозов.

Вошла она неслышно, как по воздуху, а он все равно почуял. Может, у него на спине глаза имеются? Или просто слух, как у лисицы…

— Так ты где ходила-бродила? — повторил Савва Тимофеевич.

— По нашим ребячьим делам, — отвечала она уклончиво.

Он повернулся к ней от стола, снял очки, посмотрел внимательно: по каким таким делам? Она посмотрела на него, и сердце у нее неожиданно сжалось. Устал он в последнее время, очень устал. Незачем ему знать, где и зачем она ходила, только обременять без толку…

— Горничная Дуняша соблазнить меня пыталась, — отвечала.

Он усмехнулся: и как, успешно?

— Нет, — отвечала она, — не вышло ничего. Мне горничные не нравятся, я купцами первой гильдии интересуюсь. Платонически.

Савва Тимофеевич засмеялся и снова вернулся к работе. С тех пор как Морозов узнал, что она девушка, отношения их, как ни странно, сделались проще и доверительнее. Вот и сейчас она не смущаясь заглянула из-за его плеча в гроссбух: что это у вас тут творится?

— У нас тут творится русский бунт, бессмысленный и беспощадный, — отвечал мануфактур-советник. — Некоторые называют его революцией, но дела это не меняет. Во время бунта, друг мой Ника, страдают все слои населения — от самих бунтующих до первого эксплуататора.

Девушка поглядела на него прищурясь: первый эксплуататор — это вы, что ли, Савва Тимофеевич?

— Может, и хотел бы, да руки коротки, — покачал головой Морозов. — Покуда первым эксплуататором у нас считается Его Императорское Величество Николай Второй. Потом идут всякие его родственники и знакомые, крупные чиновники и так далее. А я, пожалуй, где-нибудь в конце третьего десятка нахожусь — да и то для меня высоко будет. Но тоже от бунта страдаю — продажи моей мануфактуры падают, прибыли снижаются.

— Скоро, поди, на паперть выйдете? — язвительно осведомилась Ника.

— Ну, не до такой степени, конечно, — улыбнулся Савва Тимофеевич. — А впрочем, чего только не бывает в жизни.

Улыбка, однако, вышла у него такой печальной, что Ника не выдержала и спросила, о чем это он так грустит?

Морозов сначала просто отмахнулся, но она настаивала. Все ж таки она обязана была беречь его жизнь, а для этого надо знать все, что с ним происходит. Этого она, конечно, не сказала, но Савва Тимофеевич, кажется, и сам почувствовал, что вопросы ее настойчивые не просто так, что есть в них свой смысл и сочувствие.

— Ладно, — проговорил он наконец, — скажу. Но только ты — никому.

Оказалось, хозяина собрались отстранить от Никольской мануфактуры.

Ника даже опешила от таких слов: как то есть отстранить? Савву Тимофеевича от Никольской мануфактуры отстранить — это все равно что Бога отстранить от мироздания.

— Так оно и было, между прочим, — заметил Морозов. — Знаешь ведь, кого князем мира сего зовут? Не Бога, а обезьяну его, Люцифера, Сатану. Получается, что Бога отстранили от управления миром, а на место его встал дьявол.

Ника помотала головой. Ну, Бога ладно, с Богом-то она даже не знакома лично, а как могут отстранить Савву Тимофеевича?

Оказалось, очень просто. Никольская мануфактура — это ведь не его собственность, а матушки его, Марии Федоровны. Он там только директор, управляющий. Так что один щелчок пальцев — и нет могущественного Саввы Морозова, а есть вместо него простой безработный мануфактур-советник.

— И что же будет тогда? — по спине у нее поползли мурашки.

Он невесело пожал плечами. Да все то же и будет, только без мануфактуры. С голоду он, конечно, не помрет, но все-таки…

Но она все никак не могла взять в толк — как это так, отстранить его от дела? А главное, за что?

— Видишь ли, Ника, — заговорил Морозов, аккуратно подбирая слова, — все дело в том, что я — сумасшедший.

Ника аж подпрыгнула при таком заявлении — какой еще сумасшедший? Да она за всю свою жизнь людей с такими ясными мозгами, считай, только несколько раз встречала, все — воры да шаромыжники с Хитрова рынка. А он говорит — сумасшедший!

Савва Тимофеевич в ответ только невесело улыбнулся. Что ж, раз по уму своему поднялся он аж до хитровских воров, выходит, не зря жизнь прожил.

Но Ника на его сарказм внимания не обратила, мысль ее работала лихорадочно. Это заговор, не иначе. Враги хотят ослабить хозяина, а там уже и расправиться с ним по-тихому.

— Наверняка, — согласился Морозов. — Одно непонятно, что теперь делать?

И так на нее взглянул, как будто надеялся, что она и в самом деле знает, как поступить.

— А вы не давайтесь, — посоветовала Ника. — Упритесь рогом и с места не сходите.

— Да я бы уперся, но это все, видишь, без моего согласия хотят провернуть…

Она посмотрела в печальные морозовские глаза, и сердце у нее закипело. Нет, так дело не пойдет! Мы этим гадам крылышки-то подрежем. Перво-наперво надо Загорскому телефонировать. А если трубку не возьмет, телеграмму отправить…

* * *

Солнце палило в окна ослепительно, уже почти по-летнему. Загорский и Ганцзалин в гостиной заканчивали утренний туалет. Статский советник завязывал галстук, а Ганцзалин придирчиво разглядывал в зеркале беззаконный прыщик, вскочивший у него на физиономии в углублении между носом и щекой. Прыщик, пока маленький и почти бесцветный, обещал вскорости вырасти в солидную дулю.

— Возьми мой лосьон, — сказал Нестор Васильевич, которому в стоящее перед ним зеркало видны были все манипуляции помощника. — А вообще говоря, умываться надо и вечером тоже, а не только по утрам. И пользоваться при этом не любым мылом, а специальными средствами, которыми нас щедро снабжает косметическая промышленность.

Ганцзалин легкомысленно махнул рукой: китайская медицина считает мытье чрезвычайно вредной иностранной привычкой, от которой запросто можно заболеть. Нет, конечно, бани могут быть полезны, и обтирания теплым влажным полотенцем тоже хороши, но все эти беспорядочные души и умывания, к которым так пристрастились европейцы, — это все прямой путь в могилу.

— Ты полагаешь, что неумытая физиономия сделает тебя бессмертным? — осведомился статский советник.

Китаец отвечал, что, может, и не сделает, но, безусловно, сильно укрепит его здоровье. Нестор Васильевич пожал плечами: на его взгляд, Ганцзалину просто лень было умываться, вот он и придумывал разные теории о вреде мытья. Помощник заметил, что это не он придумал, а великий китайский народ. Следовательно, лень было умываться не ему лично, а величайшей в мире нации. А коли так, в этом, несомненно, заключена особая мудрость, которую другим народам и нациям еще только предстоит постичь.

Загорский ничего не ответил на этот демагогический выпад. Однако Ганцзалин никак не хотел угомониться. Придирчиво глядя на хозяина, он заявил, что тот слишком много времени тратит на бритье. Если бы отказаться от этого бессмысленного занятия, можно было бы сэкономить массу времени.

— Вот и видно, что у тебя никогда не росла борода, — отвечал ему хозяин. — На самом деле растительность на лице требует тщательного постоянного ухода, в противном случае она может превратиться просто в волосяные джунгли, где такие заведутся звери, что их ни одно ружье не возьмет.

Но Ганцзалин все равно полагал, что от бороды больше пользы, чем от бритой физиономии.

— Если бы у вас росла борода, вы могли бы прикинуться Карлом Марксом, проникнуть в логово большевиков и всех их арестовать.

Статский советник усмехнулся: у Маркса не борода была главным, а изощренный и весьма злонамеренный ум, который произвел на свет весьма соблазнительную для пролетариев теорию о том, что все на свете, начиная со средств производства, должно принадлежать им.

— А вы считаете, что не должно?

Загорский считал, что пролетарии, как, впрочем, и все другие люди, обязаны работать и получать за свой труд достойное вознаграждение. Средства же производства должны принадлежать организаторам производства, будь то частные лица или государство. Если же каждый пролетарий захватит себе в собственность по станку, исчезнет организованная работа и стратегическое планирование. Промышленное же производство в таком случае просто развалится или обратится в кустарные ремесла.

— Я полагаю, что социальная справедливость вполне достижима без отъема чужой собственности и тем паче без революции, — говорил Нестор Васильевич. — Нужно просто принять верные законы и обеспечить такое положение дел, при котором бы они работали…

Однако развить свои социальные теории Загорскому на сей раз не удалось — в дверь позвонили. Ганцзалин пошел открывать. На пороге стоял конопатый парнишка-рассыльный.

— Господину Загорскому телеграмма, — сказал он.

Китаец принял телеграмму и молча захлопнул дверь у остолбеневшего рассыльного перед носом. Покрутил послание в руках и отправился обратно в гостиную.

— Телеграмма, — коротко сообщил он хозяину.

— Чаевых ты, как обычно, не дал? — с упреком осведомился Нестор Васильевич.

— Чаевые — это глупости, — сварливо отвечал помощник. — В Китае чаевых не дают. Подачки унижают человека.

Загорский отвечал, что человека унижают не подачки, а нужда и бедность. Общество все пронизано связями, горизонтальными и вертикальными, и само существование его зависит от работы этих связей. Они с Ганцзалином, конечно, не принадлежат ни к родовой аристократии, ни к купцам-миллионерам. Однако жизнь их достаточно устойчива и даже избыточна, никаких материальных трудностей они не испытывают. И раз так, стоит подумать о тех, кому не так повезло, о тех, кто делает тяжелую работу и при этом получает за нее совсем небольшие деньги. Делиться с ними избытком своих доходов — это вполне гуманно и даже благородно. В этом случае люди из бедного сословия не будут испытывать слишком острой нужды и отчаяния от того, что они обездолены, не будет бунтов и революций.

Ганцзалин покачал головой. На его взгляд, революции не зависели от благосостояния бунтующих. Есть люди, которые, даже умирая от голода, бунтовать не станут. А есть такие, которым все поднесли на блюдечке, а они все равно недовольны и бросаются на всех вокруг, словно голодные духи.

— Хватит разговоров, — перебил его хозяин, — прочитай лучше телеграмму.

Текст телеграммы звучал загадочно: “Тетушка заболела. Нужен врачебный консилиум”. Впрочем, загадочной она могла показаться только человеку непосвященному. Это был шифр, которым пользовались Загорский и Ника для срочных сообщений. Суть этой телеграммы состояла в том, что у Ники возникли непредвиденные сложности и ей нужна помощь.

Нестор Васильевич посмотрел на часы, покачал головой. До визита в дом Елизаветы встретиться с Никой он никак не успевает. Можно поехать после, но что, если его агенту нужна срочная помощь?

— Поступим вот как, — решил он. — Я поеду к Самохваловой, а ты отправишься к дому Морозова. Постарайся незаметно вызвать Веронику на улицу — не нужно, чтобы Савва Тимофеевич знал, что у него дома живет наш агент. Переговори с ней, узнай, что там стряслось. Если нужна будет срочная помощь или защита, вмешайся, если нет, постарайтесь дождаться меня.

Китаец нахмурился. Он не оставит хозяина одного: что, если на него попытается напасть Оганезов? Статский советник пожал плечами — уж с одним-то Оганезовым он как-нибудь справится. К тому же вряд ли тот решится напасть на него посреди бела дня. А теперь самое время нанести грим, чтобы он был похож не на статского советника Загорского, с которым барышня Самохвалова даже не знакома, а на страстного воздыхателя и рыцаря без страха и упрека Олега Анохина…

Спустя час он уже стучался в двери самохваловского дома. Дверь ему открыл лакей, однако за его спиной маячила возбужденная мордашка Елизаветы. Увидев Загорского, она осветилась таким радостным сиянием, что Нестору Васильевичу опять стало ужасно совестно. Однако он отогнал от себя пустые угрызения, отвечал барышне лучезарнейшей из улыбок и, войдя в дом, церемонно поцеловал ей руку, стараясь, впрочем, чтобы это не выглядело слишком интимно.

— Идемте, — сказала она, — я познакомлю вас с родителями.

И держа за руку, увлекла его за собой. Поспевая за окрыленной барышней, Загорский пытался вспомнить, когда в последний раз бывал он в столь двусмысленной ситуации, — и не мог. Были положения неудобные, неприятные, наконец, просто опасные для жизни, но от столь двусмысленной берег его Бог. Но, как говорится, и на старуху бывает проруха. И даже на статского советника тоже.

Идя на эту авантюру, он, признаться, не думал, как будет позже выпутываться — не жениться же на Елизавете, в самом деле. С другой стороны, опыт подсказывал ему, что из таких сложных положений почти всегда находится совсем простой выход. В конце концов, можно будет отклеить фальшивые усики, стереть грим с лица и попросту исчезнуть — Лиза ведь знает только Анохина, с Загорским она даже не знакома. Он будет ходить рядом, а она никогда не поймет, что этот седовласый респектабельный господин — ее избранник, тот самый Олег Анохин, который спас ее от грабителя в городском парке.

Пока они добирались до гостиной, мимо них мелькнула суровая физиономия телохранительницы Ангелины. Сия мощная дама посторонилась, пропуская их, но в глазах у нее отразилось явное осуждение. Это было понятно: если господин Анохин умыкнет Лизоньку из семьи, компаньонка останется без места. С другой стороны, столь завидную невесту все равно рано или поздно увели бы из дома. Так уж пусть лучше достанется она Анохину, чем какому-нибудь охотнику за приданым.

Это все мог бы сказать Ангелине Нестор Васильевич, но, разумеется, не стал. Во-первых, он не любил откровенничать с посторонними, во-вторых, Ангелина сама вполне могла быть большевистским осведомителем.

Наконец, пройдя по анфиладе комнат, достигли они и гостиной. Елизавета повернулась к нему, оглядела влюбленным и одновременно придирчивым взглядом. Загорский подумал, как слепо бывает сердце любящей женщины. Неужели она не видела, не чувствовала, что он к ней безразличен, что он, если уж быть совсем откровенным, просто использует ее, пусть даже и с благородными целями? Но ведь у нее почти нет ни жизненного, ни любовного опыта, она — оранжерейный цветок, выросший в чахлой почве родительского обожания, не знающий еще, как жестоки могут быть люди вокруг.

— Хорошо, — сказала она ему, — идем!

Они вошли в гостиную. С кресел навстречу статскому советнику поднялся отец Лизоньки, купец второй гильдии Александр Лазаревич Самохвалов — почтенный старец лет шестидесяти в старинных седых бакенбардах, с глазами печальными и все понимающими.

— Маменька себя плохо чувствует и не смогла выйти, — шепнула Елизавета, — но это ничего, все решения все равно принимает папенька.

Они уселись все втроем: папенька на кресле, жених на стуле, Лизонька — на небольшом, обитом красным бархатом диване.

После традиционных ничего не значащих вежливых слов о погоде перешли к разговорам более содержательным. Папенька поинтересовался, где служит господин Анохин и какой чин на себе носит? Чин Загорский оставил свой собственный — статский советник, сменил лишь место службы — с Министерства иностранных дел на Министерство дел внутренних.

— Ловите, стало быть, преступников? — с некоторым сомнением спросил Самохвалов. — Служба для общества чрезвычайно полезная, однако и опасная.

Загорский, однако, успокоил его, заметив, что опасной она является только для рядовых агентов и городовых, люди же на должности с опасностями почти не сталкиваются. Если, конечно, не считать таковыми разнообразные интриги.

— Что ж, прекрасно, прекрасно, — кивал купец, но в глазах его все равно стояла непонятная тоска.

Надо сказать, что отец Лизоньки был хорошо воспитан и, в отличие, скажем, от Морозова, не испытывал, видимо, никакой неполноценности перед дворянами, а у Загорского дворянское достоинство подразумевалось уже самим его званием статского советника. И тем не менее Самохвалов не пытался ни заноситься, ни принижать себя шутовски, как это делал Савва Тимофеевич при первом знакомстве. И это свойство тоже было симпатично Нестору Васильевичу и затрудняло его не вполне благородную задачу.

Потом они обедали, пили чай и говорили, говорили… Нестор Васильевич мобилизовал все свое обаяние, чтобы понравиться отцу Лизоньки. Меньше всего, конечно, хотелось ему, чтобы тот согласился на этот странный брак. Но если Загорский прав и кто-то из домашней челяди куплен Оганезовым и Дадиани, то нужно, чтобы они узнали о грядущем браке как можно скорее. А для правдоподобия необходимо согласие Александра Лазаревича. Вот и старался статский советник произвести на папеньку впечатление человека солидного и надежного, но вместе с тем и хорошего, заботливого и честного, то есть такого, который ни в коем случае дочку его не обидит.

И кажется, цели своей Загорский достиг. Чем дольше они говорили, тем спокойнее становился отец Лизоньки. Но одновременно с этим, как ни странно, возрастало беспокойство самой Елизаветы Александровны. Поначалу она бросала на статского советника влюбленные взгляды, потом они стали выжидательными, потом — тревожными и, наконец, просто паническими. Нестор Васильевич тоже несколько обеспокоился: что все сие значит? Может быть, это признаки надвигающегося припадка или еще что-нибудь столь же неприятное? Однако Лизонька наконец потеряла терпение и заговорила сама.

— Папенька, — сказала она, — папенька… Олег Петрович хочет сказать вам одну очень важную вещь.

И посмотрела на Загорского чрезвычайно выразительно. Тот едва не хлопнул себя по лбу. Нет, положительно, в критические моменты нельзя думать одновременно о разных вещах, надо сосредоточиваться на главном. Елизавета Александровна все ждала, когда наконец кавалер, как и положено, попросит у отца руки ее и сердца. А он бессознательно все оттягивал этот необходимый, но тяжелый для него момент. Впрочем, кажется, дальше тянуть было уже никак невозможно.

Нестор Васильевич поднялся и, волнуясь, причем волнуясь совершенно искренне, по-настоящему, попросил у Александра Лазаревича руки его дочери. На лице Самохвалова в этот момент отразилось что-то странное. С одной стороны, казалось, он испытал облегчение, а с другой — какое-то мучительное подозрение исказило его взгляд. Несколько секунд он сидел молча, глядя куда-то мимо Загорского, как будто что-то напряженно обдумывая.

— Ну же, папенька! — нетерпеливо воскликнула Елизавета. — Что вы скажете? Благословите ли вы нас с Олегом Петровичем?

Самохвалов перевел на Загорского медленный взгляд, и тот содрогнулся, увидев во взгляде отца настоящую муку. Александр Лазаревич медленно коснулся ладонью груди, стал бережно растирать ее. Еще не хватало, чтобы папеньку прямо тут, на пороге свадьбы, хватил удар. Воля ваша, но это уж было бы слишком, просто ни в какие ворота…

— Что-то нехорошо сделалось, — совсем тихо проговорил папенька, не сводя остановившегося взгляда с Загорского. — Сердце заболело… Ты, Лизонька, сбегай ко мне в спальню, там в бюваре, в верхнем ящичке, капли мои… Принеси…

— Папенька, что с вами? — всполошилась барышня. — Вам дурно? Может быть, врача?

— Нет-нет, — покачал головою тот, — не нужно. Ты только капельки мне…

Лизонька вихрем вылетела из комнаты. Загорский только с изумлением проводил ее глазами. Однако у его невесты и темперамент, а они с Ганцзалином все думали: мышь да мышь, и ничего больше.

В следующий миг случилось нечто такое, чего Нестор Васильевич при всем своем опыте никак не мог ожидать. Самохвалова словно выбросило из его покойного кресла, в два прыжка он оказался возле Загорского, схватил его за грудки и буквально выдернул из стула. Руки у старика оказались необыкновенно сильными, совсем не стариковскими. И руками этими он сейчас почти поднял статского советника в воздух.

— Слушайте меня, милостивый государь! — в голосе купца звенела глубочайшая ненависть. — Не знаю, откуда вы взялись, но знаю только одно: намерения у вас бесчестные. Я люблю мою дочку без памяти, но я, наверное, единственный мужчина, который может любить это несчастное, искореженное существо. Сколько времени вы с ней знакомы? Два дня, три? И уже готовы взять замуж? Что ж, извольте, берите. Вот только подождите еще хотя бы пару дней. Дождитесь приступа, дождитесь обострения. Когда она забьется у вас на руках в падучей, когда впадет в безумие, вы поймете, что никакое приданое не окупит вам того ужаса, который вы испытаете в этот миг. Я не смогу пойти против желания дочки: если она настаивает, я разрешу ей выйти за вас замуж. Более того, я дам за ней приданое в пятьдесят тысяч. Но я не благословлю вас, а прокляну. Потому что вы дадите ей надежду, а потом все равно вернете назад и тем смертельно раните ее несчастное больное сердце!

Загорский не сопротивлялся, но слушал Самохвалова с болезненной гримасой на лице. Поносили и проклинали сейчас не его, Нестора Загорского, а какого-то не существующего в природе Олега Анохина, но от этого ему было не легче, а даже, может быть, еще хуже.

Понятно, что реализовать его план при таком настрое отца будет трудновато. С другой стороны, может, это перст судьбы, дающий ему возможность с достоинством выйти из двусмысленного положения?

Тем временем купец, выплеснув всю свою ярость и страх за горячо любимую дочку, как-то очень скоро обессилел, обмяк и выпустил-таки Загорского из рук, только смотрел на него исподлобья, и в глазах его под седыми нависшими бровями посверкивали еще зарницы недавней грозы.

— Послушайте меня, Александр Лазаревич, — статский советник говорил быстро, опасаясь, что Лизонька вернется в самый неподходящий момент. — Вы совершенно правы, говоря, что я не испытываю любви к Елизавете Александровне. Однако это вовсе не значит, что я ее не уважаю или она любви недостойна. Вы лучше кого бы то ни было знаете, что это не так. Но вся эта неловкая ситуация — следствие дурацкого моего джентльменского воспитания. Когда я, как некий Дон Кихот, отбил ее сумочку у сказочного дракона, то бишь, банального вора, она, как свойственно барышням ее возраста, увидела в этом нечто большее, чем просто человеческое участие. Я немного сведущ в медицине и сразу увидел, что она нездорова. Боясь, что моя холодность может спровоцировать тяжелый приступ, я, каюсь, пошел у нее на поводу. Моя младшая сестра также была психически больна и умерла в молодом возрасте. Сами понимаете, я никак не мог грубо поступить с Лизонькой. Мне пришлось прикинуться любезным кавалером в надежде на то, что не сегодня-завтра ситуация как-то разъяснится.

Статский советник сделал паузу, как будто бы для того, чтобы собраться с духом, а на самом деле хотел посмотреть, как отреагирует на его слова Самохвалов. Старый купец смотрел на него все еще настороженно, но ярость в глазах его сменилась ожиданием.

— События, однако, нарастали, как снежный ком, — продолжал Загорский. — Лизонька настояла, чтобы я явился к вам в гости, а по дороге ошарашила меня заявлением, что родители ее ждут предложения руки и сердца. Я не стал возражать, надеясь, что у нас с вами будет возможность объясниться наедине. И вот эта возможность представилась.

Купец заморгал глазами. То есть господин Анохин на самом-то деле не хочет жениться на Лизоньке? Ну, разумеется, господин Анохин ни на что не претендует. Он не юноша, и если бы он хотел связать себя узами брака, то сделал бы это давным-давно.

— Спасибо вам за прямоту, — старый купец чуть не прослезился. — Вы благородный человек. Однако что мы будет делать сейчас, как выйдем из этого затруднительного положения?

Статский советник отвечал, что он что-нибудь придумает, а пока пусть Лизонька, а также все остальные в доме думают, что сватовство состоялось и Александр Лазаревич дал благословение на брак горячо любимой дочери. А он, Анохин, в ближайшее время что-нибудь изобретет…

Когда Елизавета вернулась обратно в гостиную с сердечными каплями, она увидела папеньку, который сидел в кресле с закрытыми глазами. Барышня замерла на пороге, глаза ее расширились от испуга, руки затряслись. Она бросилась перед отцом на колени, закричала:

— Папенька, папенька! Что с вами, что случилось, вы живы?

Отец открыл глаза, посмотрел на нее спокойно и ласково и проговорил:

— Все хорошо, дочка. Это просто небольшое волнение — от радости. Я благословляю вас — тебя и господина Анохина. Будьте счастливы, дети мои.

И снова закрыл глаза. Она повернулась к Загорскому, тот улыбнулся ей совершенно отеческой улыбкой.

— Мне кажется, Александру Лазаревичу нужно немного отдохнуть. Не будем ему мешать.

Она проводила статского советника до двери. Здесь они остановились, он наклонился, поцеловал ей руку.

— Да что вы делаете! — воспротивилась она.

Нестор Васильевич поднял брови: он позволил себе что-то неподобающее? Разумеется, отвечала она, позволил неподобающее, а подобающего не позволил. Они ведь теперь жених и невеста, им не руки друг другу следует целовать, а совершенно иначе себя вести. Как же это, иначе, удивился Загорский. А вот как!

Она решительно притянула его к себе и неумело прижалась губами к его губам. Какая-то молния полыхнула перед его глазами, он с трудом оторвался от барышни, сделал шаг назад. Лизонька глядел на него одновременно с тревогой и с вызовом. Что? Она сделала что-то не так? Да, она не умеет целоваться, но у нее же совсем нет опыта, Олег Петрович — первый и единственный мужчина в ее жизни…

Она смотрела на него так требовательно и одновременно с такой тревогой, что он только улыбнулся в ответ.

— Все замечательно, — сказал он негромко. — Все очень хорошо.

И наклонившись к ней, быстро поцеловал в щеку. Он почувствовал, как вспыхнуло и заалело маленькое ушко, даже, кажется, услышал, как быстро и гулко забилось ее сердце. Может быть, он сделал это напрасно, может быть, надо было просто поклониться и уйти? Но это, пожалуй, было бы слишком жестоко с его стороны, она бы потом терзалась и мучилась, думала бы, не оттолкнула ли она его от себя своей дерзостью, которую он мог посчитать распутством. Ребенка надо было успокоить — и он сделал все, что можно было сделать в этих обстоятельствах.

Выйдя на улицу, он глубоко вздохнул и огляделся по сторонам. Можно было, конечно, взять извозчика, но дом Морозова, где ждали его Ника и Ганцзалин, совсем недалеко, в каком-нибудь получасе пешей ходьбы. Кроме того, сейчас ему просто требовалось пройтись и кое-что обдумать.

Загорский прикинул свой дальнейший путь и завернул в ближайший же переулок. Он не сомневался, что весть о его сватовстве и благословении Самохвалова достигнет ушей Оганезова и Дадиани очень скоро. Раздумывать, вероятно, они будут недолго и завтра или послезавтра попытаются убить статского советника. Тут, конечно, важно не спрятаться от убийц, а, напротив, поставить их в наиболее удобное положение. Чем раньше они решатся на преступление, тем проще будет их схватить. Впрочем, вряд ли это случится раньше чем завтра-послезавтра, а пока можно будет заняться Никой и Морозовым…

Загорскому почудилось, что за спиной его, словно бы из ниоткуда, возникла какая-то быстрая смутная тень. В таких случаях обычно нужно ускорять шаг и оборачиваться назад, чуть пригибаясь и разворачивая корпус, тем самым уходя с лини атаки. Однако волнения сегодняшнего утра и сравнительно благополучное их разрешение вывели статского советника из равновесия. Он почему-то не стал применять стандартных шпионских методов, а просто обернулся назад.

Однако, как ни быстро действовал Загорский, тень оказалась еще быстрее и встретила его прямым тяжелым ударом по голове.

“Кастет”, — подумал статский советник, теряя сознание и погружаясь в прохладную тьму.

Глава четырнадцатая. О пользе чревовещания

В себя он пришел в каком-то темном сыром помещении, судя по всему — в подвале. Рот его был забит кляпом, руки и ноги онемели, словно пораженные параличом. Впрочем, дело было не в параличе, конечно, просто конечности статского советника какой-то добрый человек слишком туго перетянул веревками. Неприятно кружилась голова, видимо сотрясение мозга, немного ныла после удара челюсть. Оставалось надеяться, что челюсть не сломана, но, пока во рту был кляп, убедиться в этом было непросто.

Тут, конечно, любой знаток физиологии скажет, что определить, сломана челюсть или нет, достаточно просто. Сломанная челюсть болит гораздо сильнее, чем просто поврежденная или даже вывихнутая. Однако к Загорскому этот случай не относился. Многолетние занятия внутренними стилями китайского ушу привели к тому, что он почти не чувствовал боли — будь то обычная головная боль, боли внутренних органов или даже зубная боль. Обыватель бы, конечно, только обрадовался такому положению дел: что бы там ни случилось, а боль его беспокоить не будет. Но статский советник видел в этом и оборотную сторону.

Все дело в том, что боль редко существует сама по себе. Как правило, боль — это сигнал природы о том, что в организме что-то разладилось. Если у вас что-то заболело, это значит, надо срочно заняться своим здоровьем. Ну а если организм достиг такого состояния, что способен сам подавлять почти любую боль, к чему это может привести? Это может привести к тому, что возникшая в теле болезнь будет развиваться почти без видимых симптомов и дойдет до такой степени, что лечить ее будет уже поздно.

По счастью, здоровье у Загорского было несокрушимым, так что беспокоиться было пока не о чем. Единственное неудобство доставляли зубы — о том, что их пора лечить, можно было догадаться, только когда какой-нибудь из них обкалывался. Но эту проблему статский советник решил просто: каждые полгода для профилактики он посещал зубного врача, который внимательнейшим образом инспектировал его ротовую полость.

— Тебе бы тоже надо заняться тайцзи или багуа[10], — наставлял Нестор Васильевич Ганцзалина, — это очень полезно для здоровья.

Помощник только хмыкал в ответ: он еще не дряхлый старичок, чтобы переходить на тайцзи. А кроме того, он и так ничего не чувствует, его можно хоть оглоблей бить. И в доказательство обнажал свои жилистые, словно из древесных веток сплетенные, руки.

— Ничего не понимать — еще не значит ничего не чувствовать, — язвительно замечал Загорский. — Благородный муж не довольствуется имеющимся, он стремится расширить свои горизонты. Кроме того, мастер внутренних стилей переходит границу жизни и смерти без страха и боли.

Китаец отвечал на это, что он пока не собирается умирать. Да и вообще, смерти он не боится. Как говорил какой-то иностранный философ, кажется англичанин, пока есть я, нету смерти, а когда появляется смерть, меня уже нет.

Так или иначе, даже сильную боль статский советник ощущал весьма смутно, а потому иногда ему было сложно понять, насколько тяжелый урон нанесен его телу. Так примерно вышло и в этот раз.

Загорский огляделся по сторонам, однако в помещении было так темно, что толком разглядеть что-то было почти невозможно. Слышно было только, как капает вода из прохудившейся трубы.

Статский советник подумал, что находиться в таком сыром помещении долго совсем не интересно, можно ведь и ревматизм заполучить или какую-то столь же неприятную болезнь. Следовательно, нужно было предпринять некоторые шаги для освобождения.

Первым делом Загорский начал двигать пальцами на руках и ногах, чтобы восстановить в них кровообращение. Однако задача эта была непростой, потому что запястья и щиколотки по-прежнему были стянуты веревками, а руки при этом еще и опущены за спинку стула, на котором он сидел. Можно, конечно, раскачать стул и упасть на спину, но что делать дальше? Едва ли узлы развяжутся, а вот повредить связанные за спинкой стула руки вполне возможно.

Между нами говоря, в подошве у Загорского имелась острейшая плоская бритва, которой можно было бы разрезать любую веревку. Однако как достать эту бритву, если сам он привязан к стулу, а руки его связаны за спиной? Нет сомнений, что для обычного человека эта загадка представлялась бы совершенно нерешаемой, однако статский советник несколько отличался от обычного человека, причем не только умом, но и физическими возможностями. Кроме того, ему были известны некоторые фокусы, благодаря которым Гарри Гудини успешно освобождался от самых крепких пут. Просто американец пользовался этими фокусами, чтобы зарабатывать деньги, а Нестор Васильевич — для спасения жизни и выполнения наиболее сложных заданий.

Стараясь не производить лишнего шума, Загорский выкрутил свои связанные руки так, что плечи вышли из суставной сумки, и он смог поднять их вверх. Следующим шагом он вернул руки за спину, но так, что их теперь не ограничивала спинка стула, на котором он сидел. Теперь можно было просунуть связанные руки под филейной частью, нагнуться и опустить их прямо к ногам, где было спрятано лезвие.

Увы, на этом этапе операция освобождения была прервана. Как ни старался статский советник действовать тихо, но все-таки некоторый шум он, очевидно, производил. И шум этот, судя по всему, услышали его тюремщики. По крайней мере, один тюремщик.

Не прошло и нескольких секунд, как в комнату вошел человек с фонарем.

— Так-так, — услышал Нестор Васильевич знакомый голос. — Что это тут за гимнастические упражнения проделывает его высокородие?

Видя, что пленник молчит, человек подошел к статскому советнику и выдернул у него кляп изо рта. Тот пошевелил челюстью — к счастью, она была цела. Свет от фонаря слепил Загорского, и он не мог разглядеть собеседника, но это ему было и не нужно.

— Уберите фонарь, Дадиани, тут и так все видно, — сказал он, принимая на стуле прежнее положение, за тем только исключением, что связанные руки его теперь находились не за спиной, а на животе — он успел продернуть их под ногами

— Узнали меня? — хмыкнул князь.

— Разумеется, узнал, — отвечал Нестор Васильевич. — А где ваш приятель господин Оганезов?

— Он скоро будет, — отвечал Дадиани. — А зачем он вам?

— Лучше ответьте, зачем вы на меня напали и притащили в эту клоаку? — брезгливо полюбопытствовал Загорский.

Князь улыбнулся. Господин статский советник наверняка слышал старую сказку. Красная Шапочка понесла пирожки больной бабушке, но волк съел старушку и сам прикинулся ею. И вот глупенькая внучка спрашивает у престарелой родственницы: “Бабушка-бабушка, зачем тебе такие большие зубы!” — “Чтобы съесть тебя, собачья дочь!” — отвечает бабушка и благополучно съедает Красную Шапочку.

— И как же именно собираетесь вы меня есть? — полюбопытствовал Нестор Васильевич. — Сырым а-ля натюрель, печеным, вареным, жареным под луковым соусом? Или, может быть, как это делают китайцы с креветками, напоите меня пьяным и будете есть живьем?

— Мы еще не решили, — отвечал Дадиани. — Хотя лично мне последний рецепт кажется самым интересным. Вот только вино на вас тратить жалко.

Загорский лишь усмехнулся в ответ. Конечно, светская беседа о методах готовки и подачи на стол статских советников — дело чрезвычайно увлекательное, однако ему интересно другое: каким образом они его распознали за обликом кавалера барышни Самохваловой?

— Это было не так трудно, — отвечал Дадиани. — Хотя, должен признаться, грим у вас отменный. Однако есть некоторые приметы, позволяющие распознать человека почти под любым гримом. В частности, особенности фигуры и манера держать себя на людях.

Загорский покивал: да, над этим ему еще предстоит поработать. Поработаете, со смешком отвечал князь, если только живы останетесь. Вообще говоря, господин Загорский повел себя крайне странно. Зачем, ну зачем было ему свататься к Самохваловой? Неужели ему так понравилась неказистая девчонка с душевной болезнью?

— А вам она зачем? — вопросом на вопрос отвечал Нестор Васильевич. — Впрочем, не трудитесь отвечать, я и так знаю: вас интересует ее приданое.

Предположим, кивнул князь, предположим, что это так. Ему-то какое дело? Статский советник отвечал, что он упустил убийцу актрисы Терпсихоровой, но не хотел, чтобы тот добрался до барышни Самохваловой. Поэтому он и решил отвадить ее от господина Оганезова.

— Да при чем тут вообще Терпсихорова? — не выдержал Дадиани. — Какое отношение эта истеричка имеет к нашим делам?

— Самое прямое, — хладнокровно отвечал Загорский, незаметно разминая затекшие руки. — Судя по всему, эта, как вы выражаетесь, истеричка узнала о том, что у Оганезова имеются виды на мадемуазель Самохвалову и на ее приданое. У бедной актрисы случился приступ ревности, и она потребовала, чтобы Оганезов отказался от Елизаветы Александровны и ее денег. В противном случае она пригрозила явиться к Самохваловой самой и рассказать все про его амурные приключения. Другая барышня, верно, и не обратила бы на это особенного внимания: нынче связь с актрисой — почти хороший тон. Однако Елизавета Александровна из-за несчастной своей болезни к подобным вещам особенно чувствительна. Она могла посчитать такую связь порочащей и даже грязной. А вспышка ее негодования вполне могла лишить вас всяких видов на нее, а главное, на ее приданое. И вы выбрали самый простой путь — решили убить несчастную актрису. Впрочем, вы, наверное, еще колебались, но когда увидели, что мы с помощником явились к ней, решили, что проще всего будет от Терпсихоровой избавиться.

Дадиани только руками развел. Ну что за бред, помилуйте? Неужели господин статский советник полагает, что такой человек, как князь Дадиани, ввязался бы в уголовную историю?

— Князь Дадиани, может быть, и не ввязался бы, — улыбнулся Нестор Васильевич. — Однако вы — не Дадиани.

— Что вы сказали? — удивился князь.

— Вы слышали, что я сказал. Вы не Дадиани. Более того, вы не князь и вообще не грузин. Вы даже не позаботились подменить свой армянский акцент на грузинский. Вы думали, что для русского армяне и грузины на одно лицо, не говоря уже об их акценте. Но вы просчитались. Я служил на Кавказе и вполне могу отличить армянский акцент от грузинского. Вы такой же армянин, как и господин Оганезов. Но вы не просто армянин. Поняв, что вы не тот, за кого себя выдаете, я побеспокоился поднять кое-какие документы московского жандармского отделения и выяснил, что за князя Дадиани обычно выдает себя некий Левон Тер-Григорян, член боевой бригады большевиков.

Загорский сделал паузу: несмотря на веревки, пальцы на руках почти возвратили себе силу и гибкость, но ног он по-прежнему почти не чувствовал. Большевик злобно сверкнул на него глазами.

— Что ж, господин Загорский, хорошая работа. Вот только об одном вы не подумали. Вы слишком много знаете, так что теперь мы просто вынуждены будем вас убрать. Впрочем, поверьте, я сделаю это с большим удовольствием, и прямо сейчас.

Воцарилась недолгая пауза. Большевик смотрел на статского советника, тьма заливала его глаза. Спустя секунду он поднял пистолет и уставил его в лоб Загорскому.

— Секунду, — быстро сказал Нестор Васильевич. — Вы не выстрелите в меня, и вот почему. Самохвалов уже благословил наш брак с его дочкой. Елизавета, как вы, наверное, знаете, влюблена в меня без памяти. Если вы сейчас меня убьете, разумеется, никакой свадьбы не будет. Зато у нее начнется обострение, которое продлится невесть сколько. Вероятно, ее даже понадобится положить в лечебницу. Не исключено, что после такого удара ее признают недееспособной. Одним словом, если вы меня убьете, приданое барышни Самохваловой уплывет у партии большевиков прямо из рук. А это как-никак пятьдесят тысяч рублей. Товарищи по партии вам за такое спасибо не скажут. Вы-то сами, господин поддельный князь, вместе с вашим костюмом, ботинками и всеми потрохами вряд ли стоите больше пятидесяти рублей. Да и то это красная вам цена в базарный день…

Не выдержав издевательского тона Загорского, Тер-Григорян схватил его за горло.

— Ты, — прохрипел он, — паршивая ищейка, выродок рода человеческого! Неужели ты думаешь, что представляешь такую ценность, что я и пальцем тебя не трону? Так знай, что ты стоишь у партии большевиков в списке приговоренных. В тебя совсем недавно стреляли — разве ты не понял, что это значило? Большевики предупреждают один-единственный раз, потом они беспощадно карают. Твое время на земле закончено, я сам приведу приговор в исполнение.

Тут статский советник, казалось болтавшийся безвольной куклой в руках врага, произвел молниеносное движение, и голова фальшивого князя оказалась зажатой у него между связанными руками и коленями. Тер-Григорян задергался, упираясь руками противнику в колени, захрипел, но его держали совершенно стальной хваткой.

— Будете вырываться — придушу, — негромко сказал Загорский. — А еще могу чуть-чуть надавить вам на шею — и позвоночник ваш сомнется, как крылья таракана.

Тер-Григорян затих, видимо осмысляя неожиданный поворот сюжета. Несколько секунд молчал и статский советник, к чему-то прислушиваясь, потом снова заговорил.

— Сейчас мы поступим так, — сказал он. — У вас есть нож?

Большевик прохрипел, что никакого ножа у него нет.

— Врете, — безжалостно проговорил Нестор Васильевич. — Вы — профессиональный бандит, у вас есть и нож, и пистолет. Насколько мне видно сверху, нож у вас находится в правом боковом кармане. Так вот, сейчас вы аккуратно сунете в него правую руку и очень медленно вытащите нож. Потом вы раскроете его и так же медленно вытянете руку лезвием ножа вверх, чтобы я мог перетереть о него свои путы. Вы меня поняли?

Тер-Григорян что-то промычал. Статский советник кивнул: действуйте. Бандит медленно сунул руку в карман.

— Стойте, — сказал Загорский, что-то сообразив. Тер-Григорян замер. — В вашем положении вы не сумеете ударить меня в бок или попасть в какой-то жизненно важный орган. Но если вы вздумаете вспороть мне ногу, чтобы вырваться, даю слово: я немедленно сломаю вам шею. Надеюсь, моя мысль понятна?

— Вполне, — буркнул Тер-Григорян.

— Вот и прекрасно. А теперь вытаскивайте нож — и делайте это очень медленно.

Тер-Григорян послушно вытащил руку из кармана, положил нож на бедро Загорскому лезвием вверх и замер. Статский советник споро перетер веревку о нож и освободил руки. После этого он развернул бандита так, что тот, сидя на полу, опирался на его колени спиной, прижал ему горло левой рукой, а правой перерезал путы у себя на ногах.

В этот миг за дверью послышался какой-то шум, и в подвал вошел Оганезов.

— Вот черт, — выругался Загорский, — как не вовремя!

— Что тут происходит? — В руке Оганезова блеснула вороненая сталь пистолета.

— Михо, — взвыл Тер-Григорян, — меня хотят убить!

Оганезов наставил пистолет прямо на статского советника, тот, в свою очередь, прижал нож острием к сонной артерии плененного им бандита.

— Стреляй, — прорычал тот, — чего ты смотришь?!

Пистолет в руках Михо дрогнул, брошенный Тер-Григоряном фонарь слепил ему глаза.

— Я бы на вашем месте не торопился, — быстро сказал статский советник. — Освещение здесь неровное, я попадаю в тень, так что меня видно только в общих чертах. Убить человека в таких обстоятельствах одним выстрелом довольно сложно, у меня все равно будет секунда-другая, чтобы перерезать горло вашему приятелю. Таким образом, у вас на руках окажутся два трупа, чье появление как-то придется объяснять не только полиции, но и, скорее всего, жандармскому отделению. Не думаю, что вы торопитесь на виселицу…

Оганезов молчал несколько секунд, потом охрипшим голосом спросил, что угодно господину статскому советнику? Нестор Васильевич отвечал, что господину статскому советнику угодно задать ему пару вопросов. Тот кивнул: спрашивайте.

— Давно ли вы состоите в партии большевиков? — поинтересовался Загорский, потихоньку шевеля пальцами ног: он знал, что, если попытаться встать на ноги сразу, затекшие конечности могут его подвести.

— Я не состою в партии большевиков, — отвечал Оганезов, не опуская пистолета.

Вот как, удивился Нестор Васильевич, это очень интересно. Тогда что связывает его с господином Тер-Григоряном?

— Каким Тер-Григоряном? — не понял Оганезов.

— Тер-Григорян — это настоящая фамилия человека, который сидит сейчас у моих ног.

Оганезов заморгал глазами: это не Тер-Григорян, это князь Дадиани. Почему господин Оганезов так в этом уверен? Да потому что он сам ему так сказал. Они познакомились некоторое время назад, с тех пор довольно тесно общаются, и… ни про какую партию большевиков Оганезов ничего не знает.

Услышав это, Загорский нахмурился, помолчал несколько секунд, потом снова заговорил. Как Оганезов познакомился с Терпсихоровой, ему известно. А как он познакомился с Елизаветой Самохваловой? Тот пожал плечами: князь познакомил. Сказал, очень милая девушка. Но, вообще говоря, Оганезов к ней совершенно равнодушен.

Но если так, удивился Загорский, зачем же он с ней встречался?

— Бестактный вопрос, — поморщился Оганезов. — Но если это так важно, извольте.

Дело в том, что князь Дадиани в последние годы очень много играл в азартные игры и спустил практически все свое состояние. Оказавшись в трудном положении, он стал смотреть по сторонам, ища возможности исправить дело выгодной женитьбой. Однако вокруг все знали о его злосчастной страсти, и отдавать за него дочерей никто не хотел. Князь отправился в Москву, но двусмысленная слава шла впереди него, и здесь его кандидатура тоже никого не заинтересовала, несмотря на сиятельное происхождение. Тем не менее в конце концов князю все же удалось найти семью, где о нем ничего не знали. Семьей этой стало семейство Самохваловых. Ради хорошего приданого князь Дадиани готов был даже взять за себя больную девушку. По его расчетам, она не должна была никак его стеснить, она бы сидела дома, а он бы вел прежнюю привольную жизнь.

Все было бы ничего, вот только Лизоньке князь совершенно не пришелся по сердцу. То есть она даже не желала ни разговаривать с ним, ни смотреть в его сторону, несмотря на все его горячее южное обаяние.

И тогда князь попросил друга помочь ему. По его плану, красавец-армянин должен был заинтересовать барышню, даже увлечь ее, а потом бросить. При этом бывший все время рядом друг, то есть князь Дадиани, после расставания должен был поддержать и утешить безутешную барышню и постепенно, шаг за шагом, занять в ее сердце то место, которое занимал до того Оганезов.

— И вам этот план не показался бесчестным? — удивился статский советник.

Оганезов только плечами пожал: он ведь ничего не обещал Самохваловой, это были просто светские разговоры.

— В результате этих, с позволения сказать, светских разговоров погибла ваша любовница актриса Терпсихорова, — сурово заметил Загорский.

Даже в подвальной полутьме, слабо освещенной тер-григоряновским фонарем, было видно, как страшно изменилось красивое лицо Оганезова.

— Что? — переспросил он сквозь зубы. — Что вы сказали?

— Я сказал, — невозмутимо продолжал Загорский, — что госпожа Терпсихорова была убита потому, что узнала о вашей интрижке с Елизаветой Александровной. Терпсихорова пригрозила, что, если вы ее не бросите, она все ей расскажет о вашем к ней действительном отношении и о том, что у вас есть любовница на стороне.

— Это ложь! — воскликнул Оганезов, опуская пистолет. — Она мне ничего такого не говорила.

Статский советник кивнул: это правда, ему она не говорила. Она знала, что подлинный двигатель всей этой истории — князь Дадиани. Именно ему она и пригрозила. Дадиани, он же Тер-Григорян, понял, что, если Терпсихорова выполнит свое обещание, Лизонька и ее приданое уплывут у него из рук. И он ничтоже сумняшеся убил бедную актрису.

— Это правда? — Оганезов глядел на сжавшегося Тер-Григоряна, глаза его в темноте блистали свирепым тигриным огнем. — Он правду сказал?!

Тер-Григорян молчал, глядя в сторону, и только мелко вздрагивал.

— Я убью тебя, мерзавец!

Оганезов сунул пистолет в карман и в длинном прыжке бросился прямо на бандита. Нестор Васильевич едва успел отвести клинок, чтобы не поранить Оганезова. Сцепившись, бывшие друзья покатились по полу.

Загорский с неудовольствием подумал, что Оганезов того и гляди придушит Тер-Григоряна, и поднялся со стула, чтобы вмешаться в драку. Однако в этот миг дерущиеся вдруг расцепились и в одну секунду оказались на ногах. Теперь на Загорского глядели сразу два пистолета.

— Вот так сюрприз, — сказал тот ошеломленно. — Так вы все-таки сообщники?

Те переглянулись и засмеялись. Ну, конечно, они сообщники, и только такой дурак, как господин Загорский, мог поверить во всю эту душещипательную историю, которую рассказал ему Оганезов.

Нестор Васильевич невесело улыбнулся, но потом заметил, что все-таки поначалу он был прав, и лишь незаурядный артистический талант господина Оганезова ввел его в заблуждение. Кстати сказать, эта идея — жениться на богатых барышнях, а приданое отдавать партии — наверняка принесет большевикам немало денег.

— Принесет, — усмехнулся Оганезов. — Мы это называем въехать в коммунизм на передке. Грубовато, конечно, но барышень тут нет, а между собой мы можем быть откровенны.

— Вообще, ваше высокородие, вы много крови попортили нашей партии, — заметил фальшивый князь Дадиани. — Ну, когда вы просто ловите наших бомбистов, это мы еще можем понять, такая игра в кошки-мышки вполне законна. Но когда вы беретесь защищать людей вроде Саввы Морозова — это совершенно не комильфо. Зачем путаться под ногами? Наши с ним финансовые споры — это дела единомышленников. Савва Тимофеевич не один год поддерживал нашу партию. И мы разобрались бы в этом сами, без вашего участия.

Загорский пожал плечами. Как это бы они разобрались? Прикончили бы Морозова, а страховку его, выданную на предъявителя, обналичили?

— Вы, господин Загорский, совершенно не понимаете текущего момента, — снисходительно отвечал Оганезов. — Старый мир гибнет, на смену ему из руин восстает новое, счастливое и праведное общество, о котором писал еще Карл Маркс. И ради торжества справедливой идеи можно пойти на любые жертвы.

Статский советник кивнул: ну да, легко жертвовать другими, собой жертвовать труднее.

— Вы неправы, мы жертвуем и собой, — отвечал Тер-Григорян. — Наши товарищи гниют в подвалах охранки, в Петропавловской крепости, на каторге. Никто из них не спрашивает, вспомнят ли о них спустя десятилетия грядущие счастливые поколения. Как сказал Некрасов: “Иди и гибни безупречно. Умрешь недаром — дело прочно, когда под ним струится кровь”.

— Струится кровь, — повторил Загорский задумчиво. — Кстати, о крови. Скажите, господин Оганезов, Мисаил — это ваше настоящее имя или прозвище, вроде партийной клички?

Большевики переглянулись: а ему это зачем?

— Я просто вспомнил, что Мисаил — это древнееврейское имя архангела Михаила. Переводится оно следующим образом: “Тот, который как Бог”. И это не просто слова. Древние евреи молились архангелу Михаилу не просто как сильнейшему из ангелов, а именно как Богу. Но интереснее всего, что Михаил почитался древними евреями как повелитель смерти. Вот я и думаю, случайно ли вы носите это имя, или в этом заложен некий смысл.

Оганезов неожиданно засмеялся. Ах, господин Загорский, какой же вы затейник! Более мирного и спокойного человека, чем я, на свете не найти.

Нестор Васильевич улыбнулся. Действительно, настолько мирный, что сведений о нем нет даже в реестре Жандармского корпуса. Дорого бы он дал, чтобы узнать подлинную биографию Мисаила Оганезова.

Оганезов пожал плечами: зачем это Загорскому — все равно же не пригодится. Жить ему осталось не больше минуты, что будет делать с этим знанием господин статский советник?

— Даже чистое, ни к чему не применимое знание — это все равно знание, — отвечал Нестор Васильевич. — Но, впрочем, вы и так уже достаточно наговорили. Убийство Терпсихоровой — раз. Покушение на убийство Морозова — два. Угроза убийством вашему покорному слуге — три. Мне бы, перед тем как передавать вас жандармам, неплохо было бы установить ваших сообщников, ну да это сделают сами подчиненные господина Саввича. Они умеют развязывать языки. Засим, господа, я с вами прощаюсь.

И он спокойно скрестил на груди руки. Большевики переглянулись.

— Вот черт, — с восхищением сказал Тер-Григорян, — какое хладнокровие! Ведь знает, что умрет через минуту, а ведет себя так, как будто он хозяин положения. Потрясающий по своей убедительности блеф.

— Да, — согласился Оганезов. — Мы о господине Загорском наслышаны. Если верить легендам, вы владеете какими-то необыкновенными китайскими секретами и до сего дня всякий раз ухитрялись избежать смерти. Но, как говорится, и на старуху бывает проруха. Все умирают, это закон природы, и вы не исключение. Как это ни грустно, сегодня статский советник Загорский отправится к праотцам. Впрочем, может быть, вас утешит тот факт, что убьет вас не кто-нибудь, а лично архангел Михаил.

И он усмехнулся, поигрывая пистолетом.

— Господа, я понимаю ваше недоверие, — спокойно отвечал статский советник. — Однако, если вы думаете, что я блефую, вынужден буду вас разочаровать. Конечно, если судить только по тому, что доступно человеческому глазу, вы сейчас полные хозяева положения. Нет такого человека, который голыми руками мог бы один справиться с двумя вооруженными людьми, это правда. Даже я с моей ловкостью и силой не способен это сделать. Однако есть ведь факторы, которые вы попросту не учли. Точнее сказать, один фактор.

Оганезов посмотрел на него с некоторым беспокойством: что еще за фактор такой, черт побери?!

— Не что, а кто, — отвечал статский советник. — Вы, конечно, помните моего помощника Ганцзалина?

— Это тот косоглазый дьявол, который приходил с вами ко мне в общежитие? — нахмурился Тер-Григорян.

Статский советник отвечал, что, если им нравится звать Ганцзалина дьяволом, они могут делать это сколько угодно. Вот только участи их это никак не облегчит. У него масса неприятных черт, с которыми он, Загорский, как-то научился мириться, но с которыми крайне трудно примириться его врагам. Его помощник хитер, ловок, жесток и силен, как Сатана. Более того, он обладает такими способностями к маскировке, о которых люди с Запада даже не слышали. Скорее всего, сейчас он уже стоит где-то здесь, в подвале, и слушает их, просто они его пока не видят.

На этих словах оба большевика настороженно оглянулись по сторонам, но, как и предупреждал Нестор Васильевич, ничего не обнаружили.

— Почему же в таком случае этот ваш дьявольский помощник до сих пор не объявился? — хмуро поинтересовался Оганезов.

— Потому что я должен был узнать у вас кое-что необходимое мне, — отвечал Загорский. — Для этого я изобразил жертву, сделал вид, что попался в вашу ловушку, и тем самым развязал вам языки. Больше вы меня не интересуете, теперь вами займется Ганцзалин. Я бы вам посоветовал не испытывать судьбу и сдаться подобру-поздорову. В этом случае, может быть, вы избежите страшной кончины и чудовищных пыток, в которых так поднаторели китайцы за пять тысячелетий своего существования.

Сказав так, Загорский сунул руки в карманы и опустился на стул. Бандиты переглянулись, Оганезов, не спуская с Загорского пистолета, кивнул товарищу на дверь. Тот мягким кошачьим шагом двинулся к выходу и спустя несколько секунд исчез в темном проеме.

Потекли долгие томительные секунды. Наконец Оганезов не выдержал напряжения.

— Ну, что там? — крикнул он, все так же держа статского советника на мушке.

После того как товарищ его скрылся за дверью и он остался один на один с Загорским, он потерял половину своей уверенности и явственно нервничал.

— Что там? — повторил Оганезов нервно.

Загорскому ясно было, что Тер-Григорян, скорее всего, не захочет отвечать на вопрос, чтобы не выдавать себя затаившемуся врагу. В этом и состоял его расчет.

Вдруг откуда-то издалека раздался сдавленный крик и звук, похожий на падение тела. Оганезов вздрогнул.

— Как ни грустно признать, но вашего друга, очевидно, уже нет на этом свете, — мягко произнес статский советник. — Полагаю, что пришла ваша очередь.

Оганезов в ужасе оглянулся на дверь. Это было очень короткое и быстрое движение, но его хватило Загорскому, чтобы метнуть во врага спрятанный в рукаве клинок, который он отобрал у Тер-Григоряна.

Нож попал прямо в правое плечо бандита. Оганезов вскрикнул, пистолет выпал из раненой руки и с лязгом упал на пол. Перемогая боль, он наклонился, чтобы подхватить оружие левой рукой, но Загорский сделал три огромных прыжка и с маху толкнул его в грудь. Болезненно вскрикнув, Оганезов отлетел назад и сильно ударился головой о стену. От удара он потерял сознание и повалился на пол.

Нестор Васильевич поднял с пола оганезовский пистолет и быстро встал за дверь. Спустя пару секунд в подвал ворвался Тер-Григорян.

— Михо! — крикнул он, озирая темное помещение.

Тут же кто-то неимоверно сильный выкрутил у него из руки пистолет, ударил ребром ладони по шее и аккуратно уложил на пол.

— Вот видите, господа, а я вас предупреждал, — назидательно заметил Нестор Васильевич, пряча пистолет в карман. — Вы, конечно, спросите, как я обошелся без своего помощника и кто шумел там, в коридоре? Отвечу — в заблуждение я вас ввел очень банальным способом — при помощи чревовещания. А теперь, пожалуй, пора вам поближе познакомиться с московским жандармским отделением.

Глава пятнадцатая. Разрыв

— То есть как это — сбежал? — изумился Ганцзалин. — Как он мог сбежать из-под конвоя, да еще и в наручниках?

— Спроси об этом у наших друзей-жандармов, — угрюмо отвечал Нестор Васильевич, они с помощником ехали в пролетке к дому Морозова. — Иногда, впрочем, мне кажется, что эти большевистские боевики — люди почти такие же ловкие, как мы с тобой. Я полагаю, что подобная ловкость связана не с тренировками, а с патологическими изменениями в головном мозге. Человек как бы не чувствует границы возможного, и границы исчезают для него не только в голове, но и в окружающем мире. Теперь понятно, что такое это “ар”, которое выкрикивал филер перед смертью. Не зная лично Тер-Григоряна, он верно определил его национальность Он хотел сказать, что убил его армянин…

Ганцзалин только головой покачал.

— А кто он вообще такой, этот Тер-Григорян?

— Член боевых большевистских бригад, занимающихся разбоем. Не совсем, правда, понятно, что ему нужно было в нашем случае, почему он с эксов переключился на барышень. Впрочем, может быть и такое, что женитьба и приданое — это был только первый шаг. Не исключено, что они просто хотели проторить дорожку в дом Самохвалова и распотрошить его уже знакомым бандитским способом. Тут у них не вышло, так что все силы они теперь сосредоточат на Савве Тимофеевиче. Боюсь, что принятых нами предосторожностей может не хватить для спасения его купеческой жизни. Ну а что тебе рассказала Ника?

— Вокруг Морозова заговор, — отвечал китаец, — под предлогом сумасшествия его хотят отстранить от дела. Я думаю, это все от жены Морозова идет. Она наверняка догадалась, что Ника не мальчишка, а девушка, стала ее шантажировать и велела ей за ним следить. Но хуже всего, что жена поняла, что они — любовники. Теперь Ника у нее в руках.

— Про любовников Ника сама тебе сказала? — хмуро спросил Загорский.

Помощник покачал головой: нет, он догадался. Но это же ясно, есть явные признаки их близости, он может перечислить…

— Не надо, — мрачно прервал его статский советник. — Только этого нам не хватало — квалифицировать признаки прелюбодеяний. Несчастная девчонка, какого черта полезла она в этот дом?

Пролетка остановилась.

Они предупредили Морозова о своем визите по телефону, поэтому встретивший их Тихон, ничего не спрашивая, сразу повел гостей в кабинет мануфактур-советника. Возле двери Загорский увидел томившуюся Нику в ливрее камердинера, однако на лице его не дрогнул ни единый мускул.

Морозов находился в каком-то лихорадочном состоянии, но встретил их дружелюбно.

— Какие новости? — спросил он, не дождавшись даже, пока гости уселись в кресла.

— Печальные, неприятные, а главное, опасные, — отвечал Загорский, после чего в двух словах обрисовал Савве Тимофеевичу положение дел.

— Вы полагаете, они перейдут в наступление? — озабоченно спросил купец.

— Уверен в этом. У них сорвалась афера с Самохваловой, Оганезов схвачен и сидит в тюрьме, одним словом, они в ярости и попытаются хоть как-то взять свое. Я не уверен, что они попробуют убить вас прямо сейчас, но что они захотят добраться до вас в ближайшее же время — в этом можете не сомневаться. Они будут угрожать вам и вашим родным, а если вы окажетесь неподатливым, то и приведут свою угрозу в исполнение. Если бы вы не отдали страховку Желябужской, от вашей смерти им не было бы никакого проку. Но сейчас вы буквально ходите по лезвию ножа.

Морозов задумался: что же делать теперь? Запереться дома, как в крепости, и никуда не выходить? Нестор Васильевич полагал, что это не выход. Во-первых, не бывает совершенно неприступных крепостей, во-вторых, не будет же он сидеть дома до скончания века.

— Тогда что вы мне посоветуете? — спросил Савва Тимофеевич.

Статский советник заметил, что у Морозова дергается глаз.

— У вас что, нервный тик? — спросил он.

Тот поморщился, отвечал с неохотой, что он по просьбе Загорского так убедительно изображал сумасшедшего, что этому, кажется, поверили не только его близкие, но даже и он сам. Пока он, правда, вполне в своем уме, но нервы его никуда не годятся. Об этом недавно сообщил ему и консилиум врачей, пару дней назад собиравшихся у него дома.

— Вот как, — вид у Загорского сделался несколько озадаченным. — Ну, это новость и плохая, и одновременно хорошая. Вы получаете совершенно законное право поехать, ну, скажем, в Европу — на отдых и лечение. И это ни у кого не вызовет никаких подозрений. Одним словом, берите жену и езжайте куда-нибудь на воды, приведите себя в порядок. Мы же за это время постараемся ликвидировать осиное гнездо большевиков, которое вы разворошили своим неуместным добросердечием.

Морозов покивал: он и сам собирался так поступить. Потом поднял глаза на Загорского и неожиданно робко спросил, может ли он взять с собой кого-нибудь из прислуги.

Несколько секунд Загорский смотрел на него молча, и в глазах у него неожиданно проступило что-то страшное.

— Кого же вы собираетесь взять с собой? — осведомился он жестяным голосом. — Не вашего ли камердинера Никанора? А знаете ли вы, что ваша жена догадалась, что Никанор не Никанор никакой, а барышня Ника?

Морозов заморгал глазами и открыл рот. Судорога на миг исказила его лицо.

— Что? — пробормотал он. — Но откуда вы… Откуда она… Откуда ей известно про Нику?

— Это вам лучше спросить у нее самой, — сурово отвечал Загорский.

Морозов покачал головой: это звучит дико. Если бы жена узнала, она бы, несомненно, устроила скандал или хотя бы попыталась с ним об этом поговорить. А она ведет себя как ни в чем не бывало… Но, вообще, откуда об этом знает сам Загорский? Он что, всевидящий и всеведущий, как Господь наш Вседержитель?

Нестор Васильевич отвечал, что до Бога ему далеко. Откуда он знает о Нике, это не так важно. Важно, чтобы он наконец оставил ее в покое и не трогал своими грязными лапами.

— Грязными лапами? — прищурился Морозов. — Это что за слова такие, позвольте узнать?

— Лучших слов вы не заслуживаете, — отвечал Загорский.

Савва Тимофеевич хмуро переводил взгляд с Загорского на Ганцзалина, потом вдруг ударил себя по лбу.

— Вот оно в чем дело! — почти застонал он. — Как же я сразу не понял! Ника — ваш агент. Вы подослали ко мне шпиона, чтобы следить за мной! А я-то вам доверился…

— Послушайте меня, Савва Тимофеевич, — статский советник говорил негромко и чрезвычайно весомо, — послушайте меня как следует. Разумеется, никакого шпиона мы к вам в дом не засылали. Ника должна была приглядывать за вами на улице — для вашей же, как вы понимаете, безопасности. Однако после убийства жандармского филера я запретил ей вас сопровождать. Видимо, Ника восприняла это как знак сомнения в ее профессиональных способностях и на свой страх и риск решила внедриться к вам в дом. Ну а уж что там дальше было между вами — это меня не касается, это ее личный выбор. В конце концов, Ника женщина, вы — мужчина, и то, что было между вами, это только ваша тайна.

— Что было между нами? — повторил Морозов с какой-то странной интонацией. — А что между нами было? О чем она вам рассказывала?!

— Она мне ничего не рассказывала, — отвечал Загорский.

— Так откуда же вы узнали, если она вам не докладывалась?

— Дедукция, — коротко отвечал Нестор Васильевич. — Чтобы заметить любовную связь между мужчиной и женщиной, совершенно не нужно кого-то расспрашивать, эта связь часто видна с одного взгляда.

Морозов опустил голову, на пухлом его лице неожиданно обозначились и заиграли желваки. Не поднимая глаз, голосом тихим, не предвещавшим ничего хорошего, он спросил, в чем же обвиняет его господин статский советник? В том, что он соблазнил его шпионку? Или в том, что растлил юницу?

— И в том, и в другом я вас обвиняю, — неожиданно спокойно отвечал Загорский. — А еще обвиняю вас в легкомыслии, из-за которого вы поставили под удар не только себя самого, но и близких вам людей. Я бы на вашем месте потрудился забрать вашу страховку на сто тысяч у госпожи Желябужской. Уверяю вас, после этого количество людей, желающих с вами разделаться, резко сократится.

Савва Тимофеевич посмотрел на Загорского, в глазах его плескалась гроза. Тихим свистящим голосом он отвечал, что он бы на месте господина сыщика не давал бы ему советов. Он, Морозов, всего-навсего простолюдин, еще дед его был крепостным крестьянином. Господин же Загорский, сразу видно, потомственный дворянин. Вот только представления о чести у них принципиально расходятся. Он, Савва Морозов, считает, что подарки невозможно забирать назад, тем более подарки женщине. А господин Загорский не только полагает это возможным, но и считает, что можно без всякого стеснения лезть к нему, Морозову, в постель и обвинять его в преступлениях, которых он не совершал. Взвесив все должным образом, он считает необходимым разорвать их с Загорским контракт. За гонорар его высокородие может не беспокоиться, он пришлет ему чек, как и договаривались, на двадцать тысяч…

— Заметно, что вы из крепостных крестьян, — холодно отвечал статский советник. — Вам от них передалась главная черта — неизбывное хамство. Вы можете построить сотню дворцов, вы можете завалить ваших любовниц деньгами и брильянтами, но вам никогда не стать благородным человеком.

Морозов затрясся от негодования и, встав со стула, навис над Загорским и Ганцзалином. Лицо его побагровело, глаза метали молнии, он дрожал от возбуждения.

— Вон! — проревел он. — Вот отсюда — и чтобы я больше не видел ваших физиономий!

— Как скажете, — Нестор Васильевич поднялся с дивана и, обдав хозяина ледяным презрением потомственного аристократа, направился к дверям. Следом за ним из кабинета, свирепо ухмыльнувшись, вышел помощник.

Они уже спускались по лестнице на первый этаж, когда Морозов выскочил из кабинета и неистово закричал:

— Тихон! Тихон! Гони их к чертовой матери, вытолкай взашей, спусти их с лестницы!

Ганцзалин оглянулся на крик и увидел за спиной огромного хмурого дворецкого, который вдруг вырос словно из-под земли.

— Пусть только сунется, — негромко сказал Ганцзалин Загорскому.

— Не волнуйся, не сунется, — кратко отвечал господин.

И в самом деле, Тихон лишь проводил их мрачным взглядом, дождался, когда двери за ними закроются и только после этого пошел и запер их.

Выйдя на улицу, Загорский посмотрел на часы.

— Домой? — спросил помощник.

Нестор Васильевич задумался на миг: нет, пожалуй, что сначала в ресторан, пообедать. А там видно будет.

Китаец свистнул лихача, они уселись в пролетку, которая быстро покатила по разогревшейся весенней мостовой.

— Может, нам уже пора свой выезд завести? — сказал Нестор Васильевич задумчиво. — Все-таки не юноши, надоело на извозчиках трястись.

Ганцзалин отвечал, что выезд завести можно, вот только непонятно где. В Москве, Петербурге, Париже, Лондоне, Пекине или в каком-то другом из бесчисленных городов, куда их может закинуть судьба? Загорский засмеялся и кивнул: похоже, наконец-то Ганцзалин выучился мыслить рационально.

— Я всегда мыслил рационально, — надулся китаец, — а вот вы только сейчас выучились это замечать.

— Может быть, и так, — рассеянно проговорил статский советник.

Он умолк и смотрел теперь куда-то вниз, на дорогу.

— О чем вы думаете? — спросил его помощник.

Загорский ответил не сразу. Он думает о том, что нервы у Саввы Тимофеевича действительно ни к черту не годятся, он их мало что не задушил пять минут назад.

— Я думал, он лопнет от злости, так он орал, — заметил довольный помощник.

— Зато теперь все в доме знают, что он с нами расстался и мы больше его не защищаем.

— А Ника? — спросил китаец. — Он ведь теперь и Нику выгонит.

— И очень хорошо, — кивнул Загорский. — Я полагаю, о том, что она девушка и любовница Морозова, знают не только Савва и его жена. А это значит, что на нее сейчас устремлено слишком много глаз. Так что для нее будет лучше, если она покинет дом мануфактур-советника. Признаться, я и раньше сомневался, привлекать ли ее к этому делу. А сейчас почти уверен, что не стоило…

Ганцзалин кивнул: он, как ни странно, тоже беспокоился за Нику. Ее ершистость и мизантропия были ему очень понятны, она, так же как и он сам, уважала и любила только одного человека на свете — Нестора Васильевича Загорского. А то, что она какой-то странной прихотью судьбы стала любовницей купца, на это, по мнению китайца, внимания можно было не обращать. Тело и сердце женщины очень часто действуют раздельно, грязь с тела всегда можно смыть, была бы чиста душа.

Вдруг они услышали за спиной какие-то неразборчивые крики. Загорский выглянул из пролетки. Их нагонял другой лихач, в коляске сидела переодетая лакеем Ника Шульц.

— Господин Загорский! — кричала она, размахивая руками. — Нестор Васильевич!

— Останови-ка, любезный, — велел статский советник вознице, и они с Ганцзалином выпрыгнули на мостовую. Спустя несколько секунд возле них остановилась пролетка с Никой. Девушка быстро выскочила из экипажа.

— Что случилось? — осведомился Нестор Васильевич, стараясь не показывать своего волнения.

— Не знаю, — проговорила Ника. — Это я у вас хотела спросить. Что вы сказали Савве Тимофеевичу? Почему он взбесился после вашего отъезда?

Загорский рассказал Нике свою версию событий. Та покраснела и взглянула на него с упреком.

— По-вашему, я легла бы в постель с первым попавшимся мужчиной? — спросила она возмущенно.

Статский советник смешался. Он не говорит этого, но с точки зрения дедукции…

— У нас Морозовым ничего не было, — отчеканила Ника. — Вы слышите — ничего! И ваша хваленая дедукция просто вас подвела!

— Да, — проговорил Загорский, бросая выразительный взгляд на Ганцзалина, — похоже, дедукция наша действительно нас подвела. И спасибо надо сказать в первую очередь Ганцзалину.

Помощник не стал спорить и признал, что, действительно, в сложившейся ситуации виноват в первую очередь он.

— Да, ты виноват, — согласился Нестор Васильевич. — Но и я тоже хорош. Надо же было подумать головой и все уточнить, прежде чем обвинять Морозова в том, чего он не совершал.

С минуту они все втроем молча стояли на тротуаре.

— Ну и что теперь будем делать? — спросил Ганцзалин. — Морозов поедет в Европу без охраны, а там кишмя кишат большевики… А мы с ним разорвали контракт.

Нестор Васильевич согласился: контракт они, действительно, разорвали.

— Но, как ты, конечно, помнишь, я не так давно был ранен, — продолжал статский советник. — Формально рана залечена, но она продолжает меня беспокоить. Я думаю отправиться во Францию на отдых и лечение, мне кажется, я заслужил эту маленькую привилегию.

— А я? — спросил Ганцзалин. — Меня ведь тоже бы ранили, если бы не промахнулись. Я заслужил эту маленькую привилегию или вы оставите меня в Петербурге, чтобы я умер от тоски и скверного климата?

Однако Загорский успокоил китайца: разумеется, помощник отправится вместе с ним, потому что это ведь так естественно — куда один, туда и второй.

Глава шестнадцатая. Человек с тростью

Мануфактур-советник Савва Тимофеевич Морозов сидел за столиком на веранде и задумчиво глядел на распростершиеся перед ним горизонты — сияющую пронзительной синевой реку Алье́ и серо-зеленые пахотные земли на левом ее берегу. В начале мая здесь было уже достаточно тепло и очень солнечно, хотя налетавший иногда северный ветер заставлял ежиться одетых по-летнему туристов и пациентов бальнеологических курортов. Впрочем, сейчас народу здесь было немного, основная публика появлялась только в июне, тогда тут, действительно, было не протолкнуться.

Только что Морозов с женой закончили прогуливаться по расцветающему Парку источников и теперь отдыхали, сидя на веранде. Перед Саввой Тимофеевичем стояла тарелка спагетти с трюфельным соусом, Зинаида Григорьевна заказала себе галантин из куриного мяса. Мануфактур-советник с отвращением поглядел на бутылочку минеральной воды “Виши́ Селеста́н”[11], которая призывно поблескивала на краю стола, и сказал хрипло:

— Пива хочется…

Жена посмотрела на него с упреком: ну что ты, милый, какое еще пиво? Мы на курорте, поправляем здоровье, а пиво будет, когда вернемся в Москву — там тебе будет и пиво, и коньяк, и все, чего душа пожелает.

Однако Морозов не унимался: душа его желала пива — и прямо сейчас. Зинаида Григорьевна, однако, проявила твердость: надо подождать еще хотя бы пару недель, пусть организм очистится и немного придет в себя. Савва Тимофеевич отвечал, что организм его очистится разве что на том свете, но так долго ждать он не согласен.

Жена хотела сказать что-то непреклонное, но вместо этого вдруг вскрикнула от испуга.

— Что с тобой? — спросил Морозов.

— Там, — дрожащим голосом сказала она, указывая рукой вперед, — там за кустом кто-то прячется.

Савва Тимофеевич поглядел в сторону куста, который отстоял от них саженей на тридцать, но никого не увидел.

— Может, тебе показалось? — спросил он.

— Ничего не показалось, — отвечала Зинаида Григорьевна, трепеща, — такая ужасная, зверская, просто демоническая морда.

Морозов только плечами пожал — наверняка обычный французский клошар[12]. Но жена все не успокаивалась. Она не хотела говорить мужу, не хотела его беспокоить, но все то время, пока они едут по Европе, за ними по пятам ходят какие-то шушеры. Когда они приехали в Виши, шушеры как будто отстали. И вот теперь опять — ужасная косая морда.

— Косая? — с внезапным интересом переспросил Савва Тимофеевич.

— Да-да, косая! — воскликнула жена. — И еще, ты будешь смеяться, но она еще и желтая.

Морозов усмехнулся: вероятно, этот клошар приехал в Виши лечиться от желтухи, потому и физиономия у него желтая. Жена почти обиделась: опять он ей не верит. Если бы только он прислушивался к ее словам, они могли избежать многих неприятностей.

Савва подумал, что, если бы он слушал Зинаиду, он бы, скорее всего, просто не дожил бы до сегодняшнего дня. Он еще раз бросил быстрый взгляд в сторону куста и стал озабоченно хлопать себя по карманам.

— Что ты ищешь? — спросила жена.

Купец отвечал, что пора принимать таблетки от нервов, которые прописал ему консилиум врачей во главе с доктором Россолимо, а он, кажется, забыл их в номере. Не будет ли она так добра сходить за ними в отель?

Зинаида Григорьевна кивнула и безропотно отправилась в отель. Савва Тимофеевич проводил ее взглядом и настороженно уставился на подозрительный куст, откуда, по словам жены, за ними следила какая-то демоническая морда.

— Савва Тимофеевич, дорогой! — голос над его ухом раздался так внезапно, что мануфактур-советник едва не подпрыгнул от неожиданности. Повернув голову, он увидел, что за левым его плечом, словно какой-то бес-искуситель, явился бывший инженер Никольской мануфактуры, член большевистского ЦК Леонид Борисович Красин.

Красин приветливо поднял свой неизменный шапокляк и непринужденно уселся на свободный стул. Морозов напрягся, как боксер перед боем, и даже инстинктивно набычился, прикрывая подбородком уязвимое горло.

— Какое удивительное совпадение, — простодушно радовался Красин. — Гуляю я себе по парку, и вдруг — что такое? Савва Тимофеевич Морозов собственной персоной!

Морозов настороженно кивнул — да уж, совпадение удивительное. Он-то сам полагал, что Леонид Борисович сейчас в Лондоне, на очередном съезде большевиков. А он, оказывается, по европейским курортам разгуливает.

— А вы, я вижу, старых друзей не забываете, интересуетесь нашей партийной жизнью, — погрозил ему пальцем Красин. — Что же касается съезда, то съезд уже закончился. А я вот решил воспользоваться случаем, погулять по Европам, прежде чем возвращаться в родные палестины.

Морозов осведомился, как прошел съезд.

— Лучше, чем можно было ожидать, но хуже, чем хотелось бы. — Красин прислонил свою тяжеленную, словно свинцом наполненную палку к стулу, на котором сидел. — А впрочем, бог с ним, со съездом. У меня к вам есть куда более интересный разговор.

Савва Тимофеевич поднял брови: он, кажется, догадывается, что это за разговор. А вот это едва ли, усмехнулся Леонид Борисович, а впрочем, сейчас видно будет. Тут он сделал небольшую паузу и, склонив голову, лукаво поглядел на Морозова. Итак, он, Леонид Красин, от имени ЦК большевиков уполномочен сделать Савве Тимофеевичу чрезвычайно лестное предложение, а именно: не хотел бы мануфактур-советник стать членом РСДРП?

Уж на что бывалым человеком был Морозов, но тут и он изумился. Членом РСДРП? Но для чего ему это? Для того, объяснил великолепный Красин, чтобы быть на коне, когда большевики придут к власти.

— У нас, видите ли, прекрасная память, мы очень хорошо помним и друзей, и врагов, — с каким-то удивительным простодушием объяснял Леонид Борисович. — С друзьями мы обходимся по-дружески, с врагами — по справедливости. Ну а члены нашей партии, разумеется, могут быть только друзьями. Или, может быть, вы не хотите с нами дружить?

В невинном этом, почти детском вопросе вдруг прозвучала такая угроза, а лицо Красина так страшно изменилось, что Морозов против своей воли похолодел и почувствовал, что по спине у него побежали мурашки.

— С кем мне дружить или не дружить — это я выбираю сам, — тем не менее отвечал он, хмурясь. — Что же касается вашего предложения вступить к вам в партию — это вы не по адресу пришли. Отправляйтесь к Горькому, он, думаю, будет очень рад и из сочувствующих с охотою перейдет в большевики.

Красин пожал плечами: на нет, как говорится, и суда нет. Насильно мил не будешь и все в таком роде. Они принимают его отказ, но в таком случае, очевидно, Савва Тимофеевич пожелает как-то возместить ущерб?

— Какой еще ущерб? — неожиданно для себя самого повысил голос мануфактур-советник. — О каком ущербе речь, милостивый государь?

Красин отвечал, что ущерб вполне понятный, образовался он оттого, что вот уже несколько месяцев Морозов манкирует своими обязанностями и не поддерживает товарищей по партии ни морально, ни, что гораздо хуже, финансово.

— Да нет у меня в вашей партии никаких товарищей, понимаете вы это? — звенящим от негодования голосом отвечал Савва Тимофеевич. — Нет и никогда не было! И больше всего на свете жалею я сейчас, что вообще с вами связался.

— Может быть, вы жалеете и о том, что госпожу Желябужскую в постель затащили? — холодно полюбопытствовал собеседник.

— А вот это и вовсе не вашего собачьего ума дело, — сощурился Морозов. — И вообще, мне отвратительно ваше общество. Я хочу, чтобы вы ушли и никогда больше — вы слышите! — никогда на глаза мне не показывались.

И он пронзительно поглядел на Красина. Тот, однако, не показал даже намерения встать и уйти.

— Что ж, в таком случае уйду я. — И Морозов поднялся со стула. Однако далеко уйти у него не получилось: в живот ему уперлась тяжелая трость большевика. Тот слегка толкнул купца концом этой самой трости, и тот, потеряв равновесие, повалился обратно на стул.

— Куда это вы собрались? — прищурился Красин.

— В полицию, — отвечал Морозов.

— И что же вы там скажете?

— Скажу, что вы угрожали мне. Скажу, что шантажировали и вымогали деньги. Потребую вас арестовать.

— Поверьте мне, это очень плохая идея.

Красин сунул руку в карман, незаметно выложил на стол револьвер и прикрыл его салфеткой. Теперь никто со стороны не мог его заметить, и только Савва Тимофеевич с содроганием видел, что ствол направлен прямо на него.

— Одно движение — и я стреляю. — Красин смотрел серьезно как никогда.

Мануфактур-советник беспомощно оглянулся по сторонам. Кроме них с большевиком, на веранде никого не было — даже официанты, спасаясь от слишком яркого солнца, все попрятались в помещении.

— Слушайте меня внимательно, — быстро заговорил Красин. — Тот факт, что вы еще живы, — это целиком и полностью моя заслуга. Я уговорил товарищей подождать, убедив их, что с вами можно договориться. А вы ведете себя как несмышленыш. Полицию он хочет вызывать, Боже мой! Вы бы еще Петропавловской крепостью мне пригрозили. Здесь Европа, здесь все устроено совсем иначе. А вот вас тут никто не защитит, никто, поймите это, Савва Тимофеевич. Поэтому послушайте меня и сделайте все, как я скажу. Сейчас мы с вами пойдем к вам в номер…

Однако договорить он не успел: рядом с ними появился какой-то странный субъект — светло-зеленый костюм-двойка, шляпа-канотье, черно-белые штиблеты и удивительная желтая физиономия с косыми глазами на ней. Однако Красина заинтересовала не шляпа его и даже не физиономия. Его внимание привлекло что-то тяжелое, оттопыривавшее боковой карман субъекта. Тот прошел совсем рядом с ними и, развалясь, сел за соседний столик. Больше того, он сунул руку в тот самый карман, в котором что-то оттопыривалось. Инстинкт подпольщика безошибочно подсказывал Красину, что соседство неизвестного может быть очень и очень опасным.

— Ладно, — сказал Красин, с ловкостью фокусника убирая револьвер со стола вместе с салфеткой, — позже договорим.

Он поднялся с места, взял трость и, помахивая ей так, словно она ничего не весила, пошел прочь.

— Никакого “позже”! — вслед ему крикнул опомнившийся Морозов. — Я свое слово сказал и менять его не намерен. А если вы появитесь поблизости еще раз, я сдам вас полиции.

Красин только усмехнулся себе под нос и пошел прочь. Когда он скрылся за домом, желтолицый субъект пересел за столик Морозова.

— Отлуп дали? — спросил он несколько развязно. — Напрасно вы так. Поторопились. Большевики люди злопамятные и будут мстить.

Савва Тимофеевич поглядел на него косо и огрызнулся: только ваших, Ганцзалин, советов мне тут и не хватало. Кстати сказать, что вы здесь делаете? Китаец отвечал, что делает он то же, что и всегда, — охраняет бесценную жизнь Саввы Тимофеевича.

— Благодарю, — хмуро отвечал мануфактур-советник. — Однако мне казалось, что после нашего последнего разговора с Загорским наш договор расторгнут.

— Договор расторгнут, а соглашение нет. Господин сказал: будет обидно, если Морозова зарежут, как цыпленка. Поработаем на него без всяких денег.

Мануфактур-советник молчал, хмуро глядя куда-то в землю. Китаец, видя, что собеседник умолк, светским тоном поинтересовался, как нервы Саввы Тимофеевича и как идет лечение.

— Лечение прекрасно, — отвечал тот, — а вот нервы ни к черту.

Ганцзалин покивал. Это очень часто так бывает. Лечение вроде бы замечательное, а толку от него никакого нет. А бывает, что напичкают тебя всякой дрянью, а на другой день уже ходишь как новенький.

— Так это, значит, вы с Загорским и были той шушерой, которая следила за нами и которую заметила Зинаида? — спросил Савва Тимофеевич.

Ганцзалин отвечал, что жена Морозова очень наблюдательная женщина, однако в этот раз она наблюдала вовсе не их со статским советником, а совершенно другую шушеру, которая вьется сейчас вокруг мануфактур-советника.

— И много ли этой шушеры вокруг нас?

— Достаточно, чтобы убить вас три раза и столько же раз похоронить. Вообще, господин сказал, что дело куда серьезнее, чем можно было представить. Опасность очень велика.

Морозов нахмурился: так что же, Загорский полагает, что Красин его убьет?

— Красин не убьет, ему незачем пачкать руки, но есть другие, — многозначительно проговорил китаец. — Вы когда едете в Канн?

— Сегодня вечером.

— А где поселитесь?

— В отеле “Рояль”.

— Хорошо. Мы с господином вас найдем.

Ганцзалин легко поднялся со стула и, насвистывая, пошел прочь.

Глава семнадцатая. Единственный выход

Ранним утром по набережной Круазетт прогуливалась весьма примечательная пара. Первым шел высокий седеющий господин с черными бровями и четкими, словно выбитыми на аверсе монеты, чертами лица, в легкой белой рубашке с отложным воротником, светлых хлопковых брюках и теннисных туфлях. Чуть сзади и справа, как бы ограждая его от домогательств со стороны разыгравшегося под ветром моря, следовал человек в светло-зеленом костюме-двойке и шляпе канотье, так хитро надвинутой на лоб, что она почти полностью скрывала его лицо.

— Ситуация обострилась донельзя, — говорил высокий, в задумчивости покручивая на пальце простое железное кольцо. — И случилось это во многом благодаря нашему дорогому мануфактур-советнику. Он не пожелал играть в игры с большевиками — и это заслуживает всяческого уважения. Однако в сложившихся обстоятельствах нужно было быть чуточку хитрее, не гнать от себя Красина, а попросить хотя бы день-другой на размышление. Он, однако, решил разрубить этот гордиев узел с маху.

— Это ошибка, — сказало канотье голосом Ганцзалина. — Вокруг полно большевистской шушеры, они следят за Морозовым, мы не сможем обезвредить всех.

Нестор Васильевич покивал: все верно. И более того, даже им видна только верхушка айсберга. Он почти уверен, что где-то здесь поблизости крутится Тер-Григорян, которого так блистательно упустили жандармы, или какой-то другой большевистский боевик, и он, словно борзая, по первому знаку руководства бросится и загрызет Морозова.

Но даже если им удастся живым и невредимым увезти мануфактур-советника обратно в Россию, большевики все равно от него не отстанут. Они будут ходить за ним по пятам и доходятся до того, что он умрет от разрыва сердца или просто пустят ему пулю в затылок.

— И какой же выход? — спросил китаец.

Загорский пожал плечами. Лично он видит из сложившейся ситуации только один выход — погибнуть…

— Простите? — переспросил Морозов, которому почудилось, что он ослышался. Они все втроем сидели сейчас в его номере, Зинаида Григорьевна отправилась по магазинам. — Вы сказали “погибнуть”? Это шутка или вы действительно так думаете?

— Я действительно так думаю, — сурово отвечал Нестор Васильевич. — Вас загнали в яму и обложили со всех сторон, как волка. Разница только в том, что волк может попытаться прорваться через оцепление и убежать. Если же прорваться попытаетесь вы, то просто попадете в новую яму, потом в другую — и так без конца. И ваши мучители будут наносить вам все новые и новые раны, пока наконец, насладившись вашими мучениями, не уничтожат вас окончательно и бесповоротно.

Савва Тимофеевич задумался, глядя перед собой. На лице его установилось тяжелое и обреченное выражение. С минуту он молчал, потом поднял глаза на Загорского. В глазах этих неожиданно для себя статский советник прочитал некоторое облегчение.

— Знаете, а вы правы, — проговорил Морозов. — Между нами говоря, это ведь не жизнь. Всего бояться, шарахаться от каждой тени, трепетать за судьбу детей? Из дел, которыми я занимался и о судьбе которых думал денно и нощно, влиять я могу еще, кажется, только на Никольскую мануфактуру. Да и от нее меня хотят отстранить. Я печалюсь о том, что жизнь моя не удалась, потому что все, чего я хотел по-настоящему, от меня теперь так же далеко, как было при моем рождении. Наверное, я был бы счастливее, если, еще учась в Англии, остался при университете и занимался наукой. Однако отец мой вытребовал меня в Россию, чтобы управлять семейным делом. Возможно, я был бы счастлив, если бы, как Станиславский, стал актером и занялся театром. Я, вы знаете, и до сих пор иногда думаю, что нет ничего важнее искусства. Однако младший брат мой немощен, и останься я в Британии, некому было бы заниматься Никольской мануфактурой. Может быть, счастье принесла бы мне женитьба на Маше, Марии Желябужской. Но она, увы, не смогла меня полюбить и ушла к другому. Итак, что остается в итоге? Только деньги, которые, действительно, сумел я заработать, впрочем, больше для матери, чем для себя. Но, во-первых, деньги не являются абсолютной мерой всего, во всяком случае я их таковыми не чувствую, и уж точно деньги не приносят счастья. Их жаждешь, когда их нет, а когда они есть, особенно даже не замечаешь. Во-вторых, даже если бы деньги и были смыслом существования, то на свете есть много людей, которые заработали гораздо больше денег, чем я. А значит, и здесь мне похвалиться нечем. Вы скажете — дети? Но ведь пока я жив, дети мои тоже в опасности. Нет-нет, жить дальше стоит, только если бы можно было начать жизнь заново, с чистого листа. Но, увы, это невозможно. И значит, вы правы, единственный выход для меня — погибнуть.

Несколько секунд статский советник молча и очень серьезно рассматривал Морозова. Потом заговорил.

— Я виноват перед вами, — сказал он. — Я с самого начала отнесся к вам предвзято, более того, я заподозрил вас в преступлении, которого вы не совершали…

Морозов махнул рукой: не о чем говорить.

— Нет, говорить есть о чем, — возразил Нестор Васильевич. — Вы оказались по-настоящему хорошим человеком. Более того, вы прожили жизнь не зря. Вы помогли многим людям, духом вы по мере сил устремлялись к высоким материям, и, главное, вы поняли какие-то очень важные вещи. И сейчас, подводя итог, вы не можете себя в чем-то по-настоящему упрекнуть. Да, вы не чувствуете себя удовлетворенным, по вашему ощущению, счастье вас обошло. Но жизнь ваша была осмысленной. И может быть, сейчас, со смертью, вам дается шанс на новую жизнь.

Мучительная гримаса пробежала по лицу мануфактур-советника. Что такое имеет в виду господин Загорский, говоря о шансе на жизнь после смерти?

— Вы — человек с расшатанными нервами, и по общему мнению, практически сумасшедший, — отвечал Нестор Васильевич. — Поэтому никто не удивится, если вы покончите жизнь самоубийством. Вы можете, например, отравиться. Пришедший врач констатирует смерть, тело ваше отправят в морозильной камере обратно в Россию…

— Как Чехова — в вагоне из-под устриц? — криво улыбнулся Савва Тимофеевич.

— Как Чехова и даже лучше, поскольку человек вы весьма состоятельный, — кивнул статский советник. — Вас похоронят, наследство ваше разделят — и вот тут-то для вас и начнется настоящая жизнь.

Савва Тимофеевич с изумлением глядел на Загорского: интересно, кто из них тут сумасшедший?

— Вам неясна моя идея? — понимающе кивнул статский советник. — Мы инсценируем самоубийство, все будут считать вас мертвым, а вы, освободившись от всех преследований и долгов, выправите себе новые документы и уедете подальше от Москвы и Петербурга. Там вы сможете начать совершенно новую жизнь, например сделаться звездой провинциального театра, заняться наукой или просто найти женщину, с которой счастливо проживете до глубокой старости и умрете в один день.

Морозов закусил губу, глаза его заблестели. Заманчиво, черт возьми, очень заманчиво! Однако самоубийство… Это будет сложно. Самоубийцу не захотят хоронить на кладбище, его распоряжения по наследству могут признать ничтожными. Может быть, его просто убьют ко всеобщему удовольствию?

— Вот как раз с убийством сложностей гораздо больше, — отвечал Загорский. — Начнется следствие, судебная экспертиза, ваше тело захотят подвергнуть вскрытию и патологоанатомическому осмотру.

— А разве меня не захотят вскрыть в случае самоубийства?

Загорский покачал головой — это уж он берет на себя. Может быть, Савва Тимофеевич позабыл, но он, Загорский, работает в Министерстве иностранных дел, российский посол в Париже Нелидов — его старинный друг и покровитель, так что решение всех бюрократических сложностей статский советник берет на себя.

Савва Тимофеевич хмурился. Ну, хорошо, он напишет предсмертную записку, в которой попросит никого не винить… Тут он умолк, задумался ненадолго и вдруг захохотал.

— Слушайте, — сказал он, сверкая глазами, — а может, обвинить во всем большевиков? Представьте себе такую записку: “В моей смерти прошу винить Владимира Ульянова-Ленина, Леонида Красина и далее, по списку, весь Центральный комитет большевиков”. Представляете, как они запрыгают? Как карп на сковородке!

Он в восторге хлопнул себя по ногам. Загорский улыбнулся.

— Не стоит, — сказала он спокойно. — Мы и так играем спектакль. Однако не нужно превращать его в фарс, иначе возникнут подозрения, и нам могут не поверить.

Пришлось Савве Тимофеевичу отказаться от своей озорной затеи, что он сделал с явным сожалением.

— Итак? — сказал он, глядя на Загорского.

— Итак, — подхватил Нестор Васильевич, — вы отсылаете куда-то жену, например в банк или к доктору Селивановскому — он ведь вместе с вами путешествует, не так ли? Потом заходите к себе в номер, пишете предсмертную записку, выкладываете на стол открытую упаковку с таблетками…

— Что за таблетки? — поинтересовался Морозов.

— Неважно, важно, что ими вполне можно отравиться. Таблетки эти вам передаст Ганцзалин, просто положите их на стол. Еще он передаст вам небольшую пилюлю, которую вы должны будете проглотить. Пилюля это содержит в себе яд, который введет вас в состояние каталепсии. Он замедлит биение сердца, со стороны вы будете выглядеть совершенно как мертвый. При внимательном медицинском обследовании можно будет установить, что вы живы, но, уверяю вас, никто такого обследования проводить не станет, об этом уж позаботимся мы с русскими дипломатами. Полицию мы также берем на себя. Бездыханное тело ваше отвезут не в морг, а в консульство, где я и устрою его наилучшим образом. Все это время вы будете находиться в бессознательном состоянии. Когда настанет время, я вас верну к жизни и по дипломатическим каналам доставлю в Россию. Пройдет время, шум вокруг этой истории поутихнет, с большевиками мы справимся, и вы уже сами решите, воскресать ли вам для мира или начать совершенно новую жизнь.

— А похороны? — спросил Морозов. — Кого будут хоронить вместо меня?

— Никого, — сказал Загорский, — гроб будет закрытым.

Морозов задумчиво кивнул.

— Вас что-то смущает? — спросил статский советник.

— Только одно — самоубийство, — отвечал Савва Тимофеевич. — Видите ли, я старообрядец, а у нас такой грех считается более страшным, чем даже в официальном православии.

— Вы верующий? — поднял брови Нестор Васильевич.

Морозов покачал головой — он, увы, неверующий. Но есть обычаи, традиции, принятые в его среде. Когда его хотели выбирать на должность московского городского головы, ему предлагали отказаться от старообрядчества, но он предпочел отказаться от должности. Он неверующий, но ему важно, что скажут люди. И потом, его не похоронят в кладбищенской ограде, если он будет считаться самоубийцей. Вот если бы удалось объединить в себе все прелести убийства и самоубийства, выбросив при этом все их недостатки…

Ганцзалин, который все это время молча сидел и слушал, внезапно засмеялся.

— Объединить убийство и самоубийство в одном человеке — это хорошо, — заметил он.

Статский советник улыбнулся и о чем-то задумался…

* * *

Вопреки опасениям Ганцзалина после разрыва с Загорским Морозов Нику из дома так и не выгнал. Правда, он несколько отдалился от нее, смотрел как бы сквозь, указания отдавал каким-то механическим голосом и доверительных бесед с ней больше не вел. Впрочем, узнав из разговора с Загорским о причине такой суровости, Ника перестала беспокоиться и вплотную занялась выявлением предателей в доме Морозова.

К несчастью, в детективном деле Ника Шульц была сущим младенцем. Она могла выследить кого угодно, вскрыть любую дверь, могла даже устроить хитрую комбинацию, как было с проникновением в морозовский дом. Но она не готова была еще к сложной интеллектуальной работе, где внимательность стоит только на втором месте, а на первом — мышление и способность увязывать разрозненные факты в единую концепцию.

Вот потому и ходила она по дому, гадая, кто бы мог быть большевистским шпионом. Горничная Дуняша? Повар Прокопий? Лакей Степан? Нянюшка Ефимия? Учитель английского Майкл Иванович? Бонна Амели? Но никто ничего особенно подозрительного не делал. То есть, конечно, в ком угодно можно было бы найти подозрительное, но это было не то подозрительное, которое отличает шпиона и предателя, а скорее обычная человеческая глупость, которой, что греха таить, не избегла и сама Ника.

Было совершенно ясно, что после отъезда во Францию хозяина с женой наиболее уязвимыми остались морозовские дети. Именно на них она и сосредоточила главное свое внимание. Если уж она не способна найти шпиона, так, по крайности, хотя бы не даст навредить детям.

Ника теперь часто приходила и слушала, как младшая дочка Морозовых Леночка занимается школьными предметами и учит иностранные языки. Если бонна собирались гулять с Леночкой и маленьким Саввушкой, Ника также выходила и следовала за ними на некотором расстоянии.

Однако, судя по всему, ничего страшного с детьми никто делать не собирался. Да и в самом деле, с какой стати? Большевики, конечно, разбойники, но ведь они не какие-то там нехристи — такие же православные люди, как и все, не будут же они с детьми счеты сводить!

Умозаключения эти ясно показывают, как мало знала Ника не только большевиков, но и вообще человеческую природу. Впрочем, как известно, во многой мудрости есть много печали, а некоторая печаль просто неподъемна для слабых детских плеч. А ведь Ника, в сущности, до сих пор еще сама была ребенком.

Несмотря на всю свою бдительность, без хозяина Ника немного разнежилась. Никаких особенных обязанностей на ней теперь не лежало, и она позволяла себе вставать не в шесть утра, как раньше, а только к завтраку, который она принимала вместе с прочей домашней прислугой.

Сегодня, однако, Нику разбудили ни свет ни заря. В дверь ее комнатки постучал пудовым своим кулаком дворецкий Тихон, да так постучал, что дверь ходуном заходила.

— Никанорушка, — позвал Тихон негромко. — Никанор, спишь, что ли?

— А? Что? — нарочито сонным голосом отвечала Ника, а сама лихорадочно натягивала мужской свой костюм: еще не хватало, чтобы Тихон неглиже ее увидел да о чем-нибудь догадался.

— Пособить нужно, — продолжал из-за двери дворецкий, пока она металась между кроватью и сундуком.

— А чего ж Степан не поможет? — отвечала она, впрыгивая в штаны и завязывая башмаки.

— Он тут не помощник, — отвечал Тихон. — Тут не сила нужна, а ловкость.

Она наконец была готова. Глянула быстро в зеркальце, взъерошила волосы, чтобы вид был более диким, мальчишеским, и отперла дверь. На пороге стоял Тихон и благожелательно улыбался, глядя на нее.

— Спишь, Никанорушка, без задних ног, — сказал он, — а солнушко уж к обеду движется.

Ника скроила сокрушенную физиономию: простите, дядя Тихон, виноват, больше не повторится.

— Ничего-ничего, — отвечал дворецкий, — спи, пока спится. Пока нет хозяйского догляду да старость постылая не пришла. Тогда уж и захочешь поспать, а не выйдет. Тогда уж только вечным сном… Иди за мной.

Недоумевая, что должны были означать в устах Тихона такие замысловатые присказки, Ника послушно двинулась следом. Они с дворецким спустились в подвал, шли в темноте мимо труб да проводов — во дворце Саввы Тимофеевича не только водопровод был проведен и отопление, но также и электричество с лампами в десятки свечей.

Наконец они остановились возле неприметной дверки.

Зябкий холодок прошел по спине Ники.

— Чего там, дядя Тихон? — спросила она вдруг охрипшим голосом.

— Сейчас узнаешь, — ласково отвечал тот.

Он зазвенел ключами, отпирая замок, распахнул дверь, щелкнул выключателем. Каморка осветилась изнутри неяркой лампочкой, такой тусклой, что углы оставались в полутьме. Это было подсобное помещение, тут хранился всякий хозяйственный скарб — метлы, банки с краской, ящики с гвоздями и прочее в том же роде. Поблескивали оцинкованные тазы и ведра, бледно голубели мешки с цементом.

Тихон повернулся к ней, вот только глаза его были уже совсем неласковые.

— Заходи, — сказал он коротко.

— Дядя Тихон, вы чего это? — она попятилась.

Но далеко упятиться ей не дали, дворецкий огромной своей лапищей схватил ее за руку, потянул на себя.

— Иди сюда, дурында!

Она похолодела: знает, все знает! Сейчас снасильничает, прибьет до смерти и прямо тут и спрячет, среди лопат и ведер. Ночью, наверное, вернется, разрежет на части, по тазам разложит да и вынесет на свалку. Хозяину скажет, что сбежала, ищи потом свищи Нику-Никанора.

Он все тянул ее к себе, внутрь, в каморку, а у нее не было сил ему сопротивляться, да и где ей сопротивляться этой страшной, этой бычьей мощи? Кричать бесполезно, подвал, наверху никто не услышит. Она собралась с силами, рванулась из цепенящего душу холодного страха, быстро и точно лягнула дворецкого промеж ног — спасибо, хитровская школа!

Тихон взвыл, согнулся, но руку ее не отпустил. Она заплясала вокруг, свободной рукой нанося ему быстрые беспорядочные удары по чему попало — по плечам, по груди, по лицу, стараясь растопыренной, как у кошки лапой, расцарапать глаза. Но ничего у нее не выходило — не хватало сил, да и руки были коротки.

Понимая, что пропадает, Ника пошла на хитрость. Не тянула теперь назад, не вырывала пойманную руку, а, напротив, подскочила поближе, да и ткнула пальцем Тихона прямо в правый глаз. Он скрипнул зубами и наконец выпустил ее руку. Она была свободна! Однако, пока Ника плясала вокруг дворецкого боевой свой танец, они развернулись, и теперь он стоял, загораживая ей выход из каморки, как циклоп загораживал Одиссею выход из страшной своей пещеры.

— Что ж ты делаешь, поганка?! — прорычал он, прикрывая рукою подбитый глаз. — Я ведь добра тебе желаю…

— Какого такого добра? — крикнула она. — Снасильничать хочешь?

— Да кому ты нужна, лягушка, — отвечал он. — Ты просто посиди тут несколько часов, это для дела нужна.

— Какого еще дела?

— Хозяина спасти, — убедительно пророкотал Тихон. — Он не в себе сейчас, ему покой нужен…

— А я тут при чем?! — Она все прикидывала, как бы обойти ей огромную тушу дворецкого да вырваться из каморки.

Вид у Тихона неожиданно сделался виноватым.

— Не могу я тебе всего сказать, — пробормотал он. — Одно знаю — нужно тебе тут пару часиков посидеть, от этого всем только лучше будет. А больше ничего не спрашивай.

Она поняла, что времени у нее нет совсем, если она не вырвется сейчас, то не вырвется никогда и так и закончит жизнь свою здесь, в сумрачном подвале.

— А-а-а-а-а! — заверещала она так, что у самой в ушах зазвенело, и ласточкой бросилась вниз, чтобы проскочить у него между ног.

Но Тихон, несмотря на свои размеры, оказался неожиданно расторопен и ухватил ее рукой за рубашонку. И тут же, не теряя времени попусту, с маху уселся на нее всей своей бегемотовой тушей.

Ника услышала, как под страшной тяжестью хрустнули ее ребрышки, и глаза заволокла спасительная тьма…

Глава восемнадцатая. Багровый призрак

День 13 мая 1905 года выдался в Канне на диво теплым и ласковым. Легкий ветерок обдувал пальмы, солнце, как это бывает на юге Франции перед купальным сезоном, казалось, заливало своим светом весь подлунный мир, и не было уголка, куда бы не достигло оно своими благодатными лучами. Лучи эти отражались от морской глади и как будто возвращались обратно в небеса, делая солнечное сияние почти нестерпимым. Правда, само море в мае тут было еще холодным, так что, хотя загорающие уже расположились на берегу в достаточном количестве, мало кто решался окунуться в воду, а если и находились такие рахметовцы[13], то, нырнув пару раз с головой, они выскакивали, как ошпаренные, и с замирающим сердцем мчались обратно на берег, где блаженно разваливались на лежаках и полотенцах, грея под теплыми лучами оледеневшие от воды бока, спину и грудь.

Отель “Рояль” располагался почти на берегу, отделенный от моря расстоянием в какую-нибудь сотню аршин. Игравший во дворе духовой оркестр слышен был и на пляже, его низкие басы распространялись по воздуху даже над водой, нигде не встречая себе никаких препятствий.

По набережной не торопясь гуляли редкие пока еще отдыхающие, среди которых большинство составляли русские подданные. Морозов и Зинаида Григорьевна сидели на набережной. На столике перед ними стояли тарелки с сэндвичами и два бокала с вином.

— Все же, может быть, тебе не пить сейчас? — осторожно сказала жена, с некоторой тревогой глядя на неожиданно веселого Савву Тимофеевича. — Ты же знаешь, доктор Селивановский не одобряет.

— Пес с ним, с Селивановским, — отвечал мануфактур-советник. — В кои-то веки у меня хорошее настроение, когда и выпить, как не сейчас?

Зинаида Григорьевна заметила, что лекарства нельзя мешать со спиртным. Савва Тимофеевич отвечал, что в таком случае он похерит лекарства, да и вообще, довольно говорить о хворях, говорить надо о чем-нибудь хорошем.

Он с величайшим удовольствием отпил из бокала, откинулся на стуле, повернул голову налево, провожал глазами идущих мимо отдыхающих.

— Кругом русская речь, — сказал он, — как будто бы никуда и не уезжали.

— Тебе нравится Канн? — спросила она чуть более суетливо, чем ей бы самой хотелось. — Если хочешь, мы могли бы переехать сюда насовсем или хотя бы пожить тут подольше.

— А дело, Зинушка? — спросил он, переводя глаза на море. — Кто будет управлять мануфактурой, если я поселюсь в месте светлом, месте злачном, месте покойном?

Жена отвечала, что есть Назаров и Колесников, да и вообще, дело на Никольской мануфактуре поставлено столь широко и прочно, что и управлять им особенно не надо, все само идет по привычной колее.

— Может, и так, — сказал он рассеянно, — может, и так.

Она улыбнулась, но улыбка получилось какой-то вымученной. Несмотря на хорошее настроение мужа, Зинаида Григорьевна поглядывала на него с тревогой. В этом его хорошем настроении чудились ей черты страшного заболевания, которое диагностировали у Саввушки доктора.

— Маниакально-депрессивный психоз — таково мнение консилиума, — объявил доктор Селивановский. — И я с ним вполне согласен.

— Что за психоз такой? — всполошилась Зинаида Григорьевна.

— Чередование депрессии и мании, — загадочно объяснил доктор. — Или, говоря проще, возбужденного состояния с подавленным.

— Так это и у здоровых людей бывает, разве не так? — робко спросила она.

Доктор объяснил, что у здоровых людей эти смены настроения не имеют такой силы. Находясь в депрессивном, то есть подавленном состоянии, больной может покончить жизнь самоубийством. Находясь же в состоянии маниакальном, возбужденном, сам способен кого-то убить. Она, наверное, помнит, как в прошлом году Савва Тимофеевич считал, что врачи вокруг него не врачи, а шпионы. Это как раз было проявление мании.

Она пришла в ужас. Но ведь от этого есть лекарство, ведь должно быть, не так ли? Селивановский несколько уклончиво отвечал, что от этого есть лечение и если точно следовать рекомендациям, возможна длительная ремиссия, то есть спокойное состояние психики и здравый взгляд на вещи.

— А в целом, как говорили древние, ме́дикус ку́рат, нату́ра са́нат[14]. Надо больше отдыхать, бывать на природе, радоваться жизни и меньше беспокоиться — в особенности же о вещах, которые беспокойства не заслуживают.

Несмотря на успокаивающие интонации доктора, проклятый психоз сильно действовал ей на нервы. Между нами говоря, в последние годы Савва истерзал ее и без всякого психоза. Чего стоит одна только интрижка с этой дрянью, актеркой Желябужской!

— Не зови ее дрянью, — Морозов поморщился. — Она не сделала ничего плохого. Она просто запутавшаяся женщина. И она… она все равно не любит меня. Тебе незачем ревновать.

Жена кивнула: хорошо. Хорошо, она не будет ревновать. Главное, чтобы он чувствовал себя лучше. Ведь он чувствует себя лучше, не так ли?

Он улыбнулся. Конечно, ему лучше. Ему намного лучше. Действует и лечение, которое прописали доктора, и гимнастика, и море. Море — это величайший подарок природы. Море и солнце. Даже тяжелый сумасшедший не сможет устоять перед их совместным обаянием. А он не сумасшедший, что бы там ни писали в газетах, у него просто расшатаны нервы. Или она думает иначе?

Нет-нет, конечно, нет, она так не думает. То есть она думает именно так. Одним словом, заторопилась Зинаида, чувствуя, что совершенно запуталась, она думает, что у Саввушки нет, конечно, никакого сумасшествия, а просто небольшая неврастения…

Неврастения, горько усмехнулся Морозов. Как будто он не взрослый мужчина, а кисейная барышня. Спасибо, хоть не родильную горячку ему приписали.

Возле столика их появился официант, с небольшим поклоном протянул Савве Тимофеевичу записку.

— Что это, — удивился Савва, — от кого?

— Это просил передать один русский господин, — отвечал официант. — С большой черной бородой. Он стоял вот там.

И гарсон указал в сторону оркестра. Но там, впрочем, никаких господ с бородой уже не наблюдалось.

Морозов хмыкнул, развернул листок, пробежал его глазами. Лицо его так страшно изменилось, что у жены забилось сердце в предощущении какой-то неминуемой беды.

— Что такое, Саввушка? — спросила она с тревогой. — Что там такое?

Он перевел на нее странно пустые глаза. Она похолодела — так и есть, приступ, начинается приступ. А доктор Селивановский, как назло, отправился в город. Что же делать теперь, что ей теперь делать?!

К счастью, мануфактур-советник страшным усилием воли овладел собой. Глаза его не перестали быть слепыми, но говорил он вполне разумно.

— Ничего, — отвечал он какими-то замороженными губами, — ничего. Мои европейские контрагенты сообщили о временных трудностях с продажами. Будут некоторые финансовые потери, но ничего, мы продержимся.

Ей почему-то показалось, что он говорит неправду и беда, которая явилась ей в выражении его лица, никак не связана ни с какими европейскими поставками. Но он не смотрел на нее, он думал о чем-то своем, чужом и страшном.

— Вот что, Зинуша, — хрипло проговорил он, глядя куда-то в сторону, — сделаем так. Ты сейчас поедешь в банк и снимешь там со своего счета деньги.

— Сколько? — спросила она.

Он беззвучно пошевелил губами, словно глухонемой, потом спохватился.

— Пятьдесят тысяч франков, — сказал он.

— Пятьдесят тысяч? — изумилась она. — Но это большие деньги, выдадут ли мне их сразу?

— Выдадут, — механическим голосом отвечал мануфактур-советник, — сделай так, чтобы выдали.

Она смотрела на него с испугом: но зачем ему нужны пятьдесят тысяч? Неважно, отвечал он, неважно. Придут люди, им надо будет отдать. Но как же она повезет такую сумму, ведь это опасно?! Пусть возьмет доктора Селивановского, пусть он поедет с ней.

— А ты? — она смотрела на мужа со страхом, не понимая причин такой резкой перемены.

Ему надо сделать кое-какие дела. Она же пусть едет в банк, прямо сейчас.

— Хорошо, — испуганная и недоумевающая, она поднялась из-за столика. — Хорошо, я уже иду.

Он дождался, пока она дойдет до отеля, потом снова развернул листок.

“Господин Морозов, ваши дети похищены, — гласила записка. — Если хотите когда-нибудь увидеть их живыми, вам придется выполнить наши условия. Первое — передайте нашему человеку 50 тысяч франков. Он сам вас найдет и произнесет условное слово “дети”. Дальнейшие условия будут оглашены позже…”

— Когда-нибудь увидеть, — прошептал Морозов, не помня себя. — Живыми увидеть…

У него задергался правый глаз, потом задрожали пальцы правой руки. Чудовищным усилием воли он попытался овладеть собой, но не смог: рука по-прежнему дрожала, глаз дергался. Тогда он сунул правую руку в карман пиджака, а левой с силой надавил на щеку и стал ее массировать.

— Первым делом, — сказал он вслух. — Первым делом надо… Что надо первым делом?

Он отнял руку от лица. Глаз его по-прежнему дергался, но он уже не обращал на это внимания. Он поднялся с места и быстрым шагом двинулся в сторону отеля. Там он подошел к стойке портье и, сняв трубку телефона, попросил у французской барышни, чтобы его соединили с Москвой.

Он нестерпимо долго стоял с трубкой возле уха, отсчитывая томительные секунды, пока наконец телефонная барышня не объявила, что трубку никто не берет. Он сделал минутную паузу, произвел новый вызов, потом еще и еще — все было тщетно, трубку никто не брал.

— Но этого просто не может быть… — пробормотал Морозов. — Должен же остаться дома хоть один живой человек. Или они перебили всех?

Тут он ощутил, как задергалась у него челюсть, замерло, а потом заскакало, как безумное, сердце в груди. Перед глазами, как живые, встали его младшие дети — одиннадцатилетняя Елена и совсем маленький Саввушка. Елена стояла насупившись, словно обиженная за что-то на отца, Саввушка махал пухлой ручкой, улыбался и неслышно что-то говорил.

Потом в мозгу Морозова что-то моргнуло, и он увидел детей уже скорченных, окровавленных, недвижно лежащих на полу. Не в силах выдержать это зрелище, замычал, зажал глаза руками. Но и во тьме, воцарившейся перед его мысленным взором, не было ему успокоения. Восстал из темноты багровый, окровавленный призрак с чертами Леонида Красина, прохрипел с укором: “Надо было соглашаться, надо было делать, как мы сказали. А теперь уж поздно, поздно, отдай хоть все свое состояние, а все равно детей не вернешь. Потому что, покуда ты жив, не жить твоим детям — ни старшим, ни младшим”.

Руки Саввы тряслись, судорожно ощупывали карманы, будто искали что-то важное. Наконец нашли — красивый хромированный браунинг, словно самим Сатаною подсунутый им в пиджак. Вот же, вот он, выход… Если умереть, никто не будет в претензии, никто не посмеет ему угрожать, и главное, никто не покусится ни на детей его, ни на мать, ни на других близких и любимых.

Давай, говорил ему багровый призрак, попробуй! Бежать хочешь? Не сбежишь… Призрак подначивал, подзадоривал, обрушивал остатки воли Морозова, уничтожал последние бастионы здравого смысла. Ты слабый, говорил он, ты трусливый, ты не сможешь!

Нет, смогу, в отчаянии думал Савва Тимофеевич. Смогу, смогу, только бы знать, что все не зря, только бы знать, что дети спасутся. Но его убийцы в покое не оставят никогда, хоть бы даже он отдал им все свои деньги, они будут идти за ним и требовать свою вечную кровавую мзду… Да, так, значит, решено, решено. Вот только что-то еще нужно, что-то еще требуется, но что именно, он не помнит, позабыл… Это говорил ему Загорский, он говорил ему что-то очень важное — как назло, совершенно вылетело из головы, но ничего, ничего, он вспомнит, вспомнит…

И он все-таки вспомнил, он вспомнил. Дрожащей рукой нашарил на столе блокнот, вырвал оттуда листок. Взял со стола перо, окунул в чернильницу, неровно надавливая, написал: “В смерти моей прошу никого не винить”.

— Вот так хорошо, — зашептал он, — так хорошо…

И вытащил из кармана браунинг. Услышал, как в двери зашебуршала отмычка, понял, что это они пришли, они, не только за жизнью его, им мало одной только жизни, они пришли уже и за душой его. Торопясь, Морозов поднес браунинг к груди, нажал на спусковой крючок.

Зинаида Григорьевна с саквояжем, полным денег, отпирая дверь в номер, услышала, как за дверью раздался не слишком громкий, суховатый щелчок. Зинаида Григорьевна еще не поняла, что случилось, а сердце ее почему-то обмерло, и ноги вдруг стали ватными. Она рванулась к комнате, туда, где должен был быть Савва, но ноги все не шли, и все казалось, будто она, как во сне, движется медленно-медленно, и даже сам воздух как будто сделался вязким и непроходимым.

Однако она все-таки преодолела эти несколько саженей, прорвалась сквозь глухую бесцветную преграду, распахнула дверь. Сначала она ничего страшного не разглядела, но потом взгляд ее, блуждавший по сторонам, ударился о преграду. Она увидела диван, и на диване этом, полусидя, откинулся на спинку Савва. Руки его были сложены на животе, на груди расплылось кровавое пятно, глаза были закрыты. Правая рука была разжата, на полу лежала предсмертная записка и браунинг…

Секунду Морозова смотрела на мужа, не веря глазам. Казалось, все вокруг застыло, звуки словно истребились из мира, видно было только лицо Саввы, на удивление безмятежное. Она смотрела и смотрела и не могла ни двинуться, ни слова выговорить. Только что-то странное все время беспокоило ее, не давало полностью уйти в беспамятство. Она с трудом перевела взгляд и увидела, что в раскрытом окне колышется занавеска.

Постой-постой, зашептал ей кто-то в ухо, занавеска… Почему она колышется, что бы это такое значило? Мысли ее шевелились с трудом, словно по голове от души ударили чем-то тяжелым. Окно, занавеска, ветер… Но погодите, когда она выходила из комнаты, окно ведь было закрыто. Кто же и зачем открыл его?

Зинаида Григорьевна сделала два шага, немеющей рукой откинула занавеску в сторону. Вдалеке, по бульвару, отделявшему гостиницу от набережной, стремительно убегал человек. Черные волосы, крепкая спина, ноги, работавшие словно маховик, — где-то она его видела… Но где?

Вошедший в комнату Загорский нашел ее в полуобморочном состоянии.

— Его убили, — повторяла она без всякого выражения, будто машина, — его все-таки убили…

Не тратя времени на слова, Нестор Васильевич взял Морозова за запястье, слушал пульс. Пульс прощупывался, хоть и слабый, прерывистый.

— Он жив еще, — сквозь зубы процедил Нестор Васильевич и гаркнул: — Ганцзалин!

В номер, как вихрь, ворвался помощник.

— Морозов еще жив, — сказал статский советник. — Берем его и — в клинику. Я веду машину, ты стараешься остановить кровотечение.

Они погрузили бездыханного Морозова на одеяло и понесли было к двери. Но Нестор Васильевич, что-то сообразив, вдруг остановился.

— Не туда, — сказал он. — Не нужно, чтобы его лишний раз видели. Давай через окно.

И они вместе с Морозовым, лежащим на одеяле, ринулись к окну.

— Куда вы, куда?! — кинулась за ними Зинаида Григорьевна.

— Попытаемся его спасти, — коротко отвечал Загорский. — Постарайтесь пока никому не говорить, что тут случилось. О полицейском протоколе я позабочусь… Через пару часов приходите в консульство, я или Ганцзалин будем там.

И они с помощником вышли прямо в окно, благо оно было совсем невысоко от земли.

Когда спустя два часа Зинаида Григорьевна подъехала к консульству, к ней вышел мрачный Загорский.

— Что, — сказала она, волнуясь, — что с ним? Он жив?

Статский советник лишь молча отвел глаза.

* * *

Старообрядческое Рогожское кладбище, в обычные дни тихое и спокойное, сейчас было полно народом. Время от времени, словно рябь, проходило по людскому морю волнение, потом оно стихало, и море это снова замирало в скорбном оцепенении. Не менее пятнадцати тысяч человек пришли на похороны купца первой гильдии, мецената, благотворителя, мануфактур-советника Саввы Морозова.

Горе объединило все ветви купеческого рода Морозовых. Впереди всех скорбно стояли Тимофеевичи, к которым принадлежал сам Савва, чуть далее — Викуловичи, Захаровичи и Абрамовичи. Отдельно, словно утес в бушующем море, замерла мать Саввы Мария Федоровна. Горе заострило ее лицо, окаменило черты, казалось теперь, что это не женщина, да и не живой человек вовсе, а скульптура, целиком рубленная из мрамора или гранита. Окруженная напуганными детьми, поддерживаемая под руку старшим — восемнадцатилетним Тимофеем, стояла вдова умершего, Зинаида Григорьевна. На лице ее отражалось странное чувство горя и растерянности, словно она до сих пор не верила в случившееся, никак не могла его принять, хотя со дня гибели мужа прошло уже больше двух недель.

Кроме ближайших друзей и родственников, стояли здесь делегаты от рабочих Никольской мануфактуры, представители разных политических партий, депутаты Государственной думы, предприниматели и деятели культуры, в том числе люди театра, которых особенно выделял и любил Савва Тимофеевич. Среди них царило настроение угрюмой растерянности, многие никак не могли свыкнуться с мыслью, что добрый, щедрый, жизнелюбивый Савва покинул их так рано, так трагически.

Нестор Васильевич и Ганцзалин, стоявшие несколько поодаль, тем не менее нашли себе удобное положение, откуда место похорон было видно как на ладони.

— Как же так оно все получилось? — с недоумением спросил Ганцзалин. — Почему Морозов решил покончить жизнь самоубийством?

— Довели, — просто отвечал Загорский, покручивая на пальце железное свое кольцо, доставшееся ему от деда-декабриста. — Месяцами нагнетали обстановку, играли на нервах, провоцировали душевную болезнь — лишь бы своего добиться, лишь бы деньги получить. Узнав, что мы охраняем Савву, большевики запаниковали: поняли, что я могу арестовать наиболее решительных из них, как до того арестовал Оганезова и Тер-Григоряна. Решили идти ва-банк, нанести удар первыми…

Он прервался, глядя на генерал-губернатора Москвы Козлова, который подошел к Зинаиде Григорьевне.

— Что говорит? — спросил помощник, у которого зрение было не такое отменное, как у господина, да и по губам он читал гораздо хуже.

— Соболезнование выражает, — отвечал статский советник.

— И все?

Несколько секунд Загорский молчал, внимательно глядя на лицо генерал-губернатора, потом горько усмехнулся.

— Говорит, что не верит в разговоры о самоубийстве. Говорит, что Савва Тимофеевич был слишком значительным и уважаемым человеком. Говорит, что это огромная потеря для всех…

— Дорога ложка к похоронам, — пробурчал Ганцзалин. — При жизни нервы ему портили, после смерти слезы крокодиловые льют. Так что там с большевиками было?

Загорский отвечал, что, судя по той записке, которую нашли они в кармане мануфактур-советника, ему сообщили, что его младшие дети украдены и он для начала должен передать им 50 тысяч франков, а дальше во всем следовать их указаниям. Морозов немедленно отправил жену за деньгами в банк, а сам стал дозваниваться до дома. Однако телефон не отвечал. У Морозова случился приступ, и он выстрелил в себя из пистолета. На такое развитие событий шантажисты, видимо, не рассчитывали… Они не понимали, насколько серьезна болезнь Саввы.

— Но ведь на самом деле детей никто не крал, — заметил китаец.

Не крал, согласился Нестор Васильевич, да это и не нужно было. Достаточно было сообщить о краже Морозову и сделать так, чтобы он не мог это проверить. И он не смог этого сделать, потому что, перед тем как Савва Тимофеевич стал звонить домой, там вывели из строя телефон.

— Кто вывел? — нахмурился Ганцзалин.

— Не кто иной, как верный слуга Морозова, дворецкий Тихон.

Помощник крякнул. Как же это так вышло? Его что, большевики подкупили?

Статский советник покачал головой. Нет, подкупить Тихона они едва ли смогли бы. А вот обмануть…

— Незадолго до фальшивого похищения в дом Морозова позвонила жена Саввы Тимофеевича. Сказала, что у хозяина приступ, что он не в себе, и велела Тихону отключить телефон, боясь, что Морозов начнет названивать домой и напугает детей. Тихон поверил Зинаиде Григорьевне и отключил телефон. Правда, ему пришлось еще изолировать нашу Нику — уж больно она была пронырлива и во все нос совала, могла полезть с вопросами, чего это телефон отключен.

Ганцзалин поглядел на Загорского изумленно. Получается, жена Загорского была в сговоре с большевиками?

— Нет, разумеется, — с легкой досадой отвечал Нестор Васильевич. — Просто голос Зинаиды Григорьевны подделали. Может быть, эта была небезызвестная Андреева, может, другая актриса. Но факт остается фактом — большевикам удалось обмануть Тихона, а благодаря этому и самого Морозова. У того случился приступ — и печальный финал всей этой истории мы сейчас и наблюдаем…

Ганцзалин молчал, взгляд его блуждал по кладбищу. Вдруг он вздрогнул, заморгал глазами и стал указывать пальцем туда, где проводились последние приготовления к преданию тела земле. К закрытому гробу подошли несколько мужчин, среди которых явственно был различим Савва Тимофеевич Морозов в траурном костюме. Толпа, видно, тоже разглядевшая его, заволновалась. Раздались крики: “Савва! Морозов! Живой!”

— Что за глупость? — опешил Ганцзалин. — Зачем Морозов пришел на собственные похороны?!

— Это не тот Морозов, — отвечал Загорский без улыбки. — Это Фома Пантелеевич Морозов, троюродный брат Саввы Тимофеевича.

— Так Фома Пантелеевич умер, я сам читал в газетах года три назад, — отвечал Ганцзалин.

— Значит, это был не тот Фома Пантелеевич, — хладнокровно отвечал статский советник. — Или, может быть, умер не до конца. Кстати сказать, он очень любит своих племянников, детей Саввы Тимофеевича, и, думаю, часто будет их навещать.

Китаец почесал подбородок.

— Ну, хорошо, — сказал он наконец. — Это не тот Морозов. А где тот? Где сейчас Савва?

— Савва Тимофеевич в надежном месте проходит курс лечения, — Нестор Васильевич чуть улыбнулся, глядя куда-то вдаль. — Его счастье, что с физиологией он знаком не очень хорошо и при выстреле в сердце не попал. Рана оказалась неприятной, но вполне совместимой с жизнью.

— И что же он будет делать теперь, с новым именем и с новой жизнью?

Загорский пожал плечами.

— Темна вода во облацех. Да, собственно, нас это и не касается: мы свое дело сделали, гонорар получили.

— Двадцать тысяч? — деловито спросил Ганцзалин.

— Двадцать пять. Савва Тимофеевич добавил премию за хорошую работу. Однако мы, кажется, увлеклись этим печальным зрелищем. Нет слов, похороны — вещь поучительная и наводит на разные глубокие мысли, но перебирать с этим делом тоже не стоит.

Загорский в последний раз оглядел кладбище, и они с помощником стали проталкиваться к выходу прямо через толпу. Над головами их, словно знаменуя вечную победу жизни над смертью, светило яркое солнце и трепетали на ветвях изумрудные листья…»

Эпилог. Генерал Воронцов

Мадемуазель Белью отложила последнюю страницу и широко открытыми глазами поглядела на Воронцова.

— Очень интересно… Значит, Морозов все-таки остался жив?!

Генерал лукаво улыбнулся.

— Судя по воспоминаниям Загорского, да. Впрочем, и раньше ходили среди рабочих Никольской мануфактуры слухи, что гроб из Франции привезли пустым, что Морозов не умер, а просто скрылся от врагов, что поселился в другом городе, но по-прежнему незаметно, втайне помогает рабочему люду. Теперь вот дневник Загорского до некоторой степени подтвердил эту народную легенду…

Воронцов на минуту задумался. Как всегда, когда он уходил в себя, могло показаться, что он просто заснул. Однако Волин и Иришка терпеливо ждали.

— Да, — сказал наконец генерал, возвращаясь в реальность. — Версия, конечно, соблазнительная. Однако, чтобы считать ее исторически достоверной, хорошо бы иметь аналогичные свидетельства еще хотя бы двух независимых источников.

— Но ведь предыдущие мемуары Загорского всегда подтверждались, — заметил старший следователь.

Подтверждались, согласился генерал. Но с точки зрения науки это не значит, что все, сказанное Загорским, имеет силу факта. Например, у Тита Ливия тоже многие факты подтверждались. Однако даже у этого знаменитого историка не все, им описанное, происходило в действительности или происходило именно так, как он описал. Таким образом, как читатель, он, Воронцов, безусловно, может доверять Загорскому. А вот как исследователь обязан все подвергать сомнению и перепроверке.

— Кстати, о перепроверке, — генерал поглядел на Иришку. — Вы ведь явились в Москву не просто проведать нашего общего знакомого Ореста Волина. Наверняка у вас тут есть какое-то дело.

Мадемуазель Белью несколько секунд глядела на генерала, потом, решившись, кивнула.

— Да, — сказала она, — дело есть. В Париже убили одного, как говорят у вас, криминального авторитета. Свою карьеру он начинал еще в восьмидесятые годы в СССР — фарцовщиком. Вы тогда как раз работали в КГБ и могли каким-то образом с этим миром пересекаться. Может быть, вы, Сергей Сергеевич, согласились бы помочь мне в расследовании?

Выслушав этот небольшой монолог, Воронцов лишь слегка улыбнулся уголком рта.

— Что ж, — сказал он, устраиваясь в кресле поудобнее, — излагайте ваше дело. Посмотрим, чем бы я мог вам помочь…

Примечания

1

Стрэнд — центральная улица Лондона.

2

Charles Lutwidge Dodgson — настоящее имя писателя Льюиса Кэррола.

3

Протей — в древнегреческой мифологии морское божество. Обладал необыкновенной способностью к метаморфозам, принимал любые обличья.

4

Эсдеки — сокращенное название членов Российской социал-демократической рабочей партии, одной из фракций которой являлись большевики.

5

III съезд РСДРП проходил в Лондоне в апреле 1905 года. В нем участвовали только большевики, другие фракции на съезде отсутствовали. По этой причине позже этому съезду было отказано в официальном статусе съезда РСДРП.

6

Кровавое воскресенье — состоявшийся 9 января 1905 года в Санкт-Петербурге жестокий разгон шествия петербургских рабочих, собиравшихся вручить императору Николаю Второму коллективную «Петицию о рабочих нуждах». Считается, что именно Кровавое воскресенье, повлекшее гибель сотни с лишним человек, послужило толчком к началу первой русской революции.

7

Мануфактур-советник — почетное звание, учрежденное Александром I и дававшееся владельцам крупных промышленных предприятий и купцам.

8

Кондратий, кондрашка — апоплексический удар, инсульт, паралич.

9

Тред-юнионы (англ.) — британские профсоюзы, позже это слово разошлось и по-другим странам. Морозов учился в Британии, поэтому для него это слово более привычно, чем русское «профсоюз».

10

Тайцзи-цюань (или просто тайцзи) и багуа-чжан (багуа) — два наиболее известных так называемых внутренних стиля китайского ушу.

11

Vichy Célestins — знаменитая французская марка минеральной воды, добываемая в городе Виши, в источнике Les Célestins.

12

Клошар, от французского clochard — бездомный, нищий, бродяга.

13

Рахметов — герой романа Чернышевского «Что делать?», подвергавший себя физическим испытаниям, чтобы воспитать волю. Так, в частности, он спал на гвоздях.

14

Medicus curat, natura sanat (лат.) — «врач лечит, природа исцеляет».

Content

АНОНИМYС
Дело Саввы Морозова

Пролог. Мадемуазель Белью

Вступление. Волшебник революции

Глава первая. Настежь закрытые двери

Глава вторая. Взыскание долга

Глава третья. Тайный агент с Хитровки

Глава четвертая. Потомственный сумасшедший

Глава пятая. Нож в груди

Глава шестая. Нравы Художественного театра

Глава седьмая. Ночные гости

Глава восьмая. В гостях у Терпсихоры

Глава девятая. Агнец Божий

Глава десятая. Опровергнутый Шекспир

Глава одиннадцатая. Агент на грани провала

Глава двенадцатая. Девичье сердце

Глава тринадцатая. Холостяк балансирует над пропастью

Глава четырнадцатая. О пользе чревовещания

Глава пятнадцатая. Разрыв

Глава шестнадцатая. Человек с тростью

Глава семнадцатая. Единственный выход

Глава восемнадцатая. Багровый призрак

Эпилог. Генерал Воронцов

Примечания